авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 26 |
-- [ Страница 1 ] --

FB2:, 01.13.2012, version 1.0

UUID:

PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012

Бектас Ахметов

Чм66 или миллион лет после затмения солнца

Бульварный роман. Повествование охватывает период с 1954г до наших дней. В романе нет ни одного вымышленного персонажа;

в ряде случаев по разным соображениям подлин-

ные имена и фамилии изменены. В основу романа положена история семьи писателя-переводчика и его шестерых детей. "ЧМ66.." – книга о ворах, убийцах, шизофрениках, писате лях, ученых, священиках, политиках. При всем том роман прежде всего о простых людях;

он для всех, что и дает основание причислить его к разряду бульварных Содержание #1 ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава 1 Глава 2 Глава 3 Глава 4 Глава 5 Глава 6 Глава 7 Глава 8 Глава 9 Глава 10 Глава 11 Глава 12 Глава 13 Глава 14 Глава 15 Глава 16 Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Часть вторая Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Часть вторая Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Глава Бектас Ахметов Чм66 или миллион лет после затмения солнца О, дай мне, Господи свободы, И легкой поступи твоей… Бахыт Кенжеев ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Глава чего все началось?

С Ессентукков. По свокзальной площади плылпривез отец летом 54-го из вагона то ли спрыгнул, то ли быстро сошел во всем белом отец.

Все началось крохотной чашечки, что белый свет и с подножки Чашечка с курорта предназначалась мне. Наискосок ее переливалась серебристыми вавилонами надпись "Любимому Бекетаю". Рядом – прописанный тем же вензелем орел на скале.

Много посуды перебилось в нашем доме. Вот только чайная чашечка с махонькой ручкой уцелела чуть ли не до 65-го года. Не раз ее роняли на пол, по неосторожности любопытства на прочность неоднократно проверял чашечку и я. Все было нипочем посудинке. С годами надпись вместе с орлом на ска ле поблекла, позже и вовсе стерлась, но в семье ее продолжали называть "Любимому Бекетаю".

Жили мы до конца 55-го на окраинной улице Алма-Аты. Дом, где мы обитали, отец купил недостроенным. Папа допоздна пропадал на работе, почему достройка дома легла на матушку.

На то время у нее и отца на руках нас, братьев было пятеро. Кроме нас родных жили в доме младшая сестра матушки Шарбану и домработница Нюрка.

Шарбану и Нюрку я не помнил. Много позднее от братьев про тетушку слышал, что училась она в женском педагогическом институте и еще в те годы прослыла бойкой девицей. Матушка отзывалась о сестре не по родственному дурно, говорила о том что Шарбану человек неблагодарный, злобная завист ница.

К тому времени, как Шарбану закончила учебу и уехала в Павлодарскую область учительствовать, поступил в горный институт старший брат Ситка. Шедшие следом за ним Доктор, Шеф и Джон учились в шко ле.

Дом уже был достроен и стерег его Пират, овчарка без родословной.

В дом пса принес Ситка. Уличная пацанва собиралась утопить щенка в арыке. Брат оказался рядом и за рубль выкупил Пирата.

Песик попался смышленный. На людей без причины не кидался, попусту не лаял, но близко к себе подпускал одного только Ситку.

Брат всегда приносил псу что-то от себя, спускал с привязи и гладил.

Пес дрожал, прогибался и лизал Ситку в лицо.

Звали брата Ситкой потому, что он любил напевать придуманную им песню Я – Ситка, Ситка Чарли, Еще я ненормальный.

Ситка Чарли опекал младших, никому не давал нас в обиду. С Доктором учился великовозрастный балбес некто Григорьев, который оставался на второй год чуть ли не в каждом классе. Здоровый, хулиганистый парень ходил в солдатской шинели и держал вышку в школе. Он не давал прохода Доктору. Как-то раз Доктор пришел из школы побитый и рассказал Ситке о Григорьеве. Ситка Чарли пришел в школьный двор на следующий день. Докторовский обидчик был на голову выше щуплого Ситки. Брат на виду старшеклассников коршуном налетел и непонятно как, но жестоко избил Григорьева и вдобавок заставил ветерана школы извиниться перед Доктором.

Я плохо представлял, чем занимался на работе папа. Зарплата у него была маленькая, поэтому по вечерам он подрабатывал переводами книг. Не все вечера отец отдавал переводам. Любил он поиграть в карты. Уходя из дома играть в преферанс, часто засиживался до утра.

Возвращался с рассветом, будил маму и молча протягивал пресс денег.

Спросонья матушка в долю секунды приходила в себя – при виде выигрыша она расплывалась в довольной улыбке и без слов прятала деньги под по душку.

Жизнь пошла намного интересней с переездом в квартиру Какимжановых. Ануарбек Какимжанов, муж троюродной маминой сестры поступил в Академию общественных наук и с семьей на три года отправ лялся в Москву. Дядя Ануарбек предложил папе пожить в его квартире.

Дом, куда мы переехали, стоял в центре города. Квартира из трех комнат на втором этаже с балконом в детской мне не то чтобы нравилась. Мне каза лось будто бы здесь я уже когда-то жил и все мы возвратились сюда после долгой отлучки.

Детская выходила во двор, две другие смежные – столовая с фикусом и кабинет с вделанным во всю стену книжным шкафом, – на улицу. В столовой родители принимали гостей, кабинет дяди Ануарбека служил им спальней, там же папа и работал над переводами.

В шкафу дяди Ануарбека много детских книг с картинками.

Рассматривая картинки, я и проводил время в ожидании возвращения отца из командировок. Тосковал по папе из-за мамы. Она меня почти не заме чала, а если и обращала внимание на меня, то только лишь затем, чтобы напомнить, как сильно я мешаю всем.

Много лет спустя матушка рассказывала, что рожать меня не хотела.

Уговорил сохранить меня отец.

Мама вспоминала, как она, папа, дядя Гали с тетей Айтпалой шли холодным зимним вечером в роддом. Отец с дядей Гали говорили о первом серьез ном переводе папы.

Дядя Гали Орманов – к тому времени известный поэт – говорил о том, что первая книга, пусть это даже обычный перевод – событие во всех смыслах примечательное.

Первой переводной книгой отца была повесть Аркадия Гайдара "Судьба барабанщика. Как и дядя Гали, матушка выход в свет первой книги тоже приняла за добрый знак. И подумала: теперь-то все передряги позади и впереди нас ждет яркая, интересная, непременно с большим достатком, жизнь. "Судьба барабанщика" может немного примирила маму со мной, но не отучила от привычки повторять вслух о том, как она не любит детей.

Самое интересное то, что мама и ругала по-настоящему меня изредка, но на фоне ее невнимания, которое я принимал за пренебрежение, страх перед ней только усиливался.

Как-то по возвращении отца из командировкия бросился к нему на шею.

– Папа, побейте маму!

Отец мягко осадил меня.

– Что ты, балам! За это меня могут исключить из партии.

Я удивился. Попросил побить матушку я не просто так. К тому времени я уже кое-что знал, кое-что видел.

Спал я в одной кровати с мамой. В другой, разделенной проходом, кровати спал отец.

Проснулся я посреди глубокой ночи. Уличные фонари отражались в стеклянных дверцах книжного шкафа, на полу колыхалась тень, качавшегося за окном, старого дуба. Папа громко кричал, мама держала его за руки и суматошно отвечала ему тем же. Стало страшно. Я расплакался.

Первой опомнилась матушка и сказала: "Кой, Абдрашит. Баланы шоштасын". Отец опустил руки, но продолжал ругаться.

Донимала мама папу из-за женщины. Отца беспокоила печень. Из-за печени он и ездил каждый год на воды. И из-за нее в неурочное время стал часто ходить в поликлинику. Хождение к врачу не прошло незамеченным. Среди близких друзей отца вошло в поговорку папино объяснение исчезновений средь бела дня. "Запран кускан" – так отец объясняд свое недомогание.

Докторша, чью фамилию мы в отсутствие отца нараспев повторяли, вредила нам сильно.

Только что непоправимо заболел Ситка. Мы, младшие еще не соображали, что шизофрения Ситки Чарли неизлечима. Не соображали, однако во всех нас было единое понимание: мы ничем не можем утешить маму.. Ситка был в психдиспансере, скандалы из-за докторши не прекращались, мама продол жала накалять обстановку. Папа лежал в кабинете.

Я зашел к отцу. Он лежал с открытыми глазами и не ответил на мое:

"Папа, пойдемте кушать". Недвижное молчание отца пугало. Я боялся, что он вдруг умрет. Мне казалось, будто лежал он в недвижном молчании спе циально для того, чтобы умереть.

Я теребил его за руки, обнимал. Папа не откликался. Побороть бы страх, выскочить в столовую и сказать матушке: "Прекрати мучать папу!" Но нет. Я выходил из кабинета и тихо говорил: " Не хочет".

Прошел месяц, Ситку выписали из диспансера. Теперь бы жить спокойно, не отвлекаться на докторшу. Мама не собиралась успокаиваться. После оче редного наскока папа не выдержал. В слепой ярости он с треском хлопнул дверью кабинета, подбежал к стоявшему в закутке коридора сундуку и стал вы брасывать из него отрезы, меха, пошитые бордовым атласом, одеяла. До того я мог видеть как мама часами нафталинила и бережно укладывала в боль шой кованный сундук добро. Теперь оно летело в разные стороны на пол. Папин гнев, обращенный на, ни чем не повинные, вещи, был необъясним.

Через день к папе пришли друзья с работы. Играли в преферанс.

Папа держал перед собой карты и сосредоточенно, что-то про себя просчитывая, механически отвечал на реплики партнеров: " Я – раз. Я – пас".

Поквитаться момент был удобный. Меня переполнило ликование, я подошел к столу и, дождавшись паузы между перестукиванием, как мог, издева тельски сказал: "Папа, вы лучше расскажите, как кидали на пол вещи из сундука!" Отец не сразу оторвался от карт, медленно перевел на меня глаза и, не выпуская из виду игру, произнес: "Дурачок". Гости не обращали на меня внима ния и продолжали стучать по столу.

Незлобивый ответ раззадорил меня.

– Сам дурачок!

– Что-о?! – Отец выскочил из-за стола. Я вылетел из столовой и очутился в закутке у сундука. На шум из детской вышел Ситка. Он плеснул керосина:

"Папа, дайте ему как следует! Совсем обнаглел!" Я сжался в комок. Отец стоял надо мной. Стягивая ремень с пояса, спросил: "Будешь еще?" – Не буду.

Несколько дней кряду он не замечал меня. Единственный, кого я любил больше всех на свете, впервые дал понять, как сильно я заигрался. Про себя я выпрашивал у него прощение и вспоминал, как еще несколько дней назад все было хорошо, как обнимал, вдыхал его запах, целовал в грудь, а он удержи вал меня: "Не надо так. Зачем? Я потный".

Сжалился отец на четвертый день. Покончив с обедом, папа курил.

Через минуту-другую он уходил на работу. Надо спешить. Я пролез под стол и, ощущая, как противен сам себе, начал ползать у него вногах.

Двигался под столом, стараясь произвести как можно больше шума.

Наверху, за столом мама о чем-то спрашивала, папа спокойно отвечал. На меня ноль внимания. Была-не была – и я задел коленку отца. Я почему-то по думал, что папа тоже почувствует некую фальшивость моего елозивания и вновь отругает меня. Ничего подобного. Наверху раздалось: "Эй, кто там?" Отец наклонился, и откидывая на стол скатерть, извлек меня. Посадил на колени, обнял.

Мама заулыбалась.

Братья принимали мою особую близость к отцу со снисходительной насмешливостью, чаще – равнодушно. Тогда, кроме Джона никому из них не было до меня дела. Джон не раз поколачивал меня. Однажды его разозлили мои переживания за то, как он раздавал нашим пацанам рекламные листовки к фильму "Кочубей". Листовки он принес из кинотеатра "Казахстан". Я играл у подъезда с друзъями. Пацаны увидели у Джона пачку листовок и с криками "Дай мне!" облепили брата. Джон молча улыбался и раздавал листовки и, что самое обидное, не делая различия кому можно давать, а кому нет. Я то ду мал, что листовки нужно срочно занести домой и о том, чтобы их стало возможным кому-то дать просто так, да еще кому попало – это было подлой несправедливостью. Пацаны забирали с собой по несколько листовок. Они хоть и мои друзья, но разве они достойны получать то, что выше их понима ния?

Пачка таяла на глазах. В ужасе я заверещал: " Ты что делаешь?" Коротким ударом Джон свалил меня на тротуар и от души попинал.

Родители распределили младших между собой. Если я был папенькин сынок, то Джон – маменькин. Брат старше меня на три года. Походили друг на друга мы в одном: Джон, как и я, был склонен о чем-то часами болтать, так же как и я, мог прослезиться на киносеансе.

Джон горазд на причуды. Маленького роста, худенький он не уклонялся от драки с любым обидчиком. Без разницы – здоровый или нет, противник – Джон дрался до последнего. Распсиховавшись, хватал все, что ни попадет под руку – палку, камень – и бился до победы.

В школу он пошел с шести лет, но и там сумел поставить себя так, что его обходили стороной, как природные здоровяки, так и завзятые духарики.

Ситка продолжал болеть. Внимание родителей перешло на Доктора.

Все это, однако, не означало, что отец с матушкой смирились с переходом Ситки Чарли в инвалиды. Они не теряли надежды на выздоровление. Отец и матушка часто повторяли слова лечащего врача из психдиспансера: "В доме нужен покой". Только с обретением покоя в семье Ситка мог вылечиться.

Сейчас родители ждали улучшения состояния, как будто оно могло прийти само собой, как результат терпения и надежды.

В январе 58-го отец взял меня с собой в Джамбул. Там жил с семьей мамин младший брат – дядя Боря. Мамин брат управлял в Джамбуле областным банком, скучал по родне и пригласил отца погостить. Дядя Боря человек непростой. С одной стороны, трудно отыскать в маминой родне второго такого человека как дядька, который бы столь безоглядно помо гал родственникам и землякам. С другой – и это ощущалось мной еще в раннем детстве – что определенная скрытность его натуры свидетельствовала за то, что дядя Боря при случае способен на сюрпризы.

Дорогу папа провел за картами и оказался в выигрыше. Было два ночи, когда на подходе к Джамбулу он разбудил меня. Дядя Боря с родичами встречал нас на двух газиках. Хотелось спать. Но в дядином доме ждали гостей и на хныканье детей никто из взрослых внимания не обращал.

Я сидел на полу среди детворы и дремал. Очнулся, когда папа вынул из пиджака пачку денег. На моих глазах повторялся ужас с листовками про Кочу бея: папа раздавал десятирублевки детям. И даже тем, к то в этот момент сидел на горшке. На меня вновь накатило удушье. Надо немедленно остановить отца. Я робко дотронулся до папиной руки и прошептал: "Папа, что вы…". Отец моментально понял, что происходило со мной. Понял и полыхнул на меня глазами так, будто узнал во мне смертельного врага.

Что была за жизнь у отца до моего появления на свет известно мне обрывками. Было их три брата. Старший Шаймерден, средним шел мой отец и младший Абдул. Чем занимался Шаймерден мне неизвестно. Знаю только, что по дороге на фронт его эшелон попал плд бомбежку, дядю ранило и, проле жав несколько месяцев в госпитале под Тамбовом, старший брат отца скончался. Был ли на фронте младший брат Абдул, не знаю, но к концу 50-х дядя жил и работал в Кокчетаве. Про него папа никогда не вспоминал, а если кто из посторонних заводил разговор о дяде Абдуле, то отец быстро сворачивал разговор на другую тему.

Братья воспитывались в разных семьях, почему и носили разные фамилии. С рождения папу отдали на воспитание младшему брату родного отца.

Хоть и не совсем родной, но папа называл его своим отцом. Про него он рассказал всего один эпизод. Восьмилетним ребятенком мой будущий отец пова дился таскать из дома зерно на базар, где менял его на табак. И вот однажды отсыпав, как бывало, в мешок пшеницы, принялся ладить поклажу за спи ной и услышал голос моего деда: "Тебе тяжело. Давай я тебе помогу…".

От фронта папу спас брат Шаймерден. В конце сорок второго отца вызвали в военкомат, где в темпе пройдя медкомиссию и получив номер команды, он ждал приказа выходить на построение во двор. Что бы с ним и со всеми оставшимися в доме детьми произошло неизвестно, только проходивший по коридору русский майор, остановился и спросил:

"Ты случайно не брат Шаймердена Байпакова?" Отец с братом были не различимы. Только дядя Шаймерден был высоким, а у папы что-то едва с метр шестьдесят.

У отца екнуло в груди, но он не растерялся. Сказал: "Да, брат Шаймердена".

Майор спросил номер команды и отправился выправлять отцу освобождение от армии. В военном билете папе записали неизлечимую глухоту на оба уха. До окончания войны отец на вопрос – почему не на фронте? – моментально вспоминал про мнимую тугоухость и переспрашивал: "Ась?" Глухота в военном билете не помешала ему работать начальником канцелярии Председателя Президиума Верховного Совета республики.

Отец готовил председателю бумаги на подпись, напоминал о распоряжениях из ЦК, сортировал посетителей.

Однажды отца пригласили в НКВД и дали поручение регулярно докладывать, чем и как дышит Председатель. Позднее отец не говорил, подписал ли он обязательство о доносительстве. Без того было понятно: откажись подписать бумагу, он бы вряд ли вышел из наркомата внутренних дел.

Пришел отец домой со строгим предупреждением чекиста: никому ничего не говорить как о поручении, так и о самом вызове в НКВД.

Иначе – тюрьма. Папа был возбужден и вечером позвал лучшего друга на разговор. Не совета ради – что тут советоваться, когда дело сделано – была нужда с кем-то срочно поделиться новостью. Отец взрослый человек, но не очень хорошо понимал, что с людьми делает страх.

Друг перепугался, или может решил, что отец провокатор. К тому же он отлично знал: о таких вещах категорически никому нельзя говорить.

Мало того, при разговоре присутствовала и мама.

Друг поспешил в НКВД.

Папу поместили во внутреннюю тюрьму. Матушка осталась одна с малолетними детьми и попыталась разжалобить чекистов. Она молила, плакала и уверяла следователя в том, какой ее муж ребенок, легкомыслие которого не следует принимать всерьез. Следователь сказав, что он все понимает, показал подписанное отцом обязательство о неразглашении.

Получалось, папу посадили правильно. По делу и по закону. Ни с какого конца к чекистам придраться было нельзя.

Мама пошла к Председателю Президиума. Час с лишним она рассказывала Председателю небылицы о том, что отец арестован чуть ли не из-за предан ности своему начальнику. И, де, подписав обязательство, отец замышлял предупредить Председателя о том, как будет за ним приглядывать. Предупре дить не успел – арестовали.

Председатель не отвернулся от отца и подключился к хлопотам по освобождению. Он хоть и был формальным правителем республики, но оставался при этом членом Бюро ЦК, союзным депутатом. Спустя шесть месяцев из тюрьмы отца выпустили. Следующим после освобождения днем семья – пока в НКВД не передумали – снялась с места и уехала в Акмолинск.

В Акмоле отец устроился секретарем Облисполкома. Должность небольшая, но она давала многие выгоды. В сорок девятом у отца вновь случилась неприятность. В отдаленном колхозе папа выглядел едва ли не готовую к выбраковке лошадь. Эту то лошадку он и купил по госцене. Какая на самом деле при жизни была лошадь, никто уже не припоминал – мясо то съели. Но вот то, как отец придавал решающее значение непригодности лошадки в обще ственном стаде и никак не мог убедить в этом проверяющих, послужило причиной появления в "Казахстанской правде" статьи "Враг колхозного строя".

Теперь надо было срочно уносить ноги уже из Акмолинска.

Семья вновь оказалась в Алма-Ате. На помощь пришел секретарь ЦК по пропаганде Ильяс Омаров. Отца Омаров знал еще по довоенным газетным пуб ликациям. Секретарь дал папе должность редактора журнала. Издание печатало материалы для казахов, проживавших за границей.

В Акмолинске семья привыкла жить, мало в чем себе отказывая. В Алма-Ате денег не хватало. Родители посовещались и отец сел за переводы. Так вслед за рассказами и появился на казахском языке гайдаровский ба рабанщик.

В 56-м папа подписал с издательством договор на перевод духтомного романа Степанова "Порт-Артур". Работал он увлеченно.

Исписав очередных листов пятьдесят, отец зачитывал вслух написанное маме. Матушка слушала внимательно и иногда прерывала чтение возгласом:

"Танажылгарсын!" Папа ощущал, что маме не просто нравится написанное – в эти минуты она гордилась им – и от предчувствия, что открывает в себе са мом нечто такое, что возвышало его в собственных глазах, приходил в радостное возбуждение. От магии слов он пьянел и с горящими глазами походив по комнате, понемногу остывал и вновь принимался за работу.

"Порт-Артур" – роман на полторы тысячи страниц – оказался доходным произведением. Слухи о папином гонораре поднимали папин авторитет. Где бы не заходила речь об отце, непременно находился человек, который спрашивал: "Сколько получил Абдрашит за перевод "Порт-Артура"?

Место основной работы отца – Союз писателей находилось в двух кварталах от дома. Из сослуживцев чаще других приходили на обед Сандибек и Ислам.

Дядя Сандибек писатель-сатирик приходил не столько отобедать, сколько обговорить с мамой, как лучше выкрутиться из очередного недоразумения с женщинами. На момент первого появления в нашем доме сатирик развелся с третьей женой. Детей у него не было. Охотницы до его кошелька и жилища время от времени объявлялись в редакции журнала, где он трудился, с жалобами. Претензии сводились к тому, что, де, писатель обманул, обещал же ниться и получив свое, теперь не признает отцовства рожденного якобы от него ребенка.

Заявлялись отдельные претендентки на Сандибека и к нам домой.

Приходили они в расчете на то, что отец, как старший товарищ писателя разжалобится и как-то повлияет на Сандибека. Отец запирался от жертв са тирика в кабинете. Разбиралась с ними матушка.

Заканчивалось всегда одинаково. С возгласом "кара бет!" мама сгоняла жалобщицу вниз по лестнице.

– Нельзя, нельзя так сильно любить женщин. – наставляла она Сандибека. – Ты талантливый и должен беречь себя.

Сандибек грустно смотрел в пол. Мама продолжала установку.

– Никому не верь…Особенно женщинам. Они коварные… Почему она так говорила о женщинах? Сама ведь женщина. Или она не считала себя женщиной? Непонятно.

Перед разговором с матушкой Сандибек вручал мне деньги.Именно вручал торжественно и прилюдно десятку, иной раз, четвертной.

К деньгам дяди Сандибека я крепко привык.

Доктор собирался на школьный вечер и не знал, с какого бока подойти к прижимистой матушке насчет денежек. Пришел сатирик и брат послал меня за полагающейся десяткой.

Дядя Сандибек с хмурым лицом слушал матушку. Я подошел к нему, тронул за локоть и сказал: "Дядя Сандибек, дайте десять рублей".

Сатирик непонимающе перевел на меня глаза, отряхнулся и рявкнул:

"Отстань! Нет у меня денег!" Другой писатель, дядя Ислам, руководил казахской писательской газетой. За обедом он аппетитно закусывал и не забывал похвалить маму. Матушка говорила, что Ислам самый просвещеннейший в республике человек. Да мы и сами видели и слышали, как много чего знал дядя Ислам. Часами рассказывал он любопытнейшие вещи. Заговорившись, он начисто забывал о редакции, куда давно ему пора было возвратиться.

Кроме Ситки Чарли спорить с ним никто не спорил. Брат больше года как выписался из диспансера. Болезнь как будто отступила и родители уже поду мывали о возвращении Ситки в институт. Вот почему мама настороженно вслушивалась в споры Ситки Чарли с дядей Исламом – она боялась как бы Сит ка не перевозбудился.

Для Ислама любой разговор представлялся чем-то вроде упражнения пресыщенного ума. Для брата все то, о чем он рассуждал вслух, было тем, чем он жил. На то время главным между ними разногласием была война. Сталинград, Берлин 45-го. Ислам говорил о Сталинградском сражении исключительно как об историческом событии. Старший брат со смехом возражал: "Дорогой дядя Ислам, вы не понимаете, что произошло в Сталинграде, если видите за ним только исторический смысл".

Ислам отрицательно крутил головой.

– Сталинградская битва имеет единственный смысл, единственное значение. Всемирно-историческое… Ситка нетерпеливо ходил по комнате.

– Сталинградская битва не закончилась. – Он вплотную подошел к Исламу. – Она продолжается. – и спросил. – Хотите знать почему?

Дяде Исламу меньше всего хотелось знать, почему до сих пор продолжается Сталинградское сражение, почему он благоразумно спохватился, улыбнул ся и, погладив Ситку по плечу, сказал:

– Я совсем забыл о работе. А с тобой мы еще поговорим.

Окружающим мама объясняла заболевание Ситки перенесенным гриппом.

Так ей было удобнее, потому как гриппом болеют все, но кое для кого его последствия в реальности получаются необъяснимо непоправимыми.

В школе Ситка учился старательно. Отличником не был, но учителя выделяли его среди других. Не за способности легко и быстро усваивать знания.

Не сговариваясь, они признавали его некую необычность. Какую необычность? Учителя не могли толком объяснить Заболел Ситка на первом курсе, не проучившись и половины семестра. Прошло два года, и об институте он уже не вспоминал.

Теперь на нем был дом. Ситка отвечал за уборку квартиры, ходил за покупками. По дороге домой из магазина он покупал кипу центральных и мест ных газет. Следил он за происходящим во внешнем мире, события в стране его не интересовали.

Газеты он просматривал минут за десять. Откидывал их в сторону и протяжно итожил: "Дух Женевы!", "Война в Корее…". Закончив мытье полов, брат уходил гулять по городу. Вечерами ходил в кино, но фильмы раздражали его и он возвращался, не досидев и до половины сеанса.

Доктор задавал дежурный вопрос:

– Как картина?

– Коммунистическая пропаганда. – отвечал Ситка.

Однажды он досмотрел фильм до конца, пришел домой с красными глазами.

– Вот это человек! – воскликнул с порога Ситка.

Доктор удивился. В ТЮЗе второй месяц подряд гнали "Коммуниста".

– Ты смотрел "Коммуниста"?

– Да.

Доктор хихикнул.

– Но это же коммунистическая пропаганда.

Ситка соболезнующе посмотрел на Доктора.

– Какой же ты дурак. Фильм не о коммунистах.

Следил Ситка и за порядком в подъезде. Раз в неделю он мыл лестничный марш от квартиры до первого этажа. Чистоту и порядок в подъезде поддер живать ему было непросто.

Соседи привыкли к греющимся на межлестничной площадке местным шпанюкам. После них на утро площадка между первым и вторым этажами ока зывалась заплеванной, усеянной окурками. Пару раз Ситка просил парней не свинячить. Они пропускали слова брата мимо ушей.

Связываться с ними никто не хотел. Чинные соседи при виде ханыг спешили прошмыгнуть к себе. Ситка, по-моему, тоже побаивался их, почему тер пел и продолжал молча мыть за ними лестничный марш.

…Проснулся я от шума. Из столовой доносился незнакомый голос. Я открыл дверь. Напротив папы и мамы за столом сидел милицейский чин.

В ответ на папины слова милиционер качал головой. Ситка стоял у стены с опущенной головой. Мильтон развернулся к нему.

– Ну зачем же так? – Спросил он. – Я понимаю – если бы они к вам в дверь ломились, тогда конечно, бить их надо. – Милиционер рассуждал по-житей ски.

В первом часу ночи шум в подъезде заставил Ситку выйти из квартиры. Брат увидел, как один из парней, присев на корточки, минирует межэтажную площадку. Парниша справлял нужду сосредоточено, не спеша, аккуратно придерживая полы распахнутой москвички.

Парень кивнул Ситке как старому знакомому и сказал:

– Ты вовремя. А ну-ка принеси мне бумажку.

– Сейчас. – Ответил Ситка Чарли и заскочил домой. В душевой брат взял чугунный совок и спустился на площадку. Все произошло быстро.

Парень приподнялся было, но сообразить не успел. Ситка молча примерился, напрокинул дерьмо на совок и той же стороной огрел чугунным калом шпанюка по лбу. Его друзья беспорядочно побежали к выходу.

Отец с матушкой перепугались. Шпана могла изловить Ситку где-нибудь на улице. Дождавшись утра, папа вызвал милицию. Матушка уговаривала мильтона, чтобы тот каким-то ему известным образом дал знать шпанюкам, что сын их больной и они, его родители, просят пострадавшего простить их.

Милиционеру не понравилось предложение родителей.

– Еще чего! Нашли у кого просить прощения. – Он опять развернулся к Ситке. – Не бойтесь, они не тронут вашего сына. Психов они и сами боятся. – И добавил. – А ты ведь сынок, не псих. Правда?

– Я больной. – Задумчиво ответил Ситка.

– Ты не больной. – Строго сказал милиционер. – Просто надо держать себя в руках.

Первый друг мой Эдька Дживаго. Среди ровесников он самый крепенький, самый ловкий. Несколько раз Эдька расквашивал мне сопатку. Долго не мог понять, почему не могу справиться с ним. Он одного роста со мной, а что до силы его, так ведь надо только уметь правильно драться. Раз за разом я цеп лялся к нему и так же раз за разом одним единственным тычком, после которого перед глазами плыли серые картинки, Эдька повторял: "Не рыпайся. Ху же будет" Родители легко отпускали меня ночевать у Эдьки. Его братья Андрей и Олежка занавешивали окно и мы смотрели диафильмы. Олежка крутил филь москоп, а Андрей читал слова. Изображение на стене отливало тусклым светом и мне чудилось, будто от неподвижной картинки исходит неясный ше пот. Было до невозможного уютно и хорошо. Что-то пробивалось внутри и я не мог понять почему в мире, обособившемся до маленькой детской братьев Дживаго, мне изо всей силы желалось, чтобы все на свете продолжалось именно так и всегда.

Тетя Валя звала ужинать. Олежка включал свет, и Эдька подталкивая, вел меня на веранду. Тетя Валя хлопотала у круглого стола. Я стыдился, что мне ужасно нравилась еда тети Вали. Эдькина мама, верно, чувствовала это и подкладывала мне на тарелку котлету со словами: "Не стесняйся. Здесь все свои".

Эдькин отец – дядя Толя, командир экипажа ИЛ-18 – возвращался из рейсов два раза в неделю. Коренастый, с густыми бровями над глубоко посажен ными глазами дядя Толя почти не отлучался из дворовой беседки. На виду всего двора он мастерил аквариумы. Дядя Толя сгибал латунные трубочки для фонтанчиков, обтачивал на верстаке цветные стеклышки для прожекторов, пропиливал в брусочках пемзы бойницы подводных замков. Мы смотрели и гадали про себя, каких же еще рыбок привезет он для нового аквариума из Москвы.

Оксана. Оксанка, как звали ее братья Дживаго, была младшей в семье. Тряхнув косичками, она склонялась над пианино. По двору летела "Цыганочка" и размягченный дядя Толя, не шелохнувшись, слушал игру дочери. Оксанку звали во двор подружки. Она, стукнув крышкой пианино, оборачивалась к отцу: " Пап, я потом доиграю". Дядя Толя улыбался одними глазами: "Ладно, беги…" В одном с Дживаго с восточного крыльца доме жили братья Байсеновы Совет и Жумахан. Совет – одногодок Джона, Жумахан наш с Эдькой ровесник.

Совет одинаково много пропадал как со старшими, так и с нами, младшими пацанами. По пятам за ним бродила молва как о храбрейшем медвежонке, про которого никто не мог сказать, что Советка наш струсил или отступил. По-бычьи наклонив голову вперед, он пер буром на врага.

Отец его, рабочий мясокомбината не скрывал от соседей сколь много ему хлопот причиняет Совет. Женька Клюев курил в беседке, когда в нее вошел старший Байсенов. Женька подавился дымом, раскашлялся и непотушенную папиросу убрал в карман бридж.

Отец Совета и Жумахана успокоил его:

– Кури, кури! Наш Совет тоже курит.

Совет не только курил с малолетства и прогуливал занятия в школе.

Он внимательно следил за международным положением. Зашел раз в беседку и потирая руки, сообщил: "По радио передали… Теперь за нас еще ка кая-то Пинляндия". Закурив, он пускал кольца и вслух прикидывал, как мы вместе уже и с Пинляндией будем давить Америку.

Жума улыбался. Радовался он не от того, что какая-то Пинляндия присоединилась к нам, а потому, что чрезвычайно доволен сим фактом старший брат Совет.

…По небу летели большие воздушные шары и уносили за собой картонные фестивальные ромашки. Фестиваль молодежи и студентов проходил в Москве, а мне казалось, что я сижу на трибуне Лужников и мимо меня проходят ликующие колонны иностранцев. "Если бы парни всей Земли…" Ходили разговоры, что по окончании фестиваля негры и другие товарищи приедут в Алма-Ату, но покуда они не подъехали, я воображал себя гуляющим по вечерним улицам Москвы.

По небу летели три больших шара с ромашками. Когда же они к нам приедут? Я смотрел на шары и представлял, как мы будем встречать иностран цев. Тысячи солнц вспыхнут одновременно. Нет, не тысячи – мириады. Про мириады рассказывал Вовка Симаков. Мириады, говорил Симаков, означают бесчисленное количество. И потому, сколько ни умножай сиксильоны на миллиарды все равно получится меньше мириад Засвежело и шары в порывах налетевшего ветра скрылись за макушками тополей. В северо-западных предместьях Алма-Аты заполыхали зарницы и все мы, позабыв об улетевших шарах, побежали по горячему асфальту. "Дондик, дондик, не жалей…!" Грянул гром и, блаженно возликовав, мы укрылись в подъезде. Пузырьки лопались в лужах, в подъезде стало темно и мы, перепуганные до замирания сердца, вылетели из темноты укрытия навстречу гро мовым раскатам.

Гроза полыхала с веселой яростью. Молния расшивалась на островершинные уголки и квадратики, небо раскалывалось на глазах и, казалось, вот-вот трещавший свод обрушится на нас. Небеса кипели проливным дождем, который с шипением растекался по остывавшему асфальту. Мы умоляли грозу не уходить. Нам было и страшно, и хорошо.

С утра 7-го ноября прошел дождь. Военный парад и демонстрация закончились и после обеда на улицах было тихо. Мы играли в школьном дворе. Шеф, Алька Фирсов, Вовка Симаков, Витька Броневский (он же Бронтозавр), Женька Клюев, Джон пинали мяч.

Наш командир Совет проводил ротно-тактические учения. В роте семь человек и мы ходили строем. Пригорок, под которым размещался школьный склад, упирался в ажурный бетонный забор, разделявший владения школы с нашим двором. Совет время от времени останавливал строй и давал коман ду с ходу штурмовать с поляны пригорок: "Вперед!

Не останавливаться!" У забора командир роты и объявил каждому его звание и должность.

Совет дал мне звание заместителя командира отделения. Я расстроился – в отделении кроме меня никого и не было, как не было и самого командира отделения, в то время как Эдьку Совет назначил командиром взвода. Более всех обиделся Копеш – самый младший в роте.

На построении Совет про него ничего не сказал, хотя Копеш усердно пыхтел и вышагивал за ротой с самого обеда. Малый заканючил: "А как же я?" Комроты сжалился и строго распорядился: " Назначаю тебя моим ординарцем!".

Копеш умолк, и подобравшись, вприпрыжку, зашагал за Советом.

Комроты в очередной раз развернул боевой строй перед забором, как вдруг закричал: "Глядите, глядите!" Он показывал в сторону нашего дома.

Дом наш – продолжение здания Госплана. Прильнув к забору, мы наблюдали, как по госплановской крыше со стороны Мира бежали двое.

Размахивая руками, их преследовал человек в фуражке.

Убегавшая пара скоростными прыжками преодолевала пространство.

Впопыхах они проскочили мимо поручней двух пожарных лестниц, прикрепленных у первого и второго подъездов. Какие-то несколько секунд в запа се у них были, чтобы начать спуск по лестнице. Но они проскочили свой шанс на спасение и стремительно приближались к краю крыши с торца нашего дома.

Гонитель шел за ними вразвалку и по всему было видно: сейчас он их схватит. Деваться им некуда. Что могли эти двое?

На краю крыши беглецы заметались. Преследователь сбросил ход и медленно подходил. Тут один из гонимых отскочил на два-три шага назад и быст ро набежал на край. Не добежав до кромки, он, выбросив вперед руки, прыгнул. Летел он к ветвям старого раскидистого дуба.

Дерево росло рядышком, почти впритык, с домом и до крайних веток было несколько метров.

Р-раз! Беглец ухватился за ветку и, раскачавшись на весу телом, подтянулся и одним движением поднял себя на сук.

Должно быть, он что-то кричал оставшемуся на крыше другу и старался пригнуть ветку как можно ближе к напарнику. Оставленный на крыше друг оглянулся и так же, очертив круг, с короткого разбега прыгнул.

Пропитавшийся осенними дождями дубовый сук не подчинился воле последней надежды спасенного. Сук медленно отошел назад как раз в тот мо мент, когда второй беглец цирковым гимнастом завис на 16-метровой высоте.

Где-то на середине полета пути ветки и гонимого разошлись и беглец промахнулся.

Человек падал медленно. Плавно перевернувшись, он начал было новое сальто, но тут что-то вдруг оборвалось и беглец, мгновенно набрав ускорение, скрылся из виду. Был хлопок. Хлопок короткий, громкий, как будто кто-то приложился выбивалкой по ковру.

"Все. Разбился в лепешку". – подумал я.

Мы побежали к дому. Меня пробирала дрожь в предвкушении невиданно захватывающего зрелища. Я еще подумал и том, как совершенно напрасно грешил на скукоту тихого праздника.

Теперь оставалось бежать изо всех сил. Скорей, скорей… Кто прибежит первым, тому и больше достанется прав главного толкователя происшествия.

Первым добежать не удалось. Подбегая последним, я нигде не видел разбившегося. Будто только что увиденного и не было, или упавший каким-то чу дом уцелел, успел подняться и убежать. Но нет. Вовка Симаков, Шеф, Алька Фирсов, Бронтозавр стояли перед неотесанными гранитными глыбинами и смотрели куда-то вниз.

Да вот же он. А то я боялся. Между плитами лежал на спине паренек. Его мы все хорошо знали. То был Адик. Он дружил с Левкой Гибралтарским и часто оставался у нас во дворе поиграть в настольный теннис. Свободное между плитами пространство занимало не более полумет ра и сейчас в нем разместился Адик.

Он лежал с закрытыми глазами. Из левого уголка рта побежала тонкая струйка крови. Пацаны молчали. Что же дальше? Шорох за спиной отвлек нас от Адика. С дуба сползал Левка Гибралтарский. Не глядя на нас, Гибралтарский выбежал за ворота и скрылся.

Приехала скорая. Набежало много взрослых, пацанов. Рядом возник человек в синей, без знаков отличия, гимнастерке и в такого же цвета форменной фуражке. Возле него появилась полная женщина в белом халате. Женщина сказала: "Допрыгался".

Форменный человек лениво скосил на нее глаза.

– Это я за ними гнался. Вот они, – он показал на Адика, – свинчивали с портретов лампочки и кидались ими в прохожих.

Женщина в халате улыбнулась.

– Теперь не будут кидаться.

Кучка слежавшихся с прошлой осени листьев, в которую угодил Адик, заливалась кровью. Его подняли на носилки. Адик хрипел, кровь бежала вовсю и его когда-то серая перкалька напоминала собой багровый рогожный мешок. Врач махнул рукой: "Несите".

Скорую вызвал Гибралтарский. Кто из них придумал выкручивать лампочки с праздничных портретов неизвестно. Скорее всего, Левка. Он такой. По лутораметровые портреты руководителей страны крепились веревками к ограждению на крыше. Левка с Адиком не все продумали до конца. Лампочки, утыканные по периметру портретных рамок, не просто светились по ночам. Выкручивая их, Левка и Адик замкнули какую-то цепь и на госплановской вахте погас свет. Охранник догадался: кто-то балуется на верху.

Вовка Симаков считал, что картина получилась бы гораздо страшней, упади Адик на гранитные камни.

– Ты посмотри, между плитами упал, – удивлялся Сима. – Хотя это ему не поможет.

О случае с Адиком, как и о нем самом все быстро забыли. Перестал появляться во дворе и Гибралтарский. Зимой кто-то принес новость:

Адик выжил. Отбил, как следует внутренности, но выжил. Ранней весной он появился у нас во дворе. Адик молча наблюдал, как играют в настольный теннис наши пацаны.

Зимой я рассказал Ситке, о чем между собой болтали госплановский озхранник и женщина в белом халате. Брат потрепал меня по голове и спросил:

"Помнишь, как ты мне сказал: "Сердца нету"?

– Не помню. Когда?

– Это было еще на Дехканской. Тебе было четыре года и ты пришел с улицы испуганный. Держал руку у груди и говорил: "Сердца нету".

С конца 1957 года меня долго занимала необъяснимая вещь со спутниками.

Поздней осенью того года взрослые и пацаны вечерами собирались у крыльца дома Дживаго смотреть пролеты первых искусственных спутников Земли. Спутник от рассеянных по небу звездных точек отличало размеренно-пульсирующее движение. Взрослые и дети наперебой кричали, спутник в поле зрения оказывался не больше минуты, все расходились по домам, а я никак не мог сообразить: почему спутник можно наблюдать без бинокля или телескопа? Что у него фонарь сильно бьет на дальность, или как? Но даже если это так, то и в этом случае мы никак не должны видеть спутник с Земли.

Спутник раз в десять меньше реактивного истребителя. Это знали все пацаны с нашего двора. Истребитель летает на высоте 12-15 километров. Спут ник вращался вокруг Земли на удалении нескольких сотен километров. Его то мы наблюдали, а те же истребители или бомбардировщики – никогда.

На несуразицу никто из взрослых не обращал внимания. Вопрос конечно ничтожно глупый. Потому собственно я и не решился спросить того же Сит ку, почему мы видим то, что видеть нам не полагается.

Прошел год, как Ситка вышел из диспансера. Перемена в состоянии произошла за несколько дней. Брат не стал артачиться и согласился вновь лечь в больницу.

В первое воскресенье отец с матушкой повели меня к Ситке.

Во дворе диспансера на Пролетарской в темно-серых пижамах слонялись больные. Несколько пижамных устроились с родственниками за садовыми столиками и разговаривали совсем как обычные люди.

Вообще-то я знал, что здесь, на Пролетарской большей частью лечатся нервнобольные, а вот в больнице на Узбекской – по-настоящему, душевноболь ные.

Папа смотрел на Ситку Чарли и о чем-то думал. Ситка поедал беляши, а мама внушала ему, как важно слушаться врача. Тогда, мол, только и можно окончательно выздороветь.

– Как настроение, балам? – спросил папа.

– Хандра прошла.- Вяло ответил Ситка. – Домой хочется. – И попросил.- Может поговорите с врачом?

– Поговорю. Обязательно поговорю. – Пообещал папа.

Ситка допил кефир и спросил:

– Телевизор работает?

– Работает.

– Я успел только две передачи посмотреть и сюда попал.

Папа глубоко верил в выздоровление Ситки. Матушка твердила о том, что прежде всего не нужно опускать руки, а что до выхода – так он есть.

Валентине Алексеевне, соседке с третьего этажа мама рассказывала какой у нее Ситка Чарли хороший. Она припоминала и о том, какие надежды воз лагала на него. И спрашивала соседку: "Разве он не должен вылечиться?" Валентина Алексеевна не делала из болезни Ситки трагедии. Она вообще не считала его больным.

Валентина Алексеевна и ее супруг Николай Анатольевич Копыловы поселились в нашем доме три месяца назад. Приехали в Алма-Ату из Пекина, где Николай Анатольевич работал несколько лет в торгпредстве. До Китая они постоянно жили в Москве, куда и собирались вернуться, но пришло назначение Николаю Анатольевичу заместителем Председателя нашего Госплана и они очутились в Алма-Ате.

Валентина Алексеевна, высокая, лет тридцати, женщина и округло маленький Николай Анатольевич в несколько дней заделались близкими друзья ми родителей. Без них теперь не обходилось ни одного застолья в нашем доме.

К приему званых гостей мама готовилась за три-четыре дня до назначенного времени. Обжаривая в казане лапшичку для чак-чака, она болтала с Ко пыловой. В расшитом райскими птицами шелковом халате, закинув ногу за ногу, соседка время от времени подливала себе в рюмку коньяк и курила од ну за одной папиросы.

Валентине Алексеевне откровенно скучно в Алма-Ате. Она курила и говорила маме как ей тоскливо здесь, и как сильно хочется поскорее вернуться в Москву.

Мама поддакивала ей многозначительным "да-а-а" и в свою очередь говорила и том, как она ее хорошо понимает. Как матушка могла понимать Вален тину Алексеевну сообразить было трудно: кроме Алма-Аты она знала только Акмолинск и Степняк.

Если кто из родительских друзей и мог быть близок к настоящему пониманию тоски Копыловой, так это жена маминого дальнего родича Талгата – тетя Соня.

Яркая татарка Соня была примерно одних с Валентиной Алексеевной лет. Сближала их не только молодость и красота, но и непреходящее желание де лать все, что им захочется. Муж Сони – дядя Талгат, Дважды Герой Советского Союза, как и полагается боевому летчику, был незаносчив и с удовольствием рассказывал гостям, как он воевал на фронте.

Охотнее всего рассказы о подвигах слушали женщины. Мужчины вежливо послушав с минуты три, спешили усесться за преферанс.

Был один человек, кто вообще не обращал внимания ни на Талгата, ни на остальных гостей и занимался исключительно только собой.

Давний друг семьи дядя Гали Орманов имел привычку расхаживать между гостями и напевать несложные мотивы. Если его о чем-то спрашивали, то он, не прерывая пения, коротко и так же напевно, отвечал, и вновь погружался в себя.

Перед войной дядю Гали приставили к одному старцу сочинять за того стихи и песни. Кроме Орманова литературными секретарями к акыну назначи ли еще двух поэтов. Кто из них больше написал стихов за старца неизвестно. Стишки, верно, не стоили того, чтобы кому-то приспичило оспаривать у акына авторство. Довольно было того, что их якобы сочинял почти столетний старик.

Тетя Айтпала, жена дяди Гали на людях не распространялась, почему и для чего дядя Гали в войну неотлучно находился при всесоюзно знаменитом старце. Матушка же напротив напропалую сообщала всем о том, что из себя в действительности представлял акын. Тетя Айтпала делала маме замеча ние. Зачем ворошить? Дело, мол, прошлое.

Николай Анатольевич в карты не играл, пустых разговоров не поддерживал и по всему было видно, что если бы не блажь Валентины Алексеевны, то он вместо хождения по гостям давно бы спокойно отдыхал на диване.

Кроме поиска развлечений у Валентины Алексеевны имелась привычка раздаривать хорошие вещи соседским детям. Шефу, например, она подарила несколько альбомов с редкими марками и немецкий фотоаппарат в придачу. Ну а меня Копылова ежедневно закармливала шоколадными конфетами.

Очень скоро все, начиная с меня, взяли за привычку бегать домой к Валентине Алексеевне без приглашения.

Папа в тот день вернулся с работы рано. Кроме меня дома никого не было и я побежал наверх за матушкой. Валентина Алексеевна и мама сидели на кухне. На столе стояли водка, закуски, коробка папирос.

Как обычно, Валентина Алексеевна набила мой карман "Кара-Кумами" и привлекла к себе.

– Был бы у меня такой сын…- сказала она и заплакала.

Я жутко удивился. Разве можно плакать при такой жизни? Удивился и спросил:

– А почему у вас нет детей?

Валентина Алексеевна сняла очки и я увидел потерявшие блеск ее беспомощные глаза. Она вновь всхлипнула и обхватила голову руками.

Мама нахмурилась: "Болтун".

Глава Спор мнекак предложить: "Давай выйдем". Я надеялся, что Татарин откажется. Драться с ним неихотелось. Спор задрыгался. Ярассудить и подлетел коста с Татарином закончился дракой. Татарин намного выше и крупнее меня. некому было ничего не валось, Он не отказался беспорядочно суматошно Сат тару и повезло: с первого же раза попал Татарину по носу. Пошла кровь, Татарин заревел.

Татарин вовсе не татарин. Звали его Саттар и был он уйгуром.

Обозвал его Татарином Жума Байсенов. Обозвал так, потому что Саттар среди всех нас был чересчур хитро-мудрым.

Саттар чистил нос у водопроводной колонки, я держал ручку колонки. Подбежал Жума: "Быстрей! Эдька зовет!".

Наш двор от Эдькиного разделял деревянный забор. Со стороны двора Дживаго и Байсеновых к забору прилепилось несколько построек.

Со стороны нашего двора, у забора, пригнув голову, махал нам рукой Эдька. Мы подбежали. Что такое? Прижав палец к губам "т-сс", Дживаго показал глазами на заборную доску. Мы с ходу все поняли и выстроились в очередь за Эдькой.

В доске был выбит сучок и в дырку ту сейчас глядел Эдька. С той стороны, между сараями, из летнего душа доносились приглушенные женские голоса.

Эдька оторвался от забора и кивнул мне. "Смотри".

Мылись двое. Всем нам хорошо известная девица и мама нашего общего друга.

Девушка, оголенная до спортивных плавок, водила одной рукой через плечо мочалкой, а другой что-то показывала матери нашего друга.

Мама нашего общего друга мылась основательно. Она подставляла лицо медленно бежавшей из душа струйке воды, неторопливо, поочередно подни мала с размыленной решетки и вытягивала, словно любуясь, впереди себя скульптурные ноги.

С толку сбивал низ живота матери друга. То, что было у нее там, я не видел, когда листал репродукции в альбомах из библиотеки Какимжановых. Мне показалось, что то, чем было устлано основание живота, было намного запретнее, постыднее того, что оно собой прикрывало.

Здесь ничего не должно расти. Все это было так же нелепо и оскорбительно, как и догадка, что они тоже ходят в туалет за тем же, за чем и мы, пацаны.

Будто чувствуя, что за ней подглядывают, женщина словно наставляла меня. Гляди, гляди мальчуган! Не расстраивайся. Успокойся и все будет у тебя замечательно. А пока гляди себе на здоровье во все глаза. Гляди сколько тебе угодно. Где еще тебе выпадет увидеть такое?


С некоторых пор мне нравилось подстригаться. Ближайшая парикмахерская размещалась в тупиковой комнате гостиницы, что стояла через дорогу от дома. В парикмахерской всегда горел свет, беспрерывно бормотало и пело радио, и стоял запах переглаженных простынь.

Дебелая парикмахерша усаживала меня на широкую перекладину, уложенную на кресельные подлокотники, повязывала на шее простынку и плав ным касанием фиксировала мне голову: "Держи так". Я закрывал глаза и думал: почему и откуда у парикмахерши такие невесомые руки?

Специально научиться касаться столь едва осязаемо едва ли где научишься.

Клацая машинкой, она кружила вокруг меня, то и дело мягко прижималась ко мне. Напряжение покидало меня и я чувствовал всем своим существом ее внутреннее тепло, еле уловимый запах податливой плоти перебивал все другие запахи в комнате, проникал всюду, овладевал целиком и полностью мной. Она вновь касалась меня и было немного не по себе при мысли, что парикмахерша вдруг нечаянно откроет, как мне сейчас необыкновенно хоро шо. Стрижка подходила к концу и я про себя просил ее не торопиться.

Она смахивала салфеткой с моего лица налипшие волосики и отряхнув простынку, пробуждала меня: "Ну вот и все".

Я открывал глаза и из зеркала на меня глядел испуганный, заморенный малец.

Казинок – это два пруда – верхний и нижний – в парке Горького.

Привел нас купаться на Казинок Эдька Дживаго. Купались на нижнем озере, под мостом, который протянулся метров на пятнадцать до островка с лет ним рестораном.

Парковские ребята прыгали в воду с притолоки моста солдатиком.

Парковским все нипочем. Нам же с моста прыгать еще рано. Разве что Эдьке можно. Но и он вошел в воду с берега. Вошел, в несколько гребков одолел проливчик и крикнул: "Здесь с ручками! Плывите сюда!" Держаться на воде учился я в фонтанах у Дома правительства. Вода в фонтанах доходит по грудь. Мне казалось, что купание в фонтанах научило меня плавать. Здесь же, на Казинке я засомневался.

Пятнадцать метров, что отделяли от острова, предстояло мне не прошагать по дну, как это проделывал я в фонтанах, – здесь надо было проплыть по настоящему.

Раз пришел со всеми – показывать, что не знаешь, как быть, нельзя. Еще больше разволновался, увидев, как Татарин двумя нырками проплыл туда и обратно.

Надо что-то делать и я, ступил в воду. Сразу же неловко заскользил по глине. Как остановиться, если не за что ухватиться? Я сел на дно и сколько было сил, затормозил руками. Остановился только, когда угодил избитым задом в ямку.

Сидя по горло в воде, оглянулся. От берега метра два. Нет, если уж полез в воду, то надо вставать и кончать с проливом. Я поднялся и тут же страшно захотел сикать. Снова огляделся. Кругом стоял галдеж.

Пацаны сигали в воду с моста, плыли в размашку. Никто на меня не смотрел.

За то, что испорчу вкус казинковской водички я не переживал.

Испортить получилось не сразу и я для вида гребками разводил вокруг себя воду. Со стороны могло показаться, что так я привыкаю к воде и вот-вот поплыву как все.

Наконец получилось – внутри разлилось тепло. Снова осмотрелся.

Никто не логадался? Нет. Я повеселел. Откуда им, недотепам прознать, что теперь-то они купаются в справленной мной нужде?

Подался вперед и поплыл. Ничего перед собой не различая, я быстро загребал. В какой-то момент подумал: проплываю место, где всем нам было с руч ками. Плыл я быстро и так же быстро устал. Все. Хватит.

Надо остановиться, перевести дух.

Попробовал встать. Нащупать ногами дно, даже погрузившись с головой, не удалось. В этот момент я и узнал, что такое не знать под собой дна. С пере пугу я хлебнул несколько глотков, враз охладел и суматошно рванулся наверх. Хотел крикнуть, но вместо крика опять хлебнул воды и на мгновение уви дел перед собой оставленный берег и то, как Эдька прыгал на одной ноге, выбивая ладошкой попавшую в ухо воду. Изо всех сил я забил ногами и по соба чьи развернулся к берегу.

Плыл долго, неизвестно сколь долго. Теперь я знал: если перестану дрыгать ногами, то на этот раз непременно и окончательно захлебнусь.

Плыл я, не поднимая головы. Понял, что спасся, когда услышал, как кто-то сказал: "Ты что это? Давай руку". Руку протягивал Татарин. Я ухватился за его кисть и выполз на берег. Пацаны выжимали трусы. Нам надо было торопиться в цирк. Доктор велел не опаздывать, представление начиналось в три часа дня.

Прошла неделя, как брат работал униформистом в цирке Шапито.

Циркачи прикатили из Москвы и раскинулись шатром на пустыре у Соснового парка. Доктор пришел в парк менять марки из альбомов Валентины Алексеевны. Тут то и подошел носатый дядечка, попросил показать коллекцию.

Носатому марки понравились. Он оказался клоуном. Доктор обрадовался и подарил клоуну все марки Шефа, и оказался в униформистах.

Младшие пацаны ходили без билета только днем, старших Доктор проводил и на вечерние представления. Дневная программа победнее вечерней: фо кусник выступал только вечером. В цирке интересней всех фокусник и велофигуристы. Побывал на полной программе всего раз и ждал случая с кем-ни будь из взрослых снова сходить в цирк вечером.

В ожидании подходящего случая я прыгал на панцирной кровати в детской и кричал: "На манеже велофигуристы Мицкие!" Я хлопал за зрителей и на арену выезжали Мицкие. С задранными кверху рулями велофигуристы, выбросив в обе стороны руки, крутили невидимые педали и улыбались ослепи тельно накрашенными глазами.

Фокусника не получалось изобразить. За ним не уследишь.

Доктор долго уговаривал родителей сходить в цирк. Отец с матушкой мало, что знали о цирке вообще, но, подумав, решили, что для них же спокойнее, если Доктор последние школьные каникулы проведет под присмотром взрослых. Когда же Доктор позвал их в цирк, артачилась больше мама. Она фыр кала: "Шайтанын ойын".

Первым делом брат повел родителей знакомить с Эмилем Билляуэром, носатым клоуном. Билляуэр уверял папу с мамой в широкой своей известности по стране. А что приехал в Алма-Ату, так это так, для денег. Вообще же на лето он собирался с другим составом на гастроли в Румынию. Но в поездке по Казахстану обещали заплатить больше. Вот он и не устоял.

Билляуэр похвалил Доктора. Как похвалили брата канатоходцы Тереховы и велофигуристы Мицкие. То, как не могли нарадоваться на Доктора артисты, почему-то насторожило отца. Он нахмурился. Мама на казахском проворчала. Что, мол, это не работа – убирать мусор за столь легко мысленнвми людьми.

Доктор усадил нас во втором ряду и представление началось.

В паузах между номерами публику развлекал Билляуэр. Чем более дурацкую шутку отпускал клоун, тем больше веселились зрители.

Униформисты бегали по манежу с шестами и спицами, Билляуэр пинками в зад подгонял их.

Доктор возился с перекладиной, когда к нему подлетел Билляуэр и то ли дернул за фалды, то ли толкнул куда-то вбок костылем. Брат упал замертво на опилки. Я похолодел: Доктор изображал смерть натурально. Мне показалось, что брат или в самом деле мертв или уже при смерти. Я посмотрел на роди телей. С брюзгливыми лицами они хранили молчание. Кто остановит Билляуэра? И придет ли кто-нибудь на помощь брату?

Коверный подошел к лежавшему с покойницким лицом Доктору и перехватил костылем брата за шею. Он поднимал брата с опилок безжалостно ме ханически. Доктор, подчиненный воле клоунского костыля, поднимался, не сгибаясь и, едва принял вертикальную стойку, с форганговых высей грянул марш. Брат открыл глаза и по мановению клоунской палки подлетел к Билляуэру. Сморталировал заправским гимнастом и приземлился, спружинив с каучуковой ловкостью. Выбросил вперед руку и легким скоком понесся занимать место у форганга.

На следующий день он отпросился с работы помочь матушке с битьем ковром.

С утра Доктор куда-то исчез. Маме надоело ждать и она велела мне позвать его.

– А где он? – спросил я.

– У Валентины Алексеевны. – бесстрастно сказала матушка и добавила. – Передай, пусть срочно идет домой.

Я побежал на третий этаж. Позвонил в дверь. Прошла минута. Дверь Валентина Алексеевна не открывала. Я снова позвонил. Никто к двери не подходил. Что он там делает? Я стал звонить беспрерывно, наконец щелкнул ключ в замке, дверь распахнулась.

Передо мной стояла Валентина Алексеевна в халате и прозрачной косынке на голове. Взгляд у нее был рассеянный. Я ничего не сказал и, не желая ве рить догадке, побежал в дальнюю комнату.

На кушетке лежал Доктор и застегивал штаны.

У меня сдавило дыхание.

– Ты…Ты что делаешь?

Доктор лыбился. Поднялся с кушетки взял меня на руки и подбросил к потолку. Я вырвался и побежал во двор.

Удивлялся я матушке. Она то откуда знала про все? А если знала, тогда почему делала вид, что ничего не происходит?

Через два дня Доктор с цирком уехал в Усть-Каменогорск. Вернулся в конце лета. Женька Клюев, Бронтозавр, Джон с открытыми ртами слушали на балконе рассказы Доктора о его проделках с циркачками.

С малых лет Доктор привыкал к самостоятельности. В сорок пятом и сорок шестом годах вставал в пять утра и шел занимать очередь за хлебом. И по чти всегда успевал отоварить карточки. В сорок восьмом пошел в первый класс. Корреспондент "Акмолинской правды" на торжественной линейке спро сил: "Ребята, кто из вас знает нашу главную песню?" Дети задумались. Но тут вышел из строя Доктор и запел: "Широка страна моя родная…". Школьная линейка подхватила песню, а через день и газета похвалила бойкого первоклассника. В пятьдесят пятом Доктор победил на городской олимпиаде по ли тературе – за сочинение он получил первый приз – книгу Джона Рида "Десять дней, которые потрясли мир".

Брат охотно таскал меня за собой. Много чего увидел я благодаря Доктору. С ним вместе встречал я и Хрущева. Брат прибежал с улицы и крикнул: "За мной! Народ встречает Хрущева!".


Никита Сергеевич ехал в открытой машине вверх по проспекту Сталина. Милиция в рупоры призывала соблюдать порядок, не выходить на проезжую часть. Куда там. При появлении кортежа народ схлынул с тро туара и запрудил дорогу. Люди метались, перебегали с одной стороны на другую. Я растерялся. В кутерьме мне ничего не увидеть.

Не долго думая, Доктор поднял меня над собой и усадил к себе на шею.

Я успокоился и завертел головой во все стороны. Теперь я видел все.

Миновав Комсомольскую, кортеж замедлил ход. Хрущев опирался на спинку переднего сиденья и что-то кричал. Должные ехать впереди и по бокам, мотоциклисты тоже сбивали порядок. Они вырвались вперед, а потом вдруг, ни с того ни сего, разом остановились рядом с нами. Из глушителей мото циклетов густо валил дым. Седоки беспорядочно лупили ногами по сцеплениям. Дымом обволакивало встречающих, вереницу кортежа. Мотоциклы та рахтели и не желали заводиться. Их уже объезжал ЗИС с кинооператорами, а мотоциклисты продолжали отчаянно буксовать на ровном месте. Следом за киносъемочной шла машина с Хрущевым. В Никиту Сергеевича со всех сторон летели цветы. Главная машина поравнялась со мной и Доктором, я подпрыгнул на шее брата и самым радостным на свете человеком закричал во все горло: "Хрущев!

Хрущев!…".

Никита Сергеевич широко, по-доброму улыбнулся и помахал мне желтой соломенной шляпой. Из всей беспорядочной гущи незнакомых ему людей он выбрал одного меня! Я чувствовал, я видел своими глазами: приветственный взмах шляпы руководителя страны адресовался именно мне.

Мотоциклы вновь повели себя непонятно. Как по команде перестали тарахтеть, враз зачихали, с нарастающим треском заревели и в облаках дыма ав томобиль Хрущева ушел вверх по проспекту.

Доктор заканчивал десятый класс. В какой институт поступать – родителям думать не надо было. Друг Ануарбека Какимжанова работал ректором тех нологического института в Чимкенте. В конце июля брат уехал поступать в институт, а Шефа, Джона и меня родители отправили в пионерлагерь Я попал в отряд для дошколят. Фанерный домик наш с высоким крыльцом особняком от остальных горбился на холмике.

Выходя на крылечко, от нечего делать, я долго смотрел на ребят.

Пацаны кричали, играли в догонялки. Не мог я разобрать: чему они радуются? И почему уныние не оставляло меня здесь, где как говорил Шеф, мне будет обязательно хорошо и весело.

Понемногу до меня стало доходить, что мне положительно чего-то не хватает, чтобы быть такими же здоровыми и жизнерадостными как все.

Разыгрывалось первенство лагеря по футболу. На большой поляне сошлись отряды Шефа и Джона. Братья были капитанами отрядных команд.

Какие они были дома, такими они оставались и на поле. Шеф подчинял игру своих ребят единственной задаче – во что бы то ни стало победить. Джон на поле забывал о том, что он капитан команды, думал прежде всего о фейерверках, заигрывался, ломал коллективную игру. Он заставлял ждать товари щей, когда ему надоест в одиночку пробиваться к воротам. Джон прокидывал перед собой мяч и старался не просто убежать от соперника, а непременно обвести. Он играл не на команду – на зрителя. Когда Джон финтил на скорости, тогда ему иногда удавалось обойти двух-троих соперников. Если же взду мывалось обыграть стоя на месте – получался пшик.

После игры я не подходил к Джону. Раза два при встрече на лагерной тропинке он шипел: "Отвали на пол-штанины…". Шеф не стеснялся брата-до школьника. Но он постоянно вертелся среди ребят и про меня если и вспоминал, то только когда мы невзначай сталкивались на пол-минуты в столовой.

Смена превратилась в ожидание возвращения домой. Так бы и нечего вспомнить, если бы не разговоры с пареньком из шефовского отряда.

Было похоже на то, что он, как и я, не любил бегать и прыгать как все, и никуда не спешил. Поболтали мы и появился у меня если не друг, то товарищ, с которым можно было дотянуть до конца смены.

Пацаны носились, а я рассказывал пареньку все, что слышал от взрослых. Он слушал меня внимательно и из вежливости не поправлял меня даже то гда, когда я нес откровенную отсебятину.

Однажды он привел с собой пионеров из первого отряда. Показал на меня и сказал: "Он знает, как делается атомная бомба".

Это он зря. О том, что атомная бомба делается из урана в нашем дворе знали все, в том числе и я. Не больше. Я так и ответил на вопрос: "Бомбу делают из урана". Один из пионеров принялся допытываться: "Из какого урана?" – Из урана 235.

– Молодец! – мой товарищ победно посмотрел на пионеров.

Его приятелю мой ответ еще ни о чем не говорил.

– Дальше что?

– Что дальше? – удивился я. – Все.

Пионеры переглянулись. Товарищ мой подмигнул мне. Ну что же ты?

Забыл что я тебе рассказывал? Постой… Но разве так можно? Товарищ улыбнулся. Еще как можно, давай.

Я выпалил:

– Бомба собирается из двух равных половинок урана… Между ними свинец…Это, как его там…Ну… чтобы случайно не взорвалась… Пионеры отстали от меня.

…Костер догорал. Физрук проталкивал железной палкой к центру огня недогоревшие сучья, ветки. Снопы искр поднимались в ночное небо. Песни спе ты, речевки отбарабанены. Скоро отбой. Справа от меня кто-то испуганно крикнул: "Змея!" Лагерный сбор поднялся на ноги, смешался и тут же рассыпал ся на кучки. Змея где-то рядом. Куда бежать?

Шум и гам перекрыл зычный голос физрука: " Спокойствие! Я ее убил".

Одной рукой физрук держал змеюку за хвост, другой подсвечивал карманным фонариком. Гадюка с разлохмаченной башкой оказалась столь малень кой и худющей, что было удивительно, как ее кто-то из наших заметил ее в темноте.

Убить змею убили. Но оставаться у потухшего костра уже никому не хотелось. Лагерное пространство освещала единственная лампочка на столбе ат тракциона "гигантские шаги". Отряд цепочкой – рука за руку – потянулся за вожатой.

"И-и-и-и…" – девчонки на крыльце с визгом прижимались друг к дружке. Всем хотелось поскорее прошмыгнуть внутрь отрядного домика.

За окнами прошелестел ветер с ущелья. Было страшноватенько.

Страшноватенько становится тогда, когда спать еще не хочется и появляется желание подразнить свалившуюся темноту. Уюту убежища не хватало манящей, как щекотка, жути.

Пацаны наперебой принялись упрашивать вожатую: "Расскажите что-нибудь страшное". Вожатой тоже не спалось и она откликнулась из угла:

– Что же вам рассказать..? Ладно… Будет вам страшно.

Моя койка с изголовья упиралась в потолочную подпорку, ноги выходили к двери. Дверь была на крючке, но я поджал под себя ноги и приготовился слушать.

Вожатая пересказывала рассказ Конан Дойля.

…Это было во сне или может мне показалось…Дверь дернулась, крючок слетел и я одетый спрыгнул с койки. Вышел на крыльцо. Светила Луна, было видно далеко, до самых заснеженных вершин. У спального домика прохаживался мужчина в плащ-палатке. Остановился в метрах пяти от крыльца и качнул нахлобученным по подбородок капюшоном: "Иди за мной". Без беспокойства и страха я шел меж скрюченных карагачей за незнаком цем. Вдали завиднелись окна большого дома.

Я не слышал мужчины, но понимал команды без слов. Стоило ему остановиться или наклонить капюшон вбок, как тут же во мне возникал его голос.

"Зайдем с черного входа". – велел мужчина. Все произошло быстро.

Так быстро, что не заметил, как очутился в таинственной комнате и нетерпеливо теребил шнурок подозрительного звонка, взял в руки стальной стек и вместе с провожатым хлестал им обвившую шнур серебристо-плетеную ленту. "Пестрая лента!" – закричал я. Я не различал лица человека в капюшоне, но чувствовал, как он загадочно усмехается. Змея уползла в светившуюся у потолка дырочку. Мужчина отошел в сторону. "Наверное, зарядить писто лет". – подумал я.

Я выбежал в коридор. Надо проникнуть в комнату, откуда выпозлает по ночам змея.

Из под двери соседней комнаты пробивалась полоска света. Я толкнул дверь, она поддалась и медленно открылась. Что я видел?

Гримсби-Ройлотта в комнате не было. Вместо него у камина сидели женщина лет тридцати и толстый, с продолжением шеи вместо головы, мужчина средних лет.

На столе перед ними чайничек, чашки, вазочка с печеньем и полная молока большая миска.

Мужчина и женщина пили чай и смеялись. Дама светилась счастливой улыбкой и с обожанием смотрела на толстого. Откинувшись на спинку тяже лого кресла, мужчина держал руку на шее женщины.

Раз Гримсби-Ройлотта здесь нет, то надо уходить. И поскорее, пока они не заметили. Неожиданно женщина вскрикнула. Мужчина-пузырь проглотил смех. Они обернулись. Дама указывала на меня рукой и беззвучно шептала: "Смотри, что у него…" Действительно, что это у меня? Моя правая рука вместо стека держала змею. Она еле шевелилась.

Женщина всплеснула руками. Ее друг смотрел на меня и молил:" Пожалуйста, уходи".

Змея обжигала руку. Я бросил ее на пол и выбежал из комнаты.

Длинный темный коридор раскачивался. Комната, где мы стегали пеструю ленту, была заперта. Куда идти? И где человек в капюшоне? Я крикнул:

"Эй, кто-нибудь!" Крик однако задерживался, застревал в горле, с губ слетали мыльные пузыри. Пузыри, не долетев до пола, лопались.

Коридор продолжал раскачиваться. Чтобы не упасть, я присел на пол. В глубине кто-то чиркнул спичку. На мгновение стало светло и я разглядел силу эт человека в плащ-палатке. Он прикурил папиросу и пошел, быстро удаляясь от меня. Я бросился за ним. Качка усилилась, захлопали двери, в коридор высыпали люди. Откуда-то шел протяжный гул, послышался звон разбивающихся стекол… Глава 31 августа папа посадила завпервую парту в среднем ряду.Федоровна рассадилачеловек сердечный. Самых маленьких впапе и считала,Леньку отвел меня школу. Учительница Галина учеников по росту. классе, меня и Давыдова Галина Федоровна Она сочувствовала что мальчик из многодетной семьи нуждается в особом внимании и поблажках.

В конце сентября Галина Федоровна заглянула к нам домой. Мы сидели на кухне и обедали. Папа обрадовался учительнице, мама побежала накрывать в столовой. Зазвенела ключами, отпирая сервант, где она держала для самых важных гостей чехословацкие конфеты.

Конфеты папа принес месяцев восемь назад. Импортная бонбоньерка с шоколадками в золотинках так сильно разнилась с магазинной рассыпухой, что мама никому из нас не дала попробовать ни штучки.

Такие конфеты есть нам еще рано, объясняла она. Гости нашего дома люди понятливые и почти все сознавали, что значат для мамы шоколадинки в золотистых обертках, и не решались притрагиваться к выставленной на стол красоте.

Тот же гость, кто по простодушию или по обыкновению вредного умысла полагал, будто конфеты поставлены, чтобы он ими легкомысленно закусы вал, крепко ошибался. После его ухода недотепа подвергался гневному осуждению матушки: "Жексрун! Ест конфеты как хлеб!" Действительно жексрун, каких еще поискать. Разве так можно?

Галина Федоровна от чая отказалась. Про себя я просил учительницу поскорее покинуть кухню. Мне было не по себе, что Галина Федоровна видела, чем мы, когда нет гостей, питаемся. В тот день мама разлила по тарелкам кеспе. Кеспе и бешбармак, которыми мама попеременно нас кормила каждый день, как представлялось мне, свидетельствовали о нашей отсталости.

Галина Федоровна ушла. В дверь вновь позвонили. Пришел земляк отца, дядя Кулдан. Отставной майор-пограничник дядечка разбитной. В меру про стоват, в меру хамоват. Матушка придиралась к нему, бранила.

Мамину ругань пограничник проглатывал с самодовольной ухмылкой. Жена его, тетя Зина, напротив, обращалась с матушкой предупредитель но-учтиво. В ответ мама морщилась, отмахивалась, давая понять – знаем мы вас.

В войну дядя Кулдан служил в Термезе. Жил он с женой татаркой и были у них сын и дочь. В конце 41-го в местной школе появилась новая учительни ца истории Зина. Кулдан стал захаживать на огонек к одинокой учительнице. Прошло немного времени, дядя выхлопотал новое назначение и, прихва тив сына, уехал с Зиной из Термеза.

Другой родич отца – дядя Ахмедья сравнения с вертким Кулданом не выдерживал. Никто не знал за ним ни одного эпизода, чтобы дядя Ахмедья на кого-нибудь разозлился, повысил голос. Тихий. Или момын, как его называла мама.

Существует поверье, будто человека из казаха может сделать только татарка. Поэтому можно только представить насколько рискованным для казаха оказывается женитьба на татарке. Тетя Шура, жена дяди Ахмедьи – татарка, и если принять за правду поверье о татарских женах, то тетя наша и сделала из дяди министра госконтроля. Может оно и так, но только по сле назначения министром тетя Шура сама же и написала на мужа жалобу в партком. Дядю бросили на понижение. На новом месте дядя Ахмедья рабо тал, как и прежде, старательно. Его вновь стали продвигать наверх. С назначением дяди начальником большого управления тетя Шура снова пришла в партком.

Кончилось тем, что дядю опять скинули и перестали продвигать Легко домыслить, что тетя Шура не давала житья дяде Ахмедье не только на службе. Одно лишь то, что у тети Шуры менялось за день настроение раз по пятнадцать, говорило не только о забитости дяди Ахмедьи, но и о превеликом запасе прочности троюродного брата папы.

В нашем доме тетя Шура сцен не закатывала. Природная злобность не мешала ей лебезить перед матушкой.

Мама только на словах разделяла положение о том, что будто бы все люди равны. В реальности она безжалостно сортировала людей, почему и посту пала с некоторыми крайне неосмотрительно. Тетя Шура попросила маму:

– Женеше, подарите мне что-нибудь на память.

Дорог не подарок – дорого внимание. Не долго думая, матушка полезла в сундук и вытащила босоножки образца 1949 года. Босоножки были стоптан ные – мама носила их всего пять сезонов. Выкидывать жалко, вот и дождалась обувка заветного часа.

Мама протянула снохе туфельки.

– На тебе на память!

Подарок выглядел настолько трогательно памятным, что тетя Шура не решилась отказаться. Поблагодарила и спрятала в сумочку.

Самое замечательное здесь то, что матушке и в голову не могло прийти, что таким вот образом она кого-то унизила, оскорбила. Ни в коем случае нет.

Она считала, что если и одаривает кого-то, то, как раз так, как они того и заслуживают.

Несколько лет спустя она произнесет фразу, смысл которой в переводе с казахского означал:

"Каждый из нас хорош только на своем месте".

2-85. Эти две цифры, как и последующие за ними, я помню с 1958 года. Двойка и восемьдесят пять были частью номера телефона девчушки, что сидела за третьей партой в среднем ряду.

Что происходило со мной?

Я долго перебирал на ком остановить выбор. Приглянувшуюся первой звали Галя О. Думал о ней неделю. Вслед за Галей меня удивила и приковала к себе на двадцать дней Наташа Г. Прошел месяц и я наконец увидел ту, номер телефона которой начинался с цифр 2-85.

2-85 жила неподалеку от школы, в цековском доме. Галина Федоровна ставила ее в пример. Было за что, Училась она прилежно, была старостой клас са. Я внимательно и осторожно наблюдал за 2-85. На переменке девчушка вынимала из портфеля бутерброд с дырчатым сыром и с набитым ртом болтала с соседкой по парте. Покончив с бутербродом, 2-85 замолкала и, уперев коленку в сиденье, бездумно глядела в окно.

Почему я запомнил номер ее телефона? Не потому ли, что он легко запоминался? Не знаю. В семилетнем возрасте происходят много необъяснимых ве щей. Из всего этого ясно одно: нам выгодно держать в памяти только то, что оправдывает настоящее.

Девчушка из цековского двора не могла подозревать какие высоты одолевал я в ее честь. Я приходил из школы и устраивался в столовой, на полу, у фикуса. В пространстве метр на метр я с упоением разыгрывал представление. Я воображал, что где-то к девяти-десяти годам получу звание генералисси муса и возглавлю вооруженные силы всей страны. Кроме Советской Армии и Военно-Морского флота мне подчинялось и руководство страны. Был я глав ным по Союзу. Как называлась моя должность, я не пытался сообразить. Название могло и подождать. Дойдет до этого – справимся, сообразим.

Я начинал восхождение на трибуну Мавзолея Ленина и Сталина вместе с девчушкой из цековского двора, но тут же оставлял ее на попечение своего генерал-адьютанта пока не приму парад ракетных войск. Ракеты были баллистические, межконтинентальные.

Стоп. Стоп. Сколько на моем мундире должно быть геройских звезд?

У маршала Жукова четыре звезды. Значит, мне полагается иметь пять.

Пятижды Герой Советского Союза. Не мало ли пяти будет? Нет, самый раз. Все равно больше четырех ни у кого нет. Если окажется мало – посмотрим.

Все в наших руках. Пока хватит.

В открытом ЗИСе я выезжал из Кремля. В строю ракетчиков видел лица друзей. Командовал остановиться и выходил из машины. Эдьку Дживаго производил в маршалы, Жуме Байсенову присваивал генерала армии.

Я пыхтел, сопел, разворачивал боевые порядки стомиллионной армии, что строго-настрого подчинялась только моим единоличным приказаниям.

2-85 была моей женой. Что с ней делать я не хотел разбираться.

Это могло и подождать. Самое первое, самое главное, что она была моей женой.

Дальше то что? Надо думать.

Следующим днем я приходил в школу в надежде, что сегодня между нами наконец что-то произойдет. Случайный разговор или еще какая безделица.

Как все случится в реальности знать я не знал, но что-нибудь обязательно должно произойти.

Ровным счетом ничего не происходило, уроки заканчивались и я брел домой, наперед твердо зная, что у фикуса Какимжановых у меня все произойдет как нельзя лучше нежели в жизни. Перед сном я вновь и вновь сочинял план предстоящего дня, в котором события складывались так, что мы наконец-то оказывались вместе.

…После новогоднего утренника возле школы мы играли в снежки.

2-85 разрумянилась, сняла варежку с вышитым васильком и о чем-то спросила. Я едва опомнился. Она спрашивала меня. Спрашивала в каком часу бу дет елка в Доме политпросвещения.

На этот раз я пошел домой не через двор – по улице в обход. Все равно получалось слишком быстро. Домой идти не хотелось. Я двинул в Сосновый парк. Шел и перебирал, перекладывал с места на место мельчайшие детали перемолвки с девчушкой из цековского двора.

И мнилось мне, будто спросила она ради того, чтобы спросить. Она знала, уверял я себя, во сколько завтра будет елка в Доме политпросвещения. Знала и все таки заговорила со мной.

Как она посмотрела на меня? Обыкновенно посмотрела. Ну, может, не совсем обыкновенно.

Я восстанавливал по секундам картинку случившегося двадцать минут назад чрезвычайнейшего события. Ее серая пуховая, с длинными завязочками, шапочка болталась в ее руке, когда она уворачивалась от летевших в нее снежков. И вдруг она, о чем-то вспомнив, внезапно повернулась ко мне и спро сила.

За первой партой в третьем ряду сидела другая девчонка. Она не слушала, о чем рассказывала Галина Федоровна. Полуобернувшись, девчонка непо движно смотрела на меня. Девчонка как девчонка. Ни чего выдающегося. Как раз именно это и задевало, бесило меня. Уставится и смотрит. Терпеть на глючку было невозможно.

– Че смотришь?

– Ниче.

– Отвернись.

– Захочу – отвернусь, не захочу – не отвернусь.

"…Угроза воздушного нападения миновала. Отбой". В квартире вспыхнул свет. Самолеты противника так и не долетели до Алма-Аты.

Со дня на день на нас должны были напасть американцы. Тогда почему учения проводят на тему авиационного нападения? Не самолетов надо боять ся. Разве наши истребители, оснащенные специальными авиационными ракетами с американскими бомбардировщиками не управятся? Самолеты – ерунда. Американцы если нападут, то запустят в нас ракетами. Оружие победы – это ракеты. Вот чем по-настоящему и будем мы воевать с американцами.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.