авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 26 |

«FB2:, 01.13.2012, version 1.0 UUID: PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Бектас Ахметов ...»

-- [ Страница 11 ] --

Юг уже поглотил Север. "Они (негры) путем смешанных браков хотят просветлить свою кожу", – делился в 65-м с польским журналистом расист из Чи каго. Белый американец ошибся. Черным уже недостаточно затемнения белокожих. Полыхавшие в 65-м Ньюарк, Детройт, беспорядки по стране после убийства Лютера Кинга в 68-м нагнали страху на бледнолицых настолько, что повальная отмена во всех южных штатах расовой сегрегации заняла не больше месяца.

Мария, пососи, Мария… Мария, пососи, Мария… Полицейские давно не ездят по вызовам в Гарлем. Пусть сами разбираются, а еще лучше, пусть друг друга поубивают. Но это копы. У них оружие, за се бя в случае чего, они могут постоять. Сегодня белый обыватель боится искоса посмотреть на черного, потому и прячет страх за искусственной улыбкой.

Юлиан Семенов считал, что Америку погубит техника. На месте ультралевых я бы поостерегся радоваться обреченности "технотронного мышления нации". Объективно, с Америкой Запад и Восток связывает надежды человечества. Миром движет разность потенциалов.

Выравнивание потенциалов, чем собственно и способно обернуться крушение Америки, ввергнет мир в хаос. Юлиан Семенов прав: бойся простоя.

Римскую Империю сгубили не гунны как таковые. Гунны не причина, это следствие постижения мира патрициями созерцательностью.

Где сегодняшние гунны? Атилла кружит со своими отрядами не обязательно поодаль от границы.

Глава МашаВУЗ лето Ее уход засталзакрытием Совета по присуждению время опостылела. энергетике защитились Шастри и Шкрет. Без предупреждентия и Медведь В то перед самым степеней по общей ушла в Фая. врасплох. Без нее лаборатория на Фая поняла: в КазНИИ энергетики она не дождется места в аспирантуре. Просить за себя она не умеет, дожидаться, когда о ней наконец вспомнят, опасно – можно растерять все желания.

Зяма не терял надежды поступить в аспирантуру КазНИИ энергетики.

– Бек, скажи, ты в какую аспирантуру хочешь? В очную или заочную?

– спросил Толян.

– Тебе какая разница?

– Большая. Жаркен говорит, что твоя маман не дает ему продыха и он вынужден место в заочной аспирантуре отдать тебе.

– Мне все равно. Хотя нет… По мне лучше очная аспирантура.

– На кой тебе очная?

– Можно совсем на работу не ходить.

– Ты не шутишь? Точно хочешь в очную?

– Че хэ бэ.

– Тогда хоп майли.

Зачем Зяме аспирантура? Статей у него как грязи. С его башкой ему бы припасть к столу на полгода и дисер готов.

Жаркен делает вид, что для него в диковинку зямины закидоны и в последнее время докапывается к нему из-за отставания по ЭММ. Похоже, что на мо делях он собирается поставить крест.

– Я человек на уровне, – время от времени напоминает о своем местоположении в обществе Каспаков.

Что означает уровень, он не раскрывает. Без того понятно, что это, что-то такое, что нас, его подчиненных, с ним непримиримо разделяет.

" Заведующий лабораторией никого не дергал без дела, не выделял в коллективе любимчиков, пресекал наушничество в любой форме. Его профессио нальное мастерство складывается из дара выводить из потемок теорий и фактов самое главное, квинтэссенцию проблемы, из поразительной трудоспо собности, из умения находить точные образы в науке. Его обаяние трудно передать словами. Каспаков от души хохочет над тонкой шуткой, без апломба объясняет молодому сотруднику, то, что она забыл усвоить в вузе. Про характер не скажешь: тайна за семью печатями. Может, как ребенок, закапризни чать с деланно надутым лицом. Его щемящую человечность не заслоняют нечастые разносы, которые он устраивает подчиненным. Если видит, что пере борщил с назиданиями, мучается, переживает больше самого воспитуемого. Был случай, когда он до гипертонического криза бился за бытовую устроен ность своего сотрудника. Незащищенность его души проистекает из абсолютизации им человеческого в человеке.

Шеф принадлежит к тому же поколению, что и Зорков. В начале пятидесятых Каспаков с отличием заканчивает МВТУ им. Н.Э. Баумана.

Его товарищи-бауманцы вспоминают, как выпускник сельской школы из под Акмолинска помогал им усвоить премудрости матанализа, начерталки, сопромата. После он работал на заводе. В пятьдесят восьмом пришел в КазНИИ энергетики. Наш директор, крупный ученый, академик АН КазССР Шафик Чокинович Чокин сразу выделил способного специалиста. Как-то походя, между прочим, играючи, Каспаков защитил кандидатскую. Мне знаком один профессор от экономики, умеющий хорошо сидеть в президиуме с физиономией "лопатой", но у которого и под пыткой на дыбе не выбить вразумитель ного признания о его вкладе в науку. Одаренные люди, видя менее способных, но более преуспевающих, нередко злословят, брюзжат. Я ни разу не слы шал, чтобы шеф когда-нибудь позлорадствовал по поводу неудачного публичного пассажа его коллеги.

… В начале семьдесят седьмого у шефа освободилось два места в аспирантуре. Я пришел к нему и спросил: могу ли я рассчитывать на одно из них. Он поставил вопрос так: в лаборатории кроме тебя еще двое претендентов, а мест всего два. Двое эти уже проявили себя, причем один из них ведет тему бри гады кандидатов наук. "Я конечно, знаю, на что ты способен, но это надо доказать публично, чтобы не было кривотолков, – сказал шеф. – Вот что, ты да вай займись ВЭРами, а потом покажи, что за мысли у тебя по этому поводу появились". Я стал доказывать ему, что эту тему закрыл в своей работе Семе нов. Каспаков рассмеялся: "Всю тему в науке еще никому не удавалось закрыть".

С тем я и ушел.

… Ко времени вступительных экзаменов в аспирантуру уволился один из претендентов. Вопрос решился, на первый взгляд, сам собой.

Ушедший парень был симпатичен мне своей искренностью, порывистостью, какой-то артистичностью, с которой он выполнял работу. В какой-то сте пени и он определял атмосферу в лаборатории.

Он знал себе цену и нередко давал знать об этом в своей группе, что, конечно же, раздражало его руководителя.

Парня легко можно было поймать на крючок хотя бы за то, что он, посидев минут пятнадцать за столом, внезапно исчезал, а потом его густой баритон раздавался во внутреннем дворе института, где он, по доброте душевной, с ключом на семнадцать залазил под автомашину помогать шоферам. После очередной его шефской помощи состоялся неприятный разговор. Мой друг разошелся не на шутку и на замечание своего роботообразного руководителя, пятой точкой осваивавшего премудрости науки, заявил, что он "за пятнадцать минут делает столько, что многим из нас не сотворить и за год". Его руко водитель передернулся и позеленел от злобы. Где-то мой друг был прав, но с ним, как и со всяким истинно творческим человеком, было нелегко работать.

Перед вступительными экзаменами в аспирантуру я пришел к нему в вуз, где он уже работал, за консультацией. Без тени обиды и сожалений, что было бы понятно, он мне здорово помог".

Бектас Ахметов. "Приложение сил". Из дневника младшего научного сотрудника. "Простор", N 11, 1983.

Зяма ни с кем не ругается. Что-то, однако, с ним произошло, если на обсуждении раздела отчета он ни с того ни сего вспылил и бросил Каспакову: "Надоело!". Жаркен как будто ждал, к чему бы прицепиться, и подловил Толяна.

– Этот Зяма много на себя берет. – Мы шли с Каспаковым мимо пивняка на Весновке. – Подумаешь… Большое дело.

Я молчал.

– Он написал заявление. Пусть себе увольняется. – Жаркен посмотрел на меня сверху вниз. – И брат у него сумасшедший… Каспаков человек на уровне и умный, мало того, иногда бывает и мастером откровений.

С Валерой, зяминым братом я не встречался. Муля рассказывал, что справляется с ним Толян с трудом. Дома, говорит Муля, Толик из-за брата нередко психует.

По зяминой версии двинулся умом Валера из-за наркотиков. У психиатра имелся доступ к промедолу, разобрало любопытство, попробовал и пошло-по ехало. Не думаю, чтобы версия Зямы устроила опытного психиатра. К примеру, Сейран и ширяется, и обкуривается, и пьет, но ему по фигу мороз – с голо вой полный порядок. Предпосылки свихнуться у зяминого брательника имелись и без наркотиков.

Девушка Прасковья из Подмосковья за занавескою плачет у окна… Мужики плохо переносят чужой успех у женщин. В случае с Зямой – другое дело. Может причина в том, что приучил нас Толян к мысли, что все тетки его, а может потому, что любовные похождения в зямином исполнении – чистый "Декамерон".

Был, однако, в лаборатории человек, который тяжело переживал зямину популярность у бабцов. Это Муля. Перший кореш с трудом переносит и то, что Зяма среди нас самый умный. Для Толяна мулина позиция не в новость. Зяма хоть и легкомысленный человек, но поляну сечет. Зяма ведет себя с Му лей покровительственно, иной раз жестоко насмехаясь, обзывает "однопалчанином". Мне и Хаки он говорит: "В горы с собой Мулю беру кашеварить. По ка он мне нужен".

Муля по натуре хозяйственный мужичок. Живет по принципу "не высовывайся".

Из полей доносится: "Налей!" Зямка два дня как вернулся из командировки.

– Был в Набережных челнах. Знаешь, Бек, татарки мне проходу не давали.

– Надеюсь, ты не подкачал.

– А что я? Уломали шельмы на групповуху.

– Если женщина просит, обижать ее нельзя…- поддакнул Шастри.

– Как оно было? – Хаки поправил очки на переносице.

– Все чин чином вышло. Хочу заметить, татарки – они чистенькие.

Знают чем брать мужика. Вышли передо мной все как один с выбритыми п…ками… Так что мужики, пришлось, не взирая на загруженность текущи ми делами, поставить пятерых татарок раком к стенке и… Муля зашептал мне и Хаки: "Не верьте. Врет он все".

Может и врет. Но как врет!

Я похлопал по спине Зямку.

– Толян, скажи как на духу, тяжело быть красивым?

– Не говори, Бек. Тяжело. Иной раз так тяжело, что сил нет терпеть.

– Это твой крест.

– Судьба, – обреченно согласился Зяблик.

Истина проста… Шеф продолжал донимать: "Завязывай пить!". Я психовал, не потому что он сам пьет. Выходил из себя я больше от того, что в такие моменты перед глазами вставал все тот же, закрытый с обоих сторон, над глубокой пропастью, перевал. "Понимает ли Нуртасей, – думал я, – как мне невыносимо трудно?

Конечно, понимает. Ему может и самому в тысячу раз трудней. Так зачем тогда притворяться, возводить на пьянство напраслину? Не в водке, если разо браться, дело".

Безответный вопрос, обращенный к себе, рано или поздно вырывается наружу, бъет без разбору самых близких тебе на свете людей.

Я пришел домой в десятом часу. Прошел в столовую. Разбросанная как попало по комнате одежда Шефа взвинтила меня.

– Где он? – спросил я матушку.

– В детской спит.

– Что-нибудь говорил?

– Он сердится, что ты продолжаешь пить.

– Сердится?! – спросил я и заорал. – Гад!

Взгляд остановился на рубашке Шефа. Я схватил ее. В этот момент мама все поняла, но, боясь верить догадке, охнула, присев на диван.

Отчаяние рвало меня на части, искало выхода наружу. Схватив рубашку, я стал ожесточенно рвать воротник. В том месте, где он пришит. Воротник не поддавался и я рванул его изо всей силы.

– Ой бай! – в ужасе кричала матушка.

Воротник порвался едва ли более, чем на полсантиметра. Этого было достаточно, чтобы матушка выбросила рубашку на помойку. Она повесила на стул другую рубашку. Но дело было сделано.

Я как чувствовал, что этого и в мыслях никогда делать нельзя. Но ничего поделать с собой не мог и сделал это.

"Где его письма! Посмотри на себя! – кричал отец.

"Посмотри на себя" мне было достаточно и я отдала письма Каплера".

Светлана Аллилуева. "Двадцать писем другу".

Прыщи бесследно не прошли… В отсутствие конечно тебя… Пол-двенадцатого ночи. Я и Гау сидим в песочнице, во дворе ее дома. Она в джинсах и блузке-разлетайке.

– Ты наверное, и сам понял, что нам больше ни к чему встречаться… – сказала она.

Я просунул руку к ней под блузку. Слегка коснулся, провел ладонью по спине. Гау затихла и задержалась в песочнице на два часа.

Состоялись еще две встречи, по итогам которых она призналась.

– Я хочу сказать тебе одну ужасную вещь.

– Какую?

– Я хочу тебя.

Острием против острия Что есть в чистом виде импотенция? Это далеко не физиологическое состояние, когда, к примеру, мужчина долго стоит над писсуаром.

Опять же это не равнодушие, с которым твой взгляд проваливается мимо встречных на улице женщин. И это совсем не то, когда говорят:

"Хочет, но не может". Это, когда человек давным-давно позабыл, для чего существует онанизм. Это, когда он не ощущает у себя наличия крайней пло ти. Наконец, это отсутствие желания хотеть. Горше всего то, что к состоянию отсутствия присутствия импотент привыкает.

При всем этом мне любопытно наблюдать любовь во всех ее проявлениях со стороны. Особенно в том виде, какой демонстрировал с появлением во внутренней комнате экономиста планового отдела Лал Бахадур Шастри.

Инстинкты Шастри может и карикатура, но это здоровая карикатура.

Кэт играла с огнем. Она видела, что происходило с Шастри, но продолжала ходить курить к мужикам. Шастри не просто возбуждался с приходом Кэт, он грезил. Бросал писанину, кидался к Руфе за сигаретой и, всасываясь в сигарету, ходил взад-вперед. Можно предположить, Кэт, возможно бы и не устоя ла перед ним, но Шастри не приходило в голову попытаться объясниться, поухаживать за женщиной, подарить ей в конце концов что-нибудь. Нет, он тотчас же с появлением Кэт обозначал цели, вожделенно тянул к ней руки, блуд, какой играл в его глазах, не оставлял женщину в сомнениях: мальчик думает не головой. Он то ли не соображал, насколько откровенное домогательство унижает женщину, – в конце концов, она замужем, или думал, что это как раз то, чего от него ждет не дождется экономист планового отдела. Крайнее нетерпение плоти не позволяло, как следует обдумать план подготови тельных мероприятий. Первой при появлении Кэт в работу включалась как раз она и аварийным реле полностью приводила в рассогласование мозги старшего научного сотрудника. Встревоженный тем, как его распирало изнутри, я не раз советовал не бравировать почем зря, быть скромнее.

– Ты член КПСС. Вдруг недруги донесут товарищам по партии, что у тебя не уставной член, как ты будешь оправдываться?

– Не болтай! – строжился Шастри. – Болтун – находка для шпиона.

В тот день Кэт тихо зашла во внутреннюю комнату, уселась в кресло, закурила. В полуметре от нее Шастри переписывал "Эксергетический метод" Бродянского.

Экономист планового отдела потушила сигарету, сидела молча и не собиралась уходить.

Глубоко дыша, Шастри отложил в сторону исписанный лист, подошел к Руфе: "Покуримэ?". Руфа, не поднимая головы, придвинул к краю стола пачку сигарет. Шастри остервенело всосался в фильтр и приблизился к Кэт. Восставший снизу к верху, переписчик Бродянского не помышлял таить, что с ним происходит. В комнату зашел Муля, погладил озорника по го лове: "Что опять спермотоксикоз"?

– Ы-ы… – промычал Шастри.

Поднял голову Руфа. Посмотрел на друга и ничего не сказал. В клубах испускаемого дыма Шастри чудились, будто Кэт тоже исходит желаниями. Он окончательно потерял голову. С секунды на секунду могло произойти непоправимое.

Как помочь старшему товарищу? Мерой пресечения может быть только усекновение. Иначе, – "острием против острия".

На столе у Шастри стандартная линейка. Раз в полгода нам их приносят с институтского склада. Тридцатисантиметровая деревянная линейка не при чинит большой беды. Может и будет немного неприятно, но по иному человека не вернуть в науку.

Шастри вновь вплотную приблизился к Кэт. Фюрера и Еву Браун разделяли считанные миллиметры. В следующее мгновение может быть непоправи мо поздно.

"Сейчас или никогда". – подумал я и принял решение об оказании братской помощи.

Я поднял линейку и в один шаг оказался рядом с фюрером.

Тихонечко, но резко, я коснулся деревяшкой кончика вздыбившейся плоти Шастри: "Не балуй!". Озорник охнул, заскулил и, согнувшись в три погибе ли, попятился от Кэт.

– Работай! – сказал я ему.

– Что? Опять! – нахмурился Руфа. – Нурхан, ты, когда прекратишь устраивать балаган?

– Он больше не будет, – я встал на защиту Шастри.

Фюрер сидел за столом в молчании. Я тронул его за плечо.

– Правда, больше не будешь?

Он ничего не ответил.

– Бек, ему же больно, – пожалел Шастри Муля.

– А ты думаешь, мне не больно смотреть, как наш товарищ не может справиться с детской болезнью левизны в коммунизме?

– Правильно сделал, – Руфа всегда за меня. – Нечего к замужним женщинам приставать. Правда, Карлуша?

– Правда, – сказала экономист планового отдела. Она поднялась и вышла из комнаты.

Жди меня… В пьесе Корнейчука "Фронт" из всех персонажей самая примечательная фамилия у начальника разведки фронта. Фамилия разведчика – Удивитель ный. Полковник Удивительный по ходу пьесы много раз вводил в заблуждение командующего фронтом Горлова, активно вредил нерасторопностью ко мандарму Огневу.

Ситок в разговоре часто дезориентирует собеседника восклицанием:

"Удивляется вопрос!", при всем этом никогда не потрудится задуматься, от чего и почему у нее удивляется вопрос.

Директор института Минсельхоза Жумекен Балабаев в прошлом заместитель председателя облисполкома и муж ее дальней родственницы Малкен – трогательно глуповат.

– Мама, – как-то спросил я, – почему твой зять Жумекен тупой?

На этот раз вопрос у Ситка не удивился и она, не задумываясь, ответила:

– Жумекен казахскую школу окончил.

Сказала мама так, не потому что иногда не думает, что говорит.

Человек, как она сама про себя говорит, – объективный, прямой – и, уважая Балабаева за внимание и регулярные подарки, искренне полагает, будто непосредственность ее зятя и в самом деле могла быть в свое время отрегулирована посещением русской школы. Матушка закончила два класса казах ской школы в Акмолинске, может, поэтому и перегнула с фантазиями про русскую школу, в которой и без Жумекена Балабаева своих баранов хватает. Что до самих русских, то мама не заблуждалась насчет русских, не считала русских шибко умными людьми.

Сила русских, по ее мнению, в другом.

Удивлялся у матушки вопрос от ума евреев. Про них она говорила просто и без затей: "Жебрейлар – башкастые".

Морис Симашко приходил к нам один раз. Было это, когда папа работал директором Литфонда. Отец болел и Морис Давидович заехал завизировать за явление на безвозвратную ссуду.

Симашко одно время был известен и за пределами Казахстана. Он хорошо начинал, в 58-м и 60-м его повести печатал "Новый мир", книги его издава лись во Франции, переводились на английский, японский, португальский, польский, венгерский языки. Много было у Мориса Давидовича вещей, про которые читатели говорили: "Живо, увлекательно".

Симашко удивил меня. Ростом. Симашко очень маленький. У мамы, однако, вопрос удивился от головы Мориса Давидовича. Ситок раскатывала на кухне тесто и, увидев, как писатель вышел из кабинета отца, тормознула Симашко:

– Морис, дорогой!

– Да, Александра Самсоновна. – Симашко застыл в дверном проеме на кухню.

– Зайди.

Симашко шагнул на кухню и мама покачала головой:

– Какой у тебя Морис, башка!

У Симашко размером голова не меньше, чем у ее подруги Маркизы.

Головкой подружки мама тем не менее не восторгалась, а тут… – Что сейчас пишешь, Морис?

– Вещь одну заканчиваю, Александра Самсоновна, – неопределенно ответил писатель.

Матушка пару раз крутнула скалкой по тесту, и, бросив взгляд на папку, которую Симашко не выпускал из рук, вновь перевела взор на голову писате ля:

– Пиши, пиши, Морис! Ты – башкастый. С такой огромный башка надо писать!

Морис Давидович не знал, что говорить. С одной стороны ему было неловко за башку, с другой – восхищение жены директора Литфонда было непод дельным, искренним, так что писателю ничего не оставалось, как сказать: "Спасибо, Александра Самсоновна".

Жил певчий дрозд Кто в лаборатории пахари, так это Кул Аленов и Саша Шкрет. Кул успевает все. И работать, и отдыхать. Исписавшись, бросает ручку и выходит в кори дор поболтать, После работы играет в настольный теннис, два раза в неделю ходит в бассейн и не забывает подумать, кого из молодок склонить к бекле мишу.

Слово "беклемиш" Аленов придумал сам.

Им Кул предпочитает заниматься исключительно с молоденькими, их он вербует, – чтобы далеко не ходить, – из партнерш по настольному теннису, спутниц по походам в бассейн, кадрит на институтской дискотеке.

Пьет Кул только с устатка, – меру он знает, – только чтобы покалякать с мужиками, поволочиться. В разговоре часто роняет: "Аж брызги летят". Это ко гда он рассказывает о беклемише.

Лабораторные мужики относятся к нему настороженно,. женщины подтрунивают над его жадностью. Аленов никому не занимает, когда надо сдавать кому-нибудь на подарок, с.н.с. закатывает скандал.

Жмотство мало кому нравится. С другой стороны, оно свидетельствует о силе характера – Кулу наплевать, что о нем могут подумать люди.

Аленов учился в аспирантуре ВИЭСХа (Всесоюзный институт электрификации сельского хозяйства) у известных в своих кругах Лебина и Эйбина. Хаки говорит, что в ВИЭСХе Кул попал в подходящую компанию. Аленов по природе сам по себе парниша проворный и, мол, Лебин и Эйбин отточили сноровку Кула.

Хаки поддразнивал Аленова:

– Лебин, Эйбин и Кулейбин.

На что Кул настороженно вопрошал:

– Скуадра адзурра! Ты на что намекаешь?

Все у него распределено, все расписано, никуда Аленов не спешит, потому и никуда не опаздывает. Шум в комнате ему не мешает, он всегда спокоен, никогда не выходит из себя. Управляется с обедом – в общепитовской столовой ли, у кого в гостях, без разницы – за три-пять минут. Так же Кул и думает быстро, работа у прогнозиста спорится.

Другое дело – Саша Шкрет. О беклемише на работе ни слова, в настольный теннис не играет, в бассейн не ходит, переводит дух без отрыва от производ ства. Притомившись за расчетами, Саша снимает усталость, разминая суставы пальцев. Натруженные суставы издают треск, разминка длится минут де сять. Шкрет ломает пальчики и не догадывается, что иных наших треск дюже напрягает. Сашина разминка выводит из себя Каспакова, выйдя из комна ты, где сидит Шкрет, он возмущается: "Какая дурная привычка!".

Саша работает, не поднимая головы. В комнате шум: разговаривают мужики, женщины пьют чай, режут, не закрывая ртов, по рисункам из модных журналов, кальку на выкройки, в комнату постоянно кто-то заходит, выходит. Шкрет пишет, считает, время от времени поднимает голову и что-то шеп чет себе под нос.

Саша по специальности инженер тепловых электростанций (ТЭС), занимается оптимизацией структуры генерирующих мощностей: прикидывает ка кой состав источников энергии лучше всего обеспечивает надежность снабжения теплом и электричеством потребителя.

Оптимизация требует точности – счетная машинка Шкрета всегда включена.

Саша когда жалуется, что мешают работать, начинает заикаться:

– И-и-з-з-з-вините… Никогда не ругается. Если чем-то сильно рассержен, то гнев его сводится к вопросу: "Что за шут?".

Клички к Шкрету не пристают. Как только его не называли – и Платоном Кречетом, и Штреком, и Шкрабом, – Шкрет Саша так и остался Шкретом Сашей.

В последнее время у Саши Шкрета общие дела с с.н.сом лаборатории энергосистем Турысом Сатраевым. Хоть круг интересов у Турыса топливно-энерге тический баланс, но "туриста", как его назвал Зяма, тоже хлебом не корми – дай что-нибудь сосчитать на машинке. Если Шкрет никогда не придуривается, не строит из себя и прост как правда, то Сатраев любитель поважничать, выпятить подальше из себя умище.

В одной комнате с Туристом сидит Оркен Ережепов. "Оркен" в переводе с казахского – горизонт. Принято думать, что горизонты они – светлые. Глядя на Ережепова, они не кажутся светлыми. Оркен мужик работящий, но скучный. До того заунывно тоскливый, что, глядя на него, хо чется стиснуть зубы и шептать про себя: "Молчи грусть, молчи…".

Заведующий лабораторией энергосистем Эммануил Эфраимович Лойтер постарше и поопытнее Жаркена Каспаковича. В молодости Лойтер работал на станции, в ОДУ (объединенном диспетчерском управлении). Кроме того, что знает станционную энергетику и системы, Эммануил Эфраимович из тех ученых, что зрят в корень не без каверезности.

Шкрет с Сатраевым на объединенном семинаре докладывали отчет о научном распределении экибастузского угля.

– В связи с перебоями в снабжении топливом станций Северного Казахстана, – Сатраев сдвинул брови, – считаем нецелесообразным передачу экибастузского угля на нужды Троицкой ГРЭС.

Лойтер озорно улыбнулся и беспощадно обнажил суть вывода Сатраева и Шкрета:

– Не дадим, потому что самим мало?

Объединенный семинар оборжал докладчиков.

Кул Аленов непосредственность Сатраева объяснял его образованностью:

– Что с него взять? Окончил финансовый институт.

Аленов парень хват, но тут он ошибался. Легче всего думать, что бачбана по рождению способны облагородить (и наоборот) школа или институт. Са траев, как и Ережепов, закончил институт с красным дипломом. Проблема у них в другом. В том, что оба колхозника, каждый по отдельности, и совмест но, не знают, куда девать умище.

К примеру, Лойтер курит сигареты через длинный мундштук с антиникотиновыми патронами. По другому в его возрасте и с его повышенным давле нием нельзя – курит Эммануил Эфраимович "Памир" – сигареты без фильтра. Глядя на завлаба, Ережепов курит, правда, сигареты с фильтром – "Казах станские", – но тоже через длинный, такого же цвета, как у Лойтера, с антиникотиновыми патронами, мундштук и так же как Эммануил Эфраимович держит руку с табачищем изящно, на отлете, и, кажется, теперь нисколько не переживает за то, куда пристроить умище.

"В те времена не ощущалось особых разногласий между городскими и приезжими. Мы все, каждый свою меру, попробовали лиха в послевоенном дет стве. В чем мы не находили понимания с городскими, так это в их равнодушии к родному языку. Понятно, росли в городе, учились в русских школах, сме шанная среда. Тем не менее удивляло, что они не стремились познать родной язык. Кем они в таком случае могли себя ощущать, кого, черт побери, пред ставляли? Самих себя?

В чем еще можно было их упрекнуть, так это в вышучивании, правда, беззлобном, приезжих за скверное знание русского языка.

Студенты из шаруа и без того терялись из-за путаницы в окончаниях, а когда попадали на семинарские занятия по философии или политэкономии, для них начинался кошмар. Как-то один такой бедолага на семинаре по политэкономии докладывал реферат о хищнической сущности транснациональ ных монополий. Он бойко читал текст, широко расправлялся в плечах, слыша за спиной одобрительные междометия преподавателя, как вдруг после его слов "… к примеру, монополистическая компания Дженерал матрос…" грянула ржачка.

Больше всех веселились горожане. У докладчика испарился пафос. Он в замешательстве с минуту переводил глаза с преподователя на ребят, потом спролсил: "Я что-то не понял. Снова начать?".

Наши жеребцы по новой заржали".

Заманбек Нуркадилов. "Не только о себе".

Вы слыхали? Да, да! "Вы слыхали, как поют дрозды? Не, не те дрозды, не полевые. А дрозды, волшебники-дрозды…". Легко понять, о каких дроздах мо жет идти речь применительно к науке об энергетике, когда день-деньской имеешь дело с дятлами. Словом, обедать Чокин ездит домой. Все знают: дирек тору домашние подают на обед и мясо. Знают потому, что по возвращении в институт Шафик Чокинович вынимает зубочистку и подолгу цвиркает. Слушает докладчика, между делом цвиркнет раз-другой и дожевывает застрявшее в зубах мясо.

"Вот они расселись по деревьям".

Сатраев с Ережеповым на послеобеденных вливаниях в кабинете директора не спускают глаз с Шафика Чокиновича, ловят каждое движение. Почему задолго до обеда, с раннего утра, заводят они, аки неизвестного подвида райские птички, перецвиркивание.

– Цвирк! – со своей ветки сигналит побудку Сатраев.

– Цвирк- цвирк! – за соседним столом просыпается певчий дрозд Ережепов.

И с полей доносится: "Ой бай!". Большая комната лаборатории энергосистем наполнилась "ой-е-е-еем".

"Шапки прочь! А-у-а… В лесу поют дрозды!

А-у-а-ав-ва… Певчие избранники России…" Как и полагается, поют дрозды до головокруженья.

– Завязывайте! – лопается терпение у Саяна Ташенева. – Спятили?!

Сладкоголосые птицы юности или не слышат опупевшего Саяна, или не хотят ничего слышать, и продолжают чирикать: "Цвирк-цвирк!

Цви-и-и-и-ирк!".

Древо желаний Чокин питает слабость к просвещенным людям. Настолько, что ставит старшим научным сотрудникам в образец краснодипломников и некоего Фетина. Последний закончил политехнический, позже физфак университета и не собирается останавливаться на достигнутом.

Лойтер жалуется на внутричерепное давление и просит Чокина разрешить работать несколько дней в неделю дома. Чокин ценит Эммануила Эфраимовича, но разрешения не дает. Заведующий лабораторией энергосистем пригорюнился. Не во власти Лойтера обижаться на дирек тора вслух, потому он как дальновидно умный человек технично сделал закладку бомбы замедленного действия.

Дело в том, что жена Ережепова работает на ВЦ, ей полагается знать современные языки программирования. Оркен сподобился освоить с помощью жены АЛГОЛ с КОБОЛом. Лойтеру – все "мы в ответе за тех, кого приручили" – только этого и надо, вот он на секциях Ученого совета настоятельно и реко мендует Чокину обратить пристальное внимание на Ережепова.

– Парень окончил институт с красным дипломом, свободно владеет и КОБОЛом, и АЛГОЛом, трудится, не покладая рук. Не могу нарадоваться… На моей памяти первый такой… Чокин уперся взглядом в Ережепова. Он привык самолично проверять людей, но вера в проницательность Лойтера делает свое дело: он очарован крас нодипломным птахом.

– Что ж… Это достойно.

Хризантемы… Отношение Сюндюкова к делу нравится директору. Иначе и не должно быть – Руфа хоть и большой фальсификатор истории, но мужик основательный Электрификация целины в общих чертах завершена. Директивами последнего съезда партии поставлена задача внедрением последних достижений науки и техники добиваться резкого повышения продуктивности животноводства. Шафик Чокинович загорелся планами организации лаборатории сельской энергетики под Руфу. Планы разукрупнения лаборатории не понравились Каспакову. Он поначалу говорил Чокину, что лаборатория по энерге тике села в институте не нужна, мол, к чему дублировать Сельэнергопроект? Директор стоял на своем. Тогда Жаркен стал капать Чокину на мозги: де скать, Руфа не тянет на завлаба.

Директор понял страстишку Каспакова и затею с лабораторией сельской энергетики оставил в покое. Однако, Каспакову уже и этого мало. Он вознаме рился окончательно деморализовать Сюндюкова и при любом – удобном, неудобном – случае стал подкалывать Руфу.

Мы вышли на улицу в хорошем настроении. Нас отпустили с работы поприветствовать проезд по улице Тодора Живкова, после встречи руководителя Компартии Болгарии разрешено идти на все четыре стороны.

Я стоял рядом с Руфой, когда подошел Жаркен.

– Ты тоже здесь? – с издевкой спросил он Сюндюкова. – Удивительно.

– Че это он на тебя баллон катит? – спросил я.

– Человек на уровне. Вот под себя и гребет, – Руфа опустил глаза.

– Кто он такой, чтобы на тебя выступать? – за Руфу мне обидно. Почему не заткнешь его?

– Ладно…, – Руфа заморгал глазами.

Каспаков делился не только со мной, что он по-настоящему понимает про Руфу: "Рафаэль бездельник". Три года назад он же говорил про Сюндюкова совершенно обратные вещи. Что Каспаков не согласится на появление у себя под боком лаборатории во главе с Руфой можно было предви деть. Но чтобы он поставил себе целью из-за чепухи изо дня в день лажать вчерашнего друга для меня неожиданность.

И опыт, сын ошибок трудных… Область неизвестного повелевает обходиться с ней крайне осторожно. Большим чудачеством и даже ошибкой в путешествии по неизведанному упо вать на подобие какого-то предварительно разработанного плана. С другой стороны, стоять на месте из боязни впасть в ошибку в будущем может прине сти немало ненужных сожалений об упущенных возможностях.

Родители Гау уехали на неделю в Уральск. Нуржику и Гау Балия Ермухановна наказала никого, кроме меня, в дом не пускать. Нуржик, братишка Гау. Ему семнадцать лет и он студент первого курса философско-эко номического факультета КазГУ.

"Хоп! Хей хоп!".

– Что такое "гив ми ай лав миссис Вандербильт?".

– Подари мне свою любовь, миссис Вандербильт, – сказала Гау.

– Кто такая Вандербильт?

– Миллионерша.

– А что это Маккартни хихикает?

– Не знаю.

Для человека лучше, когда перед ним ставят заведомо невыполнимые, нереальные задачи.

Кроме группы "Уингз" на виниловом квадрате из "Кругозора" и "Крокодал рок" Элтона Джона. Передо мной, крокодилом, матушка поставила задачу жениться на Гау уже в этом году.

"Миссис Вандербильт, к тебе обращены взоры миллионов трудящихся, – разговаривал я сам с собой, – Помоги и мне".

О моей женитьбе на Гау родители говорят как о состоявшемся факте.

– Бекен верный человек, – говорит об отце Гау Валера. – Когда мы умрем, он не бросит тебя.

– Знаешь, что мой папа говорит о твоем отце? – спросила Гау и сказала: "Папа говорит, таких, как твой отец, в Казахстане нет.

Такие, как Абекен, говорит папа, есть только в Ленинграде".

Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку. Бекен Жумагалиевич человек крайностей.

На меня надвигается… Необратимость, иначе, невозврат, гарантируется безвозвратными потерями эксергии. Что такое эксергия? Если энергия – способность к совершению работы, то эксергия есть та ее часть, что расходуется непосредственно на совершение работы. Оставшаяся неизрасходованной, вторая ее часть, называе мая анергией, представляет собой балласт, который всегда и обязательно присутствует в энергии. Далее. Полезно расходуемой в процессе эксергией счи тается та ее часть, которая содержится в полученном продукте технологического процесса;

все остальное – потери эксергии на необратимость.

Шеф с теорией Озолинга про необратимость не знаком, потому, когда уволился с последнего места работы, через месяц пришел домой с улицы и со смехом объявил:

– Еду с бичами на шабашку.

Приехали. Шеф не стыдится общения с опустившимися мужиками. Смех смехом, но кажется, он не отдает ясного отчета в том, что вопрос не в работе и не в заработках.

Примечательно и то, что и Ситок не имеет ничего против шабашки.

– У него нет самолюбия, – сказала мама, – Без самолюбия человек ничего не добъется.

Матушка заблуждается. Собака зарыта не здесь. Сколько людей спокойно и счастливо обходятся без самолюбия, довольны жизнью. Потом ведь Шеф как раз именно тот человек, который без самолюбия не Шеф.

Согласен, он перестал приглядываться к себе. Допустил одну-другую поблажку настроению и пошло-поехало.

Во всем остальном он остался таким, каким и был всегда.

У нас обоих складывается так, что думать о себе, искать выход приходится лишь после того, как событие произошло. Предвидеть не про нас. Это как в общей энергетике анализируют положение только после того, как волевым порядком понастроят электростанций, а после размышляют: где здесь логи ка? Но то, что наука идет позади практики для энергетики не имеет ровным счетом никаких губительных последствий.

Для Шефа, Доктора и, отчасти, меня – как раз наоборот.

Работа на шабашке ждет Шефа к концу октября. 11-го или 12-го возвращается Доктор.

Захват Кемпил рассказал о стычке Жроны с Есом Атиловым. Жрона в прошлом увлекался джиу-джитсу, стебается как заправский самурай – безжалостно.. Ес сильно поздоровел и из скромного мальчика превратился в одного из главных шпанюков центра. Дерется, как и Жрона, до последней капли крови. Тем не менее, из опаски, что Жрона с алатаускими затопчет его, позвал на подстраховку Шефа.

Жрона действительно пришел не один. Кроме Кочубея, Кемпила и других Жрона привел с собой и Тимку Хрыча. Тимка, пожалуй, самый что ни на есть грозный пацан в центре города. Он один стоит банды. Шефа Хрыч знает, может из уважения к воспоминаниям детства и считается с ним, но, ежели разозлится, то и моему брату вполне могло не поздоровиться.

Шеф поступил, не теряя лица, мудро. Сказал, что Ес и Жрона пацаны свои, почему и должны драться один на один.

Жрона хорохорился, Ес, как рассказывал Кемпил, заметно перетрухал. В последний момент Шеф под предлогом, что повод пустячный, остановил кро вопролитие.

Листопад На кухне дернулся и заурчал холодильник. Нуржик спит в детской.

При свете уличных фонарей в полутемной комнате мерцает огонек индикатора "вкл" проигрывателя. Пол Маккартни с кентами хихикает.

Гау стесняется разгуливать голой при свете. Но все равно все и так видно. Видно, да и вся она доступна настолько, что моя беспомощность вызывает в ней сочувствие.

– Ты устал… Тебе надо одохнуть.

– Тогда я пойду домой и отдохну, – сказал я и поднял брошенную у дивана одежду.

– Завтра придешь?

– Приду. Ты извини, что так… – Ой, ну что ты говоришь… Отдохнешь и все получится.

– Будем надеяться.

Музыка Вагнера – музыка рабов.

Альбер Камю К обеду забежал Зяма. С собой у него две бутылки вина и томик Шекспира на двух языках: на одной стороне листа английский текст, на другой – перевод на русском. Через десять минут вино мы придушили до до нышка и Зяма, перелистывая Шекспира, загундел по английски..

В комнату вошел Озолинг. С утра он в институте, на секции Ученого Совета. Мурлыкая, И.Х. заглянул через плечо Зямы: "Что у вас?".

– Шекспир в двойном переводе.

– Шекспир! Вы читаете Шекспира? – приятно удивился И.Х.

– Читаем и Шекспира, Иван Христофорович.

– Очень хорошо.

Момент поквитаться за контрудар в Померании удобный и я пошел на штурм Зееловских высот.

– Иван Христофорович, почему у вас ехидствующий скепсис ко всему казахскому?

Озолинг повернулся ко мне.

– Что?! – Старика было не узнать, я застиг немца врасплох.

– Что, что?! – я открыл огонь прямой наводкой. – Я за вами давно наблюдаю. Думаете, я ничего не вижу?

– Что? Что вы видите? – Озолинг в смятении.

– Все вижу я. Вы нам все уши прожужжали своими Гете и Гейне.

Почему? Что вы нам хотите Гете и Гейне доказать? Думаете, Джамбул, наш любимый Джамбульчик хуже ваших Гете с Гейне?

– Не спорю, – голос у деда дрогнул.

– Еще бы вы спорили! К вашему сведению Джамбульчик с Абайчиком в миллион раз лучше Гете с Гейне. Разве не так?

– Та-ак…, – И.Х. не знал, как от меня отделаться.

– Если так, то почему бы вам как следует не взяться за изучение казахского языка? – спросил я и посоветовал. – Для полного исправления вашей сущ ности, думаю, вам же лучше будет, как проснетесь, с утра брать домбру и петь на казахском песни Джамбула.

А мы будем вас контролировать. Договорились?

Из рук Озолинга выпал портфель. Зяма поднял его. С портфелем под мышкой И.Х. выбежал из комнаты.

Через полчаса заявился Шастри.

– Ты что это деда стращаешь!

– Пошутил я.

– Иван Хрстофорович перепугался. Говорит: он, что, в своем уме?

Я, говорит, никогда ничего плохого про казахов не говорил.

– Может и не говорил. Но я то чувствую, что он о нас думает.

– Мало ли что человек про кого думает. Брось.

– Не твое дело. Передай ему: будет ябедничать, я ему еще не такой "дранг нах остен" устрою. Преступления нацизма срока давности не имеют.

– Ладно тебе. Горбатого могила исправит.

Будь Озолинг помоложе и покрепче, обратка за контрудар в Померании не получилась бы. Сталин изверг, но все равно, сдается мне, И.Х. рано выпустили. А если бы штурм Зееловских высот сорвался?

Не беда. Придумал бы что-нибудь другое.

Ю Си Почти как… В тот день проснулся рано и долго лежал. Лежал, думал и вспоминал. Вспомнил и том, что Гау вчера объявила: "Послезавтра из Уральска возвращаются родители". Помнится, еще я подумал: "Ну и что?

Ничего страшного". Не успел подумать, что так вот непонятно для чего зря я себя успокаиваю, как вдруг почувствовал: что-то со мной произошло. То ли передернула моментально исчезнувшая судорога, то ли что-то отпустило меня. Переменилось настроение.

Я выбросился из кровати и побежал в ванную.

Если долго мучиться, что-нибудь получится. Суетные ухищрения может и мало в чем результативны, но всякое деяние всегда лучше бесплодного при читания над горемычностью участи.

Кому возносить хвалу, – миссис Вандербильт или самому Полу Маккартни, – не знаю, но только в том, что кто-то в последний момент пришел на помощь – сомнений нет.

… Свет выключен. Гау привычно разделась. Из форточки тянуло холодом.

– Поднялся ветер, – сказала Гау.

– Может закрыть форточку?

– Как хочешь.

– Закрою, – сказал я и потянулся к окну.

Я дотронулся до форточки и тут случилось то, о чем я давно успел позабыть. Тот самый недоумок, от которого я натерпелся за двенадцать лет столько, что и рассказывать скучно, взял да и сам по себе, без всяких уговоров, восстал из безжизненного забытья.

– Гау, смотри! – закричал я. – Он встал.

– Ой! Как он хорошо встал! – Гау хлопала в ладоши.

Но это было еще не все. Недоумок поднялся так, что пролилась первая кровь.

Дело в том, что мусульманин я по рождению, но положенный обряд посвящения в правоверные в свое время не прошел. От припоздавшего пробужде ния край плоти порвался.

Гау переполошилась. Я побежал в ванную. Она за мной.

– Отложим до завтра.

– Но завтра приезжают родители.

– Придешь после занятий ко мне домой.

На трамвайной остановке никого. В центре города жгли листья. Дым, увлекаемый ветром, стелился над трамвайными проводами и уходил в темное небо, по которому медленно плыли синие облака.

Только что я одержал победу над импотенцией. В том, что завтра у меня с Гау все получится, я не сомневался. Доннер веттер! Победить собственное бессилие можно. Надо только сильно хотеть. Хотеть даже тогда когда хотеть никак не хочется. Хотеть через силу, через не могу и через не хочу.

Я другими глазами глядел на небо, на фонари. Я полной грудью вдыхал дым от листьев и думал о том, что наконец-то начинается нормальная, как у всех, жизнь. При всем этом я успел позабыть о вчерашней тоске и не слишком то и радовался, считая, что произошло то, что когда-нибудь и должно было непременно произойти.

День Конституции Шефа дома нет двое суток. Вечером следующего дня родители с Ситкой Чарли ушли к Какимжановым.

Гау пришла в девятом часу.

– Кушать будешь?

– Потом.

Потом так потом.

… Мы лежали и молчали. Все произошло быстро и суматошно.

Громоподобный треск разорвал тишину вечера. "Ур-ра- Ур-ра!".

Ожила и зашлась в радостном крике окрестная детвора. Ба-бах!

Прогремел новый залп.

– Что там?

– Салют.

– В честь чего?

– Не знаю.

Я включил телевизор. Программа "Время" передавала заключительную речь Брежнева. Сегодня, 7 октября 1977 года сессия Верховного Совета СССР избрала Леонида Ильича Председателем Президиума Верховного Совета страны и приняла новую Конституцию.

Ближе к полуночи ЦТ передавало повтор сопотского Гала-концерта.

"На сцену Лесной оперы приглашается группа "Червоны гитары"… Художественный руководитель Северин Краевский… "Не спочнемыс"… "Не успокоюсь"… Сопот забился в истерике. И правильно сделал. Потому что "Не спочнемыс" Краевского – это пиз…ц… Глава то такое осень?

ЧГлаза увокзале Докторасемерика на строгом, не сказать, что уж слишком мертвые. Они наполнены непонятной душевной болью, взгляд брата пронизы На встречал Шеф.

Доктора после вает тебя откуда-то изнутри. Разговаривает он, но глаза как будто осязаемо прощупывают тебя.

Что его там били – можно не спрашивать. Я и не спрашивал.

Беспорядочно рассказывал ему о том, кто, где и как, Доктор молчал и прошивал меня глазами: "Что-то ты не о том… Все это мелочь, ерунда…". Сам же я несколько раз успел позабыть, кому, по сути, обязан брат семериком.

Что-либо заметного в отсутствие Доктора на воле не произошло. Что было, то прошло. Доктор прописывался, вставал на учет в милиции и не забывал помогать матушке. Папин родич Омирзак, замдиректора асфальтобетонного завода по АХЧ, устроил брата техником в группу КИП и автоматики.

Про зоновскую жизнь он не рассказывал и учил нас чаепитию по-зэковски.

– Заварю-ка я вам купца.

Купеческий – обычный, крепко заваренный чай. У каторжан в особой цене купец с понтишками (барбарисками). По итогам длительных наблюдений менты убедились: крепко заваренный чай – профилактика дизентирии и с недавних пор главное управление исправительных учреждений разрешило зэкам чифирить.. Чифирь, говорит Доктор, хорошо отвлекает от депрессивных думок.

Прошла неделя, за ней вторая и Доктор вошел в колею. Глаза его приняли человеческое выражение.

Будет ветер, или буря, Мы с тобою навсегда!

По соседству сдали писательский дом на пять подъездов. Довоенным постановлением Совнаркома психбольным полагается дополнительная жилпло щадь. Местком Союза писателей выделил Ситке и Джону двухкомнатную квартиру, но не в новом доме, а свободившуюся после сына одного литератора, в панельке. Квартира на окраине города, в третьем микрорайоне. Родители дали объявление об обмене квартиры на однокомнатную в центре.

Доктор пить не помышлял, вел себя образцово и мама дала ему ключи от квартиры Ситки и Джона.

Доктор по делам прописки звонил в домоуправление, ошибся номером и попал на ту, о какой на зоне и мечтать не помышлял. Женщину зовут Люда, ей 31 год, у нее прекрасное тело и работает она в управлении делами Академии наук.

– Баба культурная, – рассказывал Доктор. – Вы бы видели ее документы!

– Ты рассказал ей, что от Хозяина вернулся? – спросил Шеф.

– Ты что! Сказал, что я завлабораторией.

До последней ходки Доктор говорил, что забыл когда последний раз целовался с женщинами.

"Я им только в рот даю". – говорил он в 60-х.

"…Молодая прокурорша, оторвалась от бумажки, поглядела на меня злыми глазами, и продолжила чтение обвинительной речи. Она говорила, что я опасный рецидивист и просила суд дать мне семь лет строгого, а я смотрел на нее и думал:

"Какие у нее серьезные документы! Поднять бы ее на карабас!".

…Борман тянул с отдачей долга и предлагал рассчитаться петухом.

Я пошел в отказ. Такой расчет мне не в масть. Не из-за того, что наслушался страхов про фикстулу.

Многим зэкам в кайф прочищать дымоход, но месить глину не только противно, но и стремно.

Немец не отставал и однажды уговорил.

– В нашем петушатнике есть Андрюша. Мальчишка в единственном экземпляре. Сам я его никогда не дырявил. Но такой минет тебе и баба не сделает.

Мальчик до того нежный… Закачаешься.

Может попробуешь?

В коптерке Бормана сильно натоплено.

Андрюше лет двадцать с небольшим. Симпатичный, с грустными глазами петушок. Передних зубов нет.

Я сидел на табуретке, Андрюша оценивающе оглядел меня и стал стягивать с меня штаны.

Он осторожно взял в руки и несколько раз облизал елду.

Обращался он с ней мягко, не спеша. Я закрыл глаза и представил, как е… не какого-то там атбасарского петуха, а Элизабет Тэйлор. Андрюша входил в раж. Его, как и меня, начало забирать.

Он заглотнул кончик и крепко сжал губы. От переполнявшего нетерпения я вломился в тугое влагалище Элизабет Тэйлор и попер по бездорожью… То был натуральный запсилаус.

Когда все кончилось, Андрюша свежей марочкой обтер елду.

Борман достал из тумбочки плаху чая, две пачки сигарет. Андрюша молча забрал угощение и ушел.

Немец подкинул в буржуйку пару чурок, снял с плиты чифирьбак, замолотил косяк ручника. Скурили на двоих папироску, хапанули чифиря.

Прошло с минуту, немца и меня накрыло…".

Нуржан Ахметов. "День рождения". Рассказ.

Сейчас Доктор рассказывал, как ему хорошо с Людой, и какая она умная.

– Она говорит, что я ей до матки достаю.

Лия Ахеджакова всегда играет одинаково "Немецкая волна" передает воспоминания Надежды Мандельштам.

Перечисление мук, страданий, навевают смертельную тоску.

"Голос Америки" посвятил передачу памяти Пазолини. Два года назад в привокзальных кушарях Рима его убил молодой наркот. Хиппарь показал в по лиции: маэстро якобы пристал к нему с непристойными предложениями. За что и забил его насмерть доской с гвоздями.

Я ничего не знаю про Пазолини кроме того, что он коммунист и что все только и говорят, как он неизмеримо велик. Слышал и о его предложении Ев тушенко сняться в "Евангелие от Матфея". Говорят, поэт похож на Христа. Только кто видел живьем Иисуса?

В 75-м "Литературка" на смерть иррационалиста поместила суховатый, отстраненный материал. Пазолини известен в Союзе по слухам, фильмов его у нас никогда не показывали. Может в Доме кино и крутили "Евангелие от Матфея" или "Сало", – об этом мне не известно.

"Литературная газета" писала, что поэт и режиссер исследовал тему сошествия и возвращения из ада. Для серьезного осмысления темы ада надо быть глубоко религиозным человеком, верить, что рай и разные там чистилища это не метафоры, а то самое, что освобождает человека от вопросов о смысле жизни. Словом, ни о чем не думай, кроме как об обязанности "жить, чтобы жить". За нас все давным-давно решено.


Отечественные критики особо подчеркивают, что Пазолини считал смерть главным событием человеческой жизни.

Охваченный тяжкой депрессией умирал Гоголь, перед смертью сбежал от жены Лев Толстой, Есенин так тот вообще покончил собой.

Что позволено Юпитеру, не дозволено быку. Быки это мы.

Теперь же судя по тому, как советская печать не заостряла внимание на обстоятельствах лишения жизни сеньора Паоло, можно еще раз сделать вывод о том, что для небожителей важен только сам факт смерти, но никоим образом не его форма.

Если вам ночью не спится, Попробуйте в кого-нибудь влюбиться, Из тех, что от вас далеко… Шеф уехал на шабашку, обещал вернуться к Новому году. Это он спецом. Чтобы свадьбу пропустить.

Проводы Гау ее родители устраивали в зале торжеств городского Дома быта.

Матушке не захотелось отставать. Место удобно и выгодно тем, что продукты, напитки можно использовать свои. Зал вмещает не более ста человек.

Пришлось дополнительно завезти стулья из разных мест. Все равно с местами впритык.

– Кого позвал с работы? – спросила мама.

– Всех, кроме Шкрета и Еремы, мужиков из лабратории.

– Почему не пригласил Шкрета и Ермека? Женщин?

– Сам знаю.

– Шкрета и Ермека не приглашать – дело твое. Но женщин позвать надо.

– Сама же говоришь, нет мест.

– Для твоих женщин твоих места найдем. Сколько тебе говорить: с женщинами надо быть осторожным.

– Не лезь не в свое дело!

– Ладно. Успокойся.

Женщин с работы мне хотелось позвать и места для них за счет отказа другим в приглашении, конечно же, нашлись бы. Не позвал я их из-за Доктора.

Подумал, увидят брата-зэка, начнутся расспросы, то да се. Ситка Чарли, если на момент свадьбы будет в отпуске, дома посидит.

Для матушки предсвадебные хлопоты что-то вроде сбывшейся мечты.

Она не перечит, угождает. Попросила умкиного мужа Мерея достать для меня три коробки чешского пива. Кроме "Праздроя" и "Будвара" Мерей привез хорошо очищенную водку, коньяк, какой никто из нас никогда не пил.

Лица желтые, Скажите, что вам снится?

Свадьба в разгаре.

– Гау, пойдем в комнату отдыха.

– А удобно?

– Удобно.

С крайнего стола окликнул Олежка Жуков.

– Гау, Бек! Бухните с нами.

– Народ кругом. Нельзя.

– Тогда я в комнату отдыха принесу.

– Неси. Да поскорей.

В комнате отдыха шевелилась оконная портьера. Кто там прячется? Я отдернул занавес. У окна с красным мордом, мокрый от пота, Лал Бахадур Шастри. В руках держит кальсоны.

– Во чтобы их завернуть? У тебя с собой нет газеты?

– Откуда у меня газета? – Шалун что-нибудь да выкинет. – Кальсоны на фига снял?

– В нижнем белье танцевать жарко.

– Ты бы лучше брюки снял и танцевал в кальсонах.

– Хе-хе.. Скажешь… Шастри обтерся занавеской и удалился с кальсонами под мышкой.

Наконец появился Олежка. С ним Кочубей. У последнего в руках бутылка "Арарата".

– Бек… – Жуков поднял бокал. – Знаешь, как я рад, что у тебя такая жена! Если б ты знал… Гау у тебя… Она у тебя такая, что я… Ну ты понимаешь… Я ко нечно рад, что ты наконец женился. И вдвойне рад, что у тебя есть Гау.

– Спасибо, Олег. – тихо сказала Гау.

А лаве спан 22 декабря экзамен в аспирантуру. Председатель комиссии Устименко. Он теплофизик, потому экзамен в отсутствие еще одного члена комиссии – Каспакова – принимает Лойтер.

Среди своих приемный экзамен формальность. Лойтер не стал докапываться с каверезными вопросами, мигом смекнув какой из меня энергетик, быстро отпустил.

Пришла отметить с нами День энергетика Фая. Обнялись, расцеловались и пошли к столу.

Последним пришел Каспаков.

– Не дают дома работать, – пожаловался завлаб. – Звонит Устименко, звонит Лойтер. Без вас, говорят, принимать экзамены у аспирантов не будем.

С очередным подколом не преминул возникнуть Хаки.

– Они боятся вас, – сказал он.

– Боятся? – напыжился Жаркен Каспакович. – Чего им меня бояться?

– Ну как же, – Хаки нарисовал в воздухе большой круг. – Вы на уровне. А они кто?

– Они кто? Ха-ха! – Каспаков выпустил животик. – Ну, наверное, и они что-то из себя представляют.

– Да ну…, – пренебрежительно махнул рукой Хаки. – Им до вас как … Тьфу!

Жаркен прекрасно знает Хаки, но все равно попадается в ловушки танкового генерала. Нравятся ему ловушки генерала Гудериана.

Матушка решила исправить ошибку и велела позвать женщин домой.

Согласились пойти только Фая и старший инженер Алима Омарова.

Остальные уперлись.

Пришла с занятий Гау.

– У тебя жена молодая. – сказала Фая.

– И мы с тобой не старые.

31 декабря 1810 года давался бал у екатерининского вельможи… Вельможами екатерининской эпохи в КазНИИэнергетики отродясь не пахло. Бальным танцам учить сотрудников тоже было некому, но дискотека бы ла и проводилась она не только под Новый год. Подготовка к дискотеке не хлопоты по организации бала у екатерининского сановника. Делов – раз-два и обчелся. Ответственный за организацию и порядок на институтской трясучке комитет комсомола. Загодя в вестибюле вывешивается объявление. В дис котечный день, после обеда комсомольцы выносят из актового зала стулья, проверяют аппаратуру.

Все. Можно роки мочить.

Из лаборатории чаще других остается на танцульки Кул Аленов. Для чего он загодя припрятывает в стол пузырек. Его он распивает в перерыве между танцами со своими жертвами. Не все институтские девицы знают, что такое "беклемиш", но всем нравится, как ухаживает за ними Аленов.

Лаборанту Темира Ахмерова Гуррагче 22 года. На пачку – вылитый первый космонавт Монгольской Народной Республики, сбитый, подвижный.

Монгол – парень себе на уме. Если и выпивает, то больше за компанию.

Предпочитает курнуть.

С некоторых пор он околачивается среди моих молодых кентов.

Раньше Гуррагча жил около кинотеатра "Алатау", водил дружбу с Кемпилом, Жроной, Кочубеем и другими. Кочубею известно: у монгола постоянно с собой контрольный башик хорошей нашки, потому и он нередкий гость институтской дискотеки.

Сегодня 23 февраля, женщины поздравляют мужиков. Кул блатует женщин остаться на дискотеку. Из наших никто не подписывается.

Заглянула с поздравлениями Кэт. У нее проблема с начальницей.

Последняя придирается, выживает курильщицу из отдела. Вчера попросила Кэт поискать новое место работы.

Не долго думая, Жаркен предложил ей припасть к нашему столу:

– Переходи к нам. Тебя это устраивает?

Кэт это не только устраивает. Она обрадовалась и охотно присела за стол.

– Карлуша будет заниматься энергетическими балансами, – объявил Каспаков.

Шастри потер руки от предвкушения – Кэт будет работать в его группе..

– Теперь дела у нас пойдут как по маслу. Предлагаю выпить за пополнение.

– Нурхан… Ты это… брось. – Жаркен Каспакович напустил на себя строгость.

– Не беспокойтесь, Жаркен Каспакович, – заверил шалун завлаба в пристойности, – Это для науки.

– Ну… – Каспаков поднял кружман с водкой. – Против науки возражений нет. – сказал он и выпил.

Сдается, что завлаб и сам не прочь раздвинуть перед Кэт горизонты науки. А то с чего бы, и глазом не моргнув, не отходя от кассы, разрешил главный на все времена вопрос – кадровый.

Шастри не такой, как Кул, любитель дискотек, но если присоединяется к мероприятию, то танцует бодро и неутомимо. Пляшет он, как Жорж Мило славский из фильма "Иван Васильевич меняет профессию". Сколько Шастри выпил в тот день трудно сказать. Но много ли ему надо, если рядом Кэт?

…Гуррагча и Кочубей появились в актовом зале вместе. С ними почему-то сварщик Тимошка из мехмастерских, мужичонка лет пятидесяти. В свое вре мя с Тимошкой любил с утреца освежаться Зямка.

Сегодня сварщик был тоже пьян, причем, вдребезги и порывался пригласить кого-нибудь на танец. В тот вечер было из кого выбирать.

Лениво скучали главные институтские лярвы – Ладя из бухгалтерии, Лорик из приемной, Ирочка из химлаборатории. Тимошка, однако, не обращал внимания на первых красавиц института и упорно тащил в круг имен но Шастри. Бывали времена, когда они на пару с Шастри твистовали. Но когда это было! Шалун может и позабыл те танцы, но Тимошка вспомнил и подумал о том, что неплохо бы и тряхнуть сединой, и более удобного партнера, чем шалунишка, никого в тот вечер не призна вал. Шастри, хоть тоже был пьян не меньше сварщика, неизвестно почему упирался и стеснительно отговаривался:

– Тимошка, не лезь. Не надо.

Сварщик молча тянул за руку Шастри и по буху не понимал, отчего Шастри сегодня столь конфузливо упертый? Допреж ведь никогда не стыдился сбацать с ним кроме твиста и цыганочку с выходом. Неудобно было Шастри потому, что с ним рядом сидела на, прилаженной вдоль стены актового зала, лавке Кэт. Чтобы покончить с двусмысленными приставаниями сварщика, Шастри догадался пригласить на танец экономиста планового отдела.

Они были второй парой, вошедшей в круг… Есть примета: если танцоры падают на паркет вдвоем, то это к счастью и любви. На тот случай, если кроме них грохнется кто-то еще третий, ничего в той примете не говорится.

Тимошка увязался за Кэт и Шастри. Грянула "Ком ту геза" и троица подожгла. Раз, два, три… Шастри выкинул ногу вперед, Кэт ответила тем же, Ти мошка, не ведая разницы между "Ком ту гезой" и "Барыней", затеял катавасию с танцами в присядку. И произошло то, что должно было произойти. То ли Шастри??чаянно задел но?????имошку, то ли работник сделал подсечку, – я не заметил, – но едва-едва "Ком ту геза" набрала скорость, как все трое дружно повалились на пол.

Тимошка мгновенно опомнился, вскочил на ноги и быстро скрылся из глаз. За ним со смехом поднялась Кэт. Шастри повержено, уткнувшись носом в пол, лежал и не пытался встать. По стенам и потолку актового зала прыгала, офонаревшой цветомузыкой, институтская дискотека.


Шалуна обходили пляшущие пары, никто из молодежи не собирался поставить шалуна на ноги.

Кэт, продолжая смеяться, села рядом. Я обратился за помощью к Кочубею:

– Давай поднимем человека.

– Сам иди поднимай, – Кочубей брезгливо отвернулся.

Я бы конечно и один мог поднять Шастри. Но хоть среди танцоров чужих не было, одному поднимать Лал Бахадура не в жилу. Шастри продолжал ле жать красным мордом вниз. Тьфу на вас всех. "Ком ту геза" дошла до места назначения и с шипением испустила дух. Под "Ди Пепл" мимо танцующих я продрался к Шастри.

– Вставай, – я обхватил его обеими руками со спины и попытался приподнять.

Он хоть и маленький, но тяжелый как мешок картошки. Шастри не только не поднимался, но и не мычал.

– Вставай, кому говорят, – я поднял его за подбородок и отшатнулся.

С открытыми глазами Шастри не подавал признаков жизни. Этого еще не хватало! Сдох от "ком ту гезы"?

– Вставай! – прокричал я ему в ухо. – Карлуша тебя на беклемиш зовет!

"Беклемиш" моментально оживил Шастри. Зрачки Нурхана пришли в движение, обрели прежнюю шаловливость. Лал Бахадур моргнул и, быст ро-быстро захлопотав глазами, вскочил и резиновым мячиком запрыгал в сторону хохотавшей Кэт.

Забота наша такая, Забота у нас простая… Алдояров, что строил во дворе Еремы гараж для жигуленка, шагает от успеха к успеху.

Он месяцами пропадает в Экибастузе, где кипит строительство первой очереди ГРЭС-1. Не интересовался, чем он точно занимается, кажется, горелка ми. На подсветку высокозольного угля расходуется много мазута, розжиг топлива влетает в копеечку и Алдояров пытается помочь станционной энерге тике снизить расход нефтепродукта.

Недавно у него вышла монография, что говорило о приближении защиты докторской. Если он защитится, то в институте (вместе с Ахмеровым) будет два доктора казаха.

Чокин недолюбливает теплофизика. Одно время Шафик Чокинович продвигал его, сделал секретарем комитета комсомола, а когда спохватился – было уже поздно. Помимо защиты докторской Алдоярову обязательно надо вступить в партию, в противном случае все его заявки на будущее ничего не стоят.

Пробивает он анкету в райкоме самостоятельно. Связи у него есть, сам он человек, не сказать что дюже обаятельный, но напористый.

В Экибастуз с ним летает Галка Пустовойтенко из химлаборатории.

Для опытов. Алдояров собрал вокруг себя в коридоре Кула, Кальмара (с.н.са лаборатории топочных устройств) и делится с ними результатами натурных испытаний.

Кул возвращался из коридора и говорил нам: "Бирлес рассказывает, как он харит Пустовойтенко… Красок не жалеет. Рассказал, как все у нее там хлю пает, как она стонет, орет…".

Другая пассия Алдоярова, что носит кличку "Мать", знает, чем привадить институтского жеребца, потому и не бреет под мышками. Но это еще что, по сравнению с тем, что от нее на расстояние несет лошадиным духом. Бирлес, однако, уверяет кентов, что его шадра не кобыла какая-нибудь и благоухает отнюдь не конюшней.

– Это у нее адреналин… – объясняет он.

За природный загар Саян присвоил Алдоярову кликуху "Пол Робсон".

Зря Саяша обидел певца. У Пола Робсона добрые глаза.

Семья у Алдоярова на первом месте. Если, кого из сотрудниц института пользует он продолжительно долго и на постоянной основе, не забудет преду предить: "Жена, семья для меня святое. Так что не надейся".

Кто спорит? Семья святое, но и НИИ, как о том принято думать, – не болото. Это к тому, что о святых вещах более всех трещат дюди, прямо скажем, зна ющие, о чем они говорят.

Эпизод этот произошел, когда работали с нами Володя Семенов и татарка Альбина. Женщина, о которой пойдет речь, звали ее Зухра, готовилась к за щите кандидатки. Хороший ученый и сама не без приятности. Чокин собирался активно продвигать ее наверх. И эта женщина именно та, о которой я уже вскользь упомянул ранее, – обладание которой, по-настоящему, могло составить предмет гордости Алдоярова.

Зухра разведена, отношения с Бирлесом ни от кого не скрывала, ходили они вместе по институтским коридорам, на банкеты и прочие общественные мероприятия. Зухра человек открытый и говорила подругам: "Алдояров мне муж".

В одной комнате с ней сидела тогда жена Семенова и происходило это в те тревожные дни октября 1973 года, когда Альбина наседала на Володю с настоятельным призывом не отворачивать лица и ответить на вызов времени.

Альбина бегала на второй этаж к Зухре и делилась с подругой: "Что делать? По-моему, Володя – железобетонный".

На что Зухра простодушно замечала: "А, по-моему, у него не стоит".

Стоит – не стоит, это вам не на ромашке гадать.

Наверное, лучше всех знала о том, стоит или не стоит у Семенова, его жена. Альбине с Зухрой никто не мешал поставить вопрос ребром перед женой Володи: "Как у него там?". Но они предпочитали легкомысленно дебатировать вопрос вслух, нисколько не обращая внимания на супругу Семенова. Она между делом слушала Альбину с Зухрой и с краткими отчетами о дебатах бегала на третий этаж.

Энергия накачки, сообщаемая женой, делала свое дело. Наконец супруга прибежала к Володе с последним сообщением: "Все. Они окончательно со шлись на том, что у тебя не стоит. Сейчас решается вопрос о том, какому врачу тебя показать".

Альбина с Зухрой забылись и в нарушении суверенитета личности зашли далеко. Слишком далеко. Это и поставило точку в дискуссии.

Володя снял нарукавники, запер на все замки стол и пошел на второй этаж. Подойдя к Зухре, он спросил: "Ты говорила это?".

– Говорила.

Семенов ударил ее в лицо. Ударил не то чтобы сильно, но чувствительно. "Но дело не в этом". Мужик, поднимающий руку на женщину, даже если он сильно не в себе, всегда знает, на что идет.

Володя знал, кто такой Алдояров и потому дал волю рукам.

Узнал о происшествии Чокин. Если он даже пьянство на работе считал из ряда вон выходящим делом, то, что говорить о том, что кто-то из сотрудни ков посмел поднять руку на его фаворитку? Директор зарычал и скомандовал начальнице канцелярии Михейкиной: "Соедините меня с милицией".

Спустя час директор опомнился и, дав милиции отбой, вызвал из отпуска парторга Лаврова: "Борис Евгеньевич, прошу внушить Семенову, что он него дяй".

Володя защищал честь мужского достоинства. Правильно или неправильно он выбрал способ защиты мужского достоинства опять же дело не в этом.

В данном случае важно другое. Разведенную женщину гнетет комплекс беззащитности. И если бы Алдояров корпусом быстрого реагирования врезал Се менову, можно было бы обойтись и без Лаврова.

Так что судить о том, чего стоит мужчина единственно по его женщине, не только не корректно, но и глупо. Алдояров сделал вид, что это его не касает ся. Что творилось в эти дни с его женщиной, знала только она одна.

Володя и я сидели в комнате одни, когда дверь распахнулась и влетел здоровый казах лет тридцати, за ним Зухра.

– Вот он! – крикнула Зухра.

Казах схватил Володю за шкирятник.

– Убью!

Семенов не то, чтобы перетрухал, – он чуть было не навалил на науку.

Зухра вцепилась в казаха. Это был ее двоюродный брат.

– Аман, прошу тебя, не трогай его! Все испортишь! – Через месяц Зухра защищала кандидатку. – Я тебя привела для того, чтобы он знал, что за меня есть, кому заступиться!

Двоюродный брат поднял со стула Семенова. Володю колотило как боцмана Россомаху с похмелья. Я вышел в коридор. Из комнаты напротив вылез Ерема.

– Ермек, в нашей комнате человека убивают.

– Что? – Ерема вбежал в нашу комнату.- Что?! Что?!

Он увидел, что почем и закрыл дверь.

– Этого не жалко. Пусть убивают.

Аман не убил Володю, даже пальцем не тронул.

Вопрос о том, куда приводят последствия защиты мужской чести, перенесся на лабораторное собрание с участием парторга института.

Лавров говорил так:

– Володя кандидат наук, как будто ученый. Говорят, он хорошо поет, играет на гитаре. Все вроде бы так… Но когда Шафик Чокинович вызвал меня и рассказал о ЧП, я подумал не об этике… – Жаль, что это случилось с Зухрой, – перебила парторга Ушка.- Но Володю довели.

– О чем ты говоришь, Таня! – возмутился Лавров. – Причем тут именно Зухра? Бить женщину низко!

– Борис Евгеньевич, я с вами согласен! – красный как рак встал Каспаков. – Это не вспышка гнева! Володя шел с третьего на второй этаж бить женищину… У него было время подумать, успокоиться. Все он обдумал, рассчитал. Зухра живет одна… По сути он поступил подло, это удар исподтишка!

– Правильно! – закричала Умка. – Семенов – мерзавец! А ты Таня несешь достоевщину!

Встал Саша Шкрет.

– Конечно, нехорошо получилось. Но… из-з-з-з-вините… – Саша забуксовал.

– Что ты предлагаешь? – крикнула Умка.

– Предлагаю поставить Володе на вид. – выдавил из себя Шкрет.

– Какой еще вид?! – Умка тоже раскраснелась. – Саша, уж лучше бы ты помолчал.

Нападками на Семенова недовольна и Фая. Она сверкала глазами и поддерживала Ушку.

Альбина отмалчивалась.

Я сидел за одним столом с Еремой. Сзади Шастри. Мы перешептывались.

– Это не собрание, – сказал я, – а базар-вокзал между казахами и русскими.

– Конечно, – подтвердил Ерема. – С русскими сильно яшкаться нельзя.

– Почему с ними нельзя сильно яшкаться?

– Не видишь, что творится? Это, между прочим, НИИ. Если бы такое сделал где-нибудь на заводе, казах, его там бы русские правдолюбивцы с говном съели.

Ерема безжалостно прав. Русские не правдорубы. Они правдолюбивцы.

Сзади просунул голову Шастри.

– Интересно, а у Володи действительно х… не стоит?

– Нурхан, ты – лопух! – Ерема все знает. – Конечно, не стоит.

Если бы стоял, пошел бы он бить женщину?

– Да-а…, – Шастри сочувственно покачал головой и философски заметил. – Парень влетел ни за х… Он повернулся и внимательно посмотрел на Альбину.

– Какая чудесная женщина! – сказал он и с тихой обреченностью запел. – "А без тебя, а без тебя у нас ничего бы не вставало…". Ох-хо-хо… – Что вздыхаешь? – спросил Ерема.

– Не могу понять.

– Что не можешь понять?

– Не могу понять, как это у кого-то не может стоять на Альбину.

Володя выступил с последним словом. Говорил он по существу, но туманно.

– Она болтала про мою мужскую силу… Но кому какое дело?

Володя говорил сущую правду. Кому, какое дело? Ровным счетом никому. Алдояров отсиделся, Зухра нисколько не разочаровалась в нем.

Они продолжали, как ни в чем не бывало, дружить, лаврировать по фронту и в глубину.

Яшкаться, словом.

Суть не в них. Суть в том, что гусары денег не берут. Но то гусары. Что они кроме пиф-паф и скачек по пересеченной местности умеют? Ни от одного человека в институте я не только не услышал вопроса: "Почему утерся Алдояров?", но и не припомню, чтобы кто-то завел разговор на тему "Имеет ли пра во любовник быть столь гнилым, даже в том случае, если многие бабы – дуры?". Таких разговоров не было в наших стенах. Мы все как будто согласились с тем, что женатому мужчине стыдно впрягаться за, пусть хоть и любовницу, но женщину. Не положено и все. Такт и пристойность превыше всего.

Короче, НИИ не какое-нибудь болото, поручику Ржевскому делать у нас нечего. Приличия здесь блюдут.

Выстрелю в спину… Отныне Кэт инженер группы промышленной энергетики.

Кэт женщина с понятиями, ей ли не знать, что наука держится на традициях. К 8-му марта она и приурочила прописку.

Слежавшийся за зиму снег и лед еще не растаяли. Было тепло, не терпелось порисоваться перед коллегами и я приперся на работу в обновке – югослав ской дубленке. Накануне вместе с норковой шапкой по большому блату отпустили ее отцу на базе Казпотребсоюза. Дубленка богатая. Настолько богатая, что в ней можно, если бы не жара, и летом ходить.

На подходе к институту поздно заметил чокинскую "Волгу". Директор вылез из машины. Я робко поздоровался, он не ответил. Он не знает кто я, но впервые смотрел на меня. Смотрел впервые не как солдат на вошь, а во все глаза, с тревожным любопытством. Почему? Потому что и на нем была точно такая же, как и у меня, югославская дубленка. Во взгляде грозного директора прочитывался немой вопрос: "Это еще что за неизвестный науке зверь осме лился прикинуться в одинаковый со мной тулупчик?".

Шел дождь, и я то и дело падал в обледенелые лужи. Прописка удалась на славу. Пьяные Кэт и я провожали до дома такого же пьяного Жаркена.

В сумке у Кэт бутылка грузинского коньяка. Пили на берегу Весновки, Кэт и Жаркен целовались, я как референт руководителя нового типа, зажав между ног кейс, держал наготове в руках бутылку со стаканом.

Потом мы кружили на такси по городу. Теперь уже Жаркен и я провожали Кэт. Кончилось тем, что бутылку приговорили и Кэт послала Каспакова на три буквы.

– Куда пойдем? – спросил я.

– К Алмушке.

Алмушка училась вместе с нами в институте. Отец у нее полковник КГБ, недавно переведен в Целиноград. Живет Алмушка с мамой и сестрой.

– Ты извазюкал дубленку, – сказала Кэт.

– Из-за вас, чертей. Первый раз одел… Как думаешь, можно ее почистить?

– Не знаю.

Дубленку жалко. Она теплая-претеплая и легкая, как оренбургский пуховый платок.

Алмушка достала из холодильника пол-бутылки сухого вина.

– Где мы будем спать? – спросила Кэт.

– Я вам постелила на полу в ближней комнате.

Я промолчал. Кэт засмеялась.

Проснулся в шестом часу утра. Рядом неслышно спит Кэт, на диване – сестра Алмушки. С Кэт у нас одно на двоих одеяло. Не хорошо. Не то не хорошо, что рядом спит Кэт, а то не хорошо, что я быстро забываю, что сделала для меня Гау.

Гау нельзя волноваться. Но мы ей и не скажем.

Кэт в ночнушке. Я дотронулся до ее плеча: "Спишь, подруга?".

Молчок. Та-ак… Подруга к измене готова. Я откинул ночнушку, трусики у нее стягиваются легко. Я провел ладонью там. Развертывание закончилось.

Если осторожно, то можно приступать.

– Ты что? – Кэт проснулась.

– Тихо! – прошептал я.

– Завязывай.

– Сказал же тебе, – тихо!

Она вскочила, натянула трусики и перелезла через сестру Алмушки на диван.

– Ты что делаешь? – приглушенно крикнул я.

– Ниче, – донеслось с дивана. – Ишь, раскатал губу.

На работе ни для кого ни секрет, кто вчера провожал домой Каспакова. Сам он пришел на работу с утра и, обеспокоенный пропажей сотрудницы, позвонил к ней домой. Трубку взял Гапон, муж Кэт, и тоже по слал Жаркена на хутор бабочек ловить.

Рядом с Жаркеном Хаки, Муля и Шастри. Им и пожаловался завлаб:

"Что за семья? Чуть что – ругаются как извозчики".

– Что мужу скажешь? – спросил я у Кэт.

– Ничего не скажу. – Она умывалась в ванной.

– Ты сейчас куда?

– На работу. А ты?

– Домой, – я раздумывал. Домой идти не хотелось, Гау на время перебралась к родителям и надо было успеть появиться у себя до ее звонка. – Попадет тебе от Жаркена.- сказал я.

– За что?

– Не помнишь? Вчера ты его на х… послала.

– Да ты че? Не помню.

– Надо было тебе дать ему.

– Все равно бы у него не встал.

– Это почему?

– У моего Гапона по пьянке не стоит.

– Тебе главное надо было дать, а там со стояком он бы и сам разобрался.

– Ай… – А мне почему не дала?

– Пошел ты… Я позвонил на работу. У телефона дежурил Шастри. Он тоже ищет Кэт.

– За Кэт не волнуйся. Она скоро придет.

– Она с тобой?

– Со мной. Встретишь ее на трамвайной остановке и передашь из рук в руки руководителю нового типа.

– Не понял. Какого типа?

– Повторяю для долбое…в! Руководителю нового типа!

– А-а… Понял. На какой остановке ждать?

– На Космонавтов и Шевченко.

На остановке Шастри устроил допрос комсомолки.

– С кем спала?

– Твое какое дело?

– Смотри у меня!

– Ты что, муж мне? Совсем офигел.

Жаркен, Хаки, Муля на работе лечились сухачом. В комнату вошли Шастри и Кэт. Каспаков подпрыгнул на месте:

– Где нашел, где нашел?.

"Тат-та-та-ра-да! Тат-та-ру-та!" Шастри не задержался с ответом:

– "В го-ро-де на-шем…" – затянул шалунишка.

– В каком городе? – Жаркен с похмелюги не догоняет.

Шастри продолжил для непонятливых.

– "Кто-то те-ряет, – строго-умеренно вывел он и, выдержав паузу, мастеровито закончил. – а кто-то на-хо-о-о-дит!".

"Тат-та-та-ра-да! Тат-та-ру-та!".

Хаки налил в кружку вина, протянул Кэт.

– Подлечись.

– Не хочу. – Королева бензоколонки еще не привыкла опохмеляться.

– Муж у тебя…, – пожаловался на узбека Каспаков. – Орет на меня… Обматерил. Дурной такой… – Не обращайте на него внимания, Жаркен Каспакович.

– Он что, ревнивый?

– Он ревнует только к одному человеку.

– К кому?

– Не поверите. К Чокину.

– К Чокину?! – Хаки ревность мужа сотрудницы к директору не сильно удивила. Он сочувственно погладил Кэт по голове. С кем не бывает..

– Ну… Я ему говорю, дурак что ли? А он… Морду твоему Чокину набью!

– Та-ак… Говори, что ты рассказывала мужу про Чокина? Каспаков всерьез обеспокоился безопасностью руководства института.

– Ничего… Ну там… Директор у нас академик, в возрасте, мол… – Сколько вас предупреждать: ничего дома не рассказывать про институтские дела, – Жаркен Каспакович отхлебнул рислинга. – Я знаю, в нашей лабо ратории есть такие, которые рассказывают дома о том, что делается на работе. Не понимаю их… – Каспаков огляделся и спросил Кэт. – А где Бектас?

– Не знаю. Домой наверное пошел.

Выставлю мину… Прошел месяц. На улице тепло. Гау мыла балконные стекла в нашей комнате. Убрала в комнате и положила мокрую тряпку у входа.

– Что, остальные комнаты мыть не будешь?

– Еще чего.

Мне то что. А вот матушке вряд ли автономность снохи понравится.

Лучше бы Гау совсем не принималась за уборку.

Я пошел в больницу к Джону.

– Твоя баба беременна? – спросил Джон.

Мы сидели на ступеньках главного входа в корпус.

– Ситка сказал тебе?

– Да.

– В июле должна родить.

– На. – Джон вытащил из-за пазухи пупсика из папье-маше. – Это твоей бабе.

– Откуда у тебя это?

– Сп…л.

– Ты на меня обижаешься. Мне трудно к тебе ходить. Понимаешь… – Да все понимаю. Ты только не пей.

– А я и не пью.

– Как не пьешь? Вот и сейчас пришел поддатый. Прошу тебя, – не пей.

– Хорошо.

– Ладно… Беги домой. Бабу береги.

Видел бы Джон Гау, может и не сказал, что она баба. Судя по уборке, дела в нашем доме Гау не касаются.

Сюрприз не только для меня.

Гау проснулась и пьет чай на кухне. Зашел Доктор и хлопнул меня по плечу:

– Как дела, Шошкич?

Гау чуть не подавилась от смеха.

– Шошкич?! Ха-ха-ха! Как хорошо вы сказали!

Югослав Шошкич защищал в 1963-м ворота сборной мира на матче Столетия.

"Шошкич парирует, – Гривс добивает!".

"Шошка" – по-казахски свинья. В нашей семье Шошкич имя ласкательное, что-то вроде домашнего свиненка.

Глава "Втелось скорее определитьсяразместите привести себя ввкомбинатаМы обратились к дежурной: такудостоверения и рекомендовала обратиься за разре гостиницу Усть-Каменогорского свинцово-цинкового мы прибыли в девятом часу утра. После предрассветного перелета из Алма-Аты хо с жильем, порядок. мол и так, работники Казахского НИИ энергетики, нас. Дежурная упор не видела наши командировочные шением к заместителю директора комбината по быту. Делать нечего, оставляем багаж и идем на комбинат.



Pages:     | 1 |   ...   | 9 | 10 || 12 | 13 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.