авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 13 |

«В. В. Калугин АНДРЕЙ КУРБСКИЙ И ИВАН ГРОЗНЫЙ (Теоретические взгляды и литературная техника древнерусского писателя) «ЯЗЫКИ РУССКОЙ ...»

-- [ Страница 7 ] --

Курбский называет себя среди духовных сыновей Феодорита, кото рые просили о его помиловании. Знакомство между ними произошло в первой половине 50-х гг. XVI в., после назначения Феодорита архиманд ритом Спасо-Евфимиева монастыря. Характерно, что после освобожде ния из Кириллова Феодорит выбрал местом своего пребывания Спасо Ярославский монастырь ( Р И Б 31, 339). Там покоились мощи святого предка Курбского князя Смоленского и Ярославского Федора Рости славича Черного. Недалеко от Ярославля находится родовая вотчина князя Андрея Курба. Встречи Феодорита и Курбского проходили в Спасо-Ярославском монастыре.

Кратковременная опала не уронила высокий авторитет Феодорита в глазах Ивана Грозного и митрополита Макария. В 1557 г. на него было возложено ответственнейшее дипломатическое поручение. Еще в 1547 г. Иван IV торжественно венчался на царство. Однако коронация молодого государя была признана не всеми главами иностранных дер жав, которые продолжали называть его по-прежнему великим князем Московским, а не царем (см., например: Гваньини 1997, 93).

По распоряжению Грозного, Феодорит ездил с посольством к пат риарху Константинопольскому, чтобы получить у него и священного со бора официальное признание царского сана (Гладкий 1981, 240). По словам Курбского, «святому мужу оному сам патриарх удивлялся, яко преслухался речения и беседования его премудрого, так и жительства его умиренного и священнолепного» ( Р И Б 31, 340). Успешно выполнив задание, Феодорит привез на Русь от патриарха благословенную грамо ту (РИБ 31, 340). Право Москвы, Третьего Рима, на политическое насле дие Византийской империи получило официальное подтверждение выс ших духовных иерархов.

Отказавшись от богатых царских даров, Феодорит удалился в Во логодский Спасо-Прилуцкий монастырь. Оттуда он дважды посещал лопарей. Курбский указывает, что это было при нем, то есть еще до его эмиграции в 1564 г. ( Р И Б 31, 342). Следовательно, Феодорит совершил э ти поездки в 1558—1563 гг., когда ему было около 60 лет. С его слов, Князь Андрей записал путь от Вологды до границ Норвегии — путь, типичный для русских путешественников XVI в.

Сначала Феодорит добирался реками от Вологды до Холмогор — культурного и торгового центра северодвинской земли, а оттуда по Се верной Двине до Двинской губы. Далее Феодорит плыл по Белому и Баренцеву морям, которые в XVI в. не различались русскими, на северо запад Мурманской земли до реки Печенги. Курбский сообщает, что «тамо же и Коло, река великая, в море впадает, на ея же устье монастырь он создан от него» ( Р И Б 31, 342). Но, таким образом, чтобы добраться от Печенги до Колы, Феодорит должен был ехать в обратном направлении на юго-восток.

Рассказ Курбского вызвал скептические замечания исследователей (Голубинский 2, 860;

Андреев 1920, 27 — 28). Отмечалось, что иностран ные источники до 1571 г. умалчивают о монастыре на Коле и называют только один Печенгский монастырь. В его устройстве якобы и участво вал Феодорит совместно с Трифоном (Андреев 1920, 28 — 31). Внушал подозрение и маршрут Феодорита. В нем усматривали ошибочное ука зание Курбского на то, что Кола протекает дальше и севернее Печенги, хотя в действительности все обстоит наоборот (Голубинский 2, 860, сн. 1.

Ср.: Андреев 1920, 28).

Противоречия в рассказе Курбского может и не быть, если его по нять буквально. Сначала Феодорит посещал Трифона Печенгского в Троицком монастыре, духовном и хозяйственном центре дикого края.

Оттуда он отправлялся, забыв старую обиду, на Колу к инокам своего монастыря и лопарям. «... В такой старости, — восхищался князь Анд рей, — и такие неудобные и жестокие пути претерпел, летом плавающу ему по морю, зимою же на пруткошественных еленех ездяще по непро ходным пустыням, посещающе детей своих духовных, яко мнихов оных, так и лопянов... » ( Р И Б 31, 342 — 343).

Такой маршрут Феодорита выглядит оправданным и в связи с со общением ван Салингена о том, что в 1565 г. в Печенгском монастыре было около 20 монахов и приблизительно 30 монастырских работников, в то время как на Коле стояло не более трех домов (Филиппов 1901, 299, 303, 308, сн. 14). Вероятно, после изгнания Феодорита около 1549 г. его монастырь пришел в упадок и прекратил свое существование к середи не 60-х гг. XVI в. (ср.: Будовниц 1966, 263). Поэтому о нем и молчат как иностранные, так и древнерусские источники. Время не сохранило имен многих первопроходцев и просветителей Русского Севера.

Последовательное повествование Курбского о Феодорите обрывает ся на бегстве князя Андрея из России. После 1564 г. он не имел о своем духовном отце подробных и точных известий. В связи с этим побегом Феодорит был подвергнут допросу. В описи Царского архива XVI в.

указаны «речи старца от Спаса из Ярославля, попа черного, отца духов ного Курбьского» (Шмидт 1960, 38). Возможно, после допроса Феодо рит предпочел удалиться на север, предчувствуя начало опричного тер рора. А. И. Андреев обнаружил в документах Соловецкого монастыря грамоту 1569 г., данную «строителю» Троицкого Печенгского монасты ря Феодориту (Андреев 1920, 29). Кем был этот «строитель» — сказать трудно. Известно, что в конце жизни Феодорит вернулся на место свое го пострижения в Соловецкий монастырь, где умер 17 августа 1571 г.

(СП 1991, 43).

«Повесть о Феодорите» находится на пересечении мученического, исповеднического и преподобнического жития. Ее жанровое своеобра зие обусловлено личностью самого героя — проповедника христианства среди язычников и нестяжателя, строящего иноческую жизнь «по подо бию» Христа. Курбский собирался написать житие священномученика.

Оно начинается сообщением, что Грозный «мужа погубил славнаго во преподобии, и воистинну святаго» ( Р И Б 31, 324). Заканчивается по весть типичной для мартирия картиной столкновения тирана и святого.

После того как Феодорит «воспомянул нечто» Грозному о Курбском, царь «восклехтал, яко дивии вепрь, и воскрежетал неистово зубами своими и абие повелел таковаго святаго мужа в реце утопити» ( Р И Б 31, 345).

Но не располагая в эмиграции надежными сведениями, князь Анд рей сомневался в самом главном: был ли убит его духовник или «тихою и спокойною смертию о Господе почил», что, кстати сказать, и произошло на самом деле ( Р И Б 31, 346. Ср.: там же, 345). Мирная кончина святого невозможна по канонам мартирии. Вместо мученического жития Курб ский написал насыщенную фактическими подробностями биографию своего духовного отца, в которой необходимый в силу литературного этикета образ царя-тирана находится на заднем плане. В «Повести о Феодорите» изображен не мученик за веру, а странствующй инок, миссио нер и страдалец за правду.

Курбский-агиограф настойчиво подчеркивает достоверность своих рассказов ( Р И Б 31, 315, 342, 345). Это не только традиционные ссылки на свидетельства «достоверных самовидцев» и личные воспоминания, но и намеренная фактографичность сюжета, особенно ярко проявившая ся в «Повести о Феодорите». Она основана прежде всего на воспомина ниях самого Феодорита, в целом точно передает основные факты его биографии и находит подтверждение в других источниках. Нельзя не согласиться с мнением И. К. Яхонтова, считавшего, что «на жизнеописа ние Феодорита следует смотреть как на весьма достоверный письмен ный памятник сравнительно с другими житиями поморских подвижни ков» (Яхонтов 1881, 121. Ср.: там же, 126).

Особенностью агиографической прозы Курбского является ее пуб лицистичность. Писатель постоянно обращается к читателям ( Р И Б 31, 343) и персонажам ( Р И Б 31, 312 — 313, 345), оценивает поведение своих героев, прославляет добродетель и осуждает пороки, негодует против злодеяний. Агиографические повести в «Истории о великом князе Мос ковском» направлены не только против Ивана Грозного. В борьбе с реформаторами в Литовской Руси, отрицавшими культ святых, монаше ство и церковную иерархию, князь Андрей хотел показать на примере митрополита Филиппа и Феодорита Кольского, «яко храбри еще обре таются старцы в православной християнскои земле, во правоверных дох матех воспитанныя» ( Р И Б 31, 343). Впрочем, сам автор испытывал не которую неуверенность в силе своих доказательств, что привело к созна тельному отходу от агиографических канонов.

Создавая произведение, древнерусский писатель стремился придать сюжету строгую последовательность, изложить собранный материал «по ряду». Заканчивая «Повесть о Феодорите», Курбский подчеркивает, что написал о нем «не по ряду», опустил обязательные в житии рассказы о чудесах святого ( Р И Б 346). Обычно средневековые книжники объясня ли свои отступления от литературных образцов стремлением к кратко сти, недостатком времени и сведений, но в данном случае дело не только в этих причинах.

Курбский проявлял осторожность в религиозных спорах с протестан тами и католиками, опасаясь дать лишний повод для критики правосла вия (см.: РИБ 31, 372, 441). Он опустил рассказы о чудесах своего героя, опасаясь скептических замечаний «маловерных человеков». «... Глуп ство видится им, еже о духовных глаголемое... » — раздраженно заме тил князь Андрей о своих противниках и отложил воспоминания о вос хищении Феодорита в небесные обители, его «аероплаветельных хождениях», то есть хождениях по небесам, видениях и других сверхъ естественных чудесах до устных бесед с единомышленниками — «духов ными мужами» ( Р И Б 31, 346. Ср.: там же, 343 — 344).

Было бы ошибкой считать, что «История о великом князе Москов ском» распадается на отдельные разнородные части — повести, воспо минания, жития и т. п. Ее особенностью является жанровая и стилисти ческая мозаичность единого целого. Курбский — историк, ритор, публицист, агиограф — создал яркое и оригинальное произведение, ос новываясь на книжно-славянской и латинской литературе. В его творче стве разные художественные традиции не вступают в противоречие. Они слиты воедино авторским замыслом и развиваются в направлении жан ра исторической беллетристики. В отличие от многих житий XIV — XVI вв., имеющих абстрактно-обобщенный характер, агиографическая проза Курбского исторически конкретна. Под его пером наметилось пре вращение жития в историко-биографическое повествование, прославля ющее мучеников не столько религиозной, сколько политической идеи.

Епископ Амвр&сий Медиоланский в творчестве Курбского Еще до побега в Литву Курбский проявлял устойчивый интерес к переводной латинской патристике и западным богословам Амвросию Медиоланскому (около 340 — 4. IV. 397 гг.), Иерониму Стридонскому, блаженному Августину. В древнерусской литературе с именем е п и с к о п а Милана Амвросия связаны две центральные темы — обличение н е п р а ведных царей и борьба с ересями. Обе темы были близки опальному боярину и получили отражение еще в московский период творчества.

Амвросий Медиоланский дважды упомянут во «Втором послании стар цу Вассиану Муромцеву» в Псково-Печерский монастырь, созданном, очевидно, между февралем и апрелем 1564 г. в Юрьеве Ливонском (Скрынников 1962, 106;

он же 1992, 35).

Как установил Е. М. Верещагин, древнеславянское богослужебное последование Амвросию Медиоланскому восходит к XII в. и помещено в Минее под 7 декабря. В литургических песнопениях проведены парал лели между Амвросием Медиоланским и библейскими пророками Илией, Нафаном, Иоанном Крестителем, смело обличавшими беззакония непра ведных царей (Верещагин 1997, 192 — 193).

Курбский использовал эти метафорические архетипы в письме Вас сиану Муромцеву. Князь Андрей, представитель боярской оппозиции, резко упрекал послушное Ивану Грозному иосифлянское духовенство в молчании и боязни открыто осудить царские грехи. «Где Илия, — пате тически спрашивал он, — о Науфеове крови возревновавыи, и ста царю в лице со обличением? Где... лики пророк, обличающи неправедных царей? Где Амбросии Медиаламскии, смиривыи вел'икаго царя Феодо сия?» ( Р И Б 31, 396). Всего этого Курбский не находил в современной ему России. Герой, подобный в его глазах Амвросию Медиоланскому, явился позднее. Им стал митрополит Филипп, обличавший опричный произвол Ивана Грозного.

О столкновении между епископом Амвросием и римским импера тором Феодосием I Великим, устроившим кровавую резню в Салониках, рассказывается, в частности, в «Хронографе редакции 1512 г.». Фраг мент восходит к «Хронике» Георгия Амартола. По словам «Хроногра фа», Феодосий I совершил «сурово и безъчеловечьно кровопролитие»

(ПСРЛ 2 2 / 1, 281). Московские государи, утверждал князь Андрей во втором письме Муромцеву, «сверепие зверей кровоядцов обретаются»

( Р И Б 31, 395).

В том же послании Курбский, обличая ереси и лжеучения Запада, спрашивал в риторически построенном периоде: «... где Рим держав ный, в нем же Петра апостола наместники, древнии папа пожиша? где Италия, от самых апостол благоверием украшена?., где Медиолам, град многонародныи, в нем же Амъбросии великии благочестием кормила управлял?.. Возрим днесь мысленне: где сия вся? не вси ли в различ ный ереси разлияшася?» ( Р И Б 31, 3 9 2 - 3 9 3 ).

Это место написано под влиянием полемического сочинения Мак сима Грека против магометан — «Второго слова на богоборца пса Моа мефа» (см. § «Переписка со старцем Вассианом Муромцевым»). Ярко рисуя картину запустения некогда цветущих центров православия, Мак сим Грек ни словом не упомянул о епископе Амвросии из Милана, а назвал Рим и Италию (Максим Грек 1, 133— 134). Курбский перифрази ровал свой источник и развил эсхатологические мотивы. Они приобре ли актуальность в литературе XVII в., когда после кризиса в Смутное время Россия стала все более и более осмысляться последним оплотом вселенского православия. Составитель «Московского летописца», исполь зовавший послания Курбского и Грозного, писал вслед за князем о гибе ли великих христианских держав: «Где... Медиалам многонародный? В нем же бывый епископ Амбросей чюдный, не убоявыйся ярости великого царя Феодосия» (ПСРЛ 34, 221;

Зимин 1976а, 1 9 8 - 2 0 0 ).

Во время переписки с Муромцевым у Курбского было «Житие святого Августина» епископа Поссидия Каламского (см. § «Псевдо Курбский»). В первой главе жития рассказывается о том, как Августин в Милане слушал в церкви «учения Божия слова», которые проповедо вал «от всех благих свидетелствованный глубокоразсудный Амвросий»

(Чуд-216, 1 об.). В это время Августин находился под влиянием мани хейства, по словам агиографа, «развращен бе во младости в Карфагене от еретик манихейских» (Чуд-216, 1 об, —2). Под сильнейшим впечатле нием от проповедей епископа Амвросия он порвал с заблуждениями молодости и крестился на Пасху (Чуд-216, 2).

Обличение ересей стало одной из главных тем в творчестве Курб ского в эмиграции. В религиозных спорах с католиками и протестанта ми он не раз прибегал к признанным на Западе теологам Амвросию Медиоланскому, Иерониму Стридонскому и Августину Аврелию. В «Пер вом послании Кузьме Мамоничу» князь Андрей, критикуя католический церковный обряд, приводит в защиту своего мнения полемику блажен ного Августина с еретическим учением епископа Доната ( Р И Б 31, 423).

Г. 3. Кунцевич отметил, что против донатистов направлены многие латин ские писания Августина ( Р И Б 31, 423, сн. а). Нельзя исключить знакомст во Курбского с латинскими источниками. Но о прениях Августина с дона тистами достаточно подробно рассказывается и в его житии (Чуд-216, 5 об., 7—11 об.), которое находилось у князя Андрея еще в Юрьеве.

Религиозная публицистика Курбского в эмиграции продолжает тради ции полемического богословия Московской Руси.

Курбский обратился к авторитету Амвросия Медиоланского во вто ром письме Кузьме Мамоничу против иезуитов ( Р И Б 31, 432). Адре суясь в лице Мамонича ко всей православной общине Вильно, князь Андрей советовал использовать в диспутах с иезуитами богословские сочинения солунских архиепископов Григория Паламы и Нила Каваси лы (см. § «Переписка & западнорусскими корреспондентами»). В со хранившейся афонской рукописи такого состава Амвросий Медиолан ский неоднократно упоминается в связи с защитой православных догматов и обличением католиков (Син-383, 176 об. —178 об. и др.). Под влиянием этого сборника Курбский упрекал иезуитов в том, что они забыли «своих древних пап и епископов западных богословных, Амбъросима [в др.

списке: Амбросия. — В. К.] Медиаламского и святого Августина, яко в книге оной узрите... » ( Р И Б 31, 432). «Книга оная» и есть сборник сочинений Григория Паламы и Нила Кавасилы.

В антипротестантском письме К. Чапличу от 21 марта 1575 г. Ам вросий Медиоланский упомянут вместе с блаженным Августином и Иеро нимом Стридонским в связи с их борьбой против еретических движений донатистов и пелагиан ( Р И Б 31, 440). В глазах Курбского протестанты были обновителями древних ересей. В религиозной полемике он апел лировал не только к восточным, но и западным богословам, жившим до церковного раскола 1054 г.

Их сочинения вошли в переводной агиографический свод Курбско го (см. Прилож. 1 «Состав и источники агиографического свода Курб ского»). В него включена новелла Амвросия Медиоланского, посвященная первомученице Фекле, ученице апостола Павла: «О той же святой деви це от божественнаго Амбросия книги 2 О девицах» (Син-219, 322 об. — 323). Епископ Амвросий закончил сочинение «Ое У1Г{ршЪи$» — «О дев ственницах» — в 377 г. Источником перевода послужил не его подлин ный труд, в котором о Фекле сообщается в третьей главе второй книги, а пятый том «Бе ргоЬа118 8апс1огит Ь181ош8» Лаврентия Сурия. Книга была издана в 1574 г., и в ней под 23 сентября помещен с некоторыми сокра щениями рассказ о Фекле Амвросия Медиоланского: «Ое еаёет 8апс(а уп^те, ехё. АтЪгозп ер18сор1 НЪ. 2. Ое уц^шЪив» (Сурий 1574, 347).

«Ое еаёет...» — «О той же...» — указано потому, что в издании Сурия отрывку из книги Амвросия предшествует фрагмент из «Марти ролога» бенедиктинца архиепископа Вьеннского Адона «Н18(опа8. Тес1ае У1г§1Ш8, ех Аёоп18 Тгеу1геп818 ер18сор1 МаПуго1о§т, сш еПат 1оп@е апПцшога Маг1уго1о§1а соп8еп(шп(» (Сурий 1574, 346 — 347). Э Т О Т мартирий также вошел в агиографический свод Курбского. При переводе слово Ы81опа было сохранено, а термин таг1уго1о{»шт 'мартиролог', давший название книге Адона, передан с помощью парафразы: «История о святой Фекле девицы от Адона Триверенского епископа о мученичестве пишуща, с ним же еще древнеишие о мученичестве писания согласуют» (Син-219, 321 об.— 322 об.).

«Житие святой Феклы» получило широкое распространение в Средневековье и известно в различных редакционных обработках. Одна из версий популярного сюжета, не принадлежащая Амвросию Медио ланскому, появилась на Руси уже в XI в. (Тот 1976, 2 3 3 - 2 7 0 ). В XVI в.

Житие вошло в Великие Четии Минеи под 24 сентября (ВМЧ 1869, 1374, 1376-1391). В древнерусской литературе известны особые сборники с Женскими житиями. В описи 1627 г. библиотеки Псково-Печерского монастыря, в котором приходилось бывать Курбскому, указана «книга святых жен чтение» (Ундольский 1848, 31, № 1826).

Новелла Амвросия Медиоланского посвящена одному из централь ных эпизодов в житии Феклы, когда она была брошена язычниками на растерзание диким зверям и когда те в отличие от людей поклонились святой и воздали честь ее девству. Ставя в укор людям поведение ди ких животных, Амвросий Медиоланский создал риторический период с анафорой поп 'не', на которой лежит особое логическое ударение: «N 1шра81о8 с1Ьи8 Яех11, поп скакк 1тре1и8 гарик, поп 811ти1а1о81га ехаврегауЦ, поп 118118 ёесерй а88ие1о8, поп ^его8 па1ига ро88еШ». Современный перевод: «Го лодных не прельстила пища, возбужденных не увлекло сильное жела ние, распаленными не овладела ярость, обыкновение не прельстило при выкших [иначе говоря, привычка не увлекла инстинктов. — В. К.] природа не возобладала в диких», то есть в зверях.

В латинском предложении может быть только одно отрицание, так как при двух отрицаниях фраза приобретает подчеркнуто положитель ное значение. У Амвросия Медиоланского отрицание поп относится к глаголам, хотя и отделено от них другими словами. Целью переводчика было стремление по возможности точнее передать синтаксис латинского оригинала. Сохранив риторическую инверсию и отрицание не в начале каждого предложения, буквально копируя порядок слов, он создал текст с обратным смыслом. В результате получилось, что «ненапитаных брашно преклонило и умяхчило, не подвиженых насилие возбудило, не жженых огнем гнев возбурил, не обычаи прельстил обыкновенных, не жестоких естество облодало» (л. 323). Между тем в переводе не должно было стоять перед глаголами, а в первом предложении требовалось употре бить двойное отрицание: «Ненапитаных брашно не преклонило и не умяхчило, подвиженых насилие не возбудило, жженых огнем гнев не возбурил, обычаи не прельстил обыкновенных, жестоких естество не об лодало» (л. 323).

Буквализм в передаче синтаксических конструкций сочетается с лексическим распространением оригинала. Переводчик неоднократно прибегал к гендиадису — фигуре речи, при которой одно многозначное слово передается двумя наименованиями. В приведенном примере у глагола Яехк(Яес1о) 'преклонять;

смягчать' использовано не одно, а два значения — преклонило и умяхчило. Относящееся ко льву определение ваеуив 'жестокий, лютый' также передано двумя словами жестокии и прелютыи (л. 323), образующими смысловую градацию. Существитель ное ргаеёа 'добыча;

прибыль' переведено как приобретение и корысть (л. 323). Прием гендиадиса позволял переводчику, не выходя за рамки оригинала, сделать текст более эмоционально-выразительным и усилить драматизм ситуации. \ К этой цели стремился и сам Амвросий Медиоланский, когда писал, что даже свирепый лев преклонился перед непорочной девой: «Сегпеге ега Нп§еп1ет реёев ЬеаПат, сиЬпаге Ьипн, ти1о 1е81Шсап1ет 80по, циск! васгиш уц^Ыз согри8Ую1аге попро88е1». Порядок слов в переводе в большинстве случаев совпадает с латинским оригиналом, включая конструкцию ассиваПуив сит тЯпШуо: «Лютого зрети подобало лижущаго ноги, лежати на земли, не мым свидетельствующе зуком, иже святого тела девы преодолети и ему насилия сотворити не могло» (л. 323).

В то же время переводчиком допущены некоторые отступления от подлинника. Очевидно, под влиянием предшествующей характеристики льва жестокии и прелютыи слово ЬевПа 'зверь' заменено на эмоцио нально окрашенное субстантивированное прилагательное лютый, кото рое перенесено в начало фразы. Относящееся к нему причастие не мог ло стоит, однако, не в мужском, а в среднем роде, потому что в следующей фразе ЬезНа переведено как безсловесное (л. 323). Это типичный слу чай так называемого анаколуфа при переводе. Следует отметить также характерный для переводчика прием гендиадиса: ифинитив ую1аге 'со вершать насилие;

бесчестить' передан не одним, а двумя значениями — преодолети и насилия сотворити.

Противопоставляя жестокость людей, пришедших в дикое состоя ние, и почтение свирепого льва к святой Фекле, Амвросий Медиоланский писал: «УШегея циаёат па1игае {гапзЛшопе Ьоттев &п1а1ет т(1и1о8, ваеуШат нпрегаге Ьезйае: Ьев^ат ехо8си1ап реёев уп^шз: ёосеге, цшё Ьоттев Гасеге ёеЬегеШ». («Ты мог бы видеть, что люди как бы через некую перемену природы облачились в лютость и повелевают зверю быть свирепым, зверь же, целующий ноги девы, учит, что должны делать люди».) Переводчик стремился сохранить латинский синтаксис включая конструкцию асси8а11уи8 сит тйшНуо, но вместе с тем вольно передал словосочетание паШгае (гапвЛшопе 'через перемену природы' как преме нением срамотным, вновь заменил слово ЬевИа — на этот раз на место имение оное и полностью поменял порядок слов во фразе «... ёосеге, цшё Ьопппев Гасеге ёеЬегеп!» — «... научати подобает человеком что твори ти... ». Его перевод выглядит так: «Увидел бы некоим пременением срамотным человецы жестокость облекоша, лютость же повелевати без словесному, и оное облобызати ноги девы, научати подобает человеком что творити... » (л. 323).

Этот эпизод из жития Феклы отразился в «Истории о великом князе Московском» Курбского, в мартирии «О страдании священному ченика Филиппа митрополита Московского». Князь Андрей пересказал со слов «достовернаго самовидца» историю том, как Грозный приказал впустить в темницу к Филиппу голодного медведя и как свирепый зверь не растерзал мученика, а уподобился кротостью овце. «Оле чюдо! — восклицал Курбский. — Зверие, естеством л юте бывше, чрез естество в Кротость прелагаются, человецы же, по естеству от Бога кротцы сотво ренны, от кротости в лютость и безчеловечие самовластно волею изменяют ся!» ( Р И Б 31, 315). Славянский период основан на той же риторической фигуре контраста, что и латинский текст. Выражение чрез естество совпадает с фразой па1игае {гапвШвюпе.

Комментируя рассказ, Курбский сослался, однако, не на Амвросия Медиоланского, а на Иеронима Стридонского: «Яко святыи Герасим рргументует или свидетельстъвует о святой первомученице Фекле тому подобно, иж зверие люти медведи устыдешася и почиташа ее, чрез есте ство в кротость преложивъшеся, и прочее» ( Р И Б 31, 315, сн. 2, 3). «Жи тие Феклы» Иеронима Стридонского отсутствует в агиографическом своде Курбского и его главном источнике «Ое ргоЬа118 8апс1огит Ы81огП8»

Сурия.

В новелле Авросия Медиоланского рассказывается о льве, в то вре мя как Курбский пишет о медведе. Как отмечалось в издании Сурия отрывку из книги Амвросия предшествует фрагмент из «Мартиролога»

архиепископа Вьеннского Адона «Н181опа 8. ТЬес1ае У1г§1Ш8». Фекла укро щает здесь не только свирепых львов, но и медведей (Син-219, 322).

Возможно Курбский допустил неточность, сославшись в «Истории» на Иеронима Стридонского, но не исключено, что ему был известен какой то другой источник, не вошедший в его агиографический свод.

Об этом чуде Филиппа неизвестно из других русских и иностран ных источников XVI в. Рассказ Курбского подтверждается поздним свидетельством протопопа Аввакума. Аввакум не был знаком с «Исто рией о великом князе Московском» (см. § «Возвращение в Россию»).

Приводя в пример своему другу подвиг мученика, он опирался, как и Андрей Курбский, на устное предание. «А ты, любезный мой... — сове товал он в характерной для него образной манере, — яко мученик Фи липп, медведю в глаза, зашедши, плюнь... » ( Р И Б 39, 873;

Скрынников 1990,227).

В переписке с Константином Острожским и в предисловии к «Но вому Маргариту» Курбский подчеркивал, что в своих переводах неукос нительно исполнял грамматические правила и нигде не исказил «разу ма» — смысла — латинского подлинника (РИБ 31, 412;

Курбский 1976, 7).

Эти теоретические установки обнаруживаются как в переводе отрывка из книги «Ое У1г§1шЬи8» Амвросия Медиоланского, так и в других произ ведениях агиографического свода. Однако стремление «не растлить ра зума» латинского оригинала приводило порой к затрудняющему пони мание текста буквализму и вступало в противоречие с одними из главных принципов Курбского-переводчика — критикой дословного перевода и требованием исходить из внутреннего смысла подлинника, а не его внеш ней формы.

Книжная поэзия В 1577 г. в церквах только что завоеванных русской армией ливон ских земель были выставлены с агитационными целями «рифмы» на немецком языке. В находившемся у Н. М. Карамзина списке из Мек ленбургского архива сообщалось, что их выполнил и приказал обнаро довать сам великий князь (Карамзин 3 / 9, 155—156). На этом основа нии Карамзин атрибутировал вирши Ивану IV. Первое стихотворение знакомило жителей Ливонии с их новым государем: «1\уап ВазШи1г Ып юЬ §епап1 / 11пс1 ЬаЪ игнег ппг во тапсЬез ЬапсК, / с!апп т е т Тйе11 аи8\уе18епс!

181, / 11пс1 Ып с1аг1ги е т §и11ег СЬп81;

/ 5. РаиН ЬеЬг ЬаЙ кЬ &1п: / НаЬе сНе |»е1ег У П АеИегп т е т / М е с!апп т е т Ми8сош1ег а11е / 01е ппг сПепеп Ш гегсЬет О Й 5сЬа11е» (Карамзин 3 / 9, примеч. к т. 9, с. 108, примеч. 476) — «Иван Васильевич меня зовут, и я владею многими странами, как это показы вает мой титул. К тому же я добрый христианин, в точности соблюдаю учение св. Павла, этому я научился у моих родителей, как и все мои московиты, это служит мне на пользу».

Второе стихотворение созвучно любимой мысли Грозного о пре восходстве наследственной и неограниченной царской власти над со словно-представительной монархией: «1сЬ Ып йег КеиВеп Негге §ии, / СеЬош уоп т е т е г ЕИегп В1иП;

/ К е т ТШе1кЬ ёигсЬ СаЬ ипс! В т / Уоп шетапё егкаийе!

ш1, / К е т е т Неггеп 1сЬ §еЬог8ат 2\уаг, / Эапп СЬп81о ОоИез 5оЬп 181 \уаг»

(Карамзин 3 / 9, примеч. к т. 9, с. 109, примеч. 476) — «Я добрый госу дарь россов, рожденный от крови моих родителей;

цикакой титул мной не выпрошен, не дарован [мне. — В. К.] и не куплен, и никакому госпо дину я не повинуюсь, потому что истинен только Христос, Сын Божий».

По предположению И. Н. Жданова, стихи сложил по приказу Гроз ного лифляндец-опричник И. Таубе не ранее 1577 г. (Жданов 1, 127, сн. 1). Однако Иоганн Таубе и Элерт Крузе бежали от царя в Литву после мятежа в Юрьеве Ливонском в 1571 г. За рубежом экс-опричник распространял не стихотворные панегирики в честь «доброго государя россов», а прозаические пасквили на него (изд.: Рогинский 1922, 8 — 59).

Маленькие вирши, по словам Н. М. Карамзина написанные «худыми немецкими стихами» (Карамзин 3 / 9, 155), стали использоваться в обоб щающих концепциях. В русской литературе второй половины XVI в.

переориентация с греческих образцовых сочинений на латинские якобы получила поддержку со стороны самого монарха. Иван IV «приблизил к себе многих немцев и, очевидно, не без их помощи пытался даже сочи нять на немецком языке шпрухи, „самохвальные" эпиграммы» (Были нин 1992, 408).

В действительности первое стихотворение появилось на свет еще до рождения Грозного. Оно напечатано под гравированным портретом Василия III, выполненным нюрнбергским художником Эрхардом Шё ном в 1529 г. Исследователи признают влияние на Шёна побывавшего в России при дворе Василия III цесарского посла Сигизмунда Герберш тейна или лиц из его окружения. По сравнению с виршами Псевдо Грозного стихи имеют незначительные разночтения и, разумеется, дру гое имя великого князя: «ВазШиз Ып 1сЬ §епап( / 11п1ег ппг ЬаЬ 1сЬ тапсЬ 1апск / А1з т е т Тке1 аиВ\уе18еп 181 / Багги Ып 1сЬ е т §и1ег СЬг181 / 5ап1 Раи1и §1аиЬеп На1( кЬ Геуп / Оеп ЬаЬ к:Ь §1ег1Ь уоп Е к е т т е т / Ак аисЬ сНе Мо5сЬки\уПег а11 / 01е ппг сИепеп шИ ге1сЬеш 8сЬа(И)» (Рёттингер 1925, 188, № 272, табл.

12;

Менде 1968, примеч., 4 0 - 4 1 ).

События Ливонской войны усилили в Западной Европе интерес к личности Ивана IV, победам и поражениям русского оружия. После августа 1579 г., когда Полоцк был взят войсками Батория (Собко 1881, 327;

Менде 1968, 121, примеч., 41), нюрнбергский мастер Ганс Вейгель воспользовался работой Шёна. Он воспроизвел ее как портрет Грозного, поместил на гравюре новые стихи о нем и опустил старые вирши в честь Василия III (см.: Рёттингер 1925, 188, № 272). Доверившись источнику, Д. А. Ровинский и Н. П. Собко приняли копию за оригинальный портрет Ивана IV (Ровинский 1882, 7 - 8, № А. 16;

Собко 1881, 284 - 285, № 9).

В 1547 г. немецкий художник Августин Хиршфогель изготовил гравированный портрет Василия III для венского издания 1549 г. «За писок о Московии» Герберштейна. Над головой великого князя напеча таны наборным шрифтом латинские гекзаметры, которым очень близки вирши Псевдо-Грозного «1сЬ Ып йег КеиВеп Негге §и11»: «Киззогит гех е ёопипиз 5ит, шге ра(епи / 5ап§шшз, 1трегп 1йи1оз а пепнпе, циаУ1з / МегсаШз ргесе уе1 ргесю, пес 1е§1Ьиз иШз / ЗиЫйиз аНегшз, зес! СНК15ТО сгес!и1и5 иш / ЕтепсИса1оз аШз, азретог Ьопогез» ( Р О В И Н С К И Й 1882, 5, № 2;

Собко 1881, 255, № 1). Стихотворение неоднократно перепечатывалось в последую щих латинских изданиях книги Герберштейна.

В 1563 и 1567 гг. в Базеле вышли в свет «Записки о Московии» на немецком языке. Изображение великого князя Василия III сопровожде но в них переводом латинских стихов. «Рифмы» Псевдо-Грозного по вторяют с некоторыми разночтениями стихотворную надпись «МозсоуПеп СгоВШг81» в базельских изданиях: «Бег КеиВеп К и т § ипс! Ьегге §и1 / В т 1сН У П т е т е г екегеп Ыи1. / К е т ТШе1 юН ёигсН §е11 ипс! Ыи / Уоп шетапс1]е егкаийе!

О ши. / Ке1т Ьеггеп 1сЬ §еНог8ат г\^ааг / Эапп СЬпз1о СоИез зип 151 \уааг» (Гер берштейн 1563, тит. л об.;

он же 1567, тит. л об.;

Собко 1881, 261, № 8).

Почему Карамзин, хорошо знавший «Записки о Московии», непра вильно атрибутировал стихотворение? Во время работы над «Историей государства Российского» он пользовался франкфуртским изданием «Кегит тозсоуШсагит соттеп1аги» 1660 г. (Карамзин 1, 360, № 88), где стихи напечатаны на латыни, а не на немецком языке. Очевидно, это и помешало соотнести их с «рифмами» Псевдо-Грозного. В библиотеке историка находилось также венское издание 1557 г. «Записок», переве денных самим Герберштейном на немецкий язык (Карамзин 1, 360, № 88).

Но в нем сделана другая надпись к портрету Василия III: «1сЬ Ып йег Ке155еп Негг ипс! Юшш§ / Метез АпсШЬеп ЕгЬз Ь е п и е ^ / НаЬ У П пуетЫ шсЫз О егЬеШ посЬ еекЬаиШ / В т т патеп СоПез а т СЬпз1 |»е1аи№» (Герберштейн 1557, 4 об. без фолиации;

Собко 1881, 263, № 12). Неточность Карамзина, вызванная стечением обстоятельств, породила домыслы о стихотворном творчестве Грозного на немецком языке.

Иван Грозный Современники связывали имя «Иоанна деспота Российского» не только с немецкими стихами, но и с произведениями русской литурги ческой поэзии. В рукописях XVI —XVII вв. ему приписываются, напри мер, стихиры митрополиту Петру, на Сретение Владимирской иконы Бо городицы, тропарь и кондак на перенесение мощей князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора (см.: Леонид 1886;

Рамазанова 1988, 107-116;

Серегина 1990, 6 9 - 8 0 ;

она же 1994, 173, 1 9 6 - 1 9 8, 200, 232 — 238). По предположению И. А. Шляпкина, развитого Д. С. Лиха чевым, Грозный под насмешливым псевдонимом Парфений (по-гречески 'девственник') Уродивый сочинил канон и молитву Михаилу Арханге лу (Шляпкин 1911, 545, 5 5 4 - 5 5 5 ;

Лихачев 1986, 3 6 1 - 3 7 7 ). В самом сердце опричнины — Александровской слободе — существовал центр духовной музыки. Царь вызвал туда лучших распевщиков и мастеров певческого искусства. Среди них были Федор Христианин, Иван Нос, дьякон Фома, впоследствии старец Филарет (Ундольский 1846, 22;

Клосс 1980, 252). Трудно сказать, насколько Иван IV был самостоятелен как гимнограф, если ему приписывались даже немецкие стихи. Его автор ство может быть окончательно доказано только после всестороннего изучения сохранившихся списков литургической поэзии.

Также необоснованно говорится о занятиях Курбского книжной поэзией, о ее влиянии в переписке с Грозным9 и о ее переводах (см.

§ «Риторика Курбского»), Вместе с тем еще не отмечалось, что в споре с царем Курбский обратился к редкому в XVI в. жанру политической эпиграммы и это явилось прямым следствием его литературной пози ции. Максим Грек считал занятия «пиитикией» признаком истинной учености. Он причислял ее к обязательным для каждого искусного книж ника наукам — грамматике, риторике, философии (Максим Грек 3, 62;

Ягич 1896, 301).

В одном из «сказов» на книжном поле в предисловии Курбского к «Новому Маргариту» помещены «стихи неяких премудрых о плодех ласкателей». Название повторяет подзаголовок предисловия к сборни ку: «... в той же отчасти жалостъна и плачу достойная история кратка и о плодех ласкателей» (Курбский 1976, 1). Стихи направлены против опричных фаворитов и придворных льстецов, окружавших трон Ивана Грозного. В них сжато и четко выражена одна из основных идей пре дисловия и, пожалуй, всего творчества опального князя:

Ни единь прищ поветренный во кролевстве горши над ласкателя Ни единое безсловесное прелютейше над похлебника.

Лучше есть впасти в межу врагов, нежели маньяков:

Оные бо ядят мертвых, а те живых (Курбский 1976, Зоб.) 1 0.

Текст нуждается в комментарии. Прищ поветренный — это чума и язвы на коже. Поветрие в произведениях Курбского означало также смертоносный яд ( Р И Б 31, 274;

Син-219, 224). Безсловесные — живот ные, похлебник — прихлебатель, а маньяк — льстец. Врагов — ошибка писца, в других списках стоит вранов. В стихах использована своеоб разная «рифма образов», тонко обыгрывающая близкие по значению слова. Первые три строки заканчиваются названиями угодливых клев ретов. В одной из маргинальных глосс в предисловии к «Новому Мар гариту» книжное слово ласкателей объяснено синонимами: «По их слову московскому — маняков, або потаковников, а ту обыкли их нарицати похлебники» (Курбский 1976, 3. Ср.: там же, 1 об.).

«Ту» означает здесь, в Литовской Руси. В западнорусском переводе апокрифа «Тайная Тайных» наряду с похлебьство и похлебец (Сперан ский 1908, 165, 199) употребляются маниячество и манъячливый (Спе ранский 1908, 158, 198), а в «Диариуше», дневнике, берестейского игумена Афанасия Филипповича, казненного поляками в 1646 г., использовано потаковник ( Р И Б 4, 92). Слово маньяк было известно в современной Курбскому литературе Московского царства. Оно встречается в сочине нии Зиновия Отенского «Истины показание к вопросившим о новом учении» (Зиновий Отенский 1863, 42) и не имеет ничего общего с заим ствованным значительно позднее галлицизмом маньяк — 'одержимый манией человек'. Оно того же корня ман, что и существительное обман или глагол манити в значении 'обманывать', употребленный в третьем письме Курбского Вассиану Муромцеву ( Р И Б 31, 407).

В написанном позднее предисловии к «Богословию» Иоанна Да маскина князь Андрей повторил на поле рукописи полюбившиеся сти хи. Рассказывая о гибели государств от придворных льстецов и невеже ственных лжеучителей, он сделал примечание: «Сказ. Яко и внешные мудрецы о их плодех глаголют, можете познати их от сих краткописан ных стихов:

Ни един прыщь поветренный во царстве горши ласкателя;

Ни едино безсловесное прелютейшее над человекоугодника.

Лучше есть впасти между вранов, нежели между ласкателей Оные ядят мертвых, а те живых»

(Оболенский 1858, 364;

Курбский 1995, ЬУ1, сн. 23°°).

Стихи были отредактированы. В них разговорная лексика замене на книжной. Вместо похлебник использован старославянизм человеко угодник, вместо маньяк — ласкатель, вместо народного предлога межу — его архаичный вариант между и вместо западнорусизма кролевство — царство.

Курбский точно определил жанр произведения. Он назвал его «краткописанными стихами». И действительно, это самая настоящая эпиграмма — краткое сатирическое стихотворение. Этот жанр был из вестен в русской литературе первой половины XVI в. Эпиграммы и цен тоны писали Максим Грек и Федор Карпов (Былинин 1992, 399 — 413).

Они использовали в своем творчестве переводы «внешних мудрецов» — античных авторов. По этому же пути пошел и Андрей Курбский.

Последние две строки эпиграммы являются афоризмом древнегре ческого мыслителя Антисфена Афинского (около 445 — 360 гг. до н. э.).

Антисфен, ученик софиста Горгия Леонтинского и Сократа, был основа телем и главным теоретиком философской школы киников. Его сентен ция была известна на Руси в составе популярного сборника изречений и анекдотов «Пчела», который был переведен не позднее XII —XIII вв.:

«Антистенис. Уне есть в враны въпасти, нежели в ласкавци, они бо мер тво тело едять, а си живыя души погубляють» (Семенов 1893, 123). У Антисфена соль остроты заключается в игре слов. По-древнегречески ходахе означает 'вороны', а хоАахе — 'льстецы' (Диоген Лаэртский 1979, 235, 516;

Нахов 1984, 54, 112, 365).

Словам Антисфена в «Пчеле» предшествует афоризм афинского оратора Демосфена: «... ласкавець тем разно есть от вран, зане он жи выя есть, а он мертвыя», а ниже эта тема повторяется в изречении Эпик тета, крупнейшего философа поздней Стой: «Врани у мерших [в др.

списке: мертвых. — В. К.] очи выкливают, еда не на потребу уже суть, ласкавци же живых душе истлеют и очи их помрачают» (Семенов 1893, 123, 124).

Сентенция Эпиктета обнаруживает сходство с «Житием митропо лита Филиппа». Публично обличая Ивана Грозного, Филипп заявил ему:

«Добре, рече, богогласныи песнописец: „Отвращайся ласковец лестных словес, яко и враном хитателныя [хищнические. — В. К.] нравы. Они бо телесныя ископовают [вырывают, выклевывают. — В. К. ] очеса, сии же душевная ослепляют мысли, не попущающе видети вещем истин ны"» (Епарх-947, 89 об. — 90). Как установил И. И. Шевченко, в этом месте речь Филиппа основана на заимствованиях из «Поучения» кон стантинопольского диакона V в. Агапита (Шевченко 1954, 171 — 172).

Афоризм был известен на Руси уже в «Наказании богатым» в «Избор нике 1076 г.»: «Отъвраштяи ся ласкавьць льстьныих словес, яко и вра нов, искалають бо очи умьнеи» (Изборник 1076, 199).

Источник первых двух строк стихотворения не установлен. Но они обнаруживают связь с другими произведениями Курбского. Он посто янно называл приближенных Грозного ласкателями, похлебниками, ма ньяками и человекоугодниками (см., например: Р И Б 31, 267, 269, 270, 305, 321, 323, сн. 2, 3;

Курбский 1976, 1, 1 об., 3;

ПГК 107, 108, 116, 118). Князь Андрей не уставал повторять, что льстецы в государстве страшнее по вального мора. В «Истории о великом князе Московском» его горячую похвалу заслужил решительный поступок протопопа Сильвестра, изгнав шего из окружения молодого Ивана IV «прелютеиших зверей [сиречь ласкателей и человек угодников, над них же ничто же может быти по ветреннеишаго во царстве]» ( Р И Б 31, 171). Вспоминая о блестящих победах русского оружия над татарами, Курбский не приминул еще раз отметить влияние советников на Грозного: «Се таков наш царь был, поки любил окола себя добрых и правду советующих, а не презлых ласкателей, над них же губительнеишаго и горшаго во царстве ничто же может быти!» ( Р И Б 31, 225). Эти фразы имеют сходство с началом эпиграммы.

В других местах совпадения еще более значительны. В рассказе о придворной интриге, клевете на Адашева и протопопа Сильвестра, князь Андрей обличал льстецов: «... над них же, уже яко многажды рехом, ни един прыщ смертный во царстве поветреннеиши [маргиналия: смерто носнеишие. — В. /С.] быти может» ( Р И Б 31, 259). Если в «Истории»

эти слова приводятся от имени автора: «как мы часто говорили», то в «Третьем послании Ивану Грозному» они приписаны мудрецам: «Чело векоугодники, или по их маньяки, паче же все мудрые согласуют, иже во царстве, где любят их, ничто же может смертоноснейшаго прыща быти над них» (ПГК 373, примеч. к к л. 142 об.). В другом списке окончание выглядит несколько иначе: «... ничто же может смертоноснейшия язвы быти паче их» (ПГК 373, примеч. и к л. 142 об.).

Вторая строка эпиграммы отдаленно напоминает фразу из «Нового Маргарита»: «... ни единое тогда безсловесное на сем свете уподоблен но жене злой, что между четвороногими зверми надо льва лютейшаго»

(Курбский 1982, 161).

Стихотворение начинается образом морового поветрия — подлин ного бича Средневековья. За поэтической метафорой стоят невыдуман ные события. В 1570—1571 гг. в Московском царстве свирепствовала очередная эпидемия чумы. Но не только мор потряс государство. Зи мой 1570 г. Грозный во главе опричного войска совершил карательный поход на Новгород и Псков. Опричный погром, по масштабам сравни мый со стихийным бедствием, ужаснул современников. Сгущая краски, Курбский утверждал, что опричники перебили в Новгороде за один день свыше 15 тысяч человек, не считая женщин и детей ( Р И Б 31, 319). Он возложил ответственность за преступление на царских временщиков:

«А всем тем служители быша ласкатели его со оным прелютым варва ров полком, нарицаемых кромешников, яко и пред тем уже многожды о них рехом... » ( Р И Б 31, 321. Ср.: там же, 2 6 9 - 2 7 0, 3 0 0 - 3 0 1, 3 0 5 - 3 0 7, 316). В другой редакции в рассказе о злодеяниях опричников добавле но: «Се маньяков их [в др. списках: или. — В. К.] похлебников плоды полезны таковы» ( Р И Б 31, 323, сн. 3). Саркастическое замечание близко названию эпиграммы.

«Стихи неяких премудрых» были первым опытом стихотворной политической сатиры в русской литературе. Они явились откликом на опричный террор. «Плоды презлых ласкателей» — нравственное пере рождение Ивана IV, кровавые сумасбродства и произвол, поставившие страну на грань катастрофы, — были одной из главных тем Курбского.

Протоиерей Георгий Флоровский очень точно заметил о нем, что он «не был только книжником или только эрудитом. У Курбского было живое чувство современности» (Флоровский 1983, 33). Он уловил в афоризме киника Антисфена созвучную своему времени идею. Князь Андрей направил древнюю сентенцию против политики опричного тер рора, проводимой Грозным и его новыми советниками. Он объявил са мовластного государя и его угодливых клевретов социальным бедствием и предал их вечной анафеме: «О злые и всякия презлости и лукавства исполненыя своего Отечества губители, паче же рещи, всего Святоруско го царства! Что вам принесет сие за полезное? Вмале узрите над собою делом исполняемо и над чады своими, и услышите от грядущих родов проклятие всегдашное!» ( Р И Б 31, 262).

«Широковещательное и многошумящее писание» Грозного В словах Ивана IV из «Первого послания Курбскому»: «Писание же твое приято бысть и уразумлено внятельно» (ПГК 15) — иногда видят пародию на традиционную формулу дипломатических грамот (ПИГ 586;

ПГК 382). Этот эпистолярный штамп употреблялся не только в официальной (ПИГ 233, 242;

ПЛДР 1986, 174), но и в частной переписке.

С его помощью князь Андрей, нисколько не иронизируя, сообщал своим хорошим знакомым о полученных от них письмах ( Р И Б 31, 461, 469).

Сопоставление общих мест показывает, что Грозный не пародировал эти кетную формулу, а обличал боярина за измену и лицемерие. Возмущен ный жалящими обвинениями бывшего любимца, он сравнил их с помо щью библейских образов со змеиным ядом. Первое письмо беглеца показалось монарху горше полыни: «Писание же твое приято бысть и уразумлено внятельно. Понеже бо еси положил яд аспиден под устнами своими, наполнено убо меда и сота по твоему разуму, горчайши же пелы ни обретающеся... » (ПГК 15, 382).

Курбский, по обыкновению, не остался в долгу. Защищаясь, писа тель повторил схему обвинения. Он несколько видоизменил ту же эпи столярную формулу, а з&тем дал уничижительную характеристику мно гословному и эмоциональному стилю Ивана IV: «Широковещательное и многошумящее твое писание приях, и выразумех, и познах, иже от неукротимаго гнева с ядовитыми словесы отрыгано... » (ПГК 101). Князь Андрей утверждал, что мог бы отписать «на кождое слово» царя, но удер жал «руку со тростию» (ПГК 102). Поклонник римского аттикизма, он отказался от выработанного в канцеляриях Московской Руси обычая вести переписку.

Иван Грозный По правилам приказного делопроизводства, в ответном послании сначала полагалось изложить суть полученного документа. Далее по порядку и близко к тексту пересказывались или цитировались его отдель ные положения, и на каждое из них давался ответ. Так составлены мно гие исходящие деловые бумаги Ивана IV, его переписка с Сигизмундом Августом, Стефаном Баторием, Василием Грязным и другими лицами (см.: ПИГ530;

Шмидг 1958, 258;

Лурье 1960, 125;

Золтан 1983, 333 - 344;

Сергеев 1989, 119, 125 — 126). По пунктам опровергая обвинения Андрея Курбского в его «епистолии» 1564 г., Грозный создал почти в 23 раза превосходящую ее первую Пространную редакцию ответа. Монумен тальность формы удивила боярина. Он назвал произведение Ивана «широковещательным и многошумящим писанием», а свое второе письмо «кратким отвещанием... на зело широкую епистолию князя великого Москов ского» (ПГК 101). Оно примерно в 37 раз меньше царской грамоты.

Согласно апокрифу «Тайная Тайных», образцовый наместник госу даря должен быть «доброго языка чистого» и уметь выразить желание «свое словы краткими» (Сперанский 1908, 158). Обращаясь к Грозному, бывший юрьевский наместник приводил в пример искусных книжников, умеющих изложить глубокие мысли в немногих словах, стыдил монарха за то, что он отправил свое невежественное сочинение в просвещенные чужие земли и тем самым выставил себя на всеобщее посмешище, осра мился перед учеными мужами, знающими не только грамматику и рито рику, но и диалектику с философией (ПГК 101). В третьем послании Курбский вновь назвал царскую грамоту «широковещательным листом»

(ПГК 110), многословие — «варварской» манерой (ПГК 110) и всячес ки выделял свое умение писать кратко (ПГК 114, 117). Отдельные мыс ли и выражения из этой критики повторяются в других его произведениях.

Они свидетельствуют о целостности литературной позиции писателя, предъявлявшего к разным оппонентам одни и те же упреки и требования.

В полемической переписке с К. Чапличем князь Андрей противо поставил его «широковещательному... листу... з должаишею экъзор диею» — с пространным вступлением — свой «малый сокрощенныи ответ» (РИБ 31, 437). Вспоминая богословский диспут, Курбский иронизи ровал над многословием своего противника и обращал внимание на крат кость своей речи ( Р И Б 31, 438, 442). Чапличу было предъявлено обвине ние в кощунстве: он насмехался над Писанием, «словеса священные от божественных книг хватаючи» ( Р И Б 31, 441). Этим же выражением Курбский упрекал Грозного за чрезмерное пристрастие к цитированию.


Подобно своему наставнику митрополиту Макарию, царь Иван любил приводить обширные выписки из библейских и святоотеческих творений. Иногда они достигают огромных размеров. Больше всего Курбского возмутило то, что в «широковещательном писании» было «ото многих священных словес хватано» (ПГК 101). Вопреки правилам ри торики Иван IV цитировал «не строками, а ни стихами, яко есть обычай искусным и ученым, аще о чем случиться кому будет писати, в кратких словесех многой разум замыкающе, но зело паче меры преизлишно и звягливо, целыми книгами, паремъями, целыми посланьми!» (ПКГ 101).

Эта критика нисколько не преувеличенна. В царской грамоте по чти полностью приведены «Послание иноку Димофилу» Дионисия Арео пагита и «Слово на святое просвещение» Григория Богослова (ПГК 225). Князь Андрей изобразил своего августейшего противника полным невеждой в искусстве красноречия. В предисловии к «Богословию» Да маскина он объяснял читателю, что риторика «учит зело прекрасне и превосходне глаголати, ово вкратце многой разум замыкающе, ово прост ранне расширающе, но и то под мерами, не допущающе со велеречением много звягати» (Курбский 1995, ЬУП —ЬУШ).

Выражение «в кратких словесех многой разум» является традици онной формулой. В «Житии Константина-Кирилла» рассказывается, что он поучал логофета Феоктиста философскому учению, «в малех слове сехь великь разумь сказавь» (Климент Охридский 3, 91). В предисло вии Франциска Скорины к Екклезиастику (Книге Премудрости Иисуса сына Сирахова) говорится в похожих выражениях: «Вся бо Саломоно ва и Арестотелева божественая и житейская мудрость в сеи книзе крат кыми словы замкнена есть», «... во краткых словах великии и многыи разум замыкаючи» (Скорина 3, 515, 516).

Наставление «... яко множаишая в малых явьляти и съкращениа ради удобь памятию съдръжатися» Курбский мог прочитать в подарен ных ему старцем Артемием «Постнических словесах» Василия Велико го, в «Слове о еже внимаи себе» (Ув-255— 1°, 438;

Р И Б 31, 415). В «По слании ко князю» старец Артемий сослался на своего любимого богослова Василия Великого: «... мног разум малыми словесы изъявляги и съкра щениа ради удобно внимающими памятию съдръжати» ( Р И Б 4, 1334.

Ср.: там же, 1232—1233). Даже Зиновий Отенский, автор одного из самых больших сочинений Древней Руси — «Истины показание к воп росившим о новом учении», отдал дань традиции: «Теми же малыми глаголы, многим же зело разумом, такоже разсужает малая», точнее, «мно гая» (Зиновий Отенский 1863, 782).

Начиная с античных риторик достоинствами эпистолярного стиля считались лаконизм, ясность и точность. «Сытость бо словесьная... [про пущено: враг. — В. К.] слуху, якоже и лихая едь телу», — предупреж дал отец христианской эпистолографии Григорий Богослов в «Слове на святое просвещение Иисуса Христа и о крещении», известном на Руси с XI в. (Будилович 1875, 74). Эта же мысль повторяется в «Житии Сер гия Радонежского» как ответ на риторический вопрос: «И что подобает инаа прочаа глаголати, и длъготою слова послушателем слухи ленивы творити? Сытость бо и длъгота слова ратник есть слуху, яко и преумно женная пища телесем... » (Леонид 1885, 21 — 22). Курбский также от рицательно заметил о «сытости слова» в «Ответе о правой вере Ивану многоученому» ( Р И Б 31, 374).

Писатели XVI в. неоднократно выступали с этикетными заявления ми, осуждающими многословие. «Мудр мирянин» И. И. Головин-Скря ба заканчивал «Послание Иосифу Волоцкому»: «В настоящих же сее статьи сущьство оставляю, да не в долготу слова приидет и ушеса благая вредят» (Зимин, Лурье 1959, 336). В переписке с Максимом Греком о Третьей книге Ездры Федор Карпов назвал многоречие грубым: «И о сем убо довлеет нами реченая, и паки довлеет, да не ушеся твоя честная многоречием грубым поврежу» (ПЛДР 1984, 504). Василий Тучков пи сал в послесловии к «Житию Михаила Клопского»: «... вем бо грубых ушеса долъгими беседами отягчаются» (Дмитриев 1958, 167). Об отри цательном отношении к многословию свидетельствует «Житие Евфро сина Псковского», где о противнике святого раздьяконе Филиппе сооб щается в явно неодобрительном смысле, что он был «волен в языце и скор словом и многоречив дохтор и пространен фило[со]ф» (Сереб рянский 1909, 16).

Требование сказать много «в кратких словесех» порождало серь езные трудности. В пространном «Послании митрополиту Даниилу»

Федор Карпов опасался разочаровать его скупым ответом, но вместе с тем не хотел и растягивать «епистолию» из опасения, что она покажется языческой (ПЛДР 1984, 514, 516). По мнению Д. М. Буланина, опреде ление язычская восходит в данном случае к латинскому слову ЪагЪапсиз 'варварский' (ПЛДР 1984, 748. Ср.: там же, 518). В «Третьем послании Грозному» князь Андрей отвечал, «сокращая епистолию.., да не явитца варварско преизлишных ради глаголов» (ПГК 110). Хотя многие древне русские писатели соглашались с тем, что краткость — сестра таланта, они далеко не всегда соблюдали это правило на деле. Такие авторы не желали прослыть «скупыми отвещателями», как точно заметил Карпов в переписке с митрополитом Даниилом (ПЛДР 1984, 514).

В Московском царстве носителем традиций западноевропейской эпистолографии был Максим Грек. В его «Слове на латинов» сжато и четко выражено литературное кредо: «... краткословие бо везде потреб но есть» (Максим Грек 1, 237). Этот критерий сочетается у Максима Философа с обязательным требованием «меры слова» (Максим Грек 1, 340, 529;

Буланин 1984;

104—105), на которой настаивал его любимый автор Григорий Богослов в письме Никобулу, программном документе христианской эпистолографии (АЭ 1967, 22). В «Послании Василию III о переводе Толковой Псалтири» Максим Грек объяснял, что сжатое или пространное изложение зависит от предмета речи. Писатель оправды вал свои затянувшиеся рассуждения важностью и широтой затронутых вопросов: «... аще негде многоглаголив что узрюся, никто да удивится, поведающему бо о едином некоем удобно есть и малыми многа заключа ти, изъявляющему же о многих и различных не токмо неудобно сие есть совершитися от него, но и зело неугодно и себе и слышащим обрящет ся... (Максим Грек 2, 300 — 301). «Долгота слова» понималась прежде всего не как пространное изложение, а как отсутствие чувства меры.

Против «долготы... слова и безмерна» выступал даже автор сочинения с весьма характерным названием «Многословное послание» (Попов 1880, 24). Оправданное тематикой произведения пространное повествование и несдержанное «безмерие слова» были в его глазах принципиально разными вещами.

В античной литературе соразмерность и умеренность являлись эс тетическими категориями красоты. Они возводились в ранг добродете ли (ср.: Р И Б 31, 242, 255, 348 и др.). Их отсутствие служило признаком безобразия, низменных страстей и пороков. В «Никомаховой этике»

Аристотеля, с которой был знаком князь Андрей, объясняется, что «из быток и недостаток присущи порочности, а обладание серединой — доб родетели» (Аристотель 4, 86). Античное правило золотой середины — аигеа тесИосгПаз — было хорошо известно на Руси. В «Пчеле» говорится от имени философа Климия: «Всякое чрес меру пакостно» (Семенов 1893, 140). В послесловии Дмитрия Герасимова к переводу Псалтири Брунона Гербиполенского утверждается, что «всякую вещ мера красит, кроме же меры мнящаяся добра быти на вред претваряют» (Сол-1039, 771 об.;

Порфирьев 1, 151). Впоследствии старец Артемий привел этот афоризм в «Послании люторским учителям» ( Р И Б 4, 1262).

Князь Андрей призывал подражать Василию Великому, Григорию Богослову, Златоусту, Дамаскину и другим отцам церкви, которые «муд ре и прекрасне под мерами... писали» (Курбский 1995, ЬУ — ЬУ1). Царь Иван, утверждал Курбский, был лишен чувства меры. Поэтому сам он растлен, а его сочинения грубы и невежественны (ПГК 101, 106). В од ном из комментариев к отрывку из трактата «О ересях» Дамаскина в миляновичском переводе говорится, что «обычаи есть мудрым кратце к ведущим писати» (Курбский 1995, XXXII). Относя себя к ученым книж никам, Курбский требовал от монарха краткого ответа и рассматривал его «широковещательное писание» как признак «варварства».

У Грозного были иные установки и ориентиры. В литературе эпо хи «второго монументализма» искусное многоречие и «словесные витийства» отождествлялись с подлинным красноречием. О том, что монарх был «многоречив зело», упоминается в «Летописной книге»

XVII в. ( Р И Б 13, 620, 707), однако говорится об этом с похвалой, а не с осуждением.

Ритор Деметрий предупреждал в сочинении «О стиле»: «В письме одинаково важны и слог (1ех15) его, и длина (шеде^Ьоз). Письма слиш ком длинные и к тому же отягощенные пышным слогом настолько ли шаются естественности, что из писем превращаются в трактаты...» (АР 1978, 273 — 274). В споре с Курбским Иван IV не хотел понапрасну «терзать письмо», чтобы сжато выразить величие «вольного царского самодержства» и излить накопившуюся обиду на бояр и «крестопрес тупников. Само содержание потребовало монументальной формы. Пер вое послание Грозного переросло в публицистический трактат в защиту и прославление неограниченной монархии.

И позднее Иван IV продолжал создавать обширные послания, изум ляя корреспондентов их размерами. В 1581 г. Стефан Баторий, удив ленный величиной царской грамоты, насмешливо заметил: «... должно быть, начинает с Адама» (Пиотровский 1882, 39). В его ответе прозвучала резкая критика в адрес московского государя за длинное и высокомер ное послание (КПМЛ 2, 177). Острота Батория имеет реальную подо плеку. Грозный действительно мог начать «с Адама» и даже раньше — от Сотворения мира. Так он поступил в письме 1577 г. западнорусскому князю Александру Полубенскому, явно рассчитанном на то, что доку мент прочитает и польский король. Такой авторский прием вполне тра диционен. Начинали свое повествование «с Адама» не только Иван IV, но и другие средневековые писатели от «Чтения о житии и о погубле нии Бориса и Глеба» Нестора до автора «Повести о Горе-Злочастии»


Необходимо различать многословие как риторический прием и сти листический недостаток. Начитанный самодержец стремился подавить противника лавиной фактов, примеров, обширными цитатами из автори тетных творений. Он настойчиво возвращался к какой-либо теме, наме ренно повторялся, склонял на все лады одну и ту же мысль, чтобы вну шить читателю свое мнение, убедить его в своей правоте. Вместе с тем, диктуя писцам — особенно в порыве страсти и раздражения, Грозный допускал ошибки, свойственные устной речи, и прежде всего плеоназм.

Монарх замечал промахи, но не любил признавать их. Всеми силами он старался переложить на оппонента вину за свои нарушения литератур ного этикета. Предвидя упреки Курбского, он поспешил заявить, что если его стиль несовершенен, то только по причине боярской крамолы:

«Речеши ли убо, яко едино слово обращая пишу? Понеже бо есть вина и главизна [причина и суть. — В. К.] всем делом вашего злобеснаго умыш ления... » (ПГК 21).

Ответ напоминает возражение серба Льва Филолога в «Похваль ном слове Михаилу, князю Черниговскому, и его боярину Феодору», входящем в состав Великих Четиих Миней. Оправдывая повторения и длинноты стиля, агиограф обратился со словами обличения к читателям:

«Речете же ми: яко таяже ли пакы начял еси и когда окончаеши? Вем, яко малословець от вас хощу зазретися и яко не могий иная глаголати, ниже вем умеренная окончяти. Но аз множицею слово обращаю о сих й глаголати не престаю: вижу бо вас от сих страстий боримых, гръдости и зависти и неправды, и Богу на нас негодующу о сих, и святым отвращаю щимься нас, яко съдръжимых сими» (ВМЧ 1869, 1330). Как и Лев Фи лолог, Иван IV винит читателя в своих ошибках. К такого рода полеми ческим приемам он неоднократно прибегал в своих сочинениях.

В переписке 1573 г. со шведским королем Юханом III Грозный язвительно оправдывал свое многословие бестолковостью противника.

«... А иное и потому же столко писали, что от тебя без разсуженья ответу не было ни о чем», — заявил он, нарушая дипломатический эти кет (ПИГ 160). Юхан III был оскорблен в своих лучших чувствах. Но именно эту цель — любой ценой как можно больнее задеть, уязвить оппонента — часто преследовал порфирородный полемист.

Иван IV и Курбский стремились как можно резче противопоста вить себя друг другу. Их авторские установки образуют четкие парные оппозиции — литературные, языковые, политические. Если Грозный ис ходил в «широковещательном писании» из эстетических принципов литературы «второго монументализма» и создал, по сути, политический трактат в эпистолярной форме, то князь Андрей выдвинул в противовес ему восходящий к античной риторической традиции идеал «краткосло вия» и «меры».

«Кусателъный» стиль Грозного «Браниться никогда не следует, менее всего в письме», — предуп реждал в «Риторике» Юлий Виктор (АЭ 1967, 21). Вопреки этому пра вилу Иван IV часто нарушал эпистолярный и дипломатический этикет, поступая по принципу: «Письмо не краснеет». В 1551 г. литовский по сол, выехав из Москвы, выбросил его послание королю Сигизмунду II Августу, сказав при этом: «Тое ми грамоты к государю своему везти немочно: толко ми ее везти, и мне быти от государя своего кажнену;

а на Москве есми взял ее у государя в избе страхом, боялся есми не взять [у] государя» ( С И Р И О 59, 354).

В переписке с Грозным Курбский стыдил не сдержанного на язык монарха тем, что «не достоит мужем рыцерским сваритися, аки рабам, паче же и зело срамно нам, християном, отрыгати глаголы изо уст нечи стые и кусательные» (ПГК 102). Характеристика царского стиля — «глаголы нечистые и кусательные» — была ответом на резкий выпад Ивана IV. Со свойственной ему прямотой он назвал патетическую речь боярина «скудоумными глаголы» (ПГК 15). В третьем послании к нему князь Андрей вновь повторил упрек: «А к тому да не зело приражуся кусательными словесы ко твоей царьской высоте аз, убоги, яко могучи вмещая, да укроюся от свару, понеже зело не достоит нам, воином, яко Рабам, сваритися» (ПГК 108. Ср.: там же, 115).

Курбский перефразирует хорошо известное ему второе Послание апостола Павла к Тимофею (II, 24 — 25), где говорится, что «рабу же Господню не подобаеть сваритися», но следует с кротостью наставлять Противников (Библия 8, 332). Он сослался на эти слова апостола и в переписке с Семеном Седларем в 1580 г. ( Р И Б 31, 470). Нельзя исклю чить влияние на Курбского других литературных памятников. В быв ших у него «Постнических словесах» Василия Великого дано наставле ние христианину: «Яко не достоит хулити, яко не достоит досажати, яко не достоит сваритися... Яко не достоить на не сущаго ту брата глаголати что, разумом еже облъгати его... » (Ув-255— 1°, 1 об,—2;

РИБ 31, 415).

Не только Курбский упрекал московского государя за «кусатель ный» стиль. Стефан Баторий, раздраженный резкой грамотой Ивана 1581 г., отвечал: «... листьтвой, велми долги, полный спросности, и вше теченства, и омылности [грубости, блуда, ошибок. — В. /С.], в котором много ущипливе противко нам без причины нашое и непристойне, не огледаючися на стан свой, пишеш» (КПМЛ 2, 177).

«Кусательный» стиль Грозного — сознательный полемический прием, основанный на игре слов и образов, их неожиданных сочетаний и пере носных значений11. «Кусательный» стиль самодержца переменчив как его характер. Лукавая усмешка внезапно переходит в ядовитую иронию, а та неожиданно сменяется злым раздражением и сарказмом. Попавший в немилость опричник Василий Грязной сполна испытал на себе горечь царских шуток. Он очень точно заметил, что Иван писал «жестоко»

(Садиков 1924, 76;

ПИГ 568). На первый взгляд выходки и крепкие выражения монарха могут показаться заурядной грубостью как послед ним аргументом в споре. Однако за ними почти всегда проглядывает своего рода система, под личиною скоморошества кроются холодный ум и трезвый расчет.

В «Первом послании Грозному» Курбский торжественно объявил, что монарх не увидит его лица до Страшного суда. На него боярин собирался отправиться вместе со своим гонителем, имея при себе обли чительный документ — «слезами измоченное» письмо тирану. Поэтому князь Андрей завещал положить грамоту вместе с собой в гроб (ПГК 8).

Образ напоминает ответ Максима Грека его преследователю митропо литу Даниилу: «... ты же, аще, извет творя, негодуеши на мене напрасно, сам, владыко мой, узриши, егда станем оба пред страшным и неумытным [неподкупным. — В. К.] Судиею, слово отдающе кождо о себе» (Мак сим Грек 2, 376. См. также: Белокуров 1898, XXIII).

Столетие спустя старообрядец Федор Иванов угрожал своим го нителям тем, что предъявит против них в Судный день обличительное сочинение. В 1666 г. перед расстрижением и церковным проклятием он подал «увещательное послание к царю Алексею о многих сокровенных тайнах церковных и о новых ересях на дванадесяти столпцах.., и на верху свитка того подписано бысть сице: сего писания никому не распе чатать и не прочести, кроме самого царя, и с сим писанием хощу аз судитися с вами на Страшнем суде Христове» (Субботин 6, 221).

Возможно, эта идея родилась под влиянием погребального обряда, когдй читается разрешительная молитва о прощении грехов, а затем ее текст вкладывается в правую руку умершего. По свидетельству совре менника Курбского Александра Гваньини, в России «когда умирает ка кой-нибудь значительный муж, то митрополит или епископ пишет пись мо святому Петру, скрепленное своей печатью и собственноручной подписью, и кладет его на грудь усопшему, давая свидетельство о доб рых и благочестивых его деяниях. И пишут они это, чтобы он легче был допущен на небо после Судного дня, и, по-видимому, это признается всей христианской религией» (Гваньини 1997, 67). В загробном мире произве дения оппозиционеров Курбского и дьякона Федора должны были стать документальным оправданием их поступков и обвинительным актом против гонителей.

Пафос обвинительной речи Курбского разбился о язвительный от вет Грозного: «Лице же свое показуеши драго. Кто бо убо и желает таковаго ефиопскаго лица видети? Где же убо кто обрящет мужа прав дива и зыкры [голубые. — В. К.] очи имуща? Понеже вид твой и злолу кавый твой нрав исповедует!» (ПГК 43). Иван IV разоблачал веролом ство бывшего сподвижника с помощью науки физиогномики. В апокрифе «Тайная Тайных» говорится, что ее знание необходимо царю больше, чем простому смертному (Сперанский 1908, 175). Правитель должен уметь распознавать по внешнему виду подданных их характер, сокро венные мысли и желания.

Я. С. Лурье обнаружил, что в «Тайная Тайных» Аристотель предо стерегает Александра Македонского от голубоглазых советников (ПИГ 607 — 608;

ПГК 401). Нордический тип лица истолкован как признак коварства и дурного нрава: «Белость же безмерная со очима зеркыми [в др. списке: зекрыми. — В. К. ] и быстрыми без меры — сказание бес тужьство прельщению, и прелюбодеяния, и легоглавия. И зри на люди немецькия, имущи сотворения сякая, коль дурны и безстужы, а про то ж стережися всякого, имущи око зерко [в др. списке: зекро. — В. /С.]»

(Сперанский 1908, 175). С точки зрения Грозного, «зыкры очи» Курб ского, изменившего в войне с ливонскими немцами, свидетельствуют о его врожденных пороках и предательстве. У самого монарха, по словам историка XVII в., глаза были серыми ( Р И Б 13, 619, 707).

Популярный в Средневековье апокриф «5есге1ит 8есге1огит» («Тай ная Тайных») восходит к арабскому оригиналу VIII —IX вв. Древне русский перевод был сделан с еврейской редакции памятника в конце XV или начале XVI в., очевидно, в среде «жидовствующих» еретиков (Сперанский 1908, 113, 119— 121, 129). Выпад против немцев появился в еврейской версии и оттуда был перенесен в книжно-славянский текст (Сперанский 1908, 93 — 95, 113). Сделавший вставку субъект не испыты вал симпатий к голубоглазым блондинам.

Может показаться странным, почему Грозный нарисовал портрет предателя с голубыми глазами и «ефиопским лицом». Здесь также возможно влияние «Тайная Тайных». Аристотель советовал Александ ру М а к е д о н с к о м у не назначать наместниками — «правителями» — людей с подобной внешностью: «И тако ж заказую тобе, чтобы не был прави тель твои... черн, аокозерко или страховиден» (Сперанский 1908, 160).

До бегства за рубеж Курбский был царским наместником Юрьева Ли вонского. После его измены обманутый самодержец имел широкий про стор для литературных аналогий. Образ «ефиопа» вызывал устойчи вые представления о зле, вероломстве, предательстве. В древнерусской «Пчеле» приводится рассказ о баснописце Эзопе: «Сьи, видев уношю красна и много зла творяща и рече: ризы многоценъныя покрывают ефиопа» (Семенов 1893, 296 — 297). «Темнообразными эфиопами» на зывали бесов. Такими они нередко появляются на страницах агиогра фических произведений, например, в житии тезоименитого Курбскому Андрея Юродивого.

Апокриф «Тайная Тайных» с его многочисленными политическими советами привлек к себе внимание не только Ивана IV. В 1658 г. царь Алексей Михайлович цитировал это сочинение, ссылаясь на авторитет Аристотеля, в переписке с князем Н. И. Одоевским (Барсуков 4, 422 — 423).

«Кусательным» стилем написана вторая часть письма Грозного Александру Полубенскому, свойственнику Курбского по его второй жене.

В послании после торжественного вступления и полного царского титу ла, в инскрипте — обозначении адресата — неожиданно перечислены духовые инструменты: «... княжества Литовского дворянину думному и князю Олександру Ивановичу Полубенскому, дуде, пищали, самаре, раз ладе, нефирю (то все дудино племя!)» (ПИГ 202). Насмешка в традици онной эпистолярной формуле необычна и загадочна. Что имел в виду Иван IV, награждая противника этими прозвищами?

По мнению А. М. Панченко, «„дудино племя" нужно толковать и в прямом значении слов — как семью, род. Бранный выпад... составлен из мирских имен, которые носили реальные лица, жившие в середине XV в., причем это были родные братья. „Дуда" — это Василий Дуда Родионович Квашнин, „Пищаль" — Иван Пищаль Родионович Кваш нин, „Самара"— Степан Самара Родионович Квашнин, „Разлада" — Прокофий Разлада (в старинном написании Розлада) Родионович Кваш нин. Все они правнуки знаменитого московского боярина Ивана Родио новича Квашни, который, согласно „Сказанию о Мамаевом побоище", сражался на Куликовом поле во главе одного из полков» (Панченко 1984, 80. Ср.: там же, 81—83;

он же 1976, 152, 154). Интересная находка не объясняет, как нам кажется, почему все-таки Грозный бранил Г1олу бенского мирскими именами людей, живших на целое столетие раньше?

Как он пришел к такому сравнению? Чтобы придумать столь хитроум ные ругательства, монарх должен был предпринять самое н а с т о я щ е е генеалогическое и с с л е д о в а н и е. При этом был риск остаться непонятым.

Между тем Иван рассчитывал, что с посланием ознакомится не только Полубенский, но и Стефан Баторий.

Произведение распадается на две части: всемирную историю цар ской власти от начала бытия до Грозного и резко выделяющееся на ее книжно-славянском фоне насмешливое письмо Полубенскому (ПИГ 197 — 202;

202 — 204). В первой части самодержавие объявлено богоизб ранной и наилучшей формой общественного устройства. Здесь же дока зывается происхождение московских государей от римского императора Августа и рассказывается о приобретении великим князем Киевским Владимиром Всеволодовичем царских регалий от византийского васи левса Константина Мономаха. По сути, это самостоятельное сочинение, кратко излагающее официальную политическую доктрину Ивана IV.

Эти идеи часто обсуждались в литературе и дипломатических спорах XVI в. Когда Полубенский был пленен и предстал перед Грозным, мо нарх обратился к нему с речью, похожей на эту часть послания (Полу бенский 1900, 122,133).

Произведение было создано во время победоносного похода 1577 г.

русских войск в Ливонию. Ее польским вице-регентом был князь Алек сандр Полубенский. Царь Иван объявил завоеванные земли исконной вотчиной русских государей. Он изобразил Полубенского самозванцем и хвастуном, больше похожим на атамана разбойничьей шайки, чем на предводителя вольного рыцарства (ПИГ 203 — 204). «Всево у тебя ни чего!» — саркастично заявил монарх (ПИГ 204)12.

Иван IV использовал прием комического переосмысления тради ционных формул. Не признавая полномочий Полубенского в Ливонии, Грозный наградил его шутовским титулом вместо официального. «Ду дой» вице-регент назван не только в инскрипте, но и в подписи — адре се в конце послания. Это слово обозначает родовое понятие «дудиного племени», в то время как остальные названия музыкальных инструмен тов усиливают выражаемый им признак, образуя фигуру нарастания.

Прозвище дуда дожило до нашего времени (СРНГ 8, 246). В говорах однокоренное бранное выражение дудука имеет значение 'болтун, враль', а глагол дудучить обозначает 'болтать вздор, врать' (СРНГ 8, 251).

Слова дуда и пищаль в бранном значении были известны на родине Полубенского в Литовской Руси. Во «Втором послании Кузьме Мамо ничу» Курбский обличал иезуитов и советовал читать сочинения Григо рия Паламы и Нила Кавасилы против латинян: «В тои-то книге не тепе решние дутки их, або пищулси [в др. списке: пищулки. — В. /С.]... »

( Р И Б 31, 428). Выражение дудки, або пищульки обозначает в этом кон тексте 'обман и враки'. Ругательство дуда сопоставимо с польским сло вом с1ис1ек 'олух, дурак, глупец', которое часто обыгрывается в польских пословицах и поговорках (Тамань 1960, 112—113).

Высмеивая Полубенского, Грозный подстраивался под его язык.

Он хотел быть понятым с полуслова. Назвав Полубенского дудой, Иван IV сказал тем самым, что «мнимый» вице-регент в действительно сти хвастун, болтун и глупец. Царь стремился выставить его в шутов ском виде. Перечисленные музыкальные инструменты являются атри бутом скомороха. В подписи литовский князь получил еще один насмешливый титул — блазн, то есть шут, дурак: «... Великого княже ства Литовского дворянину доброму князю Олександру Ивановичю По лубинскому, дуде, вицеренту Литовския земли блудящие [бродячей. — В. К ] рыцарства Ливонсково розганеново [разогнанного. — В. К ], старосте Волъмерскому, блазну» (ПИГ 204). Слово блазень (ср. польск.

Ыахеп) также употреблялось в Литовской Руси. Его использовал Курб ский в «Истории о великом князе Московском» ( Р И Б 31, 318, сн. 7).

Это не единственный пример иронического переосмысления Грозным западнорусизмов. Казнодея (польск. кагпосЫ^а), то есть проповедника, пастора Яна Рокиту он переименовал в кознодея — строящего козни лжеучителя — и назвал так всех протестантов, последователей Мартина Лютера (Туминс 1971, 217;

Цветаев 1890, 570. См.: там же, 547, сн. 3).

Знаток «священных писаний», Грозный умело использовал их в полемических схватках с противниками. «А аще праведен еси и благо честив, — обращался он в первом письме к Курбскому, — про что не изволил еси от мене, строптиваго владыки, страдати и венец жизни на следити?» (ПГК 14). Обычно эти слова понимают как сарказм инквизи тора, однако это не вполне так. В 1478 г. выдворенный из Москвы Дмит рием Донским митрополит Киприан требовал в «Послании игуменам Сергию Радонежскому и Федору Симоновскому» обличать грехи вели кого князя для его и всенародной пользы: «Аще быша вас послушали, добро бы. Аще быша вас убили, и вы — святи» (Прохоров 1978, 196).

Возмущенный Киприан нисколько не иронизировал, а писал в полном соответствии с церковными канонами. Невинная смерть за правду при равнивалась к подвигу святых мучеников. Разумеется, слова Ивана пол ны желчи, но сама идея входит в комплекс устойчивых п р е д с т а в л е н и й Средневековья.

В древнерусской литературе потерпевший поражение н е ч е с т и в ы й завоеватель традиционно уподоблялся ассирийскому монарху С е н н а х е риму, неудачно воевавшему против иудейского царя Езекии. Этот образ использован в полном соответствии с церковнославянской т о п и к о й в «Повести о Темир Аксаке», «Повести о прихожении Стефана Б а т о р и я на град Псков» и других памятниках древнерусской литературы (Ма лышев 1952, 53;

ПЛДР 1981, 238, 240). В отличие от них у Г р о з н о г о библейский сюжет переосмыслен и приспособлен к задачам о с т р о п о л е мической публицистики.

В «Послании Стефану Баторию» 1579 г. надменный с а м о д е р ж е и неожиданно преобразился в униженного вассала: «Тем же, яко И е з е к е я, царь июдин, ко асирискому царю Сенахириму: „Се раб твой, г о с п о д и, Иезекея", тако же и аз к тебе, к Стефану, вещаю: „Се раб твой, г о с п о д и, Иван, се раб твой, господи, Иван, се аз раб твой, господи, Иван". Уже ли есмя тебя утешил покорением?» (ПЛДР 1986, 176). В научной литера туре отмечалось, что таких слов Езекии в Библии нет (ПЛДР 1986, 598).

Притворное самоуничижение Грозного было паче гордости.

Осенью 1579 г., когда писались эти строки, наметился коренной перелом в Ливонской войне. На смену победам русского оружия при шли тяжелые поражения. В полемике с Баторием Грозный сравнил себя с царем Езекией, прославившимся благочестием и мудростью. Польский король был уподоблен неистовому ассирийскому завоевателю Сеннахе риму, который во главе огромного полчища вторгся в Иудею и осадил Иерусалим. Ночью ангел поразил его воинов, и Сеннахерим позорно бежал (4 Цар., XIX, 3 5 - 3 6 ;

Ис., XXXVII, 3 6 - 3 8 ). Иван IV предрекал такую же участь своему неприятелю (ср.: ПЛДР 1986, 174, 176). Надеж да «на Божью всещедрую милость» не покидала его на протяжении всего послания (ПЛДР 1986, 178). В Ливонской войне наступал период, когда оставалось уповать только на помощь свыше и героизм защитни ков Пскова.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.