авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 13 |

«В. В. Калугин АНДРЕЙ КУРБСКИЙ И ИВАН ГРОЗНЫЙ (Теоретические взгляды и литературная техника древнерусского писателя) «ЯЗЫКИ РУССКОЙ ...»

-- [ Страница 6 ] --

С традициями западноевропейской историографии Курбский по знакомился, в частности, по парижскому изданию 1570 г. словаря Амв росия Калепино. В нем в статье Ы§1опа объясняется: «История — это по-латыни рассказ и повествование о происшедших событиях.., при со вершении которых присутствовал тот, кто о них рассказывает. Поэтому [слово история. — В. К.] происходит от той ютоде!у, что означает ви деть или узнавать.... Цицерон называет историю другими словами — повествованием о государственных делах.., памятниками времени, мест, «История о великом князе Московском» Курбского людей, происшедших событий...» (Калепино 1570, 487). Считал исто рию памятью и Курбский. В его агиографическом своде выражение древ них истореи (о трудах греческих авторов) объяснено как памятей, а фраза во древних памятех — как в старых ле[то]писных кн[игах] (Син-219, 405, 426).

«Кроме того, — добавлено в статье аппаЬз, — история не только излагает события по порядку на протяжении длительного времени, но и описывает замыслы, согласно которым произошли эти события, а также произносит речи, расставляет в боевом порядке войска и описывает [гео графическое. — В. К.] положение мест» (Калепино 1570, 75). Курбский назвал свое произведение «Историей», то есть повествованием очевидца и современника о прошедших событиях и государственных делах. Князь Андрей описывал факты «по порядку на протяжении» почти полувека, ра зоблачал дворцовые интриги и замыслы, повлиявшие на ход истории, произ носил яркие речи, рассказывал о военных походах и виденных им землях.

В научной литературе отмечалось, что «История о великом князе Московском» состоит из двух частей: единого сюжетного повествова ния о правлении Грозного ( Р И Б 31, 161 —275) и мартиролога — расска за о жертвах его тирании ( Р И Б 31, 275 — 354;

И Р Б 1970,'442). Сам ав тор называл первую часть своей книги «кроницей» ( Р И Б 31, 295, 304), а вторую — «Историей новоизбиенных мучеников» ( Р И Б 31, 347).

Название «кроница» также продолжает традиции западноевропей ской историографии 4. В словаре Калепино в статье сЬгошсадано такое определение жанра: «... это анналы, или история, сохраняющая память о временах, в которой излагаются происходившие события с соблюдением хронологического порядка» (Калепино 1570, 196—197). Курбский не описывал события по годам, как это было принято в древнерусских ан налах — летописях. Но вместе с тем очевидно его стремление придать повествованию хронологическую последовательность.

В этом отношении его «кроница» близка по структуре «Галицко Волынской летописи» XIII в. Летописец князя Даниила Романовича Галицкого писал о принципах хронологии, развивая идеи византийской «Хроники» Иоанна Малалы: «Хронографу же нужа есть писати все и вся бывшая, овогда же писати в передняя, овогда же воступати в задняя.

Чьтыи мудрый разумееть. Число же летом зде не писахом...» (ПСРЛ 2, 820. Ср.: Истрин 1994, 359). Обязанность историка заключается в том, чтобы ничего не упустить — «писати все, и вся бывшая», расположение лее материала зависит от его усмотрения.

Со времен античных теорий стиля достоинством исторической про зы считалось сжатое изложение. Цицерон учил, что нет ничего приятнее в истории, чем простая без украшений и ясная краткость: «№Ы1 е§1 ешш Ш Ы§1ог1а рига е! Ши§1п Ьгеука1е с1и1сш§» (Фрайданк 1970, 69). Требование краткости часто обсуждалось в разных жанрах русской литературы XVI в.

«Сего ради ниже предложити сиа нужно разеудих.., зане и книгу целу съставити нам имеють, аще поряду вся предложатся», — объяснял Вас сиан Патрикеев в «Слове ответном» (Казакова 1960, 256). Аналогич ным образом Курбский предупреждал читателя в рассказе об осаде Ка зани: «А естьли бы писал по ряду, яко тамо под градом на кождыи день деялось, того бы целая книга была. Но вкратце сие воспомянути до стоит... » ( Р И Б 31, 191). Курбский-историк постоянно подчеркивал свое намерение писать кратко (см.: РИБ 31, 161 — 162, 173, 193, 194,204,220, 227, 234, 237, 245, 258, 274, 346 и др.).

Такая установка была необходима еще и потому, что один из глав ных героев «Истории» — это сам Курбский. Уже в заголовке произве дения он открыто провозглашает мемуарный характер своего труда.

Князь Андрей не только постоянно вводит себя в рассказ в качестве очевидца и участника событий, но и пропускает весь исторический мате риал через призму авторского восприятия. Литературный этикет запре щал средневековому писателю самолюбование и самовозвеличивание.

Владимир Мономах, кратко перечисляя в «Поучении» свои подвиги на войне и охоте, заметил читателю: «Да не зазрите ми.., не хвалю бо ся ни дерзости своея... » (ПВЛ 1996, 105). Курбский также останавливает себя в воспоминаниях о Ливонской войне: «А срам бы ми было самому о своих делех вся сия по ряду писати;

а сего ради множаишие оставляю...»

( Р И Б 31, 250). Но за такими заявлениями стояло не только традицион ное самоумаление книжника.

В 1560 г. во время осады ливонского города Вильяна (Феллина) Курбский во главе отряда был отправлен под Венден (Кесь), где разгро мил литовцев под командованием князя Александра Полубенского, сво его будущего приятеля. Это сражение было первым открытым столкно вением между Россией и польско-литовской коалицией за ливонские земли. Курбский, однако, вообще не упомянул о Полубенском в «крони це» и деликатно заметил о своей победе и бегстве гетмана Яна Ходкеви ча, с которым у него впоследствии сложились дружеские отношения:

«... сие премину и оставлю по ряду писати, сокращения ради истории...»

( Р И Б 31, 258). Требование краткости имеет в данном случае политиче скую, а не литературную подоплеку. Князь Андрей сознательно закон чил первую часть «Истории» на начале сражений со своими будущими соотечественниками. Царскому воеводе, перешедшему на сторону неприя теля, незачем было живописать свои «пресветлые» победы над ним.

Курбский оставил в память и назидание «предъидущим родом»

свое здание истории. Он не просто пересказывал виденное и слышанное, а исследовал факты, выясняя причину и суть «прегорчаишия тоя и жа лостный... трагедии» (РИБ 31, 288. Ср.: там же, 165, 324). Не всем древне русским авторам удавалось вскрыть логику исторических событий. Со ставитель Хронографа редакции 1617 г. разделил царствование Грозного на два периода — добродетели и злодейства, отметил положительное влияние на Ивана его жены Анастасии Романовны, после смерти кото рой трагически преобразился характер монарха, однако не смог объяс нить причин перемены его доброго нрава на злой. «... И не вем, — недоумевал он, — како превратися многомудренный его ум на нрав яр и нача сокрушати от сродства своего многих, такоже и от велмож синк литства своего... » (Попов 1869, 183).

Историческая концепция Курбского определяет собой внутреннюю структуру сочинения. Проблема добра и зла является одной из его цен тральных тем. Как и «отец церковной историографии» Евсевий Кеса рийский, отрывки из труда которого находятся в миляновичских сбор никах (Син-219, 155-155об., 337-338об.;

Ув-301-1°, 222-231), князь Андрей объяснял течение мировой истории всевышним предопределением и видел ее главное содержание в борьбе неба с адом. Уже в самом начале произведения он утверждает, что «в предобрый русских князей род всеял диявол злые нравы, наипаче же женами их злыми и чародеи цами, яко и во израильтеских царех, паче же которых поимовали от иноплеменников» ( Р И Б 31, 161 — 162). «Злыми чародеицами» были в его глазах византийская царевна Софья Палеолог и происходившая из западнорусского княжеского рода Елена Глинская, вторые жены Ивана III и его сына Василия III 5.

Курбский резок, категоричен, но не оригинален в своих взглядах. В рядах оппозиции задолго до него росло убеждение, что Софья Палеолог и ее греческое окружение нарушают политические традиции, сеют раз дор и смуту в стране. Опальный дипломат И. Н. Берсень Беклемишев жаловался Максиму Философу, что «как пришла сюды... Софьа с ва шими греки, так наша земля замешалася и пришли нестроениа великие»

(ААЭ 1, 142). Скоропостижная смерть тридцатидвухлетнего наследника престола Ивана Молодого, вызвавшая слухи о его отравлении мачехой Софьей Палеолог, устранение от власти старшей линии династии в лице Дмитрия-внука, передача трона представителю ее младшей ветви сыну Софьи Василию, возвышение при великокняжеском дворе верных им греков — все это вызывало ропот и брожение в среде обойденной рус ской знати и детей боярских.

Приступая к исследованию трагических метаморфоз в характере Грозного, Курбский делает отправной точкой своего труда афоризм: «Яко глаголют многие премудрые: „доброму началу и конец бывает добр";

такожде и сопротив: злое злым скончавается... » ( Р И Б 31, 162). Князь Андрей объявил «злым началом» и преступлением «противу Божиих заповедей» незаконный развод Василия III с бездетной Соломонией Сабуровой, ее насильное пострижение в монахини и женитьбу государя на молодой Елене Глинской. От прелюбодейства и колдовства родился у великокняжеской четы сын Иван, ставший «кровопиица и погубитель отечества» ( Р И Б 31, 291).

Категории исторического и нравственного тесно переплетались в сознании древнерусского писателя. Автор «Повести временных лет», Великий князь Московский Василий III рассказывая о рождении братоубийцы князя Святополка Окаянного, за мечает: «От греховьнаго бо корени зол плод бываеть... » (ПВЛ 1996, 37). Летописец прямо связывает рождение «от вълхвованья» полоцкого князя Всеслава Брячиславича с его немилосердием и готовностью «на кровьпролитье» (ПВЛ 1996, 67 — 68). «Увы, увы, — восклицаете „Пче ле" античный трагик Еврипид, — слово древьнее, слово право есть: не можеть добр быти от злаго отца родивъся» (Семенов 1893, 370 — 371).

Поступок Василия III вызвал неодобрение современников. В «Псков ской третьей летописи», автором или редактором которой был псково печерский игумен Корнилий, второй брак великого князя назван прелю бодейством и Божиим наказанием «за наше согрешение» (ПЛ 2, 227).

Вслед за Иоанном Златоустом и Дамаскиным Курбский не рассмат ривал злое и доброе начала как нечто фатальное и неизбежное. На поле «Нового Маргарита» сделано примечание к понятию фатум: «Усуждение Божие неотменное, овым мучитися, овым царствовати, — фатум нецыи на рицают, ибо те человека добра, або зла быти по нужде и по написанию неякому, ани по свойственной воли и произволению блядут» (Курбский 1985, 239. Ср.: он же 1995, 248). Даже при роковом стечении обстоятельств ход истории мог быть изменен в лучшую сторону, если бы московские госу дари прислушивались к мнению честных и правдивых советников. Эта идея была необычайно притягательна для князя Андрея, тем более что он сам мечтал выступать в качестве ближайшего царского советника.

Позиция писателя продолжает взгляды политических вольнодум цев конца XV — начала XVI в. Почти на 50 лет раньше Курбского Иван Берсень Беклемишев обвинял Василия III за то, что он «упрям», «жесток и немилостив», «въстречи», то есть встречных возражений, «про тив собя не любит, кто ему въстречю говорит, и он на того опалается», между тем как Иван III прислушивался к мнению советников, «против себя стречю любил и тех жаловал, которые против его говаривали» (ААЭ 1, 143—144). В «Истории о великом князе Московском» Василий III изображен в таком же свете, однако портрет его отца противоречив.

Иван III приведен Грозному в пример как «славный» государь, управ лявший страной вместе с мудрыми советниками, победитель татар и соз датель державы, но вместе с тем показан коварным тираном, искушен ным в дворцовых интригах (ср.: Р И Б 31, 215 — 216;

271 — 272).

Под влиянием философской этики апостола Павла (1 Кор. XII), истолкованной Иоанном Златоустом, Курбский провозгласил в «Исто рии» превосходство личных достоинств человека над властью и богат ством: «Царь же, аще и почтен царством, а даровании которых от Бога не получил, должен искати добраго и полезнаго совета не токмо у совет ников, но и у всенародных человек, понеже дар духа дается не по бога теству внешнему и по силе царства, но по правости душевной;

ибо не зрит Бог на могутство и гордость, но на правость сердечную и дает дары, сиречь елико хто вместит добрым произволеньем» ( Р И Б 31, 214 — 215).

Великий князь Московский Иван III Идея первенства духовных даров широко известна в мировой лите ратуре. В «Пчеле» высказана смелая мысль: «Цесарь ума веньцемь не приищеть, ум бо цесарьствуеть» (Семенов 1893, 104). Максим Грек в «Послании Василию III» допускал, что любой человек, способный дать полезный совет, имеет право свободно обратиться к государю. И тот должен кротко выслушать его, принять к сведению сказанное, даже если оно исходит от простолюдина, «аще и от худейшаго будут реченаа» (Ржи га 1934, 116. Ср.: там же, 80).

Настаивая на необходимости совета, Курбский имел в виду не обыч ное и никогда не отрицавшееся право боярской думы рассматривать вместе с царем государственные дела и выносить приговоры, но право «въстре чи», о котором говорил Иван Берсень Беклемишев. Царь — «земной бог» в теории Грозного — был низведен до уровня человека, нуждающего ся в умных и дельных помощниках. Среди них могли быть даже «всенародные» люди. К их мнению — гласу народа — нелишне иной раз прислушаться, считал князь Андрей. Право «въстречи» принадле жало всем людям, являлось их долгом, от которого они не должны были уклоняться, а государь, стремясь к общенародной пользе, был обязан искать этой «въстречи» и жаловать за нее «добрых и правду советую щих», а не держать около себя «презлых ласкателей», готовых хвалить каждый его шаг и восхищаться каждою его мыслью, так как ничего не может быть более пагубного и вредного в царстве, чем льстивые совет ники (Ясинский 1889, 91).

Курбский не отрицал, что после падения Избранной рады Грозный правил с «советом и думою» (ПГК 116), но не принимал нового окруже ния монарха, которое состояло, по его мнению, из людей «темного» про исхождения, поднявшихся к подножию трона пронырливостью и угод ничеством. Аристократическая оппозиция видела в царских любимцах опору тирании, направленную против знатных родов — хранителей ис тинных ценностей старины. На противоборстве двух сил — Бога и дья вола, добрых и злых советников московских государей — основана ком позиция «Истории». Чтобы нагляднее представить внутреннюю структуру книги, приведем схему ее построения:

1. Совращение дьяволом предков Грозного и их злодеяния, подго товившие «гонение великое и пожар лютости в земле Рускои» еще до рождения Ивана.

2. «Злое начало»: влияние на юного государя придворных льсте цов, приведшее к его нравственному падению, первым казням и бедствиям государства.

3. Вмешательство небесных сил: страшный пожар Москвы и вос стание народа в 1547 г.

4. «Доброе начало»: чудесное исправление Ивана IV протопопом Сильвестром и Алексеем Адашевым, «яко и многим окрестным языком дивитися обращению его и благочестию» ( Р И Б 31, 171). Удаление от царя льстецов и создание Избранной рады, добившейся процветания страны и военных побед.

5. Новые козни сатаны, решившего отомстить христианам за победу над Казанью: злые советы царских шурьев бояр Захарьиных «и других ласкателей», пренебрежение «мудрыми воеводами» ( Р И Б 31, 204 — 206).

6. Кульминационный момент в «Истории»: данный монарху доб рый совет Максима Грека помочь вдовам и сиротам воинов, погибших при взятии Казани ( Р И Б 31, 208 — 209), и «силлогизм сотанинскии»

иосифлянина Вассиана Топоркова ( Р И Б 31, 212). В беседе с Иваном IV в келье Песношского монастыря апологет неограниченного самодержа вия Топорков «начал шептати ему во ухо... и таково слово рекл: „И аще хощеши самодержец быти, не держи собе советника ни единаго муд реишаго собя, понеже сам еси всех лутчши... И аще будеши имел мудре иших близу собя, по нужде будеши послушен им"» ( Р И Б 31, 212. Ср. то же в третьем письме Грозному: ПГК 115).

Поведение Топоркова даже только с внешней стороны является нарушением религиозно-этических норм и монастырского устава. В бывших у Курбского «Постнических словесах» Василия Великого ука зано: «Шептаниа же и к уху беседованиа... — вся сиа отвръжена да будут, занеже оклеветаниа, зазор [зависть. — В. /С.] шептание имат...

Таковая же ненависти начало и зазору бывают... » (Ув-255—1°, 122 — 122 об.;

Р И Б 31, 415).

Вместе с тем выражение «шептати во ухо» обозначает козни дьявола.

Черт именно нашептывает в уши человеку свои лживые, злые замыслы.

В переводном «Житии Нифонта Констанцского» святой видит двух бесов.

Каждый из них «шьпташе в ухо человеку», подстрекая людей «на вражь ду» (ВЛС 1977, 89, 90. Ср.: там же, 76;

ПРЛ 1, 201;

Уваров 1973а, 77, сн. 1).

В языке Курбского эта устойчивая формула очень часто, хотя и не всегда (Курбский 1976, 6) обозначает данные царю лживые советы (Курбский 1976, 3 об.) и козни сатаны (Архангельский 1888, Прилож., 95;

РИБ 31, 333;

ПГК 9). Князь Андрей прямо называет Топоркова «сыном дьявола»

( Р И Б 31, 216), и в этом направлении развивается дальнейший ход событий в «Истории», приведший к кровавой трагедии в «Святорусском царстве».

7. Новое вмешательство неба: казни Божии, набеги и восстания татар. Обращение Ивана IV к покаянию, добрый период его царствова ния, ознаменовавшийся подъемом страны и победами над внешними вра гами (РИБ 31, 2 2 5 - 2 2 6, 237, 246).

8. Борьба в душе монарха «доброго начала» и злого «семени, всеян ного от» Топоркова ( Р И Б 31, 2 4 0 - 2 4 1, 257).

9. Клевета «презлых ласкателей» на Адашева и Сильвестра, обви ненных в отравлении царицы Анастасии Романовны. Роспуск Избран ной рады в 1560 г. и начало великого гонения.

10. Последствия «силлогизма сотанинского»: опала Грозного на прежних сподвижников, возвышение льстивых царедворцев, окончатель ный перелом в душе царя и превращение его в «прелютаго зверя и Святоруские земли губителя» ( Р И Б 31, 306).

| В научной литературе не раз отмечались отсутствие пропорции и соразмерности в построении «Истории» и даже ее жанровая «монструоз ность» (ПГК 207, 210). За кажущейся внешней неупорядоченностью произведения стоит его внутренняя целостность и стройность (ср.: Ясин ский 1889, 98). Важнейшие события царствования Ивана IV рассмотре ны в причинно-следственный связи, а мартиролог является естественным продолжением хроники, образуя с ней единое целое. На главный воп рос: «Откуды сия приключишася?..» — князь Курбский дал типичный для своего времени ответ: всему виной козни дьявола, «злые жены-чаро деицы» и лицемерные советники. В «Послании Грозному», одним из возможных авторов которого считается протопоп Сильвестр, также ука зано, что причина постигших страну бед кроется «в гнилых советех не разумных людей» (Голохвастов, Леонид 1874, 80).

В первой части книги образ Ивана IV соткан из противоречивых черт и противоположных качеств характера. Его душа — арена борьбы добрых и злых сил, Бога и дьявола. Его царствование показано настоящей трагедией. Оно началось светлым правлением Избранной рады и закан чивалось разгулом страшного террора. Во второй части произведения образ Грозного статичен. Мартиролог представляет собой перечень фак тов, иногда сухих и лаконичных, иногда разросшихся до ярких повестей, доказывающих, что на московском престоле сидит не православный го сударь, помазанник Божий, а предтеча Антихриста, окруженный «пол ком сатанинским» — опричниками ( Р И Б 31, 316).

По мнению С. А. Морозова, на создание частей «Истории» в разное время указывает эволюция образа Ивана IV. В хронике Грозный пока зан лишь как неправедный царь, а в мартирологе изображен уже «сы ном сатаны» и апокалипсическим Зверем (Морозов 1982, 39 — 40). Идей ного или композиционного противоречия между частями «Истории» нет.

В хронике образ Грозного развивается в соответствии с эсхатологиче ским учением о приходе в мир Антихриста. «Богословие» Иоанна Да маскина помогает понять внутреннюю логику этих сравнений. Глава «Об Антихристе», предпоследняя в четвертой книге «Богословия», была переведена еще Иоанном экзархом Болгарским (Дамаскин 1878, 343 — 344), а затем князьями Курбским и Оболенским.

Согласно Дамаскину, Антихрист «родится убо от блуда» (Курб ский 1995, 622). Это отправной момент «Истории», где второй брак Ва силия III на Елене Глинской, родившей наследника Ивана, приравнен к прелюбодейной связи Ирода-Антипы с Иродиадой, его племянницей и женой его родного брата ( Р И Б 31, 163, 165;

см. также § «Курбский и Евфимий Чудовский»), По учению Дамаскина, Антихрист «воспитается в тайне... и воца рится» (Курбский 1995, 622). Князь Андрей рисует яркими красками детство Ивана, когда «питаша его велицые гордые паны, по их языку боярове, его на свою и детей своих беду» ( Р И Б 31, 165).

В главе «Об Антихристе» предупреждается, что он «в начале же царства своего, паче мучетелства, повинится добротам...» (Курбский 1995, 624). Этому тезису в «Истории» соответствует время политического идеала Курбского — Избранной рады «мужей разумных и совершен ных.., в военных и в земских вещах по всему искусных», когда царь не смел «без их совету ничесоже устроити или мыслити» ( Р И Б 31, 161, 171, 172. О его политической концепции см.: Ауэрбах 1969, 170— 186;

Рыков 1982, 193-198).

В «Богословии» предсказывается, что Антихрист, «егда во... власти утвердится, воздвигнеть гонение на церков Божию и объявить всю злость свою» (Курбский 1995, 624). Каждый раз после решающих побед над врагами Грозный, почувствовав силу, платит злом за добро верным спод вижникам. После покорения Казанского ханства он размышляет о своих соратниках: «Не возмогл есмя вас мучити, поки Казань стояла сама в собе, бо ми естя потребны были всячески;

а ныне уже вольно мне всякую злость и мучительство над вами показавати» ( Р И Б 31, 205). Так же поступает монарх и после первых успехов в Ливонской войне ( Р И Б 31, 259). Царь, «избравши себе пространный Антихристов путь.., — восклицает Курб ский, — погнал церковь Божию. И яко погнал!..» ( Р И Б 31, 349).

Как и глава «Об Антихристе», «История» заканчивается изобра жением грядущего с небес во всей славе и силе Христа и гибелью сатаны (Курбский 1995, 624;

Р И Б 31, 3 5 3 - 3 5 4 ).

Учение об Антихристе могло быть известно Курбскому из разных эсхатологических сочинений, например, из «Сказания о Христе и Анти христе» писателя III в. Ипполита Римского, оказавшего влияние на Иоанна Дамаскина. Уже в переписке с Вассианом Муромцевым Курб ский предсказывал надвигающееся царство Зверя ( Р И Б 31, 390). Эта тема звучит в его первом письме Грозному (ПГК 9;

Рыков 1976, 237 — 238) и предисловии к «Новому Маргариту» (Курбский 1976, 1, 4). Однако совпадения между «Богословием» и «Историей» настолько значитель ны, что их трудно назвать случайными. Выступая против монарха, князь Андрей стремился придать своему протесту богословское обоснование и опирался на традиции церковной литературы.

Неповиновение Грозному принимало характер священной войны с Антихристом. Всякий пострадавший в борьбе с троном превращался в мученика, а пролитая кровь становилась святой и взывала к Богу об отмщении. В этой идее Курбский нашел оправдание своему бегству за границу от «сопротивного» православию тирана и его духовных на Взятие русскими войсками Казани и пленение хана Едигера (Ядигара-Мухаммеда) в 1552 г.

ставников иосифлян. Но именно иосифляне задолго до него призывали к борьбе не на жизнь, а на смерть с нечестивым правителем.

Во время «еретической бури» на Руси в конце XV в. партия орто доксального духовенства была встревожена попустительством Ивана III вольнодумцам. В ее среде появился богословеко-полемический трактат о почитании икон. Впоследствии Иосиф Волоцкий включил его в «Про светитель». Решительно настроенный автор объявил монарха, одержи мого страстями и кощунством, слугой Антихриста и тираном и потребо вал не повиноваться ему даже перед страхом смертной казни: «И ты убо таковаго царя или князя да не послушаеши, на нечестие и лукавьство приводяща тя, аще мучит, аще смертию претить!» (Лурье 1955, 346).

Похожие мысли высказывал в одном из своих посланий старец Артемий ( Р И Б 4, 1395).

Эти идеи — пределы царской власти, роль советников в окруже нии государя, возможность сопротивления тирану и многое другое — обсуждались средневековыми книжниками задолго до Грозного и Кур бского. В XVI в. старые теории пришли в столкновение в небывалой доселе полемике царя и вассала. Они приобрели необычайную остроту, когда Московское царство двинулось по пути строительства «Святорус ской империи».

Назвав так Россию ( Р И Б 31, 305, 307), Курбский соединил идеаль!

Святой Руси — «Святоруской земли» ( Р И Б 31, 216, 267, 271, 305, 306;

ПГК 110) или «Святоруского царства» ( Р И Б 262) — с западноевропей ской доктриной «Тгап$1а1ю 1трегн ас) Сегтапоз» — перемещения священ ной христианской империи от греков к германцам. «Святорусская импе рия» — это не только старозаветная и благочестивая земля Божия, какой князь Андрей изобразил ее во «Втором послании Вассиану Муромцеву»

( Р И Б 31, 393 — 394). Это православное подобие «всекатолической» Свя щенной Римской империи германской нации — Засгигп 1трепит Яотапит па(юш8 Сегтатсае.

Князь Андрей решал задачи исторического труда публицистиче скими средствами. Если чему и был чужд Курбский-историк, так это принципу Корнелия Тацита рассказывать без гнева и пристрастия — «8те на е1 $Ш(Но». Его «История» написана слезами и желчью, а не чер нилами. А. С. Пушкин очень точно заметил, что «озлобленная летопись кн.язя Курбского обличается от проччих летописей, как бурная жизнь Иоаннова изгн. анника отличалась от смиренной жизни безмятеж ных иноков» (Пушкин 11, 68. Ср.: там же, 340). Книга во многом нео бычна для древнерусской литературы и близка зарубежным сочинениям против Грозного Альберта Шлихтинга, Генриха фон Штадена, Иоганна Таубе и Элерта Крузе. Не исключено знакомство Курбского с участни ком Ливонской войны Александром Гваньини и его памфлетом «Описа ние Московии», который впервые увидел свет в Кракове на латинском языке в 1578 г.

Даже в Смутное время, когда рушились устои старого общества, писатели не всегда считали себя вправе открыто обсуждать пороки за конных государей. Дьяк Иван Тимофеев резко осуждал во «Временни ке» самовластие «Ивана Всегрозного». Но он был убежден, что не дело историка распространять через писание дурное о царских грехах и луч ше «царьское безообразие жития молчанием покрыта, якоже ризою»

(Державина 1951, 17. Ср.: там же, 23). Лишь те деяния монархов, кото рые служат к их славе, чести и похвале, следует излагать «в писаниох будущим ревнителем в память». Законного государя в силу харизмати ческого характера его власти может судить один Бог. Простым смерт ным не дано понять смысл его поступков и «познати глубину сердца царя» (Державина 1951, 33, 39). Очевидец и участник событий Смуты Тимофеев считал обязанностью историка обличать незаконных прави телей, узурпировавших престол. И те писатели, которые умолчат об их нечестии, одинаково с самозванцами будут истязаться на Страшном суде (Державина 1951, 33 —34).

Впрочем, предшественники у Курбского в русской литературе все же были. В жанре княжеской биографии, тяготеющей к исторической беллетристике, написана «Галицко-Волынская летопись». Образ князя крамольника, нарушающего феодальный правопорядок кровавыми усо бицами, стремящегося добыть власть и богатство любой ценой — даже с помощью преступлений, был известен начиная с древнейших летопис ных и агиографических произведений о Борисе и Глебе и их убийце Святополке.

Курбский был знаком с официальной историографией своего вре мени. В первой части «Истории» в рассказе о сооружении осадной баш ни при взятии Казани в 1552 г. он заметил, что «широце в летописнои рускои книзе о том писано» ( Р И Б 31, 193). Во второй части произведе ния князь Андрей сослался на «Житие митрополита Петра», помещен ное «в летописнеи книзе рускои» ( Р И Б 31, 313).

Обычно предполагают знакомство Курбского с «Летописцем нача ла царства» (Волкова 1985, 250, сн. 9), создателем которого считается Алексей Адашев (Зимин 1958, 29 — 41). В этом своде сообщается о пост роении осадной башни (ПСРЛ 29, 102), но отсутствует «повесть» о митро полите Петре. Его житие помещено в «Степенной книге» (ПСРЛ 2 1 / 1, 321 — 332), но в ней нет известия о сооружении башни во время осады Казани (ПСРЛ 2 1 / 2, 6 4 2 - 6 4 7 ).

Оба рассказа находятся в «Никоновской летописи», в состав кото рой входит «Летописец начала царства» (ПСРЛ 10, 191 —192;

ПСРЛ 13, 211—212). Существует обоснованное предположение, что над списком Оболенского «Никоновской летописи» работал опальный Адашев во время Ливонского похода 1560 г. (Клосс 1980, 197 — 198). По-видимому, на нее и ссылается Курбский, что не исключает его знакомство с други ми летописными сводами (ср.: Альшиц 1947, 265) 6.

Начало творчества Курбского пришлось на время расцвета офи циального летописания в 50 —60-е гг. XVI в. Иван IV и придворные историки объявили московское самодержавие венцом творения и обобщи ли предшествующие теории в «политическое богословие» неограничен ной монархии (о политической доктрине Грозного см.: Панченко, Успен ский 1983, 5 4 - 7 8 ;

Хант 1993, 7 6 9 - 8 0 9 ).

«История» Курбского возникла как сознательное отталкивание от официальной литературы. Его труд — порождение центробежных анти монументальных тенденций в древнерусской культуре. Жизнеописание Грозного построено на основе сюжетных коллизий, объединенных ав торской концепцией истории. Сочинение имеет все признаки жанра исторической беллетристики, расцвет которого, вызванный Смутным временем, пришелся на XVII в. Если «Летописец начала царства», «Нико новская летопись», «Степенная книга» и «Казанская история» являют ся апологией Грозного, то Курбский создал прямо противоположную им по замыслу трагическую историю нравственного падения «прежде доб рого и нарочитого царя» ( Р И Б 31, 169), закончив ее впечатляющим по художественной силе мартирологом «новоизбиенных мучеников».

Приемы агиографии Начиная с «Повести временных лет» древнерусские летописцы приспосабливали в своих произведениях к задачам исторического труда жанровые особенности воинских рассказов, жития, красноречия, посла ния, публицистики, богословского трактата. Разные жанровые традиции использованы и в «Истории о великом князе Московском», причем не только как подражание литературным образцам, но и как сознательное отталкивание от них. Если искать в произведении зеркальные отраже ния агиографических канонов (ср.: ИРЛ 1, 285;

Лихачев 1987, 182;

ПГК 207 — 208), то нельзя не заметить, что оно является полной противопо ложностью княжеского жития. Агиографические герои — Владимир I Святославич, Всеволод-Гавриил, Александр Невский, Довмонт-Тимофей, Федор Черный, Дмитрий Донской — олицетворяют собой идеальные образы благочестивых государей, храбрых рыцарей, защитников родной земли, ее веры и народа, управлявших своими уделами вместе с мудрыми советниками. Отнюдь не случайно Курбский упрекал Грозного приме ром «княжат руских святых, ходящих по Христову ускому пути, сиречь мерне и воздержне живущих;

но обаче царствующих блаженне» ( Р И Б 31, 3 4 8 - 3 4 9 ).

Жанр княжеского жизнеописания достиг своего расцвета в «Кни ге Степенной царского родословия». Знал ли князь Андрей это мону ментальное произведение? Такую возможность нельзя исключать. Ра бота над сводом началась по инициативе митрополита Макария в 1560 г.

и была закончена в марте — декабре 1563 г. (Васенко 1904, 217). Курб ский последний раз побывал в Москве весной 1563 г. ( Р И Б 31, 278;

Скрынников 1992, 158). Он был знаком с составителем «Степенной кни ги» царским духовником протопопом Андреем, в 1562 г. принявшим пострижение в Чудовом монастыре с именем Афанасия (о нем см.: Ва сенко 1904, 23 — 24, 198 — 212). Они оба участвовали в казанском походе 1552 г., а в следующем году вместе с князем И. Ф. Мстиславским и А. Ф. Адашевым посетили в Троице-Сергиевом монастыре Максима Грека и пересказали Ивану IV его пророчество о скорой смерти царевича Дмитрия ( Р И Б 31, 210).

По наблюдениям В. В. Кускова, составитель «Степенной книги»

стремился создать жанр княжеского жизнеописания, которое отлича лось бы от агиобиографии большей полнотой и последовательностью в изложении исторического материала, а от летописей — большей систе матичностью, более тенденциозным подбором и освещением фактов, а также украшенным риторическим стилем (Кусков 1959, 291). В отличие от общерусских летописей, в которых'повествование велось по годам, в «Степенной книге» история России представлена в форме княжеских жизнеописаний, расположенных по степени родства в виде непрерывно восходящей «лествицы» от княгини Ольги и правнука Рюрика Влади мира Святославича до Ивана IV (Кусков 1959, 260).

«Книга Степенная царского родословия» торжественно прослав ляла «в благочестии просиявших богоутверженных скипетродержате лей» как святое семя Владимира Равноапостольного (ПСРЛ 2 1 / 1, 5).

Ее составитель, широко используя топику житийной литературы, стре мился внушить читателю, что «во всех руских самодержцех не бысть никто же.., иже бы не благочестив был» (ПСРЛ 2 1 / 1, 133). Обожеств ляя верховную власть, «Степенная книга» возводила в ранг новых чу дотворцев и мучеников даже тех членов царствующей династии, кто ни когда не был канонизирован. «Мнози убо от них, аще и непразднуеми торжествено и не явлены суть, но обаче святи суть... » — утверждается в ней (ПСРЛ 2 1 / 1, 133. Ср.: там же, 39).

Имея определенное внешнее сходство со «Степенной книгой», «Ис тория о великом князе Московском» представляет собой с точки зрения идейного содержания вывернутую наизнанку официозную биографию Ивана IV. «... Мучеников же в сие время за веру у нас нет... » — заявил Грозный в переписке с князем Андреем (ПГК 26). Опроверже нию этого тезиса посвящена написанная Курбским «История новоизбиен ных мучеников» ( Р И Б 31, 275 — 354), вторая часть «Истории о великом князе Московском». Князь Андрей объявил Ивана IV и его ближайших предков «издавна кровопивственным родом» (ПГК 109) и провозгла сил святыми всех пострадавших от произвола московских государей.

Вторая часть «Истории о великом князе Московском» начинается с 1560 г. — с рассказа о расправе над родственниками и друзьями осуж денных Алексея Адашева и протопопа Сильвестра. Далее Курбский рас положил опальных в соответствии с их знатностью и общественным положением и сам озаглавил получившиеся разделы:

1. Предисловие ( Р И Б 31, 2 7 5 - 2 7 6 ).

2. «О побиении княжеских родов» ( Р И Б 31, 276 — 294).

3. «О побиении болярских и дворянских родов» ( Р И Б 31, 294 — 309).

4. О страдании священномучеников ( Р И Б 31, 309 — 347).

4. 1. «О страдании священном ученика Филиппа митрополита Московского» ( Р И Б 31, 309 — 316), казни церковнослужи телей, новгородский карательный поход опричников 1570 г.

( Р И Б 31, 3 1 6 - 3 2 4 ).

4. 2. «О преподобном Феодорите священномученике» (РИБ 31,324-347).

5. Заключение: филиппика против Грозного и риторическое про славление «новоизбиенных мучеников» ( Р И Б 31, 347 — 354).

Средневековый агиограф считал своим долгом заявить о невозмож ности описать многочисленные события и деяния своих благочестивых героев. Этот прием использовал, например, Василий Тучков в «Житии Михаила Клопского» (Дмитриев 1958, 164). Его племянник Курбский также жалуется на то, что ему недостает слов передать — но не святость, а злодеяния Грозного. «... Виденнаго и слышаннаго о таковых злостях и гонениях не могл бы на целу книгу написати...» — подчеркивает он (РИБ 31, 275. Ср. тоже: Курбский 1976, 4;

ПГК 208). Писатель признается в своем бессилии даже перечислить казненных, имена которых способна вместить в себя только вселенская Книга Жизни ( Р И Б 31, 308 — 309).

Решив изобразить Ивана IV свирепее древних гонителей христиан — императоров «Нерона презлаго», «Фоки-мучителя» и хана Батыя (РИБ 31, 290, 291, 347), Курбский обратился к жанру популярных в западноевро пейской агиографии мартирия, мученического жития, и мартиролога — сборника кратких рассказов о мучениках. Как точно заметил Я. С. Лурье ( И Р Б 1970, 442), самым настоящим мартирологом является «История новоизбиенных мучеников». Она была названа так самим автором (РИБ 31,347).

Курбский усматривал в древних мартириях прямые соответствия с террором Грозного, поэтому мученические жития преобладают в его пере водном агиографическом своде. В нем широко представлены мучениче ские жития Георгия Победоносца, Димитрия Солунского, Екатерины, Вар вары, епископов Климента Римского и Петра Александрийского, Анастасий Узорешительницы и Римляныни и др. (см. Прилож. 1 «Состав и источ ники агиографического свода Курбского»). С особенностями агиогра фических приемов в историческом произведении Курбский был знаком по классическим для того времени трудам церковных историков Евсе вия Кесарийского и Никифора Каллиста Ксанфопула, где рассказы о мучениках и тиранах занимают видное место.

В русской литературе интерес к жанру мартирия пробуждается в XVI в. в связи с мусульманской экспансией. В это время создаются и редактируются произведения о мучениках за веру, погибших от турок и татар: жития Иоанна Казанского и болгарина Георгия Нового в обра ботке иеромонаха Ильи, «Инока Максима Грека повесть самовидца бывша мучению некоего новоявлена мученика в Гречестей земли». Появляются новые редакции «Сказания об убиении в Орде князя Михаила Черни говского и его боярина Феодора» и «Жития князя Михаила Ярослави ча Тверского».

Курбский был знаком с этой агиографической литературой. В Юрьеве у него было «Мучение князя Михаила Черниговского да боля рина его Феодора» ( Р И Б 31, 495). Борьба с татарами, обострившаяся в царствование Ивана IV, воскресила с новой силой память о нашествии на Русь хана Батыя и мучениках за христианскую веру. В 1575 г. по приказу Грозного мощи Михаила Всеволодовича и Феодора были тор жественно перенесены из Чернигова в Москву. Цикл сочинений, посвя щенных этому событию — послание святым, тропарь и кондак в их честь, приписывается в древнерусской рукописной традиции «богомуд рому» самодержцу Ивану (Рамазанова 1988, 107 — 116). За рубежом князь Андрей сделал из жития другие выводы. В «Истории новоизбиенных мучеников» он проводил параллели между Грозным и Батыем, между казненным по приказу царя князем М. И. Воротынским и Михаилом Черниговским ( Р И Б 31, 281, 290).

В «Сказании об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора» прославляются мученики за веру. По словам Курбского, Михаил Всеволодович был «убиен от безбожнаго Батыя за то, иже боги его насмевал и Христа Бога пред мучителем... проповедал»

(РИБ 31, 281).

Конфликт в «Житии князя Михаила Ярославича Тверского» имеет политическую подоплеку. Она не могла не привлечь внимания потомка владетельных ярославских князей Курбского. Михаил Тверской пал Жертвой в междоусобной борьбе с Юрием Даниловичем Московским за великое княжение Владимирское. В 1318 г. он был казнен в Золотой Орде в результате интриг своего московского соперника. Созданное в Твери житие рисовало в самом невыгодном свете Юрия Даниловича и содержало антимосковские выпады. В официальной литературе XVI в.

произведение было подвергнуто сильной промосковской цензуре (Куч кин 1974, 275 — 276), но Курбский знал первоначальную версию траги ческих событий. В переписке с Грозным он обвинил Юрия Даниловича в гибели Михаила Тверского и объявил, что с этого времени и начали Московские государи «крове братии своей пити» (ПГК 109).

Образ царя-мучителя, «зверя кровопивственного» стал централь ным в мартирии Курбского «О страдании священномученика Филиппа митрополита Московского», самом раннем русском произведении о тра гических событиях в его судьбе. Впервые Курбский упомянул о митро полите Филиппе в маргиналии в предисловии к «Новому Маргариту».

Краткое примечание представляет собой прообраз будущего жития в «Истории о великом князе Московском».

«История»

«Новый Маргарит»

Се архиепископ Филип от роду вели- муж, яко рехом, славна и велика рода (310).

ка был и, о т младости все оставя, взем крест, и от младости своея вольною мнише скою нищетою и священнолепным жи последовахуся тельством украшен (310).

И вящей тридесети лет мнишествовал и в посте провосиял Последи же на престол возведен Рус- возведен... на архиепископскии пре кие митрополии стол Руские митрополии (310).

И глагола о сведении Господних, так и глаголати не стыдяся о свидениих пред лютым безчеловечным царем ни Господних так прегордому и прелюто в чесом же стыдящеся му, безчеловечному царю (310 — 311).

И того ради многие над обычай неслыхан- Рассказ о мучении митрополита Филип ные бещестия и муки притерпел от него па ( 3 1 1 - 3 1 6 ).

Последиже удавлен повелением его И овыи глаголют его в том монастыре удавленна быти за повелением его.., а друзии поведают, аки бы... созжена быти на горящем углию (316).

Так от Христа священно мучениче- всяко священномученическим от Хри ства венец принял, его же ради и по- ста венцем венчан, его же измлада воз любил, за него ж и на старость постра страдал (Курбский 1976, 3 об.).

дал (316).

\ Текстологический анализ позволяет заглянуть в творческую лабо раторию средневекового автора. «История о великом князе Московс ком» была написана не сразу, а на основании предварительного сбора данных и подготовительных записок. Очевидно, создавая мартирий «О страдании священномученика Филиппа митрополита Московского», Курбский имел перед глазами своеобразный конспект будущего жития — предисловие к «Новому Маргариту». Не исключено также, что оба рас сказа восходят к третьему источнику — подготовительным материалам князя Андрея.

Филипп, в миру Федор (11.11.1507 — 23.ХН. 1569 гг.), происходил из старомосковского боярского рода Колычевых. Его отец Степан Ива нович Колычев имел скандинавское прозвище Стенстур (Веселовский 1974, 300). Оно было дано по имени знаменитого регента Швеции Стена Стуре Старшего, который управлял страной в 1471 —1497 и 1501 —1503 гг.

Что связывало Колычевых и Стуре — остается неясным. Но это проз вище не могло появиться случайно, и какая-то связь между домами Ко лычевых и Стуре существовала.

Курбский утверждает, что его герой «от младости все оставя, взем крест». Но до 30 лет Федор Колычев служил при великокняжеском дворе. В 1537 г. он оказался замешанным в мятеже удельного князя Андрея Старицкого. Поэтому Федор был вынужден покинуть мир и удалиться в Соловецкий монастырь на Белом море (Яхонтов 1881, 145 — 146). В биографии Колычева, однако, есть указание на его раннее рели гиозное призвание, которое подтверждает свидетельство Курбского.

«Достигнув 30 лет, Федор все еще не был женат — обстоятельство удивительное на Руси. Мысль об отречении от мира должна была уже давно тайно зреть в нем, и политическая катастрофа только ускорила его решение» (Федотов 1991, 23).

Около времени страшного Соловецкого пожара 1538 г. Федор стал послушником в монастыре, а через полтора года принял постриг и был наречен Филиппом. На Соловках он прожил чуть менее 30 лет до сво его поставления 25 июля 1566 г. в митрополита Московского. Князь Андрей ненамного ошибся, когда отметил в «Новом Маргарите», что Филипп «мнишествовал» более 30 лет. Эта фактическая деталь не вош ла в «Историю», где Курбского интересовали не подробности из мона шеской жизни Филиппа, а его страдания и мученическая смерть в борь^ бе с царем.

Жанровое своеобразие мученического жития заключается в том, что оно не содержит полной биографии героя. Как правило, в мартирии отсутствуют похвала и посмертные чудеса святого. Все внимание сосредо точено на его страданиях, героической гибели и нравственной победе над тираном (Кусков 1980, 11).

Следуя канонам мартирия, Курбский почти ничего не сообщает о Жизни Филиппа до его конфликта с Грозным. Между тем время игу менства Филиппа в Соловецком монастыре представляет собой замеча тельную страницу в истории русской культуры. Став игуменом не позд нее 1547 г., Филипп проявил редкие административно-хозяйственные Дарования. Благодаря его кипучей деятельности скромная обитель на Краю православной ойкумены превратилась в экономический и культур ный центр Русского Севера. Ни один русский монастырь не знал такого размаха строительных работ, как Соловецкая обитель при Филиппе.

Осуществление его замыслов требовало больших расходов. Многие на чинания Филиппа поддерживали своими щедрыми вкладами богомоль цы, среди которых первым был Иван Грозный. Именно на Филиппа пал выбор царя, когда встал вопрос о избрании нового митрополита.

Когда в июле 1566 г. Грозный и церковные иерархи понуждали Филиппа занять пост митрополита, он отказывался и просил, «чтоб царь и великий князь отставил опришнину» и «соединил бы воедино, как прежде того было», «а не отставит царь и великий князь опришнины, и ему в митрополитех быть невозможно» (СГГД 1, 557).

Т Г т*. :. • а '..•. ^. • Т Автограф митрополита Филиппа История возведения на митрополичий престол Филиппа «нелепа, если взглянуть на нее с позиции тирана, с точки зрения его интересов, его пользы. Для чего в самом деле силой понуждать на митрополию человека нравственного, чрезвычайно популярного, по натуре независимо г о — и потому крайне неудобного? (Это „неудобство" и предопредели ло трагическую судьбу Филиппа). Вряд ли здесь имела место полити ческая близорукость, скорее наивная, но принципиальная приверженность порядку. Иван по природе и воспитанию был консервативен, он стоял за порядок, он искал в митрополиты „лучшего", а не марионетку, не думая о том, что собственноручно создает неизбежный конфликт „царства и святительства"» (Панченко, Успенский 1983, 68. См. также: Федотов 1991,52-53).

В предисловии к «Новому Маргариту» Курбский, ограниченный объемом примечания, лишь кратко упомянул о мучениях Филиппа. Эта тема стала центральной в рассказе «О страдании священномученика Филиппа митрополита Московского».

После этикетного вступления с обычными формулами авторского самоуничижения Курбский переходит к самой сути конфликта между святым и мучителем. Еще на Руси в переписке со старцем Псково-Пе черского монастыря Вассианом Муромцевым князь Андрей, перефрази руя Псалтирь (СХУШ, 46), упрекал духовенство за боязнь «глаголати пред цари не стыдяся о свидениих Господних, ниже обличати о различ ных законопреступных делех их» ( Р И Б 31, 407. Ср.: там же, 395). Его герой после поставления на митрополичий престол открыто осудил оп ричнину и стал «глаголати не стыдяся о свидениих Господних так пре гордому и прелютому, безчеловечному царю» ( Р И Б 31, 310 — 311).

Рассказ Курбского основан на антитезе мученик — мучитель и состоит из сменяющих друг друга эпизодов жестоких преследований и пыток. В центре повествования находятся героические подвиги святого, его смелый вызов тирану, страдания, смерть и нравственное торжество над палачами. Лишь в начале столкновения Ивана IV с митрополитом Курбский дважды называет Грозного царем, и то в окружении самых нелестных эпитетов ( Р И Б 31,310,311). В дальнейшем, используя извест ную агиографическую метафору мучители — звери, он именует Гроз ного «прелютеишим зверем», «пресквернеишим кровоядцем зверем», «зверем кровопивственным», просто «зверем», «прелютым зверем», «не насытным кровоядцем зверем» и «мучителем» ( Р И Б 31, 311, 312, 313, 314, 315). Повествование Курбского драматично, а трагический пафос всегда принимал у него риторически украшенную форму.

Добиваясь устранения Филиппа, Иван IV пошел на небывалое нару шение церковного права, закрепленного в его царствование в постанов лениях «Стоглава». В «Соборном ответе от священных правил святых апостол и святых отец» указано: «Яко не подобает князем и болярам и всяким московским судиям священническаго и иноческаго чина на суд привлачати, ниже таковым судити...» (Стоглав 1863, 179). В другой статье приводится решение Вселенского собора 451 г. в Халкидоне: «... ни от правил, ни от закона еже судити митрополита.., но токмо Константина града патриарху се дано есть» (Стоглав 1863, 182). Несмотря на это Боярская дума под давлением царя приняла решение о суде над митро политом Филиппом.

Курбский, хорошо знавший церковное право, писал о московском процессе, имея в виду те же постановления, что и «Стоглав»: «Кто слы хал зде [в др. списках: где. — В. /С.] епископа от мирских судима и испытуема?.. Где законы священные? где правила седьмостолпные? где уложения и уставы апостольские? Все попранны и наруганны от пре сквернеишаго кровоядца зверя... » ( Р И Б 31, 311 —312).

Подчеркивая вопиющую незаконность суда, князь Андрей сослался на «Житие митрополита Петра», одного из небесных покровителей Моск вы. «... Негли забыл есть повесть.., — обращался он к Грозному, — устнама твоима часто произносимую, о святом Петре сущую, Руском митрополите, на приключшуюся ему лжеклевету от Тверскаго епископа прегордаго? Тогда услышавше сие, вси велицыи княжата руские не дер знули разсмотряти между епископов, или судити священников;

бо абие послали ко патриарху Констянтинопольскому о ексарха, да разсмотрит или разсудиг о сем, яко пространнейшее пишет в летописнеи книзе рус кои о сем» ( Р И Б 31, 3 1 2 - 3 1 3 ).

Сообщение о том, что Иван IV часто рассказывал о митрополите Петре, заслуживает доверия. Московский святитель был особенно почи таем Грозным. Древнерусская рукописная традиция называет царя авто ром стихир митрополиту Петру (см.: Серегина 1990, 69 — 80;

она же 1994, 194-201).

«Житие митрополита Петра» вошло в «Никоновскую летопись» и «Степенную книгу». Согласно этим источникам, посол патриарха Кон стантинопольского прибыл на Русь в ответ на донос епископа Андрея Тверского, обвинившего Петра в симонии, а не на просьбу русских кня зей (ПСРЛ 10, 191-192;


ПСРЛ 2 1 / 1, 3 2 6 - 3 2 7 ). Неточность в рассказе Курбского едва ли вызвана простой забывчивостью. Очевидно, факты были изменены умышленно с целью подчеркнуть нарушение Грозным прерогатив духовной власти.

Против участия светских лиц в суде над духовным лицом направ лена также ссылка Курбского на «Слово о похвале Афанасия Велико го» Григория Богослова ( Р И Б 31, 311). Ссылка представляет собой ре минисценцию латинского перевода «Огайо XXI. Бе 1аис11Ьи8 АЙмпази Ма§т агсЫер15сор1 А1ехапМш» (Григорий Богослов 1571, 530). Из ближайших по времени к Курбскому изданий этой «орации» следует назвать книгу «ОрегишОгеёог^^Nа2^ап2еп^^ош^1ге8». Она вышла в свет в Базеле в 1571 г.

(Григорий Богослов 1571, 524 — 534). Из переписки Курбского с Мар ком Сарыхозиным известно, что в библиотеке князя Андрея находились «все оперы книги... Григория Богослова» и он перевел одну его «ора цыю» ( Р И Б 31, 417, 418).

Митрополит Филипп был низложен 8 ноября 1568 г. Для расправы над своим противником Иван IV избрал день церковной памяти архан гела Михаила. По средневековым представлениям, архангел Михаил олицетворял грозную карающую власть (Панченко 1984, 13— 14). Пала чи сорвали с Филиппа святительские одежды, с побоями выволокли его из церкви, посадили на вола задом наперед и в таком виде провели по городу. Митрополит с молитвой благословлял собравшиеся толпы наро да, а те вопреки ожиданиям палачей не надругались над осужденным, а с рыданием прощались с ним ( Р И Б 31, 313 — 314).

Ритуал казни напоминает расправу архиепископа Новгородского Геннадия с еретиками после церковного суда над ними в 1490 г. По приказу Геннадия, в Новгороде еретиков в вывороченной наизнанку одеж де посадили на коней лицом к хвосту, «яко да зрят на запад в уготован ный им огнь», на головы им одели остроконечные берестяные шлемы с надписью: «Се есть сатанино воиньство!» В таком виде их провели по Новгороду. Всем прохожим было приказано при виде этой процессии плеваться и говорить: «Се врази Божии и христианьстии хулници!»

Затем берестяные шлемы были сожжены на головах у еретиков (Лурье 1955, 130, 472,482).

Агиографическая проза Курбского испытала влияние латинской литературы. Не располагая по разным причинам необходимыми сла вянскими переводами, князь Андрей обратился к современным ему като лическим изданиям патристики и житий святых. В рассказе о клевете на митрополита Филиппа во время судебного следствия он сравнил московский процесс с кознями против Иоанна Златоуста и его неспра ведливым осуждением. Курбский сослался на «Житие Иоанна Златоус та» в редакции Симеона Метафраста ( Р И Б 31, 311, сн. 8, 9). Оно было опубликовано в Кельне в 1570 г. в первом томе «Бе ргоЬаИв вапсЮгиш 1Ш1ОГШ» Лаврентия Сурия и содержит параллель с мартирием о митро полите Филиппе (Сурий 1570, 466) 7.

Влияние латинской агиографии ясно прослеживается в одном из центральных эпизодов мартирия — укрощении Филиппом дикого мед ведя (подробнее см. § «Епископ Амвросий Медиоланский в творчестве Курбского»), Увидев это чудо, Грозный заявил: «Чары... творит епис коп!» Князь Андрей замечает по этому поводу: «Воистинну некогда тое ж мучители древние о творящих чюдеса мученицех глаголали» ( Р И Б 31, 315). В двух переводных житиях Георгия Победоносца в агиографи ческом своде Курбского (Син-219, 6 7 - 7 8 об., 7 9 - 8 8 об.;

Сурий 1571, 798—805, 806 — 813) гонитель христиан римский император Домициан не однократно объясняет чудеса святого его «чаровным искуством» (Син-219, 72, 73, 74, 75 и др.). Рассказ Курбского о митрополите Филиппе основан на свидетельствах современников и очевидцев событий, но облечен в литературную форму мартирия.

В предисловии к «Новому Маргариту» князь Андрей сообщает, что Филипп был задушен по приказу царя. 23 декабря 1569 г. во время карательного похода Грозного на Новгород Малюта Скуратов посетил ссыльного митрополита в его келье в Тверском Отроче монастыре. От имени Ивана IV опричник просил благословения. Взамен Колычеву был обещан митрополичий престол. Филипп наотрез отказался благословить Грозного и, угрожая ему вечной анафемой, потребовал отмены опричнины ( Р И Б 31, 316). Тогда Маюта Скуратов задушил митрополита подушкой.

К моменту написания «Истории» Курбский располагал также дру гой, хотя и недостоверной информацией. В Литву доходили слухи, что Филипп был замучен на горящих углях в Алексанровской слободе. Рас сказы о Филиппе в предисловии к «Новому Маргариту» и «Истории»

заканчиваются похожим прославлением его мученического подвига. Но в предисловии концовка имеет характерную для Курбского глагольную рифму, в то время как в «Истории» ее нет.

Житие-биография «О преподобном Феодорите священномучени ке» — единственное посвященное ему произведение в древнерусской литературе. Оно имеет авторские варианты названия в тексте: «Краткая повесть о преподобном Феодорите» и просто «Повесть о Феодорите»

( Р И Б 31, 329, 338).

Повесть построена по другой структурной схеме, чем мартирий о митрополите Филиппе. Она рассказывает о Феодорите от его рождения до смерти, насыщена подробностями и выдержана в более простом пове ствовательном стиле. Курбский стремился как можно точнее описать жизненный путь своего героя. Он сообщает сведения о местах, в которых побывал Феодорит, указывает, сколько времени тот провел там, какое расстояние проехал, и т. п. Неконкретных сведений немного, и они выз ваны чаще всего отсутствием точных данных или тем, что автор не по мнил некоторые факты. «Памятамися», — замечает он в таких случаях или предупреждает: «... яко слышал от некоторых, тако и написах...»

( Р И Б 31, 331, 346).

Отличия между повестями о Феодорите Кольском и митрополите Филиппе объясняются не только разными авторскими установками, хотя, разумеется, и они имели место. Курбский — духовный сын Феодорита ( Р И Б 31, 344, 345) и, рассказывая о нем, часто основывавался на личных воспоминаниях. «... Аз един елико могу памятати!» — восклицает он ( Р И Б 31, 343). О митрополите Филиппе, который погиб после эмигра ции Курбского, приходилось писать по слухам, доходившим в Великое княжество Литовское из России. Более пространный рассказ о нем князь Андрей оставил «тамо живущим, сведомшим и бЛижаишим» (РИБ 31, 310).

Курбский приводит много хронологических сведений о Феодорите, но нигде точно не датирует события. Основные даты можно установить, только соотнося его показания с другими источниками. Тем самым под вергается проверке и степень достоверности «Повести о Феодорите», которая вызвала в науке противоположные оценки — от скептических (Голубинский 2, 860) до весьма положительных (Яхонтов 1881, 121, 126).

Забегая вперед, надо сказать, что в целом рассказ Курбского выдержи вает проверку источниками и является ценным свидетельством совре менника, сохранившим уникальные факты.

С самого начала жизнеописания своего героя Курбский подчерки вает его преемственность с духовным отцом севернорусского монаше ства Сергием Радонежским. Феодорит был уроженцем Ростова, «отню ду же, — замечает князь Андрей, — и святыи Сергии про возрасте» (РИБ 31, 324). На тринадцатом году Феодорит ушел из дома в Соловецкий монастырь. Через Ростов пролегал путь на Белое море (Герберштейн 1988, 202). Надо думать, что отрок отправился в столь далекое стран ствие не один, а вместе со старшими попутчиками.

Когда Феодориту шел четырнадцатый год, он постригся в монахи и был отдан на послушание пресвитеру Зосиме, «святу и премудру и мно голетну сущу» ( Р И Б 31, 324 — 325). По словам Курбского, наставник Феодорита был учеником одного из основателей Соловецкого монасты ря игумена Зосимы. Зосима Соловецкий умер в 1478 г. В начале XVI в.

на Соловках еще жили его ученики. В атмосфере живых преданий о нем и его сподвижнике Савватии Соловецком сложилась личность Феодорита.

Феодорит пробыл в послушании у своего старца 15 лет. За это время он сформировался как книжник, «навыче всякой духовной премудрости» ( Р И Б 31, 325). В этом ему оказала помощь соловецкая библиотека. По ее описи 1514 г., «в казне» при Никольской церкви хра нилось 127 рукописей — в основном книг традиционного церковно славянского содержания (Кукушкина 1977, 23, 169—171, 177).

В возрасте около 30 лет Феодорит был рукоположен архиеписко пом Новгородским в иеродиакона ( Р И Б 31, 325). Курбский не называет архиепископа по имени, но им был Макарий, будущий митрополит Мос ковский. В 1526 г. он был поставлен в архиепископы Новгородские.

Перед этим новгородская кафедра оставалась не замещенной 17 лет.

Предшественник Макария Серапион был низложен с архиепископского престола в 1509 г. (Голубинский 2, 747, 856).

По данным Курбского, Феодорит стал иеродиаконом в возрасте 28 — 29 лет. Скорее всего, с учетом приводимого ниже сообщения об Александре Свирском, он родился около 1500 г. Если принять за дату его рождения 1489 г. (Шестаков 1868, 262), то время его посвящения в сан придется на период, когда в Новгороде не было архиепископа. Если предположить, что Феодорита рукоположил не Макарий, а Серапион, то тогда он должен был родиться не позднее 1480 г. Эта дата плохо согла суется с хронологией дальнейшего рассказа. В таком случае Феодорит участвовал в возрасте 77 лет в дипломатической миссии в Константино поль, а затем, когда ему было около 80 лет, совершил два тяжелейших путешествия из Вологды в Мурманскую землю к лопарям (современное название саамы). Эти далекие странствия представляются более реаль ными для человека в возрасте около 60 лет.

После посвящения в сан Феодорит пробыл около года на Солов ках у своего старца Зосимы, а потом с его благословения отправился 7в В Калугин «на созерцание» к игумену Александру Свирскому в монастырь в Оло нецком крае близ Ладожского озера. Курбский изображает их встречу в соответствии с канонами агиографической литературы. Святой Алек сандр Свирский принял незнакомца как провидец. Он вышел из мона стыря навстречу страннику и привествовал его словами: «Сын Авраамль прииде к нам, Феодорит диякон» ( Р И Б 31, 325). Александр Свирский умер 30 августа 1533 г. и был канонизирован в 1547 г. Курбский назы вает его чудотворцем и отмечает его особую любовь к Феодориту. Этот период в жизни Феодорита с момента его рукоположения до жизни в Александро-Свирском монастыре следует датировать концом 20-х — началом 30-х гг. XVI в.


От Александра Свирского Феодорит отправился в Заволжье, быв шее центром нестяжательной иноческой жизни, и поселился в Кирилло Белозерском монастыре, где в свое время принял постриг один из осно вателей Соловецкой обители Савватий. В Кириллове Феодорит провел около двух лет, предаваясь «жестокому и святому жительству» (РИБ 31, 325). Жизнь в многолюдном общежительном монастыре показалась ему, вероятно, слишком суетной. Он удалился в уединенные лесные ски ты, расположенные в окрестностях Кириллова, и остановился в Порфи риевой пустыни. Оставя Кирилло-Белозерский монастырь ради созер цательной жизни в скиту, Феодорит повторил путь духовного отца нестяжателей Нила Сорского, также ушедшего из Кириллова в пустынь.

Произведение Курбского направлено против произвола московских государей. Используя прием вставной новеллы, он поместил в «Повести о Феодорите» рассказ о страданиях Порфирия ( Р И Б 31, 326 — 329). В 1521 — 1524 гг. Порфирий был игуменом Троице-Сергиева монастыря (Строев 1877, 138;

Голубинский 2, 832). После смелого выступления в защиту князя Василия Шемячича, который был вероломно арестован Василием III и приговорен к смерти, он был отрешен от настоятельства в сентябре 1525 г. и подвергся опале. После этого Порфирий вернулся к себе в пустынь. Князь Андрей называет его «божественным», «исповедни ком» и «первомучеником» (РИБ 31, 325 — 326). Вставные новеллы, разви вающие параллельные сюжетные линии, типичны для его литературной манеры и часто использовались другими средневековыми писателями.

В Порфириевой пустыни Феодорит встретил единомышленников нестяжателей: последователя учения Нила Сорского инока Артемия и старца Соловецкого монастыря Иоасафа (Исаака) Белобаева ( Р И Б 31, 329, 336). На время их знакомства проливают свет «Постнические сло веса» Василия Великого, которые Артемий переписал в П о р ф и р и е в о й пустыни в 1543 г. (Ув-255— 1°). В послесловии к рукописи он сообщил, что поселился в Порфириевой пустыни в 1536 г. (Ув-255— 1°, 451). В с т р е ча Феодорита и Артемия произошла не ранее 1536 г.

Феодорит провел в Порфириевой пустыни около четырех лет (РИБ 31, 329, 336). Затем он получил от старца Зосимы письмо, в котором тот, предчувствуя кончину, призывал к себе ученика. Феодорит немедленно отправился в Соловецкий монастырь и пробыл там около года или меньше того, служа больному наставнику ( Р И Б 31, 329 — 330).

Соловецкий монастырь был форпостом христианства и русской культуры в Поморье. На Соловках Феодорит принял решение не воз вращаться в заволжские пустыни, а поселиться в пустынном краю лопа рей. После смерти Зосимы, в конце 30-х гг. XVI в., он отправился в Мурманскую землю в устье реки Колы ( Р И Б 31, 330).

На Коле Феодорит встретил старца пустынника. Князь Андрей неуверенно замечает: «... памятамися, Митрофанбе имя ему — пришедша го во оную пустыню пред ним аки за пять лет» ( Р И Б 31, 331). Кто этот отшельник — неясно. Курбский откровенно указывает на возможность ошибки в имени. Вместе с тем его свидетельство об освоении русскими миссионерами Колы до Феодорита подтверждается другими источника ми. В «Никоновской летописи» сообщается, что зимой 1532 г. в Новго род к архиепископу Макарию прибыло посольство лопарей с рек Колы и Туломы. Посланцы «просили антимисов и священников церкви Бо жиа свящати и самим просветитися святым крещением» (ПСРЛ 13, 63).

Е. Е. Голубинский критически оценивал рассказ Курбского. Он считал, что так как язычники на Коле были крещены до Феодорита, то в таком случае тот должен был просвещать лопарей, живших в другой, восточной, части Кольского полуострова по реке Поною (Голубинский 2, 860). Однако еще в 1534 г., через два года после посольства лопарей, архиепископ Макарий докладывал Ивану Грозному не об успехах мис сионерской деятельности, а о том, насколько сильна «прелесть кумир ская» на Русском Севере вплоть «до лопи до дикие» (ПЛ 1, 141). Из сообщения о Лапландии 1591 г. голландского купца Симона ван Салин гена видно, что в 1565 г. колонизация на Коле только начиналась и там было не более трех домов (Филиппов 1901, 299, 303, 308, сн. 14). Феодо рит шел с просветительной миссией по следам своих предшественников, которые обратили в христианство только часть кольских лопарей.

«Повесть о Феодорите» была написана спустя 15—17 лет после бегства Курбского из России. Вспоминая в эмиграции беседы со своим духовным отцом, князь Андрей допустил хронологические ошибки. Про жив на Коле якобы около 20 лет, Феодорит и Митрофан отправились в Новгород ( Р И Б 31, 331). Эта цифра явно преувеличена. Исследователи сокращают ее до 12, но и она вступает в противоречие с хронологией рассказа (Макарий 4, 182, 504, сн. 428). В Новгороде Феодорит был Рукоположен в иеромонаха архиепископом Макарием и некоторое вре мя был его духовником. Курбский подчеркивает последний факт дваж ды ( Р И Б 31, 331, 339). 19 марта 1542 г. Макарий был поставлен митро политом Московским (Голубинский 2, 763). Феодорит мог прибыть к нему в Новгород только до 1542 г. Но в таком случае он провел на Коле всего лишь несколько лет с конца 30-х гг. XVI в.

В Новгороде теряется след Митрофана. Курбский больше не упо минает о нем. В начале 40-х гг. XVI в. Феодорит возвратился с богаты ми пожертвованиями и уже «некоторыми другими» спутниками на Колу, где основал в устье реки монастырь и церковь в честь Святой Троицы ( Р И Б 31, 3 3 1 - 3 3 2 ).

Князь Андрей ничего не говорит о миссионерской деятельности Феодорита во время его якобы двадцатилетнего отшельничества на Коле.

Крещение лопарей отнесено ко времени его второго пребывания в Мур манской земле. В первый приезд Феодорит осваивался с новой для него средой и постепенно подготавливал язычников к принятию христиан ства, но не крестил их, так как не имел сана священника.

Курбский прибегает к агиографическому преувеличению, когда ут верждает, что «единого дня» крестилось около двух тысяч лопарей (РИБ 31, 332 — 333). Столько представителей саамского народа проживает сейчас на Кольском полуострове в России. Стремясь объяснить успех пропове ди Феодорита, князь Андрей подчеркивает, что он «искусен уже был языку их» ( Р И Б 31, 332). Иначе он не смог бы сделать то, о чем свиде тельствует Курбский: «... науча их писанию, и молитвы некоторые при вел им от словенска в их язык» ( Р И Б 31, 332).

Этот письменный язык нельзя считать своего рода руссенорском XVI в. — торговым языком между Россией и Норвегией. Это был свя щенный, а по средневековым понятиям, следовательно, и культурный язык, на который переводились церковнославянские тексты. Их перевод на восточное наречие саамского языка был возможен только после созда ния особого алфавита, несомненно основанного на кириллице, способно го передать специфические звуки саамской речи. Курбский, отмечая все заслуги Феодорита, ничего не говорит о том, что он изобрел саамский алфавит. Возможно, Феодорит использовал письмена, ранее придуман ные русскими для финно-угорских народов.

Симон ван Салинген сообщает, что среди его знакомых в 1568 г.

был Федор Циденова — неточная транскрипция Реоёог 2к1епоуа, вероят но, Чудинов или Жеденов — из Кандалакши (Филиппов 1901, 310, сн. 31).

Федор слыл «за русского философа, так как он написал историю Коре лии и Лапландии, а также рискнул изобрести письмена для корельского языка, на котором никогда не писал ни один человек. Так, он показывал мне алфавит и рукопись, Символ веры и Отче наш, а также, изложивши им самим испытанное и проч.... » — очевидно, исповедание веры (Фи липпов 1901, 3 0 1 - 3 0 2 ).

Попытки письменной фиксации карельской речи известны задолго до Федора из Кандалакши. Древнейший письменный памятник карель ского языка — новгородская берестяная грамота с четырьмя строками заклинания от молнии — относится к XIII в. Характерен объем переве денных Федором текстов — Символ веры и Отче наш. Надо полагать, что такие же «молитвы некоторые» перевел на саамский язык Феодорит Кольский.

В житии его современника Трифона, основателя Троицкого монас тыря на реке Печенге, сообщается, что новообращенные лопари, жертвуя монастырю земельные и водные угодия, «письменными заветы утверж даху» (ЖТП 1859, 102). Неизвестно, насколько это известие достоверно и что представляли собой эти дарственные записи. Но едва ли Трифон обучал лопарей грамоте. По его признанию, он был «невежда... и мало книжен» (ЖТП 1859, 97).

Начинание Феодорита могло иметь большое культурное продолже ние. Оно означало зарождение саамской письменности и литературного языка. Однако дело Феодорита не получило продолжения. В России письменность на саамском языке была введена только в начале 30-х гг.

XX в. До нашего времени не сохранилось ни строчки из переводов Фео дорита, ни единой надписи на использованном им алфавите. Скорее все го, они не выдержали конкуренции с церковнославянской книжностью и были вытеснены ею. Такая же судьба постигла и переводы Стефана Перм ского на древнезырянский язык, и переводы «философа» Федора на ка рельский вместе с его историей Карелии и Лапландии — видимо, исто рией колонизации этих земель. Вместе с тем эти факты свидетельствуют о неоднократных попытках в XV —XVI вв. создать письменность на языках финно-угорской группы и перенести на эту почву церковносла вянскую культуру.

В жанровой системе древнерусской агиографии, унаследованной от византийской литературы, существовал особый тип исповеднического жития. Его герой — проповедник христианства в языческой стране. Он просвещает идолопоклонников, сокрушает кумиры, вступает в борьбу с целым народом, терпит гонения и мучения, но в конечном итоге силой собственного примера, силой слова и дела одерживает победу: язычники принимают христианство и крестятся (Кусков 1980, 11 — 12). Класси ческим примером исповеднического жития является жизнеописание Стефана Пермского, крестителя коми-зырян, написанное его другом Епи фанием Премудрым. В житии подробно рассказывается о гонениях языч ников на Стефана Пермского и их попытках убить проповедника.

Этот агиографический прием использован в «Житии Трифона Пе ченгского». Язычники и их кебуны — жрецы, желая прогнать святого из своей земли, чинили ему «неисповедимыя пакости: за власы торгаху, и о землю метаху, и бияху, и пхаху» и угрожали смертью (ЖТП 1859, 99 — 100). Агиографический стандарт обнаруживает разительный контраст с характеристикой Трифона, которую дал ему хорошо знавший его ван Салинген: «Он был грозным для врагов воином, много народу ограбил и разорил он на границе и много крови пролил...» (Филиппов 1901, 302).

Курбскому было известно о колдунах в Лапландии. В «Истории о великом князе Московском» рассказывается, как Василий III, стремив шийся излечиться от бесплодия, посылал за волхвами «аж до Корелы, еже есть Филяндия, и аж до дикия Ляпунии, яже той язык седит на великих горах, подле Студеного моря» ( Р И Б 31, 291, сн. 4). Видимо, следуя примеру отца, Иван IV также приказал доставить «с Севера мно жество кудесников и колдуний» (Севастьянова 1990, 84). Английский негоциант в России Джером Горсей писал, что их привезли «из того места, где их больше всего, между Холмогорами и Лапландией», и они точно предсказали Грозному его смерть (Севастьянова 1990, 84 — 85).

Курбский имел все основания пойти следом за агиографическим этикетом, но не сделал этого. Ссылаясь на рассказы Феодорита, он с похвалой отозвался о лопарях: «... яко сам он поведал ми, иже той язык лопскии... людие зело просты и кротцы и отнюдь всякаго лукавства неискусны, ко спасеному же пути тщаливи и охочи зело, яко последи множества от них мнишеское житие возлюбили» ( Р И Б 31, 332). Глав ное препятствие герою Курбского чинили не язычники, а иноки его мо настыря, среди которых были новообращенные лопари ( Р И Б 31, 332).

Приехав впервые на Колу, Феодорит вместе с Митрофаном искал уединенного созерцания, продолжая традиции Нила Сорского и заволж ских пустынников. Во время второго пребывания в земле лопарей Фео дорит стремился осуществить идеал совершенного монашеского обще жития.

По своим взглядам на церковную жизнь Феодорит — убежденный нестяжатель, последователь заволжских старцев и строгого общежитель ного устава Зосимы и Савватия Соловецких. В рассказе об отказе Фео дорита принять богатые дары Ивана Грозного Курбский в сжатой форме выразил убеждения своего учителя: «... аз яко сребреник [деньгами. — В. К. ], так и драгоценными одеждами не обыкох наслаждатися, а ни ими украшатися, паче же отрекохся всех таковых в начале постр[и]жения власов моих;

но доброту душевную, благодати духа внутрь украшати тщуся. Но точию сего прошу, да с покоем и со безмолвием в келье до изшествия моего да пребуду» ( Р И Б 31, 341). Согласно взглядам не стяжателей, нищета, уединенное безмолвное жцтие и «умная молитва»

были самым верным путем для достижения идеала духовной жизни.

На Коле Феодорит основал Троицкий монастырь и ввел с т р о г и й общежительный устав. Подобно Нилу Сорскому, он запретил м о н а х а м иметь личную собственность, пользоваться чужим богатством и п р и к а зал кормиться только от дел рук своих. Следуя завещанию Зосимы Со ловецкого, Феодорит запретил находиться в обители не только ж е н щ и нам, но и животным-самкам ( Р И Б 31, 332, 333). Жизнь в его м о н а с т ы р е была организована по другому принципу, чем у Трифона П е ч е н г с к о г о.

Русские и иностранные источники согласны в том, что Печенгский м о н а стырь регулярно принимал богатые пожертвования (ЖТП 1859, 102, 104-106;

Филиппов 1901, 303;

Андреев 1920, 35).

Суровые правила иноческой жизни вызвали протест монастырской братии. Следуя литературному этикету, Курбский объясняет возмуще ние монахов бесовскими кознями. Дьявол настраивал иноков против нестяжательного устава Феодорита: «И никто же может от человеков претерпети уставом, вам преданным от него: како можете без именеи жити, своими руками хлеба добывающе?» ( Р И Б 31, 333).

За агиографическим стандартом стоит реальный конфликт между игуменом с его стремлением к аскетической строгости монастырской жизни и не готовыми к такому подвигу иноками. Похожие конфликты возникали и в других монастырях XVI в. Епископ Крутицкий Савва Черный, рассказывая о строгом уставе Иосифа Волоцкого, замечает, что не выдержавшие его монахи покидали монастырь со словами: «... жес токо есть сие житие, в нынешнем роде, кто можеть таковая понести...»

(Питирим 1973, 199). На Коле монахи поступили иначе: они остались в монастыре, изгнав оттуда своего настоятеля около 1549 г. По словам Курбского, они в ярости «имают старца святаго и бьют нещадно, и не токмо из монастыря извлачают, но и от страны тоя изгоняют, аки врага некоего» ( Р И Б 31, 333).

Земля лопарей входила в новгородскую епархию. Туда и отпра вился Феодорит, возможно ища справедливости у новгородского влады ки. В 1542—1551 гг. архиепископом Новгородским был иосифлянин Феодосий. Он не вернул Феодорита на Колу, а назначил его игуменом маленького монастыря в новгородской земле, где тот и провел около двух лет ( Р И Б 31, 333).

Перед Грозным за Феодорита ходатайствовал его старый товарищ Артемий, который стал к тому времени игуменом Троице-Сергиева мо настыря. Феодорит был вызван в Москву и поставлен архимандритом Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале ( Р И Б 31, 333 — 334). Курбский точно излагает факты. Старец Артемий стал троицким игуменом в 1551 г., но пробыл им всего лишь около полугода (Вилинский 1906, 45, 52 — 53).

Феодорит был назначен архимандритом в начале 1551 г. в период наи большего влияния Артемия на молодого Ивана IV (Гладкий 1981, 240).

Рекомендуя царю Феодорита, старец Артемий хотел видеть во гла ве Спасо-Евфимиева монастыря единомышленника-нестяжателя. Как и на Коле, архимандрит Феодорит стал вводить среди монахов нестяжа тельный устав, по словам Курбского, « наказу ющи по великому Василиеву Уставу жительствовати» ( Р И Б 31, 334. Ср.: там же, 335).

Приблизительно в то же время старец Артемий писал Ивану Гроз ному, что «святии отци уставляют жити, яже по Великому Василию»

(РИБ 4, 1440), и советовал монарху изучать «со прилежанием всяким Просветительную книгу Великаго Василия.., начало: „Многом сущи иже от богодухновенаго писания поведуемых"... » (РИБ 4, 1388). Так начинают ся переписанные Артемием в Порфириевой пустыни «Постнические слове са» Василия Великого об аскетической жизни монахов (Ув-255— 1°, 1). В литовской эмиграции старец Артемий подарил другой список этого сочи нения Курбскому ( Р И Б 31, 415). Нестяжатели видели в книге Василия Великого наилучшее руководство к совершенному иноческому житию".

Как и на Коле, строгость Феодорита в соблюдении монастырского устава вызвала сопротивление со стороны иноков, а также епископа Суздальского и Торусского Афанасия Палецкого. «... Того ради, — замечает князь Андрей, — ненавидяще его яко мниси, так епископ градцкии», которого Феодорит обличал за «сребролюбие и пиянство»

( Р И Б 31, 334).

Дальнейшее повествование о Феодорите прерывается рассказом о церковном процессе по делу еретиков в 1553 — 1554 гг. Следствие при вело на скамью подсудимых старца Артемия. Феодорит и Иоасаф Бело баев, вызванные в суд в качестве свидетелей обвинения, отказались высту пить против своего друга и произнесли речи в его защиту. Показания Феодорита опротестовал епископ Афанасий Палецкий. Он объявил Феодорита «еретиком» и единомышленником Артемия еще со времен жизни в Порфириевой пустыни ( Р И Б 31, 336).

По соборному приговору старец Артемий был сослан «в вечное заточение» в Соловецкий монастырь (ААЭ 1, 254;

Р И Б 31, 337). Но вскоре узнику удалось бежать, и в 1555 г. он объявился в Великом княжестве Литовском, где, несомненно, сообщил Курбскому дополнитель ные подробности как о жизни его духовного отца, так и о суде над еретиками. Бежать из соловецкой тюрьмы без посторонней помощи не возможно. Курбский и старец Артемий, опасаясь за этих помощников, хранят полное молчание относительно обстоятельств побега. Остается только догадываться, помогали ли Артемию друзья соловецких монахов Феодорита и Иоасафа Белобаева или он нашел поддержку у других единомышленников. Монастырским игуменом в то время был Филипп Колычев. Побег Артемия не сказался на его репутации и впоследствии, после низложения Филиппа с митрополичьего престола, не был постав лен ему в вину.

После собора против еретиков — между 24 октября 1554 г. и января 1556 г. — Феодорит был отрешен от архимандритства (Гладкии 1981, 240 — 241). Его осуждения больше всех добивался епископ Афана сий Палецкий, который не мог простить Феодориту его обличений. Фео дорита сослали в Кйрилло-Белозерский монастырь, игуменом которого в 1539-1551 гг. был Афанасий Палецкий (Строев 1877, 55;

РИБ 31, 338 — 339). Так иосифлянская группировка, занимавшая высшие посты в русской церкви, расправилась со своими противниками нестяжателями.

Достоверность рассказа Курбского подтверждается документальными материалами.

Феодорит недолго пробыл в опале — около полутора лет ( Р И Б 31»

339). Из Кириллова он отправил послание своим духовным с ы н о в ь я м, «изъявляющи... нестерпимую скорбь свою» ( Р И Б 31, 339). Упоминание об этом письме — единственное известное ныне свидетельство о литера турной деятельности Феодорита. Среди его духовных сыновей были вельможи и представители знати. Они добились амнистии у митрополи та Макария.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.