авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 13 |

«В. В. Калугин АНДРЕЙ КУРБСКИЙ И ИВАН ГРОЗНЫЙ (Теоретические взгляды и литературная техника древнерусского писателя) «ЯЗЫКИ РУССКОЙ ...»

-- [ Страница 8 ] --

Притворно уничижая себя, Грозный смеялся над противником. Царь свято верил в исключительность своей особы. Он давал понять это при каждом мало-мальски удобном случае. Вот как Иван, уверенный в не сомненном превосходстве наследного монарха над избранным, доказы вал низкое происхождение шведских королей Юхана III и его отца Гус тава Вазы, возведенного на престол в 1523 г. после освобождения страны от господства Дании. «А нам дополна ведомо, — отвечал он Юхану в 1573 г., — что отец твой Густав из Щмалот, да и потому нам то ведомо, что вы мужичей род, а не государьской: коли при отце при твоем при Густаве приезжали наши торговые люди с салом и с воском, и отец твой сам, в рукавицы нарядяся, сала и воску за простого человека вместо опытом пытал и пересматривал на судех и в Выборе того для бывал, а то есмя слыхал от своих торговых людей. И то государское ли дело? Коли бы отец твой был не мужичей сын, и он бы так не делал» (ПИГ 153).

В речи Грозного чередуются разные типы бытовых деталей. Им использованы детали-вещи: сало, воск, рукавицы, детали-действия: на рядяся, опытом пытал и пересматривал и главная, композиционная, Деталь: за простого человека. Она входит в словесный ряд, объединен ный признаком простонародье. Густав Ваза «за простого человека»

Проверял товары у русских купцов. Его поведение несовместимо с ко дексом чести «природного» самодержца. Следовательно, он — «мужи чей сын», а его наследники — «мужичей род, а не государьской». Эта идея проходит через все послание Грозного. Она выражала официаль ный взгляд Москвы на шведскую династию.

Юхан III был смертельно оскорблен этим письмом. Когда царь Иван прислал очередную грамоту, он разыграл перед гонцом боярским с ьгном Василием Чихачевым комедию с переодеванием. Посланец доно сил в статейном списке 1574 г., что на следующий день после офи циального вручения документа сановник Христофор Флеминг признался ему: «... яз сидел на королевском месте и вь его платье в государьском.., за то государь на своем месте не сидел, что наперед сего от государя вашего нашему государю была грамота неподобная, нелзе ее слышати молодому [незнатному. — В. К.] человеку, не токмо государю, и он за то не сидел, а речи твои государь слышел, был туто же в полате... »

( С И Р И О 129, 276). Справедливости ради надо сказать, что не только Иван IV использовал «многие бранные и подсмеятелные слова» в полемической переписке (ПСРЛ 13, 369). Ими подкрепляли дипломати ческие аргументы и другие коронованные особы — Эрик XIV, Юхан III, Стефан Баторий.

Самому Курбскому случалось браниться «неповстягливыми», не пристойными, выражениями. После проигрыша в королевском суде оче редного дела он обругал в сердцах чиновника «словы неучтивыми, не повстягливыми московскими», смысл которых был хорошо понятен за рубежом уже в XVI в. (Иванишев 2, 116).

У Грозного, как и у других писателей XVI в. — митрополита Да ниила, Максима Грека, Курбского, Зиновия Отенского, эмоциональность стиля часто достигается за счет традиционных языковых средств. Мо нарх обличал Яна Рокиту в диспуте о вере: «... не токмо козлище еси, но хищник и волк и тать и разбойник», «... яко онагр не веруеши, и яко аспид глухии, затыкал уши...» (Туминс 1971, 257, 265). В «Послании Стефану Баторию» 1581 г. он также заявил, что польский король «не послушлив, якоже онагр конь» (ПИГ 238). Сравнив противников с уп рямым ослом, Иван IV выразил свою мысль с помощью древнего цер ковнославянизма, заимствованного из греческого языка (ССС 1994, 412).

Франциск Скорина в предисловии к Псалтири отмечал, что на полях его издания объясняются «руским языком» устаревшие и малопонят ные «слова для людей простых.., яко суть онагри» (Скорина 3, 12. Ср.:

там же, 185).

Традиционность языка Грозного отражает ортодоксальность его мышления. Царь знал наизусть многие устойчивые формулы. Его сти лю придают экспрессивность библеизмы, содержащие яркую оценочность и эмоциональный заряд: аспид глухой (ПГК 26), яд аспиден (ПГК 15), ехидна (ПГК 13), исчадье ехидново (ПГК 25), яд ехиднин (ПГК 46) и др. Эти образы имеют символико-аллегорические толкования в «Физио логе», откуда древнерусские писатели черпали обильный материал для разного рода уподоблений. Курбский следовал в целом традиции «Фи зиолога», когда сравнил в «Истории» клевретов Грозного с детенышами ехидны, но заменил религиозный смысл толкования на п о л и т и ч е с к о е проклятие: «... лукавые, презлые, ехитнины отроды, уже у матери своей чрево прогрызли, сиречь земли Святоруские, яже породила их и воспи тала, воистинну на свою беду и пустошенье!» ( Р И Б 31, 267. Ср.: Ванеева 1996, 1 7 - 1 8, 4 4 - 4 5 ).

Любимые эпитеты Грозного пес, бес, зло, злобесный, представлен ные в его произведениях разными сочетаниями, известны со старосла вянской эпохи (Шмидт 1958, 262-264;

ССС 1994, 107, 240, 241, 559). Так, выражение держава бесовская (ПГК 26) встречается в Стихираре 1156 — 1163 гг. ( Д Р С 3, 137). Оборот бесовский обычай (ПГК 13, 15) употреб лен в Новгородской кормчей 1280 г. (ДРС 1, 366). Проклятие бесовские служители (ПГК 14) имеет параллель в Лобковском прологе 1262 или 1282 г. — бесовские слуги (ДРС 1, 366). Сравнение бесному подобляше ся или подобяся (ПГК 16, 36, 47) использовано в «Житии Варлаама и Иоасафа» (ДРС 1, 369), на которое Иван IV ссылается в «Послании в Кирилло-Белозерский монастырь» (ПИГ 174, 635). Оборот злобесный пес (ПИГ 175) аналогичен выражению бесный пес у Иосифа Волоцкого (Лурье 1955, 437, 470, 479;

Зимин, Лурье 1959, 176) и в Хронографе ре дакции 1512 г. (ПСРЛ 2 2 / 1, 302). Число таких примеров можно без труда увеличить. Все это не разговорная, а книжная лексика и фразео логия с отрицательной стилистической окраской, хотя у Грозного есть послания, целиком выдержанные в ином ключе.

Такова его переписка с татарским пленником опричником Василием Грязным в 1574 — 1576 гг. По мнению П. А. Садикова, послание Ивана страдает нелогичностью. Оно написано под диктовку страсти, а потому сумбурно (Садиков 1924, 63, 64). С такой оценкой нельзя согласиться. В ответе Грозного, одном из самых язвительных сочинений венчанного автора, есть логика, железная и жестокая. Произведение состоит из че тырех частей. Оно начинается с традиционного инскрипта — внешнего адреса. Во второй части создан пародийный образ изнеженного и трус ливого опричного воеводы. В третьей части осмеяны происхождение и карьера худородного дворянина, всем обязанного царской милости. В подводящей итог четвертой части Грязному отказано в просьбе выру чить его из плена, неразумной и невыгодной с точки зрения государ ственной пользы. Каждый раздел заканчивается выводом, а все сочине ние — нравоучением. На протяжении всего письма Грозный сравнивает своего воеводу с татарским полководцем мурзой Дивеем и крымскими воинами. И всякий раз тот безнадежно проигрывает при сравнении с «безбожными агарянами».

Всесторонне обдумано и послание Грязного. Оно также имеет че тырехчленную структуру. Ее открывает обычный в таких случаях инск рипт. Во второй части пересказан полученный от монарха ответ. Вторая часть царской грамоты передана близко к тексту, местами почти дослов но, но остальное содержание изложено в нескольких словах. Третья, самая обширная часть представляет собой защитительную речь, виртуоз ную по исполнению. Сначала рассмотрены обстоятельства дела, а затем следует подробный, по пунктам ответ на обвинения и упреки. В послед ней четвертой части содержатся обычные для челобитных заверения в преданности самодержцу, жалобы и просьбы о помощи.

Основной вопрос, обсуждавшийся в переписке, — это вопрос о цар ской службе и правде. Поставленный еще византийскими авторами, он занял одно из центральных мест в русской культуре XVI в. Идеи пуб лицистики, вызванные самой жизнью, глубоко проникли в общественное сознание и стали аксиомами. Грязной обращался к государю с расхожи ми афоризмами о самодержавной власти. Его сознание было проникну то идеологическими стандартами.

Грязной рассчитывал задеть самое уязвимое место в характере по дозрительного Ивана, всюду искавшего тайные заговоры. Он обвинил своих ратных людей в измене и трусости. Себя же опричник изобразил свирепым псом, готовым растерзать всякого по приказу хозяина. Он хвастливо уверял, что, покинутый всеми в бою, в одиночку схватился чуть ли не с целым отрядом противника в 280 человек. Царский люби мец набросился на татар как спущенный с цепи пес: «И меня, холопа твоего, взяли нолны [только. — В. К. ] з двема седлы защитяс, уж мерт вово взяли;

да заец, государь, не укусит ни одное собаки, а яз, холоп твои, над собою укусил шти человек до смерти, а дватцать да дву ранил... »

(Садиков 1924, 74;

ПИГ 567). На первый взгляд рассказ может пока заться пустым бахвальством, но это далеко не так.

В первом письме Курбскому Иван заявил: «На заец потреба мно жество псов, на враги ж множество вой... » (ПГК 26). Эти строки писа лись накануне опричнины. Лифляндцы-опричники И. Таубе и Э. Крузе, авторы записок о России, сообщают, что царским преторианцам было приказано привязывать «собачьи головы на шее у лошади и метлу на кнутовище. Это обозначает, что они сперва кусают, как собаки, а затем выметают все лишнее из страны» (Рогинский 1922, 38).

Грязной хотел выглядеть в глазах монарха искоренителем вездесу щей боярской крамолы. Рассказ о его поразительных подвигах навеян опричной символикой. Один среди врагов, он вел себя как верный пес, уничтожал государевых недругов и разоблачал их опасные замыслы.

Он беззастенчиво хвастался тем, что «вымел» измену из Крыма: «пе рекусал» до смерти русских изменников, нашедших там убежище (Са диков 1924, 7 4 - 7 5 ;

ПИГ 567).

Послание Грозного передает дух скоморошьей игры, принятой при государевом дворе. В его ответе создана иллюзия веселой застольной беседы. Царь разговаривал со своим слугой так, как будто тот находил ся не в далекой неволе, а рядом с ним на пиру. Иван IV, некогда любив ший его остроумные выходки, теперь сам иронизировал над ними: «Али ты чаял, что таково ж в Крыму, как у меня стоячи за кушаньем шутити?»

(Садиков 1924, 73;

ПИГ 193). Насмешливость — характерная черта в характере тиранов и рабов. О том, как веселились за столом у Грозного, сообщает Александр Гваньини: «Кто из бояр или дворян на пиру у великого князя шутит более грязно и безобразно, тот считается выдаю щимся, отличным и красноречивым придворным» (Гваньини 1997, 107).

В Крыму Грязному было не до шуток. Ему угрожали голод и казнь за «искусанных» русских перебежчиков. Насмешка Ивана IV задела его за живое. С его пера сорвался горький упрек: «А шутил яз, холоп твои, у тебя, государя, за столом тешил тебя, государя — а нынече уми раю за Бога да за тебя ж, государя... » (Садиков 1924, 75;

ПИГ 567).

Грязной чувствовал, что теряет расположение самодержца. Он мечтал вновь оказаться в фаворе и как встарь веселить царя своими остроум ными выходками, но этому не суждено было сбыться.

Переписка Ивана IV и Василия Грязного создавалась по законам приказного делопроизводства. Но она вышла за пределы сухой канце лярской прозы. Сочный язык, яркая образность, связь с публицистикой и смеховой культурой несли в себе ростки будущих преобразований в стилистике текста. Переписка является образцом того литературного умения, которое древнерусские авторы обнаруживали даже в официаль но-деловых жанрах. Сближение литературы и деловой письменности проходило взаимно и проявилось в целом ряде произведений XVI в.

Оно отчетливо выражено в посланиях родной тетки Грозного Елены Ивановны, королевы Польской и великой княгини Литовской, в полити ческом трактате в виде большой челобитной Ивана Пересветова, в пред ложенном Ермолаем-Еразмом проекте социальных реформ «Правитель ница», в «Домострое», «Стоглаве», статейных списках послов. Расширение изобразительных функций деловой письменности, нарушение жанровых границ были одним из признаков приближающейся «смуты» в русской литературе и языке XVII в.

Выводы Грозный и Курбский были настоящими сыновьями позднего Средне вековья, сложного и жестокого времени. Было бы ошибкой оценивать их поступки и творчество исходя из современных представлений об этике.

Необходимо понять эпоху и нельзя забывать, что они современники ан глийской королевы Марии Тюдор Кровавой, ее мужа испанского монар ха Филиппа II, инквизиции и варфоломеевской ночи в Париже, кстати сказать, осужденной Иваном IV. Стремление Грозного к неограничен ной власти и притязания знатного аристократа Курбского на роль друга и свободного советника государя привели к конфликту между ними и породили знаменитую переписку.

Опровергая обвинения Курбского в терроре, Грозный заявил в пер вом послании к князю Андрею: «А жаловати есмя своих холопей воль ны, а и казнити вольны же есми были» (ПГК 26. Ср.: там же, 35). Эта мысль неоднократно повторяется в дипломатических документах того времени ( С И Р И О 71, 110;

ПИГ 157, 260). Обычно из этого делается вывод о тирании Ивана IV. Между тем он воспользовался всего лишь традиционной формулой, выражающей нормы феодального права и хо рошо известной в Средневековье. «Юз [яз. — В. К. ], князь велики Бо рис Александрович, волен, кого жалую, кого казню... » — говорится в договоре 1427 года Бориса Тверского с великим князем Литовским Ви товтом (Черепнин 1950, 62).

Родовитый боярин не мог стерпеть имени «подовластного» раба.

Курбский резко протестовал против того, что «наши прелютые и прегор дые руские цари советников своих холопми нарицают на свою им сра моту». Он указывал, что рабами повелевают восточные деспоты, «бусур манские псы». Христианские монархи «имеют в послушенстве великих княжат и других чиновников светлых и свободных, а не холопей» (Вла димиров 1897, 312). Однако, наслаждаясь в эмиграции в Речи Посполи той «свободами христианских кролеи» ( Р И Б 31, 324), князь Андрей ру ководствовался в отношениях со своими вассалами теми же принципами феодального права, что и Грозный. «... А те ж чи не вольно пану подда ных своих не тылько везеньем [тюрьмою. — В. К.] або чим иншим але и горлом [смертию. — В. ТС.] карати?... Пан мой, князь Курпский, маючи тое имение Ковельское и подданых в моцы своей, волен карати, яко хочет, а король [Сигизмунд II Август. — В. К. ], его милость, и нихто иншии до того ничого не мает» (Иванишев 2, 4—5). Так от имени своего господина заявил в ответ на жалобу потерпевших слуга надменного магната — Иван Келемет (Калымет).

Эти слова были произнесены во время получившего широкую ог ласку конфликта Курбского с ковельскими евреями. Поводом послужи ла официальная жалоба перекрещенца мещанина Лаврина на скрывав шегося от суда должника Агрона Натановича и двух его поручителей. В священную для иудаистов субботу 9 июля 1569 года ковельский уряд ник Иван Келемет, наместник князя, арестовал поручителей и приказал держать их в водяной яме в княжеском замке, пока они не вернут Лав рину 500 коп грошей. По тем временам, когда хороший конь шляхтича стоил около 10 коп грошей, это была значительная сумма. Арестованные просили посадить вместе с ними жену сбежавшего должника, не доверяя ей, и Келемет охотно выполнил просьбу (Иванишев 2, 11). Урядник опечатал молитвенный дом, имущество арестованных и других евреев, а когда скандал разросся, приказал оставшимся на свободе евреям поки нуть Ковель до 15 августа.

Курбского все это время не было в городе. Он находился на гене ральном сейме в Люблине, но Келемет действовал, по его признанию, по приказу своего господина. Все сказанное им говорилось от лица князя Андрея, и здесь нельзя не заметить совпадение во взглядах заклятых врагов — Ивана IV и Курбского. По отношению к евреям Курбский вел себя подобно Грозному в переписке с ним самим, то есть выступал с позиций «естественного» права сюзерена. Поведение боярского слуги находит прямые соответствия в литературе Московской Руси XVI века.

«... Тем делом бояре своим холопом говорят „волен, деи, яз в тобе", ино волен то есть государь в холопе, хотя не по правде казнит, а суда с ним нет», — отвечал Иосиф Волоцкий И. И. Третьякову-Ховрину, двоюрод ному брату Вассиана Патрикеева (Зимин, Лурье 1959, 193).

Принцип «хотя не по правде казнит, а суда с ним нет» вступает в разительный контраст с поведением ковельских евреев. В конфликте с Курбским они апеллировали к «свободам христианских кролеи», к ко торым взывал он сам, обличая в «Истории о великом князе Московс ком» жестокость Ивана IV ( Р И Б 31, 324). Евреи признавали, что вольно пану карать своих подданных, но только согласно с законом (Иванишев 2, 11). Они соглашались дать ответ, но на суде, а не в водяной яме с пиявками. Крик сидящих там евреев разносился за стенами ковельско го замка и «достиг слуха» Сигизмунда II Августа. Ссылаясь на свои привилегии, единоверцы арестованных выхлопотали королевский дек рет об освобождении. Келемет не принял монарший указ, и тогда его вызвали в суд королевским мандатом. Преданный Курбскому слуга ве лел прочитать мандат перед собой, отказался взять его в руки и заявил чиновнику: «Для чого до мене мандат носиш кролевскии? Бо я королю не служу — служу я князю, пану своему» (Иванишев 2, 8). За аресто ванных вступились перед Курбским коронный канцлер и великий мар шал Польский (Иванишев 2, 11).

В конечном счете евреи признали свои значительные денежные долги, причем не только Лаврину, но самому Курбскому и его поддан ным, обещали заплатить все сполна и были освобождены 23 августа 1569 г., просидев в заключении полтора месяца. Их опечатанное имущество было возвращено в целости и сохранности.

Этот инцидент лишен национальной или религиозной подоплеки.

Князь Андрей поступил так со своими вассалами не потому что они были евреями, а потому, что они нарушили обещание. Он требовал вер нуть деньги не себе, а перекрещенцу Лаврину. Курбский считал себя полновластным хозяином ковельского имения и распоряжался им как своей вотчиной. Однако Сигизмунд II Август пожаловал его эмигранту не в полную собственность, а на ленном праве. Ковельская волость оста валась королевской собственностью, и права самого Курбского были ограниченны. Ковельские евреи пользовались личной свободой и при вилегиями, дарованными польскими королями. На этой почве и возник конфликт между князем и его подданными. В этой связи характерен ответ великоруса Ивана Келемета евреям: «Я на права и вольности ваши ничого недбаю... » — «Я ваших прав и вольностей знать не хочу...»

(Иванишев 2, 5).

Курбский и Грозный напоминают двуликого Януса, который, пред ставляя собой единое целое, смотрит в противоположные стороны. Не смотря на внешний антагонизм писателей, их стили мышления и творче ства обнаруживают сходство. Сближают противников ортодоксальность, ориентация на один и тот же корпус церковной литературы, любовь к риторически украшенному слову, открытая публицистичность и полеми ческая заостренность произведений. Усиливают близость между ними общие нарушения литературного этикета, смешение разнородных сло весных рядов и образов, бытовые сцены и детали.

Дело, разумеется, не в отдельных разговорных словах и выражениях, вкрапленных в книжно-славянское повествование. Все это можно найти даже в житиях классика «плетения словес» Епифания Премудрого.

Важно другое: в XVI в. обозначились качественные изменения в стили стике текста. Они проявились в расширении функций «простой беседы русской», постепенно размывавшей некогда четкие границы между «вы сокой» литературой, деловой письменностью и разговорным языком.

Чуждая житейской суеты книжно-славянская риторика, устремленная в высшие сферы, была не в силах охватить всего многообразия жизни нарождавшейся «Святорусской империи». Новые темы дали толчок к поиску новых форм и авторских приемов. Просторечие прорывается через все запреты не только в «варварских» посланиях Грозного, но и в сочинениях Досифея Топоркова, Максима Грека, Курбского, Зиновия Отенского и других пуристов.

В XVI в. происходят изменения в системе литературных жанров и отношении к книге. «Вси от душеполезных притчей и повестей уклоняют ся, вси от духовных бесед бегают, вси плотская любят», — с горечью писал митрополит Даниил в «Пятнадцатом наказании» (Жмакин 1881, Прилож., 36). Курбский подтвердил признание своего антоганиста. Его современники, «оставя твердыя и священныя словеса», увлекались апок рифами — «бабскими баснями» и «чюждописанными повестми». «Аще и лучится от священных словес прочитаемым коим быти, — жаловался боярин Вассиану Муромцеву, — и мы смеющеся... глаголем: „Ефремовы [отца церкви Ефрема Сирина. — В. /С.]... словеса подобны горестию хрену обретаются"» ( Р И Б 31, 389). Несмотря на суровые запреты «Стоглава», следы апокрифических преданий можно найти даже в «Пер вом послании Курбскому» Грозного, которое князь Андрей также срав нил с «неистовых баб баснями» (ПГК 101).

Литературный конфликт Курбского с Иваном IV — это коллизия двух разных типов культур, столкновение которых «и порождает в ко нечном счете новую культурную парадигму, принципиально не своди мую к своим исходным составляющим» (Живов 1995, 36). Как ни странно на первый взгляд, но эпоха Грозного — время торжества пышной рито рики, этикетности и монументализма — подготовила «смуту» в литера туре и языке XVII в. За парадным фасадом официальной книжности подспудно готовились коренные преобразования, в старые мехи тради ционных форм по капле вливалось молодое вино Нового времени. Вет хие, отслужившие свое мехи не выдержали брожения молодого вина.

Они порвались, пролив на литературную почву поток удивительных и причудливых сочетаний старого и нового, своего и чужого. Так посте пенно создавались предпосылки для перехода к новой российской сло весности и образования в начале XVIII в. нового — «простого» — лите ратурного языка. Его главным критерием стало требование понятности и общедоступности текста. Другой «грозный» царь — Петр Великий — приказывал своим подданным писать «не высокими словами славенски ми, но простым русским языком» (Бартенев 1868, 1054).

ГЛАВА IV ЛИТЕРАТУРНЫЕ КОНТАКТЫ XVII в. ознаменовался расширением культурных связей России с Польшей и Великим княжеством Литовским несмотря на конфессио нальные и политические разногласия между ними. Во второй половине столетия происходит «литературное возвращение» Курбского на роди ну. В это время его многие оригинальные и переводные произведения, созданные в эмиграции, были впервые перенесены в Россию из Юго Западной Руси. Первые собрания его сочинений, так называемые «сбор ники Курбского», сохранились в списках лишь последней четверти XVII в.

Они неизвестны в предшествующей рукописной традиции как Литов ской Руси, так и Московского царства. Списки этих сборников появляются и первоначально получают распространение в среде титулованной зна ти, из которой происходил сам князь Андрей.

Возвращение в Россию История возникновения и распространения «сборников Курбско го» до сих пор окончательно не выяснена. К. А. Уваров полагал, что подборка произведений «не соответствует хронологической последова тельности их написания». По мнению исследователя, это означает, что протограф сборников был составлен не самим автором, а появился в Посольском приказе во второй половине XVII в. и был предназначен для царя Алексея Михайловича (Уваров 1973, 9, 10).

Источники не позволяют принять этот вывод. «Сборник Курбско го» в том виде, в каком он представлен в лучшем, на наш взгляд, списке боярина Б. М. Хитрово (1677 — не позднее 12 марта 1679 г. Ув-301 — 1°), имеет продуманную архитектонику. Его архетип был составлен не столько по хронологическому, сколько по тематически-хронологическому прин ципу. Книгу открываем главный литературный труд Курбского — «Ис тория о великом князе Московском» (л. 1 — 133). Далее идут в хроно логической последовательности продолжающие полемику с Грозным три послания Курбского царю (л. 133 об. -159 об.).

Эпистолярную часть сборника продолжает переписка князя Анд рея с западнорусскими корреспондентами (л. 160—183 об.). Как было установлено в первой главе, в этой подборке очевидна тенденция к хро нологическому расположению писем. Последнее из них, «Посланейце Семену Седларю», датировано 1580 г.

По просьбе Седларя, Курбский перевел и отправил вместе с пись мом к нему девятую беседу Иоанна Златоуста на первое Послание апо стола Павла к Коринфянам ( Р И Б 31, 469 — 472;

Устрялов 1868, 365 — 366, примеч. 359). Следующий раздел сборника — переводы из творений Златоуста (л. 184 — 213) — начинается с его нравоучения 29-й беседы на первое Послание апостола Павла к Коринфянам (л. 184—189). Это самостоятельная часть сборника. После нее в рукописи оставлен без текста оборот л. 213. Судя по всему, так было и в протографе «сборни ков Курбского»: в этом же самом месте находится чистый оборот листа и в других старейших списках (Осипова 1979, 297).

Среди переводов помещено антикатолическое сочинение Курбско го «Ответ восточных, или Щит церкви правоверной» (л. 196 об. — 198).

Против католиков направлена заключительная, историко-богословская, часть сборника, составленная по хронологическому принципу. Предпос ледней статьей в книге является антиунитская «История о осьмом собо ре», Ферраро-Флорентийском (л. 214 — 221 об.). По ряду косвенных данных, ее можно датировать 1581 —1583 гг. (см. § «Псевдо-Курбский»), Полемику с католиками продолжают идущие вслед за ней отрывки из «Церковной истории» Евсевия Кесарийского под общим названием «Новопреложенная повесть, или гадание, або пря, от кроиники... Евсе вия архиепископа Кесарииского... сопротив нынешних календаров... »

(л. 222 — 231). Принято считать, что первым православным защитником старого юлианского календаря в Юго-Западной Руси был Герасим Смот рицкий с его трактатом «Календарь римский новый» в книге «Ключ Царства Небесного», изданной во Львове в 1587 г. (Сумцов 1888, 243).

Однако пальма первенства принадлежит Курбскому.

В булле «1п1ег егау1881та8» от 24 февраля 1582 г. папа Римский Григорий XIII ввел новую календарную систему, обязав католиков счи тать после четверга 4 октября 1582 г. пятницу не 5, а 15 октября. Григо рианская реформа вызвала острую критику протестантов и не была принята православной церковью.

В «сборнике Курбского» фрагменты из «Церковной истории» Ев севия Кесарийского направлены переводчиком против того, что «папа Римскии новою своею пасхальею или календаром» изменил «праздники християнские на иные дни... возмущения ради всего християнства»

(л. 231). Об этом же говорится и в маргиналии на л. 226 об. Эти пере воды следует датировать временем между началом 1582 и маем 1583 г., когда князь Андрей умер. Они являются одним из его последних лите ратурных трудов, а может быть, и самым последним. Не случайно, что именно ими заканчивается «собрание сочинений» Курбского.

Едва ли книжник второй половины XVII в. смог бы придать такую логическую последовательность произведениям, в том числе и недатиро ванным. Остается предположить, что архетип «сборников Курбского»

был составлен им самим незадолго до смерти в мае 1583 г. или несколь ко позднее одним из близких к нему лиц, возможно, членом милянович ского кружка. Один из них — бакалавр Станислав Войшевский — про должал служить семье князя Андрея еще в 1585 г. (Иванишев 1, 258, 262). Гипотезу о создании «сборника Курбского» в Литовской Руси в 80-е гг. XVI в. ранее высказывали П. В. Вилькошевский и Я. С. Лурье (Вилькошевский 1926, 76;

ПИГ 528, 529;

Лурье 1979, 218). В появлении «сборника Курбского» нельзя не усмотреть литературную аналогию.

Собрания своих сочинений составлял и редактировал Максим Грек, за ботясь «о том, в каком виде и каком составе они предстанут перед чита телями — современниками и последующими поколениями» (Синицына 1977,44).

По мнению К. С. Осиповой, рукопись, непосредственно восходя щая к авторскому подлиннику «сборников Курбского», сохранилась до нашего времени. Ей является харьковский список, относящийся к послед ней четверти XVII в. (Осипова 1979, 305, 307). В книге имеется запись, в которой сообщается, что 22 января 1677 г. она была переписана в Моск ве «в дому боярина князя Василия Васильевича Голицына» (Осипова 1979, 296, 301;

ПГК 277-278, № 1).

К. С. Осипова считает харьковский сборник рукописью Голицына.

Запись 1677 г. не может свидетельствовать в пользу этого предположе ния. Ее мог механически скопировать позднейший писец. Точно такая же приписка повторяется в «сборниках Курбского» XVIII в. (ПГК 282, № 13, 15).

Харьковский список и рукописи этой группы состоят из двух час тей. Подборка произведений и переводов Курбского заканчивается в них выдержками из «Церковной истории» Евсевия Кесарийского и за писью 1677 г. После следующего 237 листа без текста добавлены сочине ния, не принадлежащие князю Андрею. Это повесть Андрея Таранов ского «О приходе турецкого и татарского воинства под Астрахань в 1569 г.», отрывок из «Хроники Сарматии Европейской» Александра Гва ньини «Описание царства Московского» (кн. 7, ч. 1), не имеющее загла вия «Первое послание Ивана Грозного» Курбскому и стихи Симеона Полоцкого на смерть царя Алексея Михайловича (см: Осипова 1979, 2 9 6 - 2 9 8 ;

ПГК 2 7 7 - 2 7 8 ).

Дополнительные статьи идейно и тематически близки основному содержанию «сборника Курбского». Этого нельзя сказать об эпитафиях монарху. Они могли быть включены в чужеродное им литературное окружение только под влиянием его недавней смерти и, скорее всего, до скоропостижной кончины его наследника царя Федора Алексеевича апреля 1682 г. Если учесть, что в харьковском списке точно датирована только первая часть, то широкие хронологические рамки, когда был со ставлен весь сборник с добавлениями, должны быть определены време нем между 1677 и началом 1682 г.

В рукописной традиции известны «сборники Курбского» без при ложений. Одна из таких книг принадлежала знакомому Голицына влия тельному и просвещенному вельможе боярину Богдану Матвеевичу Хитрово, о чем сообщается во владельческой записи от 12 марта 1679 г.

(Ув-301 — 1", 1 — 12). Запись была сделана 15 месяцев спустя после со здания голицынского «сборника Курбского», а сама рукопись Хитрово появилась, разумеется, раньше нее. Списки этой группы не имеют ни сообщения писца об окончании работы в боярских палатах Голицына, ни дополнительных статей. Как показал Ю. Д. Рыков, всего этого не могло быть в архетипе «сборников Курбского» (ПГК 310 — 311).

Книга боярина Хитрово, а не харьковская рукопись, в которой больше ошибочных, вторичных чтений (см.: Осипова 1979, 302 — 303), ближе из всех известных ныне источников стоит к бывшему у Голицына прото графу «сборников Курбского» и наиболее точно отражает его состав.

Василий Голицын был хорошо знаком с внуком беглого боярина князем Кашпером Курбским, подданным польской короны. Во время войны между Россией и Речью Посполитой Кашпер Курбский повторил путь своего деда, правда, в обратном направлении. Он сдался в русский плен около 1656 г., принял православие с именем Кирилл и поступил на царскую военную службу. После Андрусовского перемирия 1667 г. он возвратился в свое имение в Витебском воеводстве, отошедшем по усло виям договора к Польше (Калайдович 1824, 2 — 3). Голицын покрови тельствовал сыновьям Кашпера, выехавшим в Россию из Литвы (Калай дович 1824, 4 - 5 ;

Устрялов 1868, 4 2 2 - 4 2 3 ;

Осипова 1979, 3 0 5 - 3 0 7 ).

Оба правнука Андрея Курбского — Яков и Александр — перешли из католичества в православие. Их крестными отцами были двоюродные братья Василий Васильевич и кравчий Борис Алексеевич Голицыны.

Скорее всего, Кашпер Курбский нашел возможность передать Василию Голицыну сочинения своего деда, долгие годы пылившиеся в домашнем архиве и потому не получившие распространения в Юго-Западной Руси (ПГК 309;

Осипова 1979, 307). Возвращаясь на родину, потомки беглого боярина ссылались на «милость» Ивана IV к их предку — «к князь Андрею Курбскому» (Устрялов 1868, 422;

Осипова 1979, 306).

Правнуки Курбского в отличие от их знаменитого предка не про славились ни на военном, ни на литературном поприще. Правда, имя одного из них все же попало в литературные анналы. И. А. Желябуж ский счел нужным упомянуть в своих «Дневных записках» об инциден те, случившемся в Москве в 1693 г.: «... князь Александру Борисову сыну Крупскому 1 чинено наказанье — бит кнутом за то, что он жену убил» (Желябужский 1997, 270). В этой связи нельзя не вспомнить не удачный брак князя Андрея с Марией Гольшанской, когда супруги обви няли друг друга в жестоком обращении и попытке убийства.

Источниковедческая база важна для теоретических построений.

А. С. Демин утверждает, что протопоп Аввакум «в „Житии" и в других сочинениях определенно ориентировался на „Историю" Курбского» (Де мин 1977, 146). «Другие сочинения» не указаны исследователем, поэтому остановимся только на «Житии». С декабря 1667 г. Аввакум находился в пустозерской тюрьме за Полярным кругом. Там, как доказала Н. С. Дем кова, в 1672 г. он создал первую редакцию своего жизнеописания (Дем кова 1974, 106). «Сборники Курбского» с «Историей о великом князе Московском» не известны в России ранее 1677 г. Сходство между Курб ским и Аввакумом обусловлено не прямым влиянием, а общими приема ми автобиографического повествования, которые с давних пор исполь зовались в разных жанрах древнерусской литературы. Старообрядцы «определенно ориентировались» на другие труды князя Андрея, и прежде всего на его переводы святоотеческих творений.

В 80-е гг. XVII в. появляются «сборники Курбского» с несколько иными добавлениями. После перевода фрагментов из «Церковной исто рии» Евсевия Кесарийского в них находятся: отрывок из «Хроники Сарматии Европейской» Гваньини «Об обычаях царя и великого князя Иоанна Васильевича» (кн. 7, ч. 3), выдержки из «Хроники польской, литовской, жмудской и русской» Мацея Стрыйковекого (кн. 1, гл. 2, кн. 4, гл. 1 —3), переведенные в марте 1682 г. «трудом и тщанием» москов ского дворянина стольника Андрея Ивановича Лызлова (МГАМИД-60, 325 об.), еще один фрагмент из «Хроники» Гваньини «Описание цар ства Московского» (кн. 7, ч. 1), перевод которого приписывается Лыз лову, и повесть Тарановского «О приходе турецкого и татарского воин ства под Астрахань в 1569 г.» (см.: ПГК 2 8 3 - 2 8 4, № 2, 3, 289).

Новые дополнительные статьи появились еще при жизни Лызлова (умер не ранее 1697 г.) — между началом 1682 г., которым датирован его перевод Стрыйковекого, и 4 августа 1690 г., когда царский стольник Филипп Иванович Дивов сделал на рукописи такого состава владель ческую запись (МГАМИД-60, 1 - 9 ;

ПГК 284, № 3). Обращает на себя внимание тот факт, что Лызлов был знаком с Василием Голицыным. В 1677 — 1678 гг. и 1687 — 1688 гг. он участвовал в Чигиринском и Крым ских походах в полку Голицына (Лызлов 1990, 356, 358, 400). Остается открытым вопрос о составлении самим Лызловым добавлений к «сбор нику Курбского» (см.: Рогов 1966, 271), но входящие в него сочинения он знал и использовал в своем творчестве.

В 1692 г. Андрей Лызлов закончил «Скифскую историю» о борьбе европейских народов с кочевниками, «скифами», с гомеровских времен до конца XVI в. В своем труде он критически переработал разные рус ские и иностранные источники, и в том числе «Историю о великом князе Московском» (см.: Лызлов 1990, 3 9 9 - 4 0 1, 421 - 4 2 5 ). Между произве дениями Курбского и Лызлова много совпадений в описании похода на Казань в 1552 г. и некоторых других рассказах о войне с татарами.

Используя «Историю о великом князе Московском», Лызлов подверг ее целенаправленной языковой правке.

Во второй половине XVII в. известны и другие случаи редактиро вания сочинений князя Андрея. Исправления наглядно показывает, как на деле осуществлялась преемственность традиций и как произведения Курбского, постоянно подчеркивавшего свои пуристические установки, воспринимались в Московской Руси в начальный период становления общенациональных литературно-языковых норм, когда наметилась тен денция к их внутреннему единству и остро воспринимались отклонения от них.

Языковая личность Курбского в восприятии московских книжников XVII—XVIII вв.

В эмиграции в Великом княжестве Литовском Курбский оказался в многоязычной и многоконфессиональной среде. В Литве сосущество вали православие, католицизм, протестантство, иудаизм, скрещивались разные культурно-языковые традиции, соединялись местные особеннос ти с влияниями, шедшими из Московского царства, Польши и Западной Европы. Государственно-административным языком Великого княже ства Литовского был западнорусский деловой язык, отразивший многие диалектные черты староукраинской и старобелорусской речи. На его основе образовалась «русска» или «проста мова» — особый литератур ный язык Юго-Западной Руси, отличный от разговорного. Языком уче ной книжности и православия был церковнославянский местного извода.

Велико было польско-латинское влияние, усилившееся после государ ственного объединения Польши и Литвы на Люблинском сейме в 1569 г.

По наблюдениям лингвистов, за время девятнадцатилетней эмигра ции Курбского прямое воздействие на него польской речевой стихии оказалось незначительным (Дамерау 1963, 96;

Ляпон 1974, 227 — 233).

На ярославского князя, с детства говорившего на северо-восточном диа лекте, повлиял западнорусский язык с его полонизмами и местными осо бенностями. Между тем новые заимствования занимали до XVII в. весьма скромное место в традиционных литературных жанрах Московской Руси (Виноградов 1982, 37). Ревнители чистоты «словенской» считали достоин ством книжного языка стабильность и защищенность от внешних влия ний. Иностранные новшества могли расцениваться как его порча. В Хронографе XVII в. утверждается, что «словенский» язык сохранился в первозданной чистоте со времен Вавилонского столпотворения только в Московском царстве, а остальные славянские народы, в том числе «чехи и ляхи», исказили его исконный облик: «... изменено много от немецко го и латинскаго языка множество словес их» (Попов 1869, 441).

Ортодокс в делах веры, Курбский оказался чрезвычайно восприим чив к окружавшей его за рубежом новой речевой стихии. Смена стили стических установок под влиянием новых условий не была единственно возможной нормативно-языковой позицией для русского писателя в эмиг рации. Другой московский беглец старец Артемий продолжал писать традиционным книжным языком, избегая употреблять западнорусизмы (см., например: Р И Б 4, 1277, 1295, 1300, 1302, 1318, 1323, 1425). Стремле ние сохранить чистоту «природного» языка так же характерно для пи сателей-эмигрантов, как и необходимость приспосабливаться к новой среде.

До нашего времени дошли «Постнические словеса» Василия Вели кого (Ув-255—1°), которые старец Артемий переписал еще на Руси в 1543 г., живя в Порфириевой пустыни. Рукопись характеризует Арте мия как профессионального писца, мастера своего дела. В его орфогра фии сильны сугубо книжные особенности второго южнославянского влия ния. Это отсутствие йотовой артикуляции после гласных перед а (братга моа, 58;

мглоуа, 129), написание редуцированных ъ, ь после плав ных в тех словах, где в древнерусском языке они предшествовали плав ным (безмлъвге, 124;

млъта, 129;

прьваа, 164 об.), нередкое использова ние ь вместо ъ в конце слов после заднеязычных (пр'гидохь, 67 об.;

клеветникъ, 244) и губных (вЯряемь, 27 об.;

оукрасгвь, 154), употребле ние диграфа оу или & после согласных (искоушенъ бЬдегии, 67;

глоубо каа, 152), обозначение звука [у] буквой ж (дрягъ држга, 121;

разлмъ, 124;

пжтыни, 451), написание буквы зело с повернутой вправо головкой (злобы, \ЪА\ршы, 189 об.;

врази, 300 об.) и др.

В отличие от старца Артемия князь Курбский как светское лицо был менее зависим от литературного этикета и церковнославянских об разцов. На его стиль наложили отпечаток личность автора, его латин ская ориентация, совместная работа с западнорусскими книжниками и, конечно, тот факт, что расцвет его творчества пришелся на зрелые годы, когда было поздно наверстывать упущенное при изучении в детстве грам матики (см.: Курбский 1976, боб.;

Р И Б 31, 418).

Было бы слишком просто объяснять изменения в литературной манере Курбского одним внешним влиянием новой среды (см.: ПГК 206). Причина языковой пестроты в его сочинениях значительно глуб же. Подобно Ивану Грозному, он сознательно смешивал разнородную лексику, добиваясь особого стилистического и смыслового эффекта. В его первом письме Кузьме Мамоничу софистике иезуитов противопос тавлено благочестие православных иерархов. Контраст между ними уси ливается с помощью стилистических приемов, придающих авторской речи своеобразный макаронический характер.

«... Не дивитися остроте языка и елокуцыи их, сиречь словеству, або вымове, — писал об иезуитах князь Андрей, — ибо зело похвално словеству навыкати и деистовати, иж бы оброняти правду, а они, смешавши елокуцию з диалектическими софизматы и предающие к тому понунцыа цию, на правоверных обращают, истинну тщатся разорити араторскими штуками [в списке Ув-301 — 1° маргиналия: рыторскими прелыценнъ ми. — В. К.], похлебующе папе своему, возносяще и хваляще грознаго и велеможнаго епискупа, оружением препоясаннаго и полки воинов со различными бронями около себя водящаго;

а наших патриархов, по Божию попущению, убогих и нищих, смиренномудрием Христовым украшенных и между безбожными турками повсемученическу терпя щих, а благочестия дохматы невредно соблюдающих, хуляще» ( Р И Б 31, 423-424).

Обличая иезуитов и папу Римского, Курбский использовал лати низмы, философские и риторические термины. Говоря о софистических ухищрениях своих противников, он особо выделил третью и главную часть ораторской речи елокуцию (лат. е1оси1ю) — словесное выражение, включающее в себя как критерии красноречия — правильность, ясность, уместность и др., так и отбор слов, приемы их сочетания, фигуры речи и тропы. В точном соответствии с теорией риторики князь Андрей подчер кнул связь елокуции с последней, пятой частью речи понунцыацией, точ нее пронунциацией (лат. ргопип11а1ю), — произнесением, учением об ин тонации, мимике, жестах оратора, способствующих успеху выступления.

Курбский изобразил в отрицательном виде не саму риторику, а имен но ораторские штуки (польск. 82(ика 'уловка') — ложные СИЛЛОГИЗМЫ И полемические ухищрения. Князь Андрей стремился показать, что це лью иезуитов было не выяснение истины с помощью искусства красно речия, а желание льстить, угождать папе Римскому — похлебовати (польск. росЫеЬо\уас).

Латинские термины смешиваются с полонизмами и западнорусиз мами або 'или' (польск. аЬо), бронь 'оружие' (польск. Ьгоп), вымова 'красноречие, витийство' (польск. ууутолуа), оброняти (польск. оЬгошас).

Заимствования приобретают под пером Курбского дополнительные смыс ловые оттенки. Они обозначают коварство иезуитов, софистические прие мы их полемики, передают резкое неприятие автором католической про паганды и осуждение «внешней», мирской, мудрости.

Стоило Курбскому сменить предмет речи и авторскую установку, как его литературная манера преобразилась до неузнаваемости. О право славных патриархах, страдающих под турецким игом, рассказывается традиционным книжным языком. С точки зрения ортодоксально мыслив шего писателя, полонизмы и латинизмы выглядели бы здесь кощунственно.

Интересен используемый автором прием композиционно-стилисти ческой фигуры контраста. Противопоставляя гуманитарную образован ность невежеству, Курбский предупреждал в «Сказе о логике» читате лей своих переводов: «... аще лучится преписовати кому будет, Бога Ради не давайте неискусным философъских писати, но нарочитым му зеем, и искусным в писаниах, и смиреномудрием украшенных, а не испо лу писаниа умеющим и неискусным литератом, грубым хавтурником...»

(Кунцевич 2, 70, сн. 14).

В «Сказе о логике» новые заимствования имеют отрицательную эмоциональную окраску и противопоставлены традиционно-книжной лексике, изображающей ученых мужей. Интересно самое раннее из из вестных ныне употреблений западнорусизма хавтурник в значении 'не добросовестный рактник\ восходящего к средневековой латыни. Резкий отзыв Курбского усиливается использованием латинизма литерат — 1Шега1ик, известного у античных авторов и в памятниках старопольской письменности (СЛСП 5, 1479). В книге «О грамматиках и риторах»

Светоний различал понятия литератор — человек высокой учености и литерат — лишь посредственной. В древности выведенный на прода жу раб, если «знал науку кое-как, а не в совершенстве, назывался на табличке литератом, а не литератором» (Светоний 1993, 221).

Своеобразие стиля Курбского ощущалось даже в период экспан сии западноевропейской культуры в кругах русской аристократии в кон це XVII в., когда знание польского языка сделалось признаком хорошего тона и, по словам князя Б. И. Куракина, «также и политес [учтивость. — В. К.] возставлена была в великом шляхетстве и других придворных с манеру польскаго — и в экипажах, и в домовном строении, и уборах, и в столах» (Куракин 1, 50).

Какую судьбу пережил стиль Курбского в России, показывает срав нение «Истории о великом князе Московском» с двумя ее переработка ми — «Скифской историей» А. И. Лызлова (Лызлов 1990) и Сокра щенной редакцией памятника, очевидно созданной в первой половине XVIII в. (Рыков 1971, 137;

Уваров 1971, 66, 75, № 58, 59). Ниже цитаты из Сокращенной редакции приводятся по списку третьей четверти XVIII в.

ОР-184, а варианты — по рукописи того же времени ЛМ-14. В квадрат ных скобках нами помещены маргиналии и с пометой «в др. списке» — разночтения по другим источникам. После-этимологического коммента рия в круглых скобках отмечены случаи такого же словоупотребления в литературе и деловой письменности Юго-Западной Руси в конце XV — первой четверти XVII в.

Курбский (РИБ 31) Лызлов 1990 ОР- а малвазии и любимых Ядей же услаждающих алмазии и любимых на трунков [напоев] з мар- гортань и любимых напо- поет [так!] з марцы па ципаны тамо не воспоми- ев тамо и не воспоминая ны тамо не в о с п о м и н а й !

най! (178). (76). (8 об.).

Малвазия — 'сорт вина', лат. таЬгааа, польск. тайпату^а2. Трунек — 'напиток', польск. (хипек и 1гапк, 1гапк из нем. Тгипк. Марципан — 'р°Д пирожного', польск. шагсурап. Лызлов использовал вместо заимствова ний описательное книжное выражение, а в списках Сокращенной редак ции (ЛМ-14, 13 об.) иностранная лексика неправильно понята. В «Риме ких деяниях», переведенных в XVII в. с польского оригинала западно русским книжником, встречается выражение трунук — глоток — вина ( Р Д 1878, 273).

к тому и гуфов \полков\ К тому же и оных ново- к тому ж и полков варвар оных варварских, новопо- покорившихся варвар ских новопокорившихся корившихся царю, немало купы немалыя (77). немало (9).

(179).

Гуф — 'отряд, сомкнутая колонна войска;

толпа', польск. Ьи1*(Ива нишев 2, 78, 79). Купа — 'толпа, куча людей', старорус. и польск. кира.

не даша им стреляти с ве- не даваху поганым стре- не даша им стреляти ис ликих дел на войско хри- ляти из великих пушек на пушек н[а] войско наше, стиянское, точию гаков- воинство христианское, то- точию гаковничъныя и ничныя и ручничния не чию затинных и ручных ручным не могоша отняти могоша отняти (184). пищалей стрелянию отья- (12).

ти не могоша (81).

Дело — 'пушка, пищаль, осадное орудие', польск. сЫаЬ, сЫе1о (ПСРЛ 35, 152). Гаковничный, польск. Ьако\ушсгу — прилагательное к гаковни ца, польск. Ьакоштса — 'тяжелое ручное огнестрельное оружие с фи тильным замком и крюком, «гаком», внизу ствола для установки в кре постной бойнице или на сошки в полевых условиях' (Иванишев 2, 245).

Ручничный, польск. гисгшсгу — прилагательное к ручница, польск. пкгшса и гисгтса 'ручная пищаль, ружье' (Иванишев 2, 245). Лызлов использо вал вместо заимствований русские термины военного дела: затинная пищаль — 'небольшая пушка, стоящая в «затине» — за крепостной сте ной' и ручная пищаль — 'ручное огнестрельное оружие'.

быша дела великие зато- поставлены быша вели- идежа пушки великия чены (185). кия пушки (82). (12 об.).

Заточити дела — 'выстроить, выдвинуть к бою орудия', польск.

гаЮсгус с1г!а1а ( С И Р И О 59, 202).

дела великия, яже суть з пушки великия, ижез же Жележными кулями (186). лезными ядрами (82).

Дело — см. выше. Куля — 'ядро;

пуля', польск. ки1аиз нем. Ки^е (Иванишев 2, 29;

Р И Б 20, 1155).

изнемогло было зело во- изнемогло было зело во- изнемогло было зело во йско християнское... яже инство христианское.., кое иско христианское.., яже близу стенъ меских, при- блиско града в шанцах у близ стен градских при иланцовався, лежало, ово пушек было, ово от частых шанцова ея, лежало, ово от от частых вытечок (186). вытечек (83). частых вылосок (13 об.).

Пришанцоватися — 'подкопаться, укрепиться', польск. рггузгапсо\уа$ 81? от шанец — 'окоп;

редут', польск. згашес — 'земляной окоп' из нем.

ЗсЬапге. Мес[тс]кий — 'городской', польск. ппезк! (Скорина 1, 606).

Вытечка — 'вылазка', польск. \уус1есгка. В «Палинодии» 1621 — гг. киевского иеромонаха Захарии Копыстенского использованы слова шанцовати и витечка ( Р И Б 4, 648, 915).


мужа зело разумнаго и муж зело разумный, и по- зело разумнаго и стат статечнаго (187). стоянный (84). наго (14).

Статечный — 'степенный, солидный;

почтенный', польск. 81а1есгпу.

В «Антиризисе, или Апологии, против Христофора Филалета» 1599 г.

униатского епископа Ипатия Потея статечный имеет значение 'постоян ный, твердый, неизменный' ( Р И Б 19, 519).

на войско христианское на воинство христианское чары творили и великую чары творили и великое плювию [дождевство] на- дождевство и ненастие водили (191). наводили (86).

Плювия — 'дождь', лат. р11ша. В XVI в. латинизм был употребителен в польской литературе (СЛСП 7, 692).

Царь же сие казанские и Царь же казанский со из- Цар же казанской и вель се наты [в др. списке: се- бранными своими (93). можи его (17).

натыри] его (194).

Сенат — 'государственный совет;

член сената', польск. вепа!, лат.

вепаШв—'совет старейшин'. Сенатырь — 'член сената', польск. 5епа1ог из лат. 8епа1ог. В маргиналиях в агиографическом своде Курбского при ведены как синонимы сенот, синглиты и советники (Син-219, 67 об., 72). Такое словоупотребление проливает новый свет на не решенный окончательно вопрос о значении термина синглит у князя Андрея. В «Палинодии» Захарии Копыстенского в рассказе о крещении князя Влади мира Святославича слово боярове объяснено как сенаторове ( Р И Б 4, 977).

много нас ко штурму при- много их к приступу по- много нас к приступу по идоша (195). идоша (96). идоша (17 об.).

Штурм — 'атака', польск. згШгтиз нововерхненем. 8Шгт. Штур мовати — 'нападать' встречается в «Ответе Клирику Острожскому»

1 5 9 8 - 1 5 9 9 гг. Ипатия Потея ( Р И Б 19, 1051).

оплотом великим обточен оплотом крепко огражден оплотом окопано (18).

(195). (96-97).

Обточити — 'окружить, огородить стеной, забором', польск. оЫосгус ( Р И Б 4, 1009).

просяще малого времяни просяще мала времени на просящаго малаго време на розмову [в др. списке: разговор (100). ни на здачу города (20).

на разговор] (200).

Розмова — 'разговор;

переговоры', польск. го2то\уа ( Р И Б 7, 12).

нашим уже справа без Христианом же без муже- у наших без гетмана по гетмана п о м е ш а л а с я ственнаго вожда порядок рядок помешался (28).

(223 - 224). изменися (141).

Справа — 'порядок' и также 'управление' (польск. врга\уа) в мар гиналии в «сборнике Курбского» (Осипова 1979, 304). В предисловиях Франциска Скорины к библейским книгам использованы справа и спра вовати полки (Скорина 1, 8, 606. Ср.: ПСРЛ 35, 126). Гетман — 'главно командующий', польск. Ье1шап (Сперанский 1908, 173).

Потом еще трвала битва Всяко же еще аки чрез два Потом еще была битва ма мала не на две годины часа стояла брань (141). ла не на два часа (28 об.).

(224).

Трвати — 'длиться, продолжаться', польск. 1пуас (ПСРЛ, 35, 168).

В «сборнике Курбского» слово трвала объяснено на книжном поле как пребывала (Осипова 1979, 304). Година — 'час', древнерус. и польск.

§ос121па (Иванишев 1, 58).

Этими примерами далеко не исчерпываются все случаи лексиче ских замен, однако и остальные разночтения имеют в целом тот же ха рактер. Изменения в стиле Курбского были вызваны его сознательной переориентацией на новые литературно-языковые образцы.

Было бы ошибкой преувеличивать его отрыв от великорусской язы ковой стихии. Многие западнорусизмы в сочинениях Ивана Пересвето ва, Курбского, Грозного и других писателей XV —XVI вв. входили в общий лексический фонд делового языка, сложившийся в результате постоянных дипломатических и культурных связей между Москвой и Литвой (см.: Ляпон 1974, 230;

Золтан 1983, 342)1 Знакомство Курбского с польской и западнорусской книжностью произошло еще до отъезда в Великое княжество Литовское. Правда, из-за малочисленности источни ков нельзя сказать, насколько оно было глубоким. Еще до эмиграции любознательный боярин рассматривал польское апокрифическое «Еван гелие Никодима» и читал Библию в издании Франциска Скорины ( Р И Б 31,379, 4 0 1 - 4 0 3 ).

Оказавшись за рубежом между разными традициями — москов ской и западнорусской, церковнославянской и латинской, князь Андрей пытался примирить их между собой. Попав под влияние новой культур ной среды, он изменил литературную манеру, но сохранил старую тради ционно-книжную основу творчества.

Своеобразие стиля Курбского на фоне книжно-славянской тради ции XVI в. ввело в заблуждение Э. Кинана. Согласно его гипотезе, «История о великом князе Московском» является переработкой сочине ния Лызлова или его несохранившегося источника и принадлежит перу мистификатора конца XVII в. Как уже отмечалось, Лызлов закончил «Скифскую историю» в 1692 г. Произведение Курбского переписыва лось в Москве уже в 1677 г. Таким образом, в теории Э. Кинана речь может идти только об общем протографе. Псевдо-Курбский, якобы пи савший в России для великорусских читателей, использовал заимствова ния и диалектизмы, чтобы создать образ автора-эмигранта. В действи тельности его подделка представляет собой пародию на полонизированный язык украинских переселенцев в России (Кинан 1971, 62 — 63, 212 — 213, примеч. 42;

он же 1978, 131 — 161;

он же 1993, 203 — 205. Критику его взглядов см.: Скрынников 1973, 100—113;

Гладкий 1982, 43 — 50;

Лызлов 1990,399 - 401,421-425).

Сомнения Э. Кинана усилились, видимо, из-за обнаруженного им смешения глагольных форм прошедшего времени в «Истории о вели ком князе Московском». Исследователь заключил, что мистификатор, выдавая подделку за произведение Курбского, заменял взятое у Лызло ва или в его источнике подлежащее в форме 3-го лица множественного числа (они) на форму 1-го лица множественного числа (мы). Однако в ряде случаев он оставил глагольную форму без изменения — якобы по невнимательности. Поэтому в «Истории» наблюдаются явные несответ ствия: при подлежащем в форме 1-го лица множественного числа сказуе мое стоит в форме 3-го лица множественного числа, как, например, во фразе: «... потом помог Бог нам, християном, над бусурманы, и толико избиша их...» ( Р И Б 31, 176;

Кинан 1971, 212, примеч. 42). Избиша простое прошедшее время, аорист в форме 3-го лица множественного числа, в то время как должно быть избихом — 1-е лицо множественного числа.

Казалось бы, сделать такую очевидную ошибку — написать они вместо мы — мог только поздний компилятор, но не автор воспомина ний. На самом деле все обстоит иначе. Смешение глагольных форм прошедшего времени не редко в рукописях XV —XVII вв. Оно встреча ется даже в церковнославянских памятниках, хотя в них древняя грамматическая система сохранялась весьма устойчиво. В псковской Палее 1494 г. перепутаны окончания 1-го лица единственного числа и 3-го лица множественного числа имперфекта: «не азь предстояху», «се азь стояху» (Каринский 1909, 6). В «Житии Геннадия Костромского», напи санном игуменом Алексеем в 1584—1587 гг. (Ключевский 1989, 303), неправильно употреблено 3-е лицо вместо 1-го лица множественного числа имперфекта: «мы на конех яздяху» и допущена неточность в аори сте: «старец сотворих молитву» — 1-е лицо единственного числа вместо 3-го лица множественного числа (Соболевский 1907, 237).

Многочисленные факты свидетельствуют о разрушении старой гла гольной системы прошедшего времени в книжном языке. К XVI в. аорист и имперфект уже давно вышли из употребления в живой речи. Это стало одной из главных причин смешения их форм на письме. Свои слабости в знании грамматики князь Андрей и не пытался скрывать (см.: Курбский 1976, 6 об.;

РИБ 31, 418). Ошибки в «Истории» под тверждают искренность его признаний.

Можно согласиться с Э. Кинаном, что в конце XVII в. литератур ная манера Курбского напоминала стиль украинских авторов. В произ ведениях писателей-полиглотов Лазаря Барановича, Симеона Полоцко го, Димитрия Ростовского вычурно смешиваются западнорусизмы, слова церковнославянского, польского и латинского языков. Но наряду с «евро пеизацией» литературных стилей, во второй половине XVII в. усиливают ся и пуристические тенденции.

Лызлов критически подошел к «Истории» Курбского. Знаток ла тинско-польской культуры, опытный переводчик и тонкий стилист, он стремился писать простым и понятным языком. Точность и ясность рас сказа были его главными стилистическими установками. Перерабаты вая источник, он исключил из него все то, что затемняло смысл текста и затрудняло чтение. Иногда Лызлов просто переносил маргинальные глоссы в «Скифскую историю». В ней сохранены без изменения только давно освоенные грецизмы вроде аер, стратилат и новые заимствова ния, ставшие частью русского литературного языка переходной эпохи:

герцовати, ручница, ротмистр, шанцы и т. п. (см.: Лызлов 1990, 79 — 84, 87, 95, 96).

То, с чем успешно справился Лызлов, далеко не всегда удавалось составителю Сокращенной редакции «Истории». Он также старался привести сочинение Курбского в соответствие с литературными образ цами своего времени. Однако многие заимствования и архаизмы были оставлены им без изменения, другие — неправильно поняты и искажены.

В Сокращенной редакции допущены такие грубые ошибки, как алмазии вместо а малвазии, марцы паны вместо марцыпаны, пришанцова ея вместо пришанцовався, статный вместо статечный и др. Редактору явно не хватало знания иностранных языков и литературного чутья Лызлова.

Исправления, которым подверглась «История» Курбского в Рос сии, характерны для переходной эпохи XVII в. Иностранные влияния и юго-западнорусские стили приспосабливались к московским книжным Нормам (Виноградов 1982, 25, 29, 31). Неудивительно, что эта тенденция прослеживается у писателей-традиционалистов. Но она явственно дает о себе знать и в творчестве авторов западноевропейской ориентации.

Одним из таких был князь Иван Хворостинин, вслух мечтавший уехать «в Рим или в Литву» (Савва 1907, 26, 32). Бывший фаворит Лжедмит рия I приходился Курбскому дальним родственником и знал его «Пер вое послание Грозному» (Скрынников 1973, 19 — 23).


Для характеристики особенностей стиля Курбского показательно сравнение трех вариантов рассказа о Ферраро-Флорентийском соборе 1439 г. Эта тема приобрела необычайную остроту в Литовской Руси накануне Брестской унии 1596 г. Не ранее 1577 г. появилась антикато лическая история Флорентийской унии, не дошедшая до нашего време ни (Делекторский 1895, 177). По свидетельству Курбского, она была написана «в Вилне от некояго субдиякона» ( Р И Б 31, 473). На склоне жизни, видимо, в 1581 — 1583 гг. князь Андрей переработал ее в «Исто рию о осьмом соборе».

В 1598 г. анонимный Полемист под псевдонимом Клирик Острож ский опубликовал «Историю о листрикийском, то есть о разбойническом Ферарском або Флоренском синоде». Она восходит к тому же источни ку, что и сочинение Курбского (Делекторский 1895, 172 — 180, 183 — 184).

Труд Клирика Острожского стал известен в России. В 1624 г. его ис пользовал И. А. Хворостинин, сосланный за еретичество в монастырь.

Стремясь оправдаться и показать себя правоверным христианином, он составил свою редакцию «Повести слезной о листриском, сиречь Фелар ском и Фларентиском разбойническом кровопролитном осмом соборе»

(Савва 1907, 21 — 23, 29 — 31). Взаимоотношение между памятниками выглядит так:

«История Флорентийской унии»

виленского субдиакона, не ранее 1577 г.

«История» Курбского, 1581 —1583 гг. «История» Клирика Острожского, 1598г.

«Повесть» Хворостинина, 1624 г.

Три истории Флорентийской унии интересны с точки зрения язы ковых установок их авторов. Язык Клирика Острожского — типичная «проста мова» Юго-Западной Руси. Показателен его рассказ о кознях противника православия родосского епископа, помешавшего соединению Восточной и Западной церквей:

«И зараз ночью пошедши до папы Евгениуша.., молвил ему: „Для чого услухал и дался еси звести... тому здавна упорному и гордому кгрецкому народу, и кгволи оным артикулы, поважне и от всех згодне от немалого часу уживаные и держаные, с костела Божого вынищити и выгладити хочеш?" Евгений папа рек ему: „През так немалый час усил ие стараючися и працуючи, боронилихмы ся и спирали, што одно писма ставало, и всяких доводов. Але иж не жадными рациами, ани силоизма ми, ани красомовством, толко самыми писма святого и великих филяров церковных оных древних феолокгов сведецтвы переконаны будучи..."»

( Р И Б 19,458).

Хворостинин, сохранив сюжетную канву источника, полностью пе реработал его язык. В новой редакции оставлены без изменения лишь некоторые употребительные заимствования — орация, силлогизм — и характерное для западнорусской книжности обозначение великого под вижника, или столпа церкви, — филяр (ср.: Син-219, 494;

Р И Б 4, 367).

Рассказ острожского полемиста был отредактирован в соответствии с литературными образцами Московской Руси:

«И нощию прииде к папе Евгению.., рече ему: „Чесо ради послу шал еси и дадеся прелститися... тому издавна жестокосердому и гордо му греческому роду, и законы и уставы древле обыклыя, от всех любез ныя из церкви Божиа извергнути и загладити восхотел еси?" Евгений папа рек ему: „И тако многое время, зело труждаяся, тщанием и проти вихомся;

или мнится ти, яко мы о том умолчахом и не глаголахом? Мно го убо святым писанием глаголахом и многое писание и свидетелство святых отец предлагахом.., и никоими же арацыями, а ни силозмами препрети возмогох, а ни риторством, ни краснословесием великих филя ров церковных, древних философ свидетельствами и святыми их житиа ми"» (Савва 1907, 102).

Редакция Курбского имеет традиционно-книжную основу, что суще ственно отличает ее от «Истории» Клирика Острожского. Но по сравне нию с «Повестью» Хворостинина у князя Андрея больше заимствований и западнорусизмов: аргумент, артикула 'статья в законе', бронитися, место и др. За долгие годы эмиграции Курбского они стали частью его стилей мышления и творчества:

«И глаголют его приехавша в нощи оной, и рече папе Евгению...

таковыми словесы: „Прочто, рече, честный папа, безумных греков... послу шал еси, и три артикулы ис церкви Римския истребити хощеши?" Глаго лют, папе отвещати на то: „Бронихомся, рече, восточным епископом мно го дней, многими аргументы свидетельствовахом, защищающе, и не возмогохом их преодолети и препрети, но побеждаху нас не силою словесною, а ни силогизмами, священными писанми преодолеваху нас..."»

( Р И Б 31, 4 7 7 - 4 7 8 ).

Курбский занимает промежуточное положение между писателями России и Юго-Западной Руси. С первыми его объединяет традиционно книжная основа стиля, но значительное наслоение западнорусизмов и полонизмов, пристрастие к западноевропейской лексике, пестрое смеше ние разноязычных элементов сближает его с восточнославянскими авто рами Речи Посполитой (Тамань 1961, 202 — 203). Стиль Курбского — это стиль интеллектуала и латиниста. Стремление сочетать ортодоксаль ную славяно-византийскую традицию и западноевропейские гуманитар ные науки ярко проявилось в его литературном языке. Князь Андрей обогащал его «учеными» заимствованиями, плодами своей новой, фило логической образованности.

Столетие спустя к этому пришли в своих творческих исканиях ба рочные авторы, представители латинско-польской культуры. Их «ду ховный отец» Симеон Полоцкий считал своей задачей приумножение стилистических богатств чистого «славенского» языка Московской Руси путем переноса в него «странных идиомат» — западноевропейских за имствований, риторических и поэтических моделей текста (Еремин 1953, 206). Их употребление подчеркивало ученость писателя, его принад лежность к интеллектуальной элите.

«История о великом князе Московском» Курбского предвосхитила языковую пестроту таких произведений переломной эпохи, как «Гисто рия о царе Петре Алексеевиче» Бориса Куракина, в которой отчетливо видна смена типов культуры, стилей мышления и творчества (см.: Кура кин 1, 39— 100;

ПЛДР 1986, 606). Однако московская книжная культура XVII в. по-своему перерабатывала юго-западнорусскую традицию и в свою очередь влияла на нее. Стилистические установки Ивана Хворос тинина, Андрея Лызлова и их современников отвечали духу времени.

Простота и общедоступность литературного текста были в ту пору жи вой потребностью общества и вскоре стали лозунгом лингвистической политики правительства. Петр Великий, осуждая пристрастие к заим ствованиям, приказывал своим подданным «писать все российским язы ком, не употребляя иностранных слов и терминов» 4.

Переводы Курбского в изданиях Московского Печатного двора XVII в.

Около 1523— 1524 г. старец Силуан и Максим Философ перевели с греческого языка два сборника толкований Иоанна Златоуста: «Беседы на Евангелие от Матфея» и «Беседы на Евангелие от Иоанна» (Иванов 1969, 48 — 49;

Синицына 1977, 65 — 66). В этих переводах отсутствуют 45-я беседа на Евангелие от Матфея, а также вторая половина 22-й, первая часть 23-й и 44 —47-я беседы на Евангелие от Иоанна. В 1605 г. инок Дерманского монастыря на Волыни Киприан из круга книжников Кон стантина Острожского дополнил своими переводами с греческого лаку ны в «Беседах на Евангелие от Иоанна». Он заметил при этом, что про пуски были вызваны «не за непоспехь преводника Селивана... Но яко листове тыи в кожаныхь, и з них же писаше, книгахь не досташа» (Мыц ко 1990, 128). Такие неполные сборники существовали в греческой руко писной традиции и послужили оригиналами для древнерусских перево дов (Горский, Невоструев 2 / 1, 119, 123).

Они получили широкую известность у современников (см., напри мер: Р И Б 4, 1386;

С И Р И О 59, 622, 623;

Сырку 1896, 498;

Абрамович «Беседы на Евангелие от Матфея» Иоанна Златоуста в переводе Максима Грека и старца Силуана 1913, 7) и находились, между прочим, в библиотеке Василия Тучкова.

Под давлением своего отца боярина Михаила Васильевича Тучков дал на суде 1531 г. показания против Максима Грека (см.: Покровский 1971, 116;

Шмидт 1971, 1 2 9 - 1 4 1 ;

Плигузов 1986, 6 2 - 9 3 ), но сохранил уваже ние к ученым трудам своего опального учителя. В 1545 г. в Москве «паробок» Василия Тучкова «Богданець Якимов сын ростовець» изго товил по заказу своего господина искусно украшенные « Беседы на Еван гелие от Иоанна» (Воскр. 82 —бум., 505 об.;

Иванов 1969, 48, сн. 25). В красиво оформленном предисловии к книге на л. 1 рассказывается, хотя и неточно, о ее переводе в кружке святогорца. Как установила Н. В. Си ницына, этим же почерком переписаны «Беседы на Евангелие от Мат фея» (Воскр. 80 —бум.;

Синицына 1977, 66, сн. 21). Тучков делал щед рые вклады в Кирилло-Белозерский монастырь и был похоронен там (см.: Никольский 1897, 1, Прилож. Ы, ЬУ, ЬУП;

Буланин 1993, 216, сн. 7).

Обе рукописи имеют одну и ту же помету полууставом XVI в.: «Книга Кирилова монастыря» (Воскр. 80 —бум., 1—4;

Воскр. 82 —бум., 11 — 14). Видимо, Тучков замаливал книжными вкладами старые грехи.

Источники не сохранили сведений об отношении Курбского к до носу его родственников Тучковых. Едва ли будет ошибкой предполо жить, что оно было отрицательным. Боярин уважал и ценил старца Си луана, проходившего по одному делу с Максимом Греком, за ученость и мученическую смерть от иосифлян ( Р И Б 31, 211). Он сослался на тол кования Златоуста на Евангелие от Матфея и Иоанна в предисловии к «Богословию» Дамаскина и «Истории о великом князе Московском»

(Курбский 1995, 1ЛУ, ЬУ, сн. 11°°;

Р И Б 31, 2 9 3 - 2 9 4 ). Незадолго до этого князь Андрей осуществил свой перевод Златоуста — «Новый Марга рит» с беседами, «яже в Силиванове преводе не обрелися» (Курбский 1976, VII).

В Юго-Западной Руси пропуски в переводах старца Силуана и Максима Грека были устранены с помощью текстов из «Нового Марга рита» (изд.: Курбский 1982, 218 об. - 222 об.;

он же 1985, 223, 232-250.

О рукописях см.: Цеханович 1984, 111 — 113;

Мыцко 1990, 74, сн. 64).

Сборники такого состава стали известны в России и использованы на Московском Печатном дворе. В 1664 г., ровно через сто лет после отъез да Курбского в литовские пределы, главная типография страны выпус тила в свет «Беседы ка Евангелие от Матфея» в двух частях, а в следую щем году — «Беседы на Евангелие от Иоанна» в одной книге.

В собрании библиотеки Московской Синодальной типографии в РГАДА сохранились оригиналы изданий. Это «кавычные», отредакти рованные справщиками рукописи XVI —XVII вв. «Беседы на Евангелие от Матфея» набирались с Тип-196 (беседы 1—44) и Тип-197 (беседы 45 — 71), а «Беседы на Евангелие от Иоанна» — с Тип-198. На нижнем поле 2-го л. в Тип-197 написано и зачеркнуто киноварью: «Отселе почи нается выклад з [исправлено на с. — В. /С.] латинских книг князя Курбьскаго». Помета восходит к западнорусскому протографу, исполь зованному на Печатном дворе. Такая же киноварная запись сделана в западнорусских списках конца XVI — начала XVII в. «Бесед на Еван гелие от Матфея», в которых перевод старца Силуана дополнен «вык ладом» Андрея Курбского (Пог-1147, 411;

Цеханович 1984, 112).

45-я беседа Златоуста, переведенная в кружке Курбского, была вклю чена в издание 1664 г. в самый последний момент (3-1664, 522 об.— об.). В Тип-197 тетрадь с 45-й беседой приплетена в самое начало «ка вычной» книги и имеет самостоятельную первоначальную фолиацию — л. 1—8. Затем листы во всей рукописи были пронумерованы вновь начи ная с первого. В предисловии к изданию 1664 г. ничего не сказано о сделанном дополнении, а в содержании опубликованной первой части указано только 44 беседы (3-1664, 8). Сохранился печатный экземпляр «Бесед на Евангелие от Матфея» 1664 г., первая часть которого закан чивается 44-й беседой Златоуста. Второй том начинается 46-й беседой, а 45-я пропущена (БМСТ-133;

Горский, Невоструев 2 / 1, 120).

Недостаток времени сказался и при подготовке издания «Бесед на Евангелие от Иоанна» в 1665 г. В предисловии к сборнику сообщается, что рукопись была отредактирована и сверена с греческими подлинни ками главным справщиком архимандритом Дионисием Греком «со клев реты его». Вторая половина 22-й и первая часть 23-й беседы были пере ведены с греческого оригинала (Горский, Невоструев 2 / 1, 124), а 44 —47-я беседы Иоанна Златоуста на л. 332 об. —352 об. даны в миляновичских переводах (Устрялов 1868, 366, примеч. 360). Типографские работники указали в предисловии, что эти тексты, «яже преведены Андреем Курбъ ским, не правлены с греческих книг, понеже время не достигло о деле, но токмо яковы обретошася славенския преводы, тако и напечатаны» (3-1665, 2 без фолиации). Издатели были неточны в своем утверждений. Они подвергли западнорусский источник редактированию.

Московские справщики принадлежали к числу образованнейших людей XVII в. Общественное значение их работы было велико. Издания Печатного двора являлись литературными образцами для всех приняв ших церковные преобразования патриарха Никона. Они влияли на эсте тические вкусы и стили эпохи. В своей работе справщики исходили из тех же принципов филологической критики текста, которые в XVI в.

пропагандировали Максим Грек, старец Силуан, Курбский и их едино мышленники. В эпоху реформ патриарха Никона грамматический под ход к слову утвердился в качестве основного метода в деятельности Печатного двора, хотя, как и в предшествующее столетие, вызывал ост рые нападки традиционалистов. Редактирование переводов Курбского наглядно показывает, что именно в них не отвечало книжным нормам Московской Руси.

В Тип-197 обращает на себя внимание первоначальная нумерация листов в 45-й беседе Иоанна Златоуста. Приведем ее, отметив в скобках современную фолиацию: л. 1 (2), 2 (3), 3 (4), 4 (5), 3 (6), 4 (7), 5 (8), 6 (9), 5 (10), 6 (11), 7 (12), 8 (13). В рукописи дважды встречаются листы 3, 4 и 5, 6. Они содержат два стилистически разных варианта одного текста, появившихся в результате подготовительных редакторских работ на Печатном дворе.

Сравнительный анализ позволяет проследить характер редактор ских исправлений, сделанных московскими справщиками. Архетипом, от которого произошли все остальные списки перевода, является 45-я бесе да на Евангелие от Матфея в «Новом Маргарите». Окончательный ва риант представлен изданием 1664 г. Промежуточными звеньями явля ются рукописи Пог-1147 (л. 411—416) и Тип-197. Их текст в основном совпадает, поэтому ниже примеры приводятся по «кавычной» книге. При ссылках на Тип-197 указана современная нумерация листов. В цитатах в квадратных скобках нами помещены маргинальные глоссы источников:

«Новый Тип-197 Тип-197 3- Маргарит» 1-й вариант 2-й вариант ко посрамочению ко посрамочению к сраму им рекша к сраму им рекша их рекша (220). их рекша (4). (6). (524).

ничесо же прекаж- ничесо же пакос- ничесо же вредило ничесо же вредило дало пророчество, тило пророчество, пророчество, иже пророчество, яко иже истинные осно- иже истенные ос- истинныя догматы истинныя догматы ваниа [догматы] нования добрые благия корения во- благая корения во добрые корения корения воли и ра- ли и разума имели ли и разума имели воли и разума мели зума имели (5— (7 об.). (525 —525 об.).

(220 об.). 5 об.).

слушайте прилове- слушайте пропо- слушайте прит- слышати притчю.

сти. Вытолковам вести. Вытолко- чю. Открыл есть Открыл есть кто хтому нам (221). вал ктому нам (8). ктому нам (10). му нам (526).

последнея глупость последняго безу- последнее неразу- последнее неразу мие твое ( И ) 5.

твоа (221 об.). мия твоего (9). мие твое (526 об.) ани воздаяниа ни- ани воздаяния ни- ниже в о з д а я н и е ниже в о з д а я н и я коего же за благо- коего же за бла- никое же за благо- никое же за благо дать, ани надзней- гость, ани худей- дать, ниже худей- дать, ниже худей шей [ани худейше] ше за превеликое ше за превеликия ше за превеликая за превеликие воз- воздати. Он тебе воздати. Он тебе воздати. Он тебе дати. Он тебе не- небесным въсынови- небесным сыновъ- небесным сыновст бесным всыновите- телем сотворил — ством сподобил — вом сподобил — ты лем сподобил — ты ты ани тех зем- ты же ниже сте- же ниже стезях ани тех земных ных чесо ему попу- зях мниих чесо ему мниихчесоему попу чесо ему попущаеш щаеш (9). попущаеши (11). щаеши (526 об. — (221 об. - 222). 527).

1-й вариант беседы Иоанна Златоуста в Тип-197 представляет со бой незначительную языковую правку перевода, выполненного в кружке Курбского. По сравнению с «Новым Маргаритам» в «кавычной» книге наиболее существенны такие лексические замены, как: прекаждало — пакостило, мели — имели, глупость — безумие, благодать — бла гость, сподобил — сотворил. В Тип-197 опущены или внесены в текст маргинальные глоссы источника. Налицо тенденция к славянизации пе ревода, но в целом сделанные исправления не изменили его характера.

Текст сохранил на себе отпечаток литературно-языковых особенностей Юго-Западной Руси, что, естественно, не могло удовлетворить справщи ков. Рукопись была вновь отредактирована.

2-й вариант беседы в Тип-197 восходит к ее стилистической перера ботке, представленной списком Пог-1147. На этот раз из источника были более последовательно устранены западнорусизмы, разговорные слова и выражения. К ним подбирались нейтральные и книжно-славянские си нонимы. Исправления были перенесены в издание 1664 г. Однако меж ду ним и 2-м вариантом беседы в «кавычной» книге имеются разночте ния: «иже бысть оклеветающе не омерзил» (Тип-197, 6) — «яко бы оклеветал не омерзился» (3-1664, 524). Приводимый ниже пример так же объединяет чтения в «Новом Маргарите», Пог-1147 и Тип-197, но противопоставляет их изданию 1664 г. Эти и другие расхождения ука зывают на существование промежуточной версии текста на Печатном дворе:

«Новый Маргарит» 3- Пог- ани от тех празных, иже праздных, и еще за сия та суетная, ани от тех бы еси получил, небо за- иже был еси получил, небо яже еси получил, небо вос слуговати [уподобляти] заслуговати хощеши прияти чаеши (528).

хощеш (222 об.). (415 об.;

Тип-197, 12 об.).

«Кавычная» книга «Бесед на Евангелие от Иоанна» Тип-198 была переписана с рукописи 1617 г., хранящейся в Синодальном собрании ГИМа, № 31. Один из писцов Тип-198 упомянул о начале работы в 1663 г. на первом ненумерованном листе Син-31: «172-го декабря с пер ваго числа сия книга Беседы евангельския писати зачаты». В Син- отсутствуют 44 —47-я беседы Златоуста, а пропуск второй части 22-й и первой половины 23-й беседы восполнен отрывком из «Толкового Еван гелия» архиепископа Феофилакта Болгарского, популярного в древне славянской литературе (Горский, Невоструев 2 / 1, 121).

В отличие от протографа в Тип-198 беседы 44 — 47 даны на л. 353 — 389 об. в переводе князя Андрея. Об этом сообщается в киноварной записи на л. 353 об.: «Новый перевод Курпскаго». Очевидно, источни ком вставок послужил западнорусский список такого же состава, как и «Беседы на Евангелие от Иоанна» рубежа XVI —XVII вв. из собрания Н. П. Румянцева РГБ, № 196. Еще А. X. Востоков отметил, что в этой рукописи беседы 44 — 47 на л. 176— 195 об. помещены в переводе Курб ского (Востоков 1842, 251). На это указывает и киноварная помета на нижнем поле л. 176: «Превод княж».

При подготовке к изданию рукопись была подвергнута целенап равленному редактированию. Характер языковой правки особенно за метен на примере нравоучения из 46-й беседы Златоуста. Здесь и далее в квадратных скобках нами приводятся маргинальные глоссы, а в цита тах из «Нового Маргарита» в круглых скобках указаны наиболее ха рактерные лексические разночтения по рукописи Рум-196 (л. 188 об.):



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 13 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.