авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 13 |

«В. В. Калугин АНДРЕЙ КУРБСКИЙ И ИВАН ГРОЗНЫЙ (Теоретические взгляды и литературная техника древнерусского писателя) «ЯЗЫКИ РУССКОЙ ...»

-- [ Страница 5 ] --

Такие приемы повествования использовали и другие древнерусские ав торы. Дипломатический документ постепенно переходит в пастырское поучение, а деловой язык сменяется церковной риторикой, подчеркиваю щей важность сообщаемого, в грамоте 1555 г. митрополита Макария виленскому епископу Павлу и виленскому воеводе Н. Я. Радзивиллу ( С И Р И О 59, 4 7 5 - 4 7 6 ).

В античном мире и Византии был принят обычай записывать под Диктовку автора главные части письма: инскрипт — внешний адрес, прескрипт — заголовок, начальное обращение и семантему — цент ральную часть послания, включающую собственно сообщение. Лишь зак лючительный раздел, клаузулу, писал сам отправитель (Сметании 1978, 62, 68, 72;

Буланин 1984, 100). При императорских дворах сущестовали особые должности чиновников-письмоводителей. Без их помощи коро нованным особам приходилось порой непросто. «Уже третий час ночи, и так как при мне нет моего писца, — все они заняты, — то я едва могу написать тебе эти строки», — жаловался в письме римский император Юлиан Отступник, знаменитый ритор и философ-неоплатоник (ПЭИ 1964,156).

Под диктовку писали и в Древней Руси. Такой порядок был заве ден при дворе московских государей. «А писал у меня сию грамоту диак мой Меншык Путятин, а запечатал есми ее своим перьстнем», — сообщал Василий III жене Елене Глинской (ПРГ 1, 4. Ср.: там же, 3 — 5).

О том, что Грозный также диктовал писцам, свидетельствует красноре чивая концовка в его многих документах: «Молвя, грамоту послал есми», «Молвя с любовью, жаловалной свой ярлык к тебе послал есми», «Мол вя крепким своим словом, сию свою грамоту к тебе послал есми» (ПДРВ 10, 57, 150, 151. Ср.: там же, 110, 148, 242;

СИРИО 129, 22).

Широко известно мнение, согласно которому до XVII в. придвор ный этикет запрещал великим князьям Московским писать собственно ручно. Между тем еще Василий III предупреждал жену Елену Глин скую: «... послал есми к тебе в сей грамоте запись свою руку: и ты б ту запись прочла да держала ее у себя» (ПРГ 1, 3). Очевидно, сообщение имело конфиденциальный характер, поэтому Василий III сделал его лично.

Подписывал важные документы «сам своею рукою» его младший брат удельный князь Андрей Иванович Старицкий (Др-15, 2). Нет основа ний считать, что Грозный поступал иначе, избегал браться за перо. Со хранился список его богомольного послания в Троицу 1562 г. Копия второй половины XVIII в. примечательна своим заголовком: «Список з грамоты царя и великаго князя Ивана Васильевича всеа Русии, которая писана ево рукою» (Син-964, 295)".

Располагая целым штатом помощников от простых писцов до при дворных книжников и астрологов (см.: Турилов, Чернецов 1983, 88 — 89;

Симонов и др. 1994), Грозный сравнительно быстро создавал свои сочи нения12. Его первый ответ Курбскому, манифест неограниченной монар хии, был написан максимум за 5 —6 недель. Причем в это время царь занимался не только эпистолярной полемикой, но и путешествовал (Скрынников 1973, 87;

ПГК 2 2 4 - 2 2 5 ).

Антипротестантский «Ответ Яну Роките» был не только составлен, но набело переписан и переплетен в богатый переплет из парчи с жем чужными украшениями самое большое за 38 дней — между 10 мая 1570 г., когда состоялись прения с пастором Общины чешских братьев (ответвле ние гусизма), и 18 июня, когда «Ответ государев» был вручен Роките (Цветаев 1890, 547, 552). И в это время Грозного заботила не только полемика с противником. Монарх был занят напряженными перегово рами о перемирии с послами Сигизмунда Августа и отражением набега крымской орды на южные уезды России (СИРИО 71, 6 4 2 - 7 1 3, 660, 665 Савич 2, 256, 257).

I - ^ ^ ^ Щ,) г т о й Ц ^ ИсП^И ^ / ' р ' / ^Х^т^ ^Поргю с г ли^ии^сипи/^^^с^оди^о $еСо 1л Га^СПтЪ-^ Автограф князя А. И. Старицкого, дяди Ивана Грозного Грамота Ивана в Кирилло-Белозерский монастырь 1573 г., одна из наиболее интересных в его эпистолярном наследии, позволяет предста вить характер средневекового творчества. Грозный сам занимался под готовительной работой, подбирал материалы к своим произведениям.

Процитировав «Наказание к иноку, отрекшемуся мира» византийского автора III — IV в. Илариона Великого, он обратился к монахам с призна нием: «Веруйте ми.., яко сего Великаго Илариона доселе послания ниже паки читах, ниже видах, ниже паки слышах о нем: но яко восхотех к вам писати и хотех писати от послания Василия Амасийскаго, и, разгнув книгу, обретох сие послание Великаго Илариона, и приникнув, и видев, яко зело к нынешнему времяни ключаемо.., и сего ради дерзнух писати»

(ПИГ 166).

В написанном ранее для Кормчей каноническом трактате «Собра ние некоего старца» Вассиан Патрикеев использовал это же сочинение Илариона для проповеди нестяжательства и обличения монахов, погряз ших в мирской суете и роскоши. Оба писателя заимствовали у Иларио на сравнение принявшего власть инока с мертвецом на коне (Казакова 1960, 225;

ПИГ 184—185). Этот образ ошибочно считают удачной автор ской находкой Ивана IV (ПГК 191). На самом деле он воспользовался всего лишь готовой метафорой, найдя ее подходящей к случаю (ПИГ 166). А. С. Демин принимает еще одну цитату из Илариона за ориги нальное творчество Грозного и рассматривает ее как «элемент реали стичности» в литературе XVI в. (Демин 1977, 38;

ПИГ 183). Задолго до Ивана IV эта выписка привлекла внимание Патрикеева в «Собрании некоего старца» (Казакова 1960, 226). Обличая с позиций нестяжатель ства недостойное поведение монахов, князь-инок Вассиан и «исполу чер нец» Грозный обнаруживают единомыслие в выборе ссылок на церков но-учительную литературу.

В списке XVII в. «з государевы грамоты» в Кирилло-Белозерский монастырь пропущены большие выписки из послания Илариона. На л. 65 об. —67 в тексте и на полях сделаны киноварью и чернилами ука зания, где вставить цитаты по другой рукописи и где писать слова мо нарха. Вот некоторые из помет: «И прочее от посланиа Илариона Вели кого з две тетрати выписати надобно», «Апостола Павла как приидем и притча и ты преступи — не пиши, но се пиши: „Сице возлюбленная моя братия" и прочее. И сего не пиши: „Еда мал труд иноческаго жительст ва" — всего три страницы.... И паки речь царева. Зри и пиши речь цареву» (очевидно, знак креста находился в протографе списка), «Зде речь царева», «Ищи слова Иларионова к концу и ниши сие» (Лих-332, 65 об.;

ПИГ 565). Пометы «речь царева» ясно указывают на то, что послание было продиктовано писцам, потом вставившим в текст необхо димые цитаты.

Таким характером творчества отчасти объясняются резкие перепа ды в стиле Ивана IV. В его произведениях книжно-славянское красно речие причудливо сочетается с обширными выписками из церковной литературы, сухими канцелярскими формулами и живой московской речью (ср.: Лихачев 1903, 94;

Лихачев 1975, 270;

ПГК 2 2 5 - 2 2 6 ).

Все это не дает права сомневаться в авторстве Грозного и утверж дать, что приписываемые ему сочинения вышли из-под пера его секрета рей. Папского легата Антонио Поссевино как раз и удивило, что «ни переписчики и писцы.., ни сам канцлер, который стоит над ними, не мо гут ничего самостоятельно написать или ответить посланцам чужезем ных государей. Сам великий князь диктует им все, повторяя очень про странно без особой надобности титулы и пересказывая обсуждающиеся факты» (Годовикова 1983, 25). Такие повторения казались излишними только иностранцу. Иван IV в точности следовал правилам русского эпистолярного этикета, требовавшим сначала перечислить титулы адре сата, а затем изложить по порядку содержание полученного письма и дать ответ по всем его пунктам.

Эпистолярная техника предполагала имитацию диалога. Начиная с античных теорий стиля послание понималось «как бы одна из сторон в диалоге» (АР 1978, 273) и «письменная беседа отсутствующего с отсут ствующим» (АЭ 1967, 23, 25. Ср.: там же, б, 7). В этом разговоре отпра витель был рассказчиком, а адресат — слушателем. Письмо создавало иллюзию непосредственного общения разлученных расстоянием людей (Сметанин 1978, 63, 64, 67). Послания Ивана IV — яркий пример дву голосия в древнерусской литературе, взаимопроникновения своих и чу жих стилистических интонаций (ср.: Лихачев 1975, 283). Похожие на трактаты своей обстоятельностью, многочисленными цитатами и приме рами, они, прерываемые риторическими вопросами, восклицаниями и обращениями, передают накал борьбы собеседников.

Временами кажется, что Грозный не писал читателю, а разговари вал со слушателем, обменивался с ним репликами. «Имемся уже ко бе седе, Богу помогающу», — отвечал он инокам Кирилло-Белозерского монастыря (ПИГ 166). В композиции его эпистолярных произведений важную роль играет лексико-тематическая группа, обозначающая собе седование. Это слова говорити, глаголати, сказати, слушати и др.

Язвительная грамота 1573 г. шведскому королю Юхану III производит впечатление устных переговоров благодаря использованию глаголов речи и разговорных интонаций: «... а много говорить о том не надобеть:

жена твоя у тебя, нехто ее хватает, а и так еси одного для слова жены своей крови много пролил напрасно. А вперед о той безлепице говорити много не надобе, а учнешь говорити, и нам тебя не слушати: ты как хочешь и з женою, нехто ее у тебя пытает!» (ПИГ 151).

Иллюзию непосредственной беседы создают обращения к адресату как к находящемуся рядом слушателю: «Понеже помните, отцы святии.., тогда со игуменом бяше Иоасаф архимандрит Каменьской, Сергий Ко лычев, ты, Никодим, ты, Антоней, а иных не упомню...» (ПИГ 163—164).

Грозный не упускает из поля зрения своего собеседника. Он держит его в напряжении, передразнивает и высмеивает его, отвечает на вопросы и возражения, взывает к его чувству и разуму. У него много повелитель ных конструкций вроде: «Помысли же...» (ПГК 13), «Смотри же убо се и разумей...» (ПГК 23), «Слыши напреди» (ПГК 79. Ср.: там же, 30), «Попомятуй и посуди...» (ПГК 104), «... их спрося, уведай» (ПИГ 153.

Ср.: там же, 152), «... и ты скажи именно!..» (ПИГ 155), «И ты, брат наш, то разсуди...» (СИРИО 71, 446). Такие обороты обычны также в диплома тических документах, рассчитанных на чтение вслух перед аудиторией.

В посланиях и речах Грозному Сигизмунда II Августа нередко исполь зуются похожие выражения: «То, брат наш, в розум свой озми...», «... самсобе розсуди...», «... то собе врозумей...», «И ты, брат наш, пора зумей то...» (СИРИО 71, 50, 51, 53, 161).

Эпистолярный этикет предписывал выражать в письме дружеские чувства или духовную любовь (АР 1978, 274). Эти устойчивые мотивы неоднократно повторяются в творчестве Максима Грека, Курбского и их современников (см.: Фрайданк 1976, 333;

Буланин 1984, 108—110). Све денному с новгородского архиепископства Феодосию принадлежит за мечательное по искренности «Послание некоему вельможе о коварстве друзей и истинной дружбе» (О.XVIII.50, 324 об. — 328 об.). Грозный не имел обыкновения признаваться в любви и приязни своим адресатам.

Царь спорил с врагами и политическими соперниками, распекал поддан ных. Созданная им иллюзия авторского присутствия призвана устра шить и подавить, а не утешить корреспондента.

Античные риторы разработали детальные классификации писем, среди которых представлен особый вид утешительного послания (АЭ 1967, 11, 23). Законы эпистолярного этикета требовали ободрять в несча стье друзей, а бывших сподвижников — царя и боярина — связывали узы родства и тесного знакомства (см.: РИБ 31, 247 — 248;

примеч. 3 к Прилож. 5 «Герб князя Курбского»).

Князь Андрей стремился представить свой тайный ночной побег из России как незаслуженное изгнание от «любимаго отечества» ( Р И Б 31, 346. Ср.: там же, 309 — 310, сн. 12, 14;

ПГК 8). Он называл свою эмигра цию «странством» — вынужденным скитанием по чужим землям — «между человеки тяжкими, и зело негостелюбными» (Курбский 1976, 1.

Ср.: там же, Зоб.;

РИБ 31, 346;

ПГК 101, 106;

Курбский 1995, Ь). Ему явно доставляло удовольствие ссылаться в своих произведениях на ве ликих противников деспотизма и изгнанников древности — Цицерона, Амвросия Медиоланского, Иоанна Златоуста.

Курбский настолько вжился в литературный образ, что потребовал во втором письме Грозному сострадания к себе. Он желал услышать от раскаявшегося тирана слова сочувствия и жалости: «И вместо утеше ния, во скорбех мнозех бывшему, аки зыбыв и отступивши пророка — не оскорбляй, рече, мужа в беде его, довольно бо таковому, — яко твое величество меня, неповиннаго, во странстве таковыми, во утешения место, посещаеш» (ПГК 101). Разумеется, князь Андрей не рассчитывал все рьез на утешение царя. Его упрек имеет литературную подоплеку.

Дитрих Фрайданк пришел к выводу о влиянии на Курбского гумани стической эписТолографии, в жанровой системе которой существовало письмо, утешающее в изгнании, — ер151о1а сопзоЫопа ехПн (Фрайданк 1976, 330). Эту точку зрения поддержали другие исследователи (ПГК 204). Между тем утешительное послание в переписке политических со перников было известно на Руси задолго до эпохи Возрождения.

В 1096 г. в междоусобной битве за Муром с князем Олегом Святос лавичем погиб его крестник Изяслав, младший сын Владимира Монома ха. Мономах, движимый чувством христианского всепрощения, отпра вил противнику письмо со словами примирения. Он просил Олега покаяться и прислать ему «грамоту утешеную» (ПВЛ 1996, 106)'. Она означала также мирный договор между политическими соперниками.

Среди ближайших знакомых Курбского утешительные послания писали Максим Грек (Буланин 1984, 111 — 112) и старец Артемий ( Р И Б 4, 1359 — 1373), сполна испытавшие на себе превратности судьбы и друж бы. Письмо как лекарство душевное — общее место эпистолярного эти кета, который был заимствован древнерусской литературой из византий ской книжности, развивавшей традиции античных риторик.

По правилам эпистолографии послание было обязано отвечать по ложению и душевному состоянию адресата. В компилятивной «Ритори ке» римского автора Юлия Виктора (IV в. н. э.) говорится по этому поводу: «Пусть письмо не будет шутливым, если оно пишется лицу вы шестоящему, грубым — если равному, надменным — если подчиненному, неряшливо написанным — если ученому.., когда сталкиваешься с горюю щим, утешай кратко, так как рана кровоточит даже тогда, когда к ней прикасаются ладонью» (АЭ 1967, 20 — 21). Курбский демонстративно возмущался тем, что царь прислал ему — верному вассалу и ученому книжнику — угрожающее и хулительное невежественное писание.

Так и не дождавшись утешения от Ивана Грозного, князь Андрей нашел в тяжелую пору жизни спасение в книгах: «И утешающи ми ся в книжных делех и разумы высочайших древних мужей прохождах. Про читах, разсмотрях физические и обучахся и навыках еттических. Часто же обращахся и прочитах сродные мои священные писания, ими же праотцы мои были по душе воспитанны» (Курбский 1976, 4 об.). Считается, что принцип «лучший утешитель — философия» был усвоен Курбским под влиянием гуманистической эпистолографии (ПГК 204). Однако книги признавались лекарством душевным еще в Библии: «... утешение иму ще святых книг в руках наших...» (1 Макк. XII, 9;

Острожская Библия 1581, 11в), а на заре русской литературы — в «Повести временных лет»:

«... сими бо в печали утешаеми есмы...» (ПВЛ 1996, 66). Обращаясь к западноевропейской культуре, князь Андрей брал из нее то, что находи ло опору в книжно-славянской литературе и развивало наметившиеся в ней тенденции.

Характер эпистолярной полемики Грозного и Курбского породил немало противоречивых суждений. Один из главных вопросов — ве лась ли переписка в жанре агитационных «открытых писем» (ПИГ 470 — 473;

Лурье 1960, 510;

он же 1976, 208-209, 228-234;

он же 1977, 5 6 - 6 9 ;

он же 1979, 2 0 4 - 2 1 8. Ср.: Шмидт 1976, 150;

он же 1976а, 310, 315, 319) или же возможность обмена ими исчезла накануне опричного террора (Гудзий 1956, 340;

Скрынников 1973, 7 9 - 8 1 ;

он же 1979, 219-227;

он же 1992, 192-196).

Спор Ивана IV и Курбского надо оценивать с учетом особенностей Древнерусского эпистолярного жанра. Публичное чтение и обсуждение посланий было распространено в античной и средневековой культуре (Сметании 1978, 1 7 7 - 1 8 0 ;

Буланин 1991, 196). Митрополит Климент Смолятич отвечал пресвитеру Фоме: «Имать писание твое наказание с любовию к нашему тщеславию, и тако с радостию прочет пред многыми послухи и пред княземь Изяславом тобою присланое к мне писание»

(Понырко 1992, 124).

Отправляя письмо, автор знал, что его сочинение могут прочитать другие книжники. Иосиф Волоцкий обращался в «Послании о Троице»

к архимандриту Вассиану: «А лучить ти ся, господине, кому искусну мужу то казати, и ты бы, господине, нашего имени не являл никому. А чем, господине, укоряеть или похулит нашю глупость, и ты бы, господине, то отписал к нам подлинно, что възговорят или чем похулять, и мы, господине, того поразумев, да въперед таковы не будем» (Зимин, Лурье 1959, 143—144). Проявляя традиционное самоуничижение, Иосиф Во лоцкий не хотел открыть свое имя читателям, но вместе с тем интересо вался их мнением.

Письмо могло обсуждаться и без разрешения автора. «Аще и писах, но не к тебе, но ко князю...» — отвечал Климент Смолятич на упреки священника Фомы, прочитавшего его «писание» смоленскому князю Ростиславу Мстиславичу (Понырко 1992, 124. Ср.: там же, 112 — 113). В XVI в. на этой почве возникла ссора между Максимом Греком и Федо ром Карповым (ПЛДР 1984, 494 — 500). Однако нередко сам писатель просил показать его «епистолию» другим книжникам. Курбскому принад лежат два «открытых письма» Кузьме Мамоничу против иезуитов. В первом из них дан совет прочитать «то посланеицо в дому пана Зарец каго и всем во правоверии стоящим виленским мещаном» ( Р И Б 31, 426).

Во втором письме также рекомендуется «сию цидулу... прочести всему собору Виленскому, мужем во правоверных дохматех стоящим» (РИБ 31, 428 — 429). Отправляя княгине Чарторыйской, очевидно, список одного из посланий Мамоничу, боярин просил не давать его читать «иноверным, одно правоверным, бо того есть писания потреба» ( Р И Б 31, 454).

Переписка Курбского и Грозного получила международную извест ность еще при жизни авторов. Франц Ниенштедт, живший в Юрьеве, Москве, Пскове, Новгороде и знакомый со слугой Курбского Александ ром Кенигом, сообщает в «Ливонской хронике», что после бегства воево да отправил «письмо к великому князю о своей невинности» (Ниен штедт 1882, 36). В апреле 1581 г. русским послам в Польшу было приказано при случае обвинить Курбского в том, что он «изменивши грамоту ко государю невежливо писал» (Флоря 1974, 145). В ответ польское правительство припомнило царю его столь же недипломатич ное письмо. В послании от 2 августа 1581 г. Стефан Баторий упрекал Ивана IV за то, что он «фасливе... до князя Курпского... писал, и то з великою попудливостью» — яростью (КПМЛ 2, 199. См.: Юзефович 1975, 143;

Грехем 1984, 177).

Источники не дают права утверждать, что в 60-е гг. XVI в. «Первое послание Курбскому» официально рассылалось с агитационными целя ми «во все городы» Московского царства (см.: Лурье 1979, 208;

ПЛДР 1986, 581). Однако в Средневековье литературные послания по своей природе были «открытыми письмами». Автор знал, что с его произведе нием скорее всего ознакомится не только адресат, но и другие книжники, что его могут переписать, размножить, поместить в особые сборники.

Создавая послание, древнерусский писатель обращался в лице своего корреспондента ко многим читателям. Перед его мысленным взором проходили образы друзей и врагов. Он беседовал с ними, спорил и со глашался. С этой точки зрения несущественно, кому — Грозному или позднейшему переписчику — принадлежит заголовок первой царской грамоты: «... Иоанна Васильевича всеа Русии послание во все его Вели кия Росии государство на крестопреступников, князя Андрея Михайло вича Курбского с товарыщи о их измене» (ПГК 12. Ср.: там же, 53).

Важно, что сочинение было понято как «открытое письмо».

Выводы По своему складу ума и темпераменту Курбский принадлежал к просвещенным ортодоксам. Его девизом было правило «знать и прове рять». Князь Андрей настаивал на критическом восприятии чужих куль турных ценностей. «... Яко един премудрый рече, все потреба ведати, да не всему верити, но точию правде и истинне», — предупреждал он в послесловии к статье «О силлогизме» лютеранина Спангенберга (Айс ман 1972, 76;

Курбский 1995, XXXIV). Ортодоксальность и «жадность к словесности» были движущей силой его творчества.

Курбский — исключительно интересный тип книжника с новым культурным сознанием. Писатель-интеллектуал, он сумел соединить сла вяно-византийскую и западноевропейскую культурные традиции. Князь Андрей считал одной из главных задач очищение «книжнаго словенъ скаго языка» от порчи и ошибок, которые были внесены в его образцо вые графические и грамматические системы неискусными авторами и грубыми писцами. Курбский требовал от произведения грамматической обработанности и риторической украшенности текста. Следование пра вильному способу письма — строгой пунктуации и орфографии — было Для него жизненно необходимым для сохранения совершенного учения православия.

Князь Андрей изображал себя книжником принципиально иного Уровня и других творческих установок, чем Грозный. Он требовал со блюдать законы грамматики, риторики, диалектики, умно и зло критико вал монарха за невежество, просторечие, напыщенное многословие, от сутствие чувства меры. Его обвинения составляют хорошо продуманную систему, призванную опорочить оппонента и вместе с тем показать уче ность критика. «Действительно, — замечает Джон Феннел, — один из величайших вкладов Курбского в русскую литературу — это его спо собность выступать первоклассным противником Ивану, издеваться над ним сверх всякой меры и доводить его до великолепных излияний чувств гнева, злобы и остроумия» (Феннел 1974, 182). Уязвленное авторское самолюбие заставляло Грозного отражать нападки не теоретическими аргументами, а неожиданными выходками и выпадами. Царь-лицедей допускал, что в его сочинениях не все гладко, но причину видел в «зло бесной собацкой измене» придворных или бестолковости оппонента.

Курбский и Грозный предвзяты в своих оценках. Обманутый сюзерен и бежавший «верный слуга» не испытывали ни малейших симпатий друг к другу. Их переписка временами переходила в перебранку, когда оба противника преследовали единственную цель: как можно больнее задеть другого, во что бы то ни стало оставить последнее слово за собой. Поэто му спор царя и «государева изменника» нельзя безоговорочно прини мать за чистую монету и объяснять лишь разными взглядами полемистов.

В отличие от Курбского Иван IV не подчеркивал свои писатель ские принципы. «Невысказанность» литературно-эстетических взглядов не означает их отсутствие. Многие древнерусские книжники не считали нужным декларировать свои установки. Следование книжно-славянской традиции, заменявшей собой теоретические своды по искусству слова, делало излишним такие заявления. Было бы ошибкой считать Грозного полным антагонистом боярина-западника. Как и князь Андрей, он распо лагал произведениями Максима Грека. В 1548 г. тот подарил молодому государю «мал поминок, словес тетратки» — сочинение «Главы поучитель.

ны начальствующим правоверно», содержащее идейную программу его цар ствования (Максим Грек 2, 379, 383;

Ржига 1934, 62, 71, 72). Монарх знал из этих «тетрадок» о пользе «художества словеснаго» (Максим Грек 2, 184), а позднее сам заявил пастору Яну Роките о необходимости «земного мудро вания» — светских ремесел и профессий (Туминс 1971, 234 — 235).

Иван IV совершенно иначе, чем Курбский, ощущал себя писателем.

Грозный представляет собой исторически колоритный тип самодержав ного автора. Он взялся за перо не из простой любви к искусству. Иван IV стал писать по праву и долгу монарха учить вверенный ему Богом на род. Недаром в споре с Курбским он заявил, что готовится дать ответ на Страшном суде за все грехи подданных, совершенные по его недосмотру (ПГК 39). В роли «отца Отечества» и защитника правой веры царь сочинял послания, давал наказные памяти, произносил пылкие речи, участ вовал в ученых диспутах, обличал чуждые православию догматы, пере писывал историю. Грозный, ориентировавшийся на готовые модели творчест ва — литературные образцы, и Курбский, соединивший церковнославянскую традицию со светской латинской ученостью, представляют собой две веду щие линии в русской книжной культуре XVI в.

ГЛАВА III ЛИТЕРАТУРНАЯ ТЕХНИКА Реконструкция теоретических взглядов древнерусских книжников на основании их высказываний об искусстве слова выдвигает на первый план ряд важных вопросов. Насколько такие заявления, нередко пред взятые и полемически заостренные, соответствовали действительности?

Насколько последовательно претворялись в творчестве художествен ные идеалы писателей? Как при этом сохранялась литературная преем ственность и что вносилось нового в произведение? Так ли различны стили полемистов, подчеркивавших свои противоположные литератур ные позиции? Только ответив на эти и сопутствующие им вопросы, мож но понять своеобразие древнерусского теоретического мышления и ху дожественного метода. Обратимся с этой целью к сравнительному изучению авторских установок и литературной техники Ивана IV и Курбского.

Красноречие и просторечие У Грозного был широкий круг корреспондентов. Он состоял в пе реписке с владетельными особами тогдашней Европы, своими поддан ными, духовенством, государевыми изменниками. Тематический диапа зон его посланий разнообразен. В них Иван IV рассуждал о высоких материях, рассматривал государственные, историко-политические, бого словские вопросы и вместе с тем обращался к житейской прозе, преда вался воспоминаниям, вступал в перебранку с противником. Язык его произведений мозаичен. Он как бы соткан из отдельных искусно соеди ненных словесных рядов и контекстов разной стилистической окраски, которые образуют единую многоцветную картину. Грозный то облекал мысли в торжественно-пышные ризы книжного языка, то переходил на официально-деловой тон, то использовал народно-разговорную манеру изложения и, не стесняясь в выражениях, употреблял просторечие. В его посланиях отразилось начало разрушения строгой системы литератур ных стилей, созданной писателями XV —XVI вв. Соединяя разнородные словесные ряды и образы, Иван IV вступал в противоречие со взглядами пуристов на литературное мастерство. Курбский сразу же уловил свое образие царского стиля, не принял его и назвал варварским (ПГК 101).

В корне неверно объяснять своеобразие Грозного-писателя только его положением монарха или особенностями характера, как это повто ряется до сих пор: «... в посланиях Ивана Грозного много случаев, ко гда в книжно-славянское окружение врываются разговорные и даже просторечные выражения без всякой логической мотивировки, по при чинам чисто эмоциональным» (Горшков 1984, 137). Такой взгляд озна чает отказ от научного исследования фактов. Причина стилистической пестроты в сочинениях Грозного, Курбского и их современников имеет свои «логические мотивировки».

В Древней Руси языковое и религиозное сознание составляли еди ное целое. Рассказ, передающий чувства и впечатления самого автора, легко включал в себя народно-разговорную речевую стихию. Вместе с тем есть немало примеров, когда средневековый книжник сознательно воздерживался от новизны идей и оригинальности творчества, следуя известному девизу Иоанна Дамаскина: «Я не скажу ничего от себя»

(Аверинцев 1977, 302). Еще Кирилл Туровский подчеркивал свое наме рение писать «не от себя», «не от умышленья, но от святых книг» (Ере мин 1956, 347;

Понырко 1992, 166). Это ни в коей мере не было плагиа том. В таких случаях писатель предупреждал, что его произведение создавалось по моделям библейских и святоотеческих литературных образцов. Когда же автор писал, по выражению старца Артемия, «не от своего же разума, но от самех божественых писаний» (РИБ 4, 1267. Ср.:

там же, 1395, 1402), изображая события с точки зрения христианской догматики и морали, его повествование принимало славянизированную форму (об этом см: Успенский 1987, 59 — 65).

Этот прием играет важную роль в структурной организации «По слания в Кирилло-Белозерский монастырь» 1573 г. В письме Иван IV откровенно назвал свою литературную манеру суесловием (ПИГ 164, 175). Нелестный отзыв вызван прежде всего общим тоном грамоты, на сыщенной формулами нравственного самоуничижения. К ним же отно сятся выдержки из святоотеческих творений, в которых «грубость» пи сателя и его «простота словес» противопоставлены «книжной силе» и «высоте словеси» (ПИГ 165, 169). Разумеется, это всего лишь цитаты, призванные подчеркнуть христианское смирение автора. Но приведя чужое мнение, Грозный согласился с ним, причислил себя к неискусным писателям и охарактеризовал свой стиль как просторечие, которому не доступна «высота словеси мало небес не превосходяще» (ПИГ 189).

Обращаясь' к духовным пастырям — «игумену Козме з братиею», Иван писал о себе: «Доселе, отцы святии, моего к вам безумнаго суесло вия. Отвещание мала изрекох вам, понеже в божественом писании о всем о сем сами множае нас, окаянных, весте. И сия малая изрекох вам, понеже вы мя понудисте» (ПИГ 175). Покаяние и самобичивание в письме монахам предписывалось литературным этикетом. В известном царю сборнике Нифонта Кормилицына с письмовником имеется образец «По слания властелина калогером» с традиционными самоуничижетельны ми формулами (О.XVII.15, 4 0 7 - 4 0 7 об.).

Затем повествование Грозного субъективируется: на первый план выступает его личная оценка происходящего в монастыре. Устав разби рать затянувшийся конфликт, вызванный ссорой двух влиятельных ино ков — бывшего боярина Ивана Шереметева и Василия Собакина, он с гневом продолжал совсем в другом тоне: «Год уже равен, как был игу мен Никодим на Москве: отдуху нет, таки Собакин да Шереметев! А я им отец ли духовный или начальник? Как себе хотят, — так живут, коли им спасение души своея не надобет!» (ПИГ 175). Литературная манера Ивана IV приближается к стилистике разговорной речи, когда он писал «от себя» об опальных вельможах.

Упоминание о спасении души явилось сигналом к смене формы повествования и литературных ориентиров. Монарх тут же перешел с субъективной на объективную точку видения и задал риторический воп рос на книжном языке: «Но доколе молвы и смущения, доколе плища [суеты. — В. К.] и мятежа, доколе рети [распрей. — В. К. ] и шепетания, и суесловия?» (ПИГ 175). Грозный — типично средневековый книжник, мысливший библейскими ассоциациями и образами. За его словами мож но увидеть реминисценцию из второго Послания к Коринфянам апосто ла Павла (XII, 20). Коринфяне должны исправиться, писал апостол, а пока у них есть много непорядков разного рода: «... рвение, завиды, ярости, рети, клеветы, шептаниа, кычениа, нестроениа» (Библия 8, 256).

Следы влияния этого Послания апостола Павла прослеживаются и в других местах царской грамоты.

Древнеправославное благочестие, утверждал Грозный, гибло из-за потворства монастырских властей прихотям знатных чернецов. Где бы ни приняли постриг, вельможи всюду вводили свои «любострастные уставы*» (ПИГ 172. Ср.: там же, 190). В стиле Ивана IV отчетливо зву чат интонации живой речи, когда он обличает ненавистное ему с детства боярское своеволие: «А Хабаров велить мне себя переводити в ыной монастырь: и яз ему не ходатай скверному житию. Али уже больно надокучило. Иноческое житие не игрушка. Три дни в черньцех, а семой монастырь. Да коли был в миру — ино образы окладывати, да книги оболочи бархаты, да застешки и жюки серебряны, да налои избирати, да жити затворяся, да кельи ставити, да четки в руках. А ныне з братею вместе ести лихо» (ПИГ 191 — 192). В переписке с Вассианом Муромце вым Курбский в похожей форме обличал показное благочестие и укра шение книг ради тщеславия ( Р И Б 31, 389).

Осудив ханжество Хабарова, Грозный вынес объективный приго вор и облек его в книжную форму. «Надобе четки не на скрижалех каменных, но на скрижалех сердец плотян», — поучал разгневанный самодержец (ПИГ 192), вновь цитируя второе Послание к Коринфянам апостола Павла (III, 3;

Библия 8, 242). Затем Иван дал личную оценку опальному боярину и вновь перешел на просторечие: «Я видал — по Четкам матерны лают! Что в тех четках? И о Хабарове мне нечего писа ти, как себе хочет — так дурует» (ПИГ 192). Композиция «Послания в Кирилло-Белозерский монастырь» представляет собой сложную систе му закономерно чередующихся разнородных словесных рядов и кон текстов.

Неразличение литературной позиции и техники писателя привело к безосновательному выводу, что князь Андрей писал в совершенно иной манере, чем Иван Грозный (Горшков 1984, 136). К. А. Уваров пришел к ошибочному заключению, что стилистический строй «Истории о вели ком князе Московском» организует «метко названное Иваном Грозным „ветхословие" Курбского... „Ветхословие" (высокий стиль) характерно для всей „Истории" — Курбский нигде не нисходит до стиля „неисто вых баб басен".., то есть до бытовой речи» (Уваров 1973, 18). В посла нии Грозного «ветхословие» имеет совсем другой смысл. Оно обозначает не высокий стиль, а примеры и цитаты из Ветхого Завета. Это ясно вид но из его обращения к боярину: «... аще ветхословие любиши, к сему тя и приложим: что убо поможе ему бранная храбрость, еже убо в господи на своего нечестие, еже убо поят подругу Саулю Ресфу, и рекшу ему о сем сыну Саулю Мемфиосу, он же разгневався, отступи от дому Сауля и тако погибе» (ПГК 17).

Смена разных манер изложения в зависимости от языковой уста новки автора и его отношения к предмету речи была характерна не только для Ивана IV, но также и для Курбского. Показателен рассказ в «Истории» о взятии Нарвы в начале Ливонской войны. В пятницу на Страстной неделе Великого поста «на самый день, в оньже Господь наш Исус Христос за человеческий род плотию пострадал, — и в той день, Ему по силе своей кождыи християнин подобяся, страстем Его терпит, в посте и в воздержанию пребывающе, — а их милость немцы, велемож ные и гордые, сами себе новое имя изобретше, нарекшеся евангелики, в начале еще дня того ужравшися и упившися, над надежду всех из вели ких дел стреляти на место руское начали, и побиша люду немало хри стиянского, со женами и детками, и пролияша кровь християнскую в такие великие и святые дни;

бо безпрестани били три дни, и на самый день Христова Воскресения не унелися, будучи в премирию, присягами утвержденном» ( Р И Б 31, 2 2 8 - 2 2 9 ).

О страстях Господних рассказывается книжно-славянским языком, в воспоминания полководца врываются типично разговорные слова:

ужравшися и упившися, люд со женами и детками. Они переплетаются с западнорусизмами дело 'пушка, осадное орудие' (ср. польск. (Ыа1о), место 'город' (польск. пна81о) и дипломатической лексикой, характер ной для деловой письменности. Так, выражение «будучи в премирию, присягами утвержденном» напоминает фразу «перемирью нелзя быти, для того, иж присягою не есть утвержено» из «Послания Грозному»

1563 г. Сигизмунда Августа ( С И Р И О 71, 181).

Столкновение разнородных словесных рядов порождало особый стилистический эффект, значение и возможности которого были хорошо понятны книжникам XVI в. Митрополит Даниил, Грозный, Курбский создали яркие сатирические сцены и образы благодаря чередованию ри торики и разговорных интонаций.

В «Послании в Кирилло-Белозерский монастырь» о полном тор жестве духа над плотью, некогда царившем в Троице, сообщается стро гим и правильным литературным языком (см.: ПИГ 176). Но стоило автору сменить точку видения, перейти от рассказа о суровом аскетизме к обличению сытой и полной пьяного разгула жизни бояр за стенами обители, как его стиль изменился до неузнаваемости: «А ныне у вас Шереметев сидит в келий что царь, а Хабаров к нему приходит, да и иныя черньцы, да едят, да пиют что в миру. А Шереметев нивести с свадьбы, нивести с родин, розсылает по келиям пастилы, ковришки и иныя пряныя составныя овощи... А инии глаголют будто-де вино горя чее потихоньку в келию к Шереметеву приносили: ано по монастырем и фряские вина зазор, не токмо что горячие» (ПИГ 177 — 178).

Церковный собор 1551 г. категорически запретил держать в мо настырях горячее вино, водку, и разрешил умеренное употребление фряж ских, виноградных заморских, вин, «якоже устав повелевает в славу Бо жию, а не во пиянство» (Стоглав 1863, 177). В послании Грозного обнаруживается четкая система композиционно-стилистических оппо зиций. Как совершенное иноческое житие противопоставлено введенно му боярами монастырскому антиуставу, так и книжный язык — просто речию.

Чтобы показать своеобразие литературной манеры Ивана IV, необ ходимо проследить, как его современники подходили к решению этой же темы. В «Истории о великом князе Московском» Курбский сравнил отшельническую жизнь вождя нестяжателей князя-инока Вассиана Пат рикеева с аскетизмом знаменитого египетского пустынника Антония Великого: «... жестоко и свято житие препровожал во мнишестве, по добие великому и славному древнему Антонию» ( Р И Б 31, 163). Высо кая оценка Курбским Вассиана понятна. Между ними было много об щего. Они оба принадлежали к высшим слоям знати, были убежденными противниками монастырского вотчиновладения и пострадали от мос ковских государей.

В «Истины показании к вопросившим о новом учении» оппонент нестяжателей Зиновий Отенский подтверждает, что сначала Вассиан «изволи пустынное житие жити» (Зиновий Отенский 1863, 899 — 901).

Но затем Зиновий иронически изобразил по контрасту с аскетизмом иосифлян роскошное «житие» в московском Симоновом монастыре Патрикеева, предпочитавшего грубой пище изысканные кушанья с вели кокняжеского стола. «Яко сие брашно и пиво монастырь от деревень имать, сего ради монастырского брашна и пива Васиян не яде и не пия ше. Ядяше же мних Васиян приносимое ему брашно от трапезы велико го князя — хлебы пшеничны чисты крупитчаты и прочая брашна засла жаемая, многопестротне застрояемая, и вся, яже обычне на трапезу вели кого князя приносятся, яже от рыб и масла и млека и яиц.... Пияше же нестяжатель сий романию, бастр, мушкатель, ренское белое вино»

(Зиновий Отенский 1863, 9 0 0 - 9 0 1 ).

Зиновий Отенский и Грозный выступали против сословного неравен ства в иноческой жизни. Но возражая своим противникам, старец Зиновий обратился к традиционно-книжной стилистике, в то время как приемы Ивана IV предваряют появление народных пародий вроде «Калязин ской челобитной» пьяниц монахов на строгого архимандрита Гавриила.

Витийство и высокие церковнославянизмы соседствуют с просторе чием в самом торжественном эпистолярном сочинении Грозного — «Пер вом послании Курбскому». Это воспоминания о его сиротском детстве в период боярского правления, жизненные зарисовки, полемические выпа ды — словом, все те места, где повествование велось в рамках бытовой тематики или передавало индивидуально-авторскую точку зрения. «Едино воспомянути: нам бо в юности детская играюще, а князь Иван Василье вич Шуйской седя на лавке, лохтем опершися о отца нашего постелю, ногу положа на стул, к нам же не прикланяяся не токмо яко родитель ски, но ниже властительски, рабское ничто же обретеся» (ПГК 28). Вре завшаяся в память ребенка поза опекуна, больного и немощного старца, была превращена с помощью бытовых деталей в зловещий символ бояр ского произвола, ведущего к гибели царства.

Именно это место в послании было отвергнуто и осмеяно Курб ским: «Туто же о постелях, о телогреях и иные бещисленные, воистинну, яко бы неистовых баб басни, и так варварско... » (ПГК 101). Уклонив шись от прямого ответа на политическое обвинение, он предпочел осме ять литературную манеру противника. Спор с Грозным был продолжен в «Истории», где дана иная версия его детства. Стремясь показать врож денную жестокость Ивана IV, Курбский изобразил, как тот ребенком сбрасывал с высоты животных: «Начал первие безсловесных крови про ливати, с стремнин высоких мечюще их, а по их языку с крылец, або с теремов... » ( Р И Б 31, 166). Знаток грамматики и риторики сделал, ка жется, все, чтобы не унизиться до просторечия. Он превратил собак и кошек в абстрактных бессловесных, а высокую площадку перед входом в дом — в отвлеченные стремнины, но все же не удержался от бытовой подробности: «... по их языку с крылец, або с теремов... » (ИРБ 1970, 449).

Эпизод напоминает «Повесть о мунтьянском воеводе Дракуле», который в темнице ради приятного времяпрепровождения умерщвлял птиц и мышей — одних сажал на кол, другим отрезал голову, третьим выщипывал перья (Лурье 1964, 121 — 122). В письме 1564 г. Тимофея Тетерина и Марка Сарыхозина юрьевскому воеводе М. Я. Морозову, в ^составлении которого участвовал Курбский, сделано насмешливое срав нение: «... тебя государь даровал наместничевством Юрьевским с при городы, — что турскои мутьянского воеводством... » ( Р И Б 31, 490).

Возможно, эти слова содержат намек на заключительную часть «Повести о Дракуле», где рассказывается о возвращении «ему воевод ства на Мунтьянской земли» и его гибели в битве с турками (Лурье 1964, 121, 122). Эмигранты предсказали участь Морозова, впоследствии казненного по приказу царя вместе с семьей ( Р И Б 31, 309). Неизвестно, читал ли князь Андрей «Повесть о Драку ле», приписываемую Федору Курицыну, но некоторые точки соприкосновения с этим произведением у него есть. Как и сказание о «зломудром» воеводе-дьяволе, «История о великом князе Московском» была грозным предостережением.

Книга Курбского — своеобразная тайная история России. Это та история, о которой предпочитала умалчивать или которую освещала в ином свете официальная литература Московского царства. Сочинение Курбского предваряет собой произведение другого эмигранта Григория Котошихина «О Московском государстве в середине XVII столетия».

Котошихин написал его в Швеции, в Стокгольме, в 1666 — 1667 гг., оче видно, по заказу государственного канцлера графа Магнуса Делагарди.

Произведения Курбского и Котошихина представляют собой взгляд на Россию со стороны, из-за рубежа.

Обращаясь к своим новым соотечественникам, князь Андрей по рой смотрел на Россию глазами иностранца. Его лексические толкова ния иногда начинаются такими выразительными пометами, как «по их слову московскому» (Курбский 1976, 3), «по их языку» ( Р И Б 31, 165, 166, 182, 185), «по их же обыкновенному слову» ( Р И Б 31, 300. Ср.: ПГК 206)1. В таких комментариях, как правило, книжному названию соответ ствует великорусский разговорный синоним. Положение эмигрантов позволило Курбскому и Котошихину быть более откровенными и рас сказать о том, что было невозможно в России по политическим причи нам или в силу литературного этикета.

Отступления от книжно-славянских традиций в «Истории» оправ дывались в глазах Курбского, видимо, и тем, что этот литературный жанр допускал большую свободу в форме по сравнению с учеными трактата ми. Его филиппики против попоек, танцев и хвастовства польско-литов ской знати, забывшей о рыцарской чести, доходят до вдохновенных вы сот и напоминают эмоциональный стиль столь нелюбимого им митрополита Даниила.

«... Его королевская высота и величество не к тому обращалося умом, но паче в различныя плясания много и в преиспещренныя машка ры. Тако же и властели земли тоя драгоценныя колачи со безчисленны ми проторы гортань и чрево с марцыпаны натыкающе, и якобы в утлые делвы дражаишие различные вина безмерне льюще, и с печенеги вкупе высоко скачяще и воздух биюще, и так прехвалне и прегорде друг друга пьяни возхвалящи, иже не токмо Москву або Костянтинополь, но аще бы и на небе был турок, совлещи его со другими неприятельми своими обе щевающе. Егда же возлягут на одрех своих между толстыми перинами, тогда, едва по полудню проспавшись, со связанными головами с похме лья, едва живы, и выочутясь востанут;

на протчие дни паки гнусны и ленивы, многолетнаго ради обыкновения... Яко послышат варварское нахождение [татарские набеги. — В. К. ], так забьются в претвердые грады;

и воистинну смеху достойно: вооружившися в зброи, сядут за столом за кубками, да бают фабулы [маргиналия: басни. — В. /С.] с пьяными бабами своими, а ни из врат градских изыти хотяще, аще и пред самым местом, або под градом, сеча от бусурман на християны была»

( Р И Б 31, 241, 243).

Под пером Курбского специфически книжные выражения власте ли, чрево, утлые делвы 'дырявые бочки', воистинну смеху достойно и др. — чередуются с разговорными словами: колачи, толстые перины, похмелье, пьяные бабы. Князь Андрей близким живой речи языком изобразил мучительное состояние после пира: «... едва по полудню про спавшись, со связанными головами с похмелья, едва живы... ». Эти сло весные ряды переплетаются с западнорусизмами и заимствованиями польско-латинского происхождения: зброя, объясненное в маргиналии к «Диалектике» Дамаскина как «панцырь, або яко вые другие» военные доспехи (польск. хЪгсуа. Архангельский 1888, Прилож., 152), марцыпан 'род пирожного' (польск. шагсурап), машкара 'маска' (польск. тазгкага), место (см. выше), печенег 'прихлебатель, блюдолиз' (польск. р1ес2ешаг2).

Разрушение традиционных связей слов породило причудливые сочета ния вроде баяти фабулы (лат. ГаЬи1а) вместо устойчивой формулы бая ти басни, употребленной, например, в «Житии Стефана Пермского»

Епифания Премудрого (Прохоров 1995, 180). Строгий критик Грозного, упрекавший его за бытовые сцены и детали — «постели» и «неистовых баб басни», сам изобразил их в «Истории». Творчество писателя далеко не всегда подчиняется его теоретическим установкам.

Книжникам XVI в. приходилось все труднее обходиться одной тра диционной стилистикой. Писец Евангелия 1506 г. признавался, что во время работы «многая пословицы [слова, выражения. — В. К.] прихо дили новгородския» (Симони 1899, 1). В предисловии к «Новому Мар гариту» Курбский подтверждает проникновение народно-речевой сти хии в «высокие* жанры церковной литературы. Он извинялся за употребление просторечия вместо «книжных пословиц словенских, ле потами украшенных» (Курбский 1976, 7), и это вовсе не было условной данью литературному этикету. Живая речь в сочетании с польско-ла тинским влиянием оставила заметный след в «Новом Маргарите».

В одной из бесед Иоанна Златоуста, в рассказе об исходе еврейско го народа из Египта, сообщается, что «земля овогда клопы на грызене врагов, овогда крастели на здравие им подавала» (Курбский 1987, 281).

В книжно-славянское окружение вместо традиционного грецизма екни фы вторгается бытовое слово, чуждое библейской стилистике. Клопами названы мошки, которыми Бог поразил землю Египетскую (Исх. VIII, 16 — 18). В примечании к переводу сделано объяснение: «Клопы — сци нифе, або плюсквы» (ср.: Курбский 1989, 350 об.). Латинизм жшНез, или этшрЬез, обозначает 'род насекомых-паразитов', а польское слово р1и8к\уа переводится как 'клоп'. Не все глоссы принадлежат Курбскому. Одни из них были сделаны его помощниками, другие — писцами и читателя ми. Стиль Курбского отражает стремление писателя приспособить друг к другу разные литературные традиции Московской и Юго-Западной Руси, показывает взаимодействие между книжным языком и разговор ной речью с ее многообразными местными особенностями.

Князь Андрей допускал сознательно, как прием, или ошибаясь, воп реки теоретическим установкам, такие же отступления от литературных образцов, как и Грозный. Но по своим эстетическим взглядам Курбский был аристократом стиля. Он дорожил риторически украшенным сло вом и создал образцы высокого и вдохновенного красноречия.

Риторика Курбского Недостаточная изученность московского периода в творчестве Курб ского привела к мнению, что он «стал писателем, бежав за рубеж и изме нив родине» (Лихачев 1987, 180). Действительно, большинство сочине ний было создано им в эмиграции. Однако становление Курбского как писателя произошло в России, а не за границей. Князь Андрей, прошед ший школу Максима Грека и других древнерусских книжников, был подготовлен ею к восприятию светских гуманитарных и философских наук. Книжно-славянское красноречие вплотную подвело его к латин ской риторике как науке о порождении текста и его правильном построе нии. В произведениях, написанных до отъезда в Литву и вскоре после него — в «Ответе Ивану многоученому о правой вере», посланиях Вас сиану Муромцеву, — нет ничего ученического. Напротив, все выдает руку зрелого книжника традиционной славяно-византийской культуры.

Его первую «грамоту царю государю из Литвы» сравнивают с «цицеро новской» речью, произнесенной на едином дыхании ( И Р Б 1970, 448).

Боярин написал ее в первые недели эмиграции. За столь короткий срок У Курбского не было возможности познакомиться с утонченной западно европейской культурой и испытать на себе ее влияние, если не считать, что за границей его первым делом ограбили до нитки (опись отобранно го имущества см.: Кунцевич 1914, 284 — 285).

Византийский писатель XI в. митрополит Никита Ираклийский объяснял в предисловии к седьмой гомилии Григория Богослова, ис пользуя античную классификацию ораторских речей: «Всяко риторьско слово разделяется в съветное, и препирателное, и тръжестъвное. Есть же съветное, еже съветовати отступати злых — благаа же въсприемати, пре пирателное же, еже претися с некым, тръжестъвное же, еже украшати, и праздновати, и тръжьствовати» (Тр-136, 273). Традиции всех трех родов красноречия представлены в творчестве князя Андрея. Он обличал Ивана Грозного, спорил с ним, призывал царя к покаянию и прославлял «ново избиенных мучеников». Курбский — один из самых эмоциональных авторов XVI в. Его стиль полон страсти и аффекта. Обрушившиеся на страну беды, утверждал он, невозможно было передать никакими «ри торскими языки» ( Р И Б 31, 395). Писатель стремился повлиять не только на разум, но и на чувства читателей, не только убедить их нео провержимыми доказательствами, но и покорить мощью отточенной речи.

Риторический стиль Курбского представляет собой сложное пере плетение семантических и синтаксических фигур речи. К первым из них относятся сравнение, восходящая и нисходящая градация, антитеза, игра слов — например, кромешники об опричниках, то есть исчадья ада, слуги дьявола (Веселовский 1963, 14), оксюморон — эпитет зверь сло весный применительно к Грозному ( Р И Б 31, 308). Синтаксические фи гуры речи — ораторская амплификация, эллипсис, фигура умолчания, различного рода повторения, анадиплозис, или подхват, риторический вопрос, инверсия, параллелизм, анафора, эпифора и др. Эти риториче ские приемы издавна входили в арсенал изобразительных средств книжно славянского красноречия.


Чтение традиционной церковно-учительной литературы воспитало Курбского как писателя. Его риторическая техника сложилась под влия нием образцовых произведений Московской Руси (см. § «Переписка со старцем Вассианом Муромцевым»), Характерная особенность его рито рики, ярко проявившаяся еще в московский период творчества, — ритми ческое построение текста. Русские писатели прибегали к этому приему с древнейших времен. Ритмическая проза, семантические и синтаксиче ские фигуры речи обычны в стиле «плетения словес» — агиографичес ких сочинениях Епифания Премудрого, «Слове о житии великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русского» — и в творчестве продолжавших это направление писателей XVI в., например, в «Житии Михаила Клоп ского» Василия Тучкова. Высокой риторикой пронизаны сочинения Иоанна Златоуста в сборнике «Рай» и блаженного Августина, находив шиеся у Курбскогош Юрьеве Ливонском (Пск-15;

Чуд-216).

Основными способами ритмической организации текста были изо колия, или равенство структурных частей речи, изоритмия — одинако вость метров — клаузул, то есть совпадение слогов, следующих за послед ним ударением колона, а также гомеотелевты — грамматические рифмы (глагольные, наречные, субстантивные, адъективные). В строе ритори чески украшенной речи грамматические рифмы тяготели к концу выска зывания. Они несли на себе интонационное и смысловое ударение, дели ли период на относительно соразмерные отрезки и требовали после себя паузу. Звуковой повтор на конце соседних фраз усиливал выразитель ность и благозвучие речи, сообщал ей размеренное и плавное течение.

В древнерусской орнаментальной прозе ритм и рифма часто не выдерживаются от начала и до конца, а порой бывают случайны. Фигу ры речи и тропы органически свойственны литературному языку. В их интуитивном употреблении проявляются внутренние особенности худо жественного слова. Однако в большинстве случаев ритмическая проза Курбского — сознательный прием. Она рассчитана на максимальный эффект выразительности.

В «Истории о великом князе Московском» Курбский сложил тор жественную, эпидейктическую, речь в честь Алексея Адашева и протопо па Сильвестра. Эмигрант с ностальгией вспоминал времена Избранной рады, проводившей мудрую политику, во всем наставлявшей молодого государя. Переход от собственно прозаического повествования к свое образному речитативу сразу же бросается в глаза: «Тогда, глаголю, царь всюду прославляем был, и земля Руская доброю славою цвела, / и гра ды предтвертыя Аламанския разбивахуся, / и пределы християнския разширяхуся, / и на диких полях древле плененыя грады от Батыя безбожнаго и паки воздвизахуся, / и сопротивники царевы и врази кре ста Христова падаху, а другии покаряхуся, / нецыи же от них и ко благочестию обращахуся, / огласився и научився от клириков верою, Христу присвояхуся, / от лютых варваров, аки от кровеядных зверей, в кротость овчю прелагахуся / и ко Хрисгове чреде присовокупляхуся»

( Р И Б 31, 246).

Этот период — типичный пример изоколии, своеобразной предтечи современной строфической организации стихотворного текста. Части пе риода соотносимы по объему, построены по тождественным синтаксиче ским конструкциям, обладают одним и тем же ритмом, заканчиваются гомеотелевтами — глагольными рифмами в форме имперфекта. Такого рода ритмические медитации приближаются, на современный взгляд, к стихотворным, но это была не поэзия, как считает Э. Кинан (Кинан 1971, 17 — 21), а ее далекая предыстория.

Сознательные повторы одного и того же морфологического эле мента ради эвфонического эффекта можно наблюдать не только в исто рической прозе Курбского, но и в его эпистолярном стиле. Изоколия, изоритмия, гомеотелевты использовались им еще на Руси. Так написаны обвинительная речь против протестантов в «Ответе Ивану многоучено М У о правой вере» и филиппика против послушного Грозному иосиф лянского духовенства во втором письме Вассиану Муромцеву ( Р И Б 31, 375 — 376, 395 — 396). В третьем послании царю есть такие рифмованные строки: «Господь повелевает никого же прежде суда осуждати / и бер но из своего ока первие отъимати, / и потом сучец из братня ока изима т и, / а диявол подущает точию словом проблекотати... » (ПГК 107).

Вопреки мнению Э. Кинана стиль Курбского отражает не редкое, индивидуальное, а общее явление, известное со времен кирилло-мефоди евской переводческой традиции (Верещагин 1997, 138—156). Такое же «нанизывание» гомеотелевтов часто встречается в произведениях исто рической беллетристики конца XVI — первой половины XVII в.: «Пове сти о житии царя Федора Ивановича» патриарха Иова, «Истории» Авраа мия Палицына, «Ином сказании», «Летописной книге» С. И. Шаховского, «Повести о разорении Московского государства». Ритмические экспе рименты древнерусских книжников предшествовали возникновению рус ской силлабической поэзии в XVII в.

Особую роль в ритмическом стиле Курбского играют средства, с помощью которых обозначаются начала и концы колонов. Анафора, или повторение одного и того же полнозначного или служебного слова в начале соседних предложений, входит в разные стилистические фигу ры. Уже в переписке со старцем Вассианом риторическое единоначатие охватывает значительные по объему периоды ( Р И Б 31, 387 — 388, 400 — 401). Для переводов ораторской прозы, выполненных в кружке Курб ского, характерно стремление передать не только смысл оригинала, но и его внешнюю форму.

Н. П. Попов определил как «стихи без рифмы» переводную похва лу кресту в «Новом Маргарите» (Попов 1905, 139). Панегирик помещен в 16-й главе «О кресте Господнем беседа» Иоанна Златоуста, выделен из основного текста в столбик и состоит из 49 строк, каждая из которых начинается словом крест: «Крест — надежда християнская, / Крест — воскресение мертвых, / Крест — слепых вожь, / Крест — отчаянных путь, / Крест — хромых жезл... » (Курбский 1977, 66). Сравнение с латинским изданием показывает, что это не стихи, а обыкновенный рито рический период с анафорой. Следуя оригиналу, переводчик повторил внешнюю структуру похвалы: «Сгих 8ре8 СНпзИапогит, / Сгих гезиггесйо тоПиогит, / Сгих саесогит 3их, / Сгих (1е8рега1огит У1а, / Сгих с1аис1огит Ьаси1и8...» (Златоуст 3, 839). Курбский был знаком с другой редакцией этого панегирика еще на Руси. Она находится в «Похвале на поклоне ние честного и животворящего креста» Златоуста в «Книге, глаголемой Райской», которую боярин читал в Юрьеве (Пск-15, 21 об.).

С ритмическими целями используется также эпифора, требующая, чтобы соседние ^колоны оканчивались одним и тем же словом. В предис ловии к «Новому Маргариту» эпифора играет важную роль в структур ной организации текста, сосредотачивает на себе фразовое и смысловое ударение. Осудив невежд, князь Андрей облек свое умозаключение в форму силлогизма, одной из логических фигур риторики, и с помощью эпифоры разделил период на относительно соразмерные отрезки: «Вся ко сопротивное со противным вкупе пребывати не может, / а иж нечи стота чистоте сопротивна, / того ради, не очистився, очищати других не может. / Несовершен будучи сам, учити иных не может, / а еже неис кусным [неискусный. — В. К. ] несть совершен, / того ради иных учити не может» (Курбский 1976, 7 об.).

Риторические фигуры в стиле Курбского чередуются между собой и взаимопроникают, как, например, в рассказе об Адашеве и Сильвестре, наставивших Ивана IV на правую стезю: «Сие творят, сие делают: главную доброту начинают — утверждают царя, и якого царя? царя юнаго, и во злострастиах и в самовольствии без отца воспитаннаго, и преизлище прелютаго, и крови уже напившися всякие, не токмо всех животных, но и человеческия» ( Р И Б 31, 170). Здесь использованы анафора сие, объеди няющая стилистические синонимы творят — делают, эпифора царя, переходящая в анадиплозис, когда последнее слово одной фразы повто ряется в начале другой: «... утверждают царя, и якого царя? царя юна го...» Ответом на риторический вопрос служит фигура нарастания, под черкивающая нравственное падение государя.

Курбский любил синонимы, они свойственны его стилю — и пове ствовательному, и эпистолярному, и риторическому (Панченко 1990, 414).

Он умел находить меткие и нужные слова, соединять их в неожиданные и выразительные сочетания, покоряя читателя мощью и благозвучностью своей речи. В предисловии к «Новому Маргариту» писатель направил обличительный огонь своего пера против вдохновителей политики оп ричного террора. Два словесно-образных ряда образуют восходящую градацию. Первый обозначает ложные обвинения: «... ласкатели сове туют, / аще кого оклевещут, и повинным сотворят, / и праведника грешъ ником учинят, / и изменником нарекут по их обыкновенному слову...».

Второй, развивая эту тему, изображает неограниченный произвол: «... не токмо того без суда осуждают, и казни предают, / но и до трех поколе неи от отьца и от матери по роду влекомых осужают / и казнят, и всеродно погубляют...» (Курбский 1976, 1 об.). Такие стилистические фигуры не являлись простым украшением речи. Они обогащали ее смыс ловую и экспрессивную сторону.

Чтобы сильнее подействовать на читателя, Курбский употреблял слова и образы в противоположном значении, создавал целые периоды с обратным смыслом. Мастер «плетения словес» Пахомий Серб прослав лял Кирилла Белозерского в его житии с помощью фигуры нарастания, Усиленной анафорой: «Таковы подвигы блаженаго Кирила, такова ис правлениа, такова чюдеса, дарованиа, такова того исцелениа» (Прохоров 1993, 134). Этот же прием использован в «Житии Герасима Болдинско го» его ученика Антония (Крушельницкая 1996, 249). Курбский заим ствовал традиционную модель панегирического красноречия, но вложил в нее совершенно иной смысл. Его полная сарказма риторика обличает самовластие Ивана IV, вдохновленное злыми советниками: «Таковые он мзды ему служащим воздал, так отечество украсил, так ко единоколен Ным доброту показал, таковую ко единоязычным ему любов простер.


Таковые суть ласкателей плоды, и таковы полезны советы, и в таково зло възрастают безпрестанне, ложные во уши царей шепъчуще!» (Курбский 1976, 3 - 3 о б. ).

Композиционно-стилистический прием контраста широко исполь зован в «Истории о великом князе Московском». На протяжении всего повествования писатель резко противопоставляет прежнее благочестие христолюбивого монарха его нынешней тирании и разврату, Избранную раду — опричнине, «светлых мужей» (Адашева, Сильвестра, Максима Грека, Феодорита Кольского и др.) — корыстолюбивым царедворцам и палачам, заповеди Божии — святотатству царских «кромешников». Мир в книге разделен на друзей и врагов, мучеников и мучителей, добро и зло.

Целиком на контрасте построена обвинительная речь против Гроз ного, изображающая трагические перемены в его душе и доказывающая превосходство старых советников над придворными льстецами. Курб ский обращался к монарху с полными яда упреками: «Се, царю, получил еси от шепчущих ти во уши любимых твоих ласкателей: / вместо свята го поста твоего и воздержания прежняго, / пиянство губительное со обещанными дияволими чашами;

/ и вместо целомудреннаго и святаго жительства твоего, / нечистоты, всяких скверн исполненныя;

/ вместо же крепости и суда твоего царского, / на лютость и безчеловечие подви гоша тя;

/ вместо же молитв тихих и кротких.., / лености и долгому спанию научиша тя, и по сне зиянию, главоболию с похмелия и другим злостям неизмерным и неисповедимым. / А еже восхваляше тя, и воз ношаше и глаголаше тя царя велика, непобедима и храбра, / и воистин ну таков был еси, егда во страсе Божии жительствовал. / Егда же надут от них и прельщен, что получил еси? / Вместо мужества твоего и храб рости, / бегун пред врагом и храняка» ( Р И Б 31, 269).

Сарказм Курбского — это, по его собственному выражению, «смех.., со многим плачем смешенный» ( Р И Б 31, 273). Опорой ораторской анти тезы служит столкновение слов с противоположным значением: святой пост — пиянство губительное, целомудренное жительство — нечис тоты, молитвы — леность и т. д. Усиливает выразительность речи нисходящая градация — нагнетание близких по смыслу слов, которые, дополняя друг друга, располагаются по мере убывания экспрессии: «А еже восхваляше тя, и возношаше и глаголаше тя царя велика, непобеди ма и храбра...». Далее хследует риторический вопрос, на который дан уничижительный ответ. Отступив от заветов Избранной рады, Иван IV превратился из триумфатора в труса, позорно бежавшего перед лицом врага во время нашествия крымской орды в 1571 г. Эти обвинения и авторские приемы имеют ряд общих мест с «Третьим посланием Грозно му» (см.: ПГК 108, 115, 1 1 6 - 1 1 7 ).

Эмоциональный стиль Курбского изобилует вопросительными и восклицательными интонациями. Они имеют ярко выраженное оценоч ное значение, передают охватившие писателя чувства презрения, гнева, горя, восхищения. Князь Андрей не скрывал свои душевные пережива ния, а намеренно подчеркивал их: «А сие писал, к сокращению трагедии тое жалостные зряще, понеже и так едва от великие жалости сердце ми не росторглося» ( Р И Б 31, 324). Риторические вопросы и восклицания сообщают рассказу то торжественное звучание, то резкий и взволнован ный тон, то негодующий и скорбный характер. Они приковывают внима ние читателя к происходящему, держат его в напряжении, направляют его мысли и чувства в нужное автору русло. Эти фигуры речи иногда охватывают значительные по объему периоды. Курбский использовал их уже в переписке со старцем Вассианом ( Р И Б 31, 396 — 397, 407 — 408). Во втором письме Муромцеву он создал блестящую обличитель ную речь, в основе которой лежат восклицательные интонации и анафо ра горе ( Р И Б 31, 4 0 0 - 4 0 1 ).

В вопросительные и восклицательные конструкции нередко вхо дит как необходимая часть риторическое обращение. Оно не только называет лицо, к которому направлена речь, а выражает авторское отно шение к нему, характеризует его и тем самым усиливает эмоциональную структуру текста: «О сыну диаволь!» — о вдохновителе террора Васси ане Топоркове ( Р И Б 31, 216), «... о зверю кровопивственныи...», «О безумный и окаянный!.. » — о Грозном ( Р И Б 31, 313, 348). Такие обра щения разрастаются иногда до значительных размеров и сосредотачи вают в себе основную мысль периода. В строе риторически украшенной речи они осложняются противопоставлением контрастных образов и синтаксическим параллелизмом. Князь Андрей патетически восклицал, адресуясь к «кромешной» дружине царя и жертвам опричного террора:

«О окаянный и вселукавые пагубники отечества, и телесоядцы, и крово пийцы сродник своих и единоязычных!.. О преблаженныи и досто хвальные святые мученики, новоизбиенные от внутренного змия!.. » (РИБ 31,352).

Вопреки мнению С. О. Шмидта эмоциональный стиль прямых об ращений Курбского к Грозному не свидетельствует о наличии в «Исто рии» фрагментов якобы не сохранившегося в полном объеме простран ного письма Ивану (см. § «„Литературный манифест": второе письмо царю»). Такие обращения являются чисто риторическим приемом, ти пичным для книжно-славянского красноречия. Эта фигура речи широ ко используется, например, в произведении Максима Грека «Слово об личительно на агарянскую прелесть и умыслившего ее скверого пса Маомефа». «Разумей убо, неразумный, самех камений безчювьственей ший, скверне Моамефе...» — писал Максим Святогорец (Максим Грек 1- 127). Но из этого прямого обращения не следует, что он состоял в переписке с пророком мусульман Магометом.

В «Истории» Курбский создал с помощью вопросов и обращений иллюзию непосредственной беседы автора с читателем и персонажами.

Прибегать к этому средству советовали еще античные руководства по ораторскому искусству. Много примеров двуголосия можно обнаружить в сочинениях апостола Павла, его толкователя Иоанна Златоуста и Мак сима Грека, хорошо владевшего техникой диалога. Образы собеседников Курбского различны. Это благородные и ученые мужи, изнеженный воин, лицемерный христианин и, наконец, сам Иван IV со своими приспешни ками. Писатель ведет с ними живой и страстный разговор. Уступив ча стым просьбам и взявшись за перо, чтобы объяснить роковые метамор фозы в характере московского государя, князь Андрей не забывает о своих «совопросниках». «Что же воздал за сию ему службу? — спра шивают у него о Грозном, и он охотно отвечает: — Послушай, молю, прилежно прегорчаишия тоя и жалостныя ко слышанию трагедии!» (РИБ 31, 2 8 7 - 2 8 8 ).

Курбский обращается к читателю, самому себе и воображаемому оппоненту. Он опровергает чужое мнение, спорит и возражает. Ритори ческие вопросы служат связующим звеном между частями произведе ния, подчеркивают его ключевые места: «... а что ж тогда бысть? Бысть возмущение велико всему народу...» ( Р И Б 31, 168), «Что же, смиряюще его гордость, попущает Бог? Паки ополчаютца против его оставшие кня зи казанские... » ( Р И Б 31, 218), «А чего же ради сие творяху? Того ради воистинну: да не будет обличенна злость их...» ( Р И Б 31, 260).

Такие риторические вопросы известны, в частности, в переводах Максима Грека. В бывшем у Курбского «Мучении Дионисия Ареопаги та» в редакции Симеона Метафраста говорится о злейшем гонителе христиан римском императоре Домициане: «Сеи убо что ухищряет? Наи паче же что от отца своего сатаны научается...» (Син-219, л. 567). В похожих чертах князь Андрей изображал Ивана Грозного, который, «со гласяся со отцем своим, сатоною» ( Р И Б 31, 308), превзошел жестокостью даже древних тиранов. В «Мучении Дионисия Ареопагита» встречают ся также и характерные для стиля Курбского риторические повторения одного слова, например, любимое им выражение «тогда убо, тогда»

(Син-219, 561 об.;

РИБ 31, 169, 188).

Диалог создавал в произведении атмосферу живого слова, поддер живал неослабевающий интерес к беседе, сближал автора и читателя, превращая их в единомышленников. «Совопросники» Курбского, вни мательно слушая его рассказ, вовремя вставляли нужные реплики, помо гавшие писателю развевать сюжет в заранее обдуманном направлении.

«Что же сие мужие два творят полезное земле оной, спустошеннои уже воистинну и зело бедне сокрушенои? Приклони же уже уши и слушай со прилежанием!» — так начинается похвала Адашеву и протопопу Сильвестру ( Р И Б 31, 170).

Диалог Курбского полемичен. Эмигрант мысленно переносился из заграничного убежища на родину и, представ перед Грозным, обличал его, изливая обиды и упреки, накопившиеся в душе за долгие годы: «Еще ли ся не разсмотриш, о царю, к чему тя привели человекоугодницы? и чем тя сотворили любимыя маньяки твои? и яко опровергли и опрока зили прежде святую и многоденную, покаянием украшенную, совесть души твоей?» ( Р И Б 31, 270). Вынося обвинительный приговор, Курб ский стремился выглядеть справедливым судьей. Он вступал в откры тый спор с защитником Ивана IV: «Християнскии, речешь, царь? И еще православный, отвещаю ти: християнов губил и от православных чело веков рожденных и ссущих младенцов не пощадил!» ( Р И Б 31, 351).

В «Истории», в «Повести о взятью Казанском» у автора появляет ся новый собеседник — изнеженный воин в богатых одеждах. Ветеран рассказывает в назидание ему о ратных подвигах своей молодости: «И еще к тому тогда иную хитрость изобрете царь казанский против нас.

Яковую же? Молю, повеждь ми. Исте таковую. Но слухаи прилежне, раздрочены [в др. списке: распещанныижалнерю раздроченныи. — В. К.] воине!» ( Р И Б 31, 184). С. А. Морозов считает «Повесть о взятью Ка занском» позднейшей вставкой. Это подтверждается якобы «наличием не устраненной при редакторской переработке для включения ее в текст „Истории" диалогической фразы», приведенной выше. «... Вся повесть первоначально была написана в форме ответов на вопросы „жолнеря", интересующегося взятием „бусурманского града"» (Морозов 1982, 35).

Нет ни малейших причин видеть в обыкновенной риторической фигуре редакторскую ошибку. В «Истории», в «Краткой повести о пре подобном Феодорите», имеется прямое обращение: «Зде ми зри, полу верне, лицемерный христианине, умягченный, раздроченныи различны ми наслажденьми... » ( Р И Б 31, 343). Но это еще не повод считать весь рассказ о Феодорите Кольском переработанной вставкой, первоначаль но написанной в виде диалога православного писателя с католиком.

Образы изнеженного воина и нерадивого христианина обнаруживают связь со «Словом о мученицех» Иоанна Златоуста в «Новом Маргари те», где обыгрываются метафоры война земная и брань духовная: «От куды и ты християнине разпещенным еси воином, если мниш тебе без битвы мощи преодолети, без борения триумфовати». Слово разпещен ным объяснено на книжном поле как «раздроченныи, албо зело сла бым» (Курбский 1987, 302). Сочинения Иоанна Златоуста в латинских и книжно-славянских переводах оказали большое влияние на риторику Курбского.

В третьем письме Грозному сделано необычное для древнерусской литературы сравнение. Князь Андрей патетически восклицал, обращаясь к царю: «Воскую так долго лежишь простерт и храпиши на одре, зело болезненном, объят будучи аки леторгитцким сном? Очютися и воспря ни!» (ПГК 117 — 118). Образ навеян первым словом Златоуста «о пре дателю и о тайнах вечери Господьни» в «Новом Маргарите», где гово рится: «... яко бы на яком одре болезненном... обял его леторгицкий с он...» (Курбский 1977, 29. То же в сборнике Син-219, 33 об.). В марги налии, написанной не без влияния статьи 1е1Ьаг§и5 в словаре Калепино П о х о д И в а н а Грозного на К а з а н ь в 1 5 5 2 г (Калепино 1570, 597), сообщается, что «леторгицкий недуг.., в коем чело веци так тяжко спят, иже возбужением очхнутися не возмогут» (Курб ский 1977, 2 9 ).

Стилистические приемы Курбского унаследованы от переводной классики православной литературы и лучших древнерусских риторов.

Его литературная техника имеет определенное сходство с манерой изло жения Максима Грека, Василия Тучкова и даже Ивана Грозного, знакомого с тонкостями «плетения словес» и сложной стилистикой литургической поэзии. Официальная литература XVI в. с ее жесткой этикетностью, витиеватым языком и торжественной эмоциональностью слагала пане гирики власть предержащим. Риторика не была для Курбского цветис тым красноречием и самоцелью. Вслед за Аристотелем и Цицероном он понимал ее как искусство убеждать, общественно значимое и публици стичное. Опальный боярин противопоставил неограниченному самовла стию мощь красноречия. Он стремился подражать искусным ораторам, которые «царей гордых албо мучителей уши ко слуханию склонили и укротили» (Курбский 1982, 137). Риторика Курбского дала блестящие результаты в произведении, ставшем вершиной его творчества, — «Исто рии о великом князе Московском».

Историческая концепция Курбского Первое, что обращает на себя внимание в творчестве Курбского, — это его противоречивые оценки исторического жанра. В «Сказе о логи ке» он утверждал: «Бо аще премудрых мужей хто [богословские и фи лософские. — В. К.] книги преписует, аще и мало в чом нарушит, уже ни во что же бывают, бо то не летописные книги або кроники просте без гаданеи [без сокровенного смысла. — В. К.] и без великих содержанеи разума пишутся, а те не сице, но яко прилежне читаючи их лепеи раз смотрите» (Айсман 1972, 80;

Курбский 1995, XXXVII).

Летописи и хроники отнесены к низшим литературным жанрам, потому что они не имеют философского подтекста и доступны каждому.

Историческая трактовка фактов считалась простейшей в средневековой экзегетике. В Толковой Псалтири епископа Брунона Гербиполенского в переводе Дмитрия Герасимова помещено «Сказание вкратце о толкованиях Священного Писания», заимствованное из латинской Библии (Сол-1039, 789—791;

Порфирьев 1, 152). В статье объясняется, что сакральный текст может быть понят исторически — в прямом смысле — или получить более сложное символико-метафорическое толкование: «Историа [марги налия: повесть. — В. К.] есть иже яко есть когда вещь некая како по писанию глаголана или сотворена будеть полными словесы изношаше с я... И тако когда речениа разумеются просте, яко гласят, то есть разум по сущему писмени» (Сол-1039, 7 8 9 - 7 8 9 об.).

Взгляды Курбского на этот предмет претерпели изменения. Закан чивая «кроницу» — первую часть «Истории о великом князе Москов ском», он уже совершенно иначе оценивал исторический жанр и так определил его задачи: «... сего ради произволихом написати, да не от нюдь в забвение приидут, ибо того ради славныя и нарочитыя исправле ния великих мужей от мудрых человеков историями описашася, да рев нуют им грядущие роды;

а презлых и лукавых пагубные и скверные дела того ради пописани, иже бы стреглись и соблюдались от них чело вецы, яко от смертоносных ядов, или поветрия, не токмо телеснаго, но и душевнаго» ( Р И Б 31, 274).

Таким образом, согласно одному мнению князя Андрея, историче ские сочинения пишутся «просте... без великих содержанеи разума», а согласно другой точке зрения, они являются творениями «мудрых чело веков», сама же история рассматривается как наставница жизни. Чем объяснить такое противоречие во взглядах? По нашему мнению, снисхо дительный отзыв о летописях и хрониках был написан Курбским до занятий историческими трудами на рубеже 70 —80-х гг. XVI в., когда была создана «История о великом князе Московском».

Д. Фрайданк сравнил заключение Курбского к «кронице» с исто рической концепцией Корнелия Тацита в «Анналах»: «... я считаю глав нейшей обязанностью анналов сохранить память о проявлениях добро детели и противопоставить бесчестным словам и делам устрашение позором в потомстве» (Тацит 1, 109;

Фрайданк 1970, 70). Князь Андрей был знаком с западноевропейской историографией. Он ссылается в своих произведениях на труды «наилепшаго жидовскаго историка» Иосифа Флавия, Евсевия Кесарийского, Никифора Каллиста Ксанфопула. Од нако принцип античных авторов «ШзЮпа е§1 таё181га уйае» («История — учительница жизни») был усвоен древнерусскими писателями задолго до Курбского.

Еще в «Повести временных лет» летописец выступал в роли про поведника-учителя. История Русской земли предстает в его изображе нии не только как наглядный урок современникам, но и как поучитель ный пример потомкам (Кусков 1980, 27). Историческая концепция «Повести временных лет» стала для древнерусских книжников образ цом беспристрастного изложения фактов и смелой публицистичности исторической литературы, призванной, по словам Зиновия Отенского, на правлять «на благожизние царствия по странам» (Зиновий Отенский 1863, 931).

В XV в. автор «Сказания о нашествии Едигея на Русь», включен ного в летописные своды, просил читателей не упрекать его за написан ное, если оно покажется кому-то неугодным из-за того, что он так много сказал против неблагочестия в Русской земле. Мы, подчеркивал он, не оскорбляясь и не ожидая вашего почитания, поступаем так же, как На чальная киевская летопись, которая, ничего не утаивая, описывает все происходящее, доброе и худое, чтобы и другим после них было образцом — «да и прочим по них образы явлени будуть». Таким был при Владимире Мономахе великий Сильвестр Выдубицкий, писавший без прикрас и скончавшийся в почете. Мы же, учась этому, не прошли мимо всего того, что случилось в наши дни, чтобы властители наши, узнав об этом, внима ли бы таким делам (РЛ 1, 227). Анонимный автор закончил свои рас суждения обращенным к «властодержцем» требованием почитать стар цев советников. Этот типичный для Средневековья тезис является одним из основных в исторической концепции Курбского.

Из ближайших по времени к Курбскому источников Хронограф редакции 1512 г. также заканчивается призывом учиться на примере древних деяний: «И всяк, прочитаяй сиа, полезным да ревнуеть, елици же нерадением погрешиша, такоже и от сих может пользоватися, хотяй, яко да и не сам в тая же впадает, но да сохранить себе, яко птица от пругла и яко серна от тенета...» (ПСРЛ 2 2 / 1, 440). Такие заявления относятся к числу общих мест европейской литературы.

Средневековые писатели часто определяли жанр и характер свое го труда в его названии. Произведение Курбского озаглавлено: «Исто рия о великом князе Московском, еже слышахом у достоверных и еже ' видехом очима нашима2, сие сокращение вмещаючи, елико возмогох, на писах прилежнаго ради стужания от многих» (РИБ 31, 161. Ср.: там же, сн. 1). Итак, жанр сочинения — история, основанная на личных воспо минаниях и собранных сведениях, она посвящена великому князю Мос ковскому, как называли Грозного за рубежом, написана кратко и является ответом на настойчивый вопрос «многих светлых мужей»3, но вых друзей Курбского в эмиграции: «Откуды сия приключишася, так прежде доброму и нарочитому царю... » дойти до неслыханного крово пийства? ( Р И Б 31, 161).

Понимание истории как рассказа современника и очевидца собы тий идет от античной литературы через все Средневековье и Возрожде ние и встречается в переводных памятниках Древней Руси. В «Сказа нии вкратце о толкованиях Священного Писания» в Толковой Псалтири Брунона Гербиполенского дано такое определение со ссылкой на гре ческую этимологию слова: «И глаголется историа от истерон, сиречь видети или познати, зане древле никто же писаше историю, токмо иже видел» (Сол-1039, 7 8 9 - 7 8 9 о б. ).



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.