авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 26 |

«FB2:, 01.13.2012, version 1.0 UUID: PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Бектас Ахметов ...»

-- [ Страница 14 ] --

Как там Зяма? Что с ним? Хаки говорит, что от институтских на похоронах был Муля. Толян мужик бывалый. Но такое и не всякий бывалый снесет. О том, что стряслось в его семье не то что говорить не хочется – думать нельзя..

Гидролизный спирт не только сушит рот, он, как и предупреждал Зяма, чреват поперечными напряжениями. Пробовал перебить вином, стало еще хуже. Шастри и Даулет на завод ездят без меня. Обливаюсь холод ным, липким потом, и мерзну под теплым одеялом. Не сплю вторые сутки. Сверлят думки, плавно перетекающие в кошмарики.

Вспомнил о папе. Надо позвонить домой. Дрожащими руками натянул на себя одежду и побрел на переговорный пункт.

– Как папа?

– Ничего. На следующей неделе выписывается.

– Язык не заплетается?

– Вроде нет.

Хорошо если так. В башке ухнул репродуктор: "Внимание…!".

Во как меня кидает. Надо бросать пить! Все. Завязываю.

Скоро Новый год. Что я здесь делаю? Шастри и Даулет обойдутся без меня. Надо сваливать. На самолет перед праздниками билет не достать, да и после туманов о самолете слышать не хочу.

Покачу-ка я на автобусе.

… В салоне "Икаруса" темно и тепло. Скорость по заснеженной трассе сняла остатки гидролизно-поперечных напряжений во лбу.

Пассажиры спят. Мне бы тоже не мешало поспать. Успеется. Потянуло сигаретным дымком. Курил водитель. Я прошел вперед, встал рядом с шофером.

– Можно и мне покурить? Я аккуратно.

Водитель кивнул головой. Справа от него работающий транзисторный приемник. Маяк передавал концерт по заявкам. Дорога до первой остановки в Уч-Арале прямая как стрела. Автобусные фары кроме снежных сугробов из темноты ничего не выхватывают. "Фергиссмайннихт, незабудки…". Что со мной? Откуда незабудки с фергиссмайннихт? Не могу вспомнить. С чего полезли незабудки?

Негромко пело радио. "Не знал, как это хорошо ехать глубокой ночью под музыку", – думал я. Отходить от водителя не хотелось.

Погода – это ты… Туманы в Алма-Ате рассеялись, снега по-прежнему нет. Прилетел из Москвы Саян Ташенев. В Москве, рассказывал он, месяц стоят холода, стены домов промерзли насквозь, жители обогреваются у газовых плит и элек трообогревателей. Колотун установился в конце ноября, обогреватели в итоге дали прыжок нагрузки, как результат, – полетели предохранители, один за одним пошли каскадные отключения электричества, встали насосы, вода в теплосетях обратилась в лед.

Мощность всех теплоэлектроцентралей Мосэнерго равна совокупной мощности всех электростанций Казахстана. Месячные холода разбили в пух и прах управляемость энергосистемой. Несколько десятков ТЭЦ теперь сами нуждаются в помощи извне. Холодно и в соседних с Московской областях. Электроэнергетика Союза закольцована, но подстраховать переброской свободных мощностей Москву удалось только на первых порах. Расчетная надежность электроснабжения при первой же устойчивой непогоде оказалась ни к черту не годной.

Министр энергетики и электрификации СССР Непорожний объясняется в ЦК. Говорит, что авария ликвидируется, но Новый год жители столицы все равно будут встречать с электрообогревателями. Синоптики обещают в ян варе потепление, скорее всего, с его приходом и удастся наладить теплоснабжение жилья.

Ссылки на усиливающуюся напряженность топливно-энергетического баланса в стране и мире не имеют практического смысла, они тема для дискус сий, но никоим образом не дают повода как-то повлиять на надежность энергоснабжения, всей энергетики.

Словом, значение имеет только температура воздуха за окном.

Сапожник без сапог. Муля говорит, что дом Чокина не подключен к центральному теплоснабжению. Домочадцы директора института зимой обогрева ются печкой на газе.

Ты падший ангел мой… Как бабочка огня тебя я не миную… 30 декабря. Лаборатория отмечает Новый год. Разговор за столом вокруг задач на предстоящий период. Каспаков вновь избран парторгом института, говорит о перспективах и не забывает отметить, кто как пьет и закусывает.

– Ты что завязал? – обратился он ко мне.

– Ну так… – неопределенно хмыкнул я.

– Правильно сделал. А то я слышал, как вы там на спирт налегали.

Ха-ха… Дорвались до бесплатного.

Я прошептал на ухо Шастри: "Все знает, все умеет. Он такой же, как и мы…".

– "…Только без хвоста", – в мотив закончил Шастри.

– Вчера наши вошли в Афганистан, – сказал Каспаков.

– Как?

– ТАСС сообщил, по просьбе афганских товарищей туда введен ограниченный воинский контингент… – Афганистан неприсоединившаяся страна, – сказал я. – Нам туда нельзя.

– Не знаю. – Жаркен откинулся на спинку стула. – Говорю, что слышал. Еще передали, убили Амина.

– Пойдешь со мной к Умке? – спросил Шастри.

– Для науки?

– Ага.

– Для науки к ней и без меня можешь сходить.

– Братишка, выручай.

– Берешь амбалом для отмазки?

– Ну.

– Сходим. Силы есть?

– Есть.

Силами Шастри называет деньги. На женщин силы у него всегда есть.

Шастри тоже не знает кто ему нужен. Марьяш доступна, Кэт в декрете, Барбара Брыльски в Польше. Осталась Умка. Если раньше к ней он только под крадывался, то сейчас ни от кого не скрывает, как серьезны его намерения.

Он не прочь и жениться на ней.

Осенью с ним мы проходили мимо дома Умки. У подъезда с подружками играла Анарка. При виде Шастри она бросила скакалку и бросилась на шею фюреру. Любит она доброго, как Дедушка Мороз, Лала Бахадура Шастри.

– Дядя Нурхан, вы хороший! Будьте моим папой!

– Возражений нет, – деловито ответил Шастри и вбросил целеуказание: "С мамой согласуй".

Шастри хоть опрометчиво и тороплив, но, по его понятиям, с Умкой следует поступать красиво. От чего, скорее всего, и затянулось согласование.

Неопределенность тревожит, давит на Шастри. Чудеса случаются не только в Новый год, но и накануне праздника. Вот почему сегодня он с хорошим за пасом сил притащил меня к объекту согласования.

Дверь открыла Анара.

– Мама болеет.

В зале на диване лежала Умка с полотенцем на лбу.

Шастри бросил портфель на пол.

– Сейчас я ее вылечу.

Шалунишка, не прибегая к рукам, двумя движениями, – нога об ногу – скиданул сапоги, и в чем был – в шляпе, плащ-пальто – в одну секунду оказался у дивана и без слов припал к Умке.

– Отпусти! – закричала Умка. – Бектас! На помощь!

– Не кричи! Сейчас… разденусь.

– Что там раздеваться?! Скорей!

Я с трудом отодрал от нее шалунишку. С красным мордом Шастри прерывисто и глубоко дышал: "Какая ты!".

Умка поднялась с дивана.

– А ты что?! – набросилась она на меня.

– Что я?

– Специально ждал? – Умка прошла на кухню.- Любишь поиздеваться.

– Я думал…, – я пошел за ней.

– Что думал?

– Думал, ты кокетничаешь… – Я же говорю: любишь ты поиздеваться над людьми.

– Маненько есть.

На кухню зашел Шастри с портфелем.

– Мы тебе лекарство принесли, – сказал он и достал бутылку русской водки.

– Я пить не буду, – она передвигала на плите кастрюли.

Повернулась ко мне. – Если хотите, пейте сами.

– Я тоже не буду пить.

– Правда? Молодец. А то на тебя пьяного смотреть не хочется.

Какой-то жалкий становишься.

Шастри уломал Умку. Она выпила и взгрустнула: "Анарка вырастет, выйдет замуж… Я останусь одна". Шастри, гладил ее по спине и с дрожанием в го лосе приплывал: "Не переживай. Я с тобой. Ты мне только свистни…" и, подмигивал мне: "Сваливай".

Я сходил в ванную. На трубе-сушилке белые трусики Умки. Почему я должен уходить? Я вернулся на кухню и присел с торца стола. Шастри за каких-то полчаса окончательно поглупел. Он не переставал ерзать на стуле, жмурился и продолжал сигналить испорченным светофором:

"Уходи! Уходи!".

Я откинулся на стуле и увидел раздвинутые под задравшейся юбкой ноги Умки, синие трусики. Уходить не хотелось, но уходить надо – наблюдать и далее со стороны за ласками Шастри не по-товарищески.

Умка опьянела, Шастри не преминет воспользоваться, присутствие ребенка, пожалуй, его не остановит.

Я одевался в прихожей. Анарка крикнула: "Мама, дядя Бектас уходит".

Умка сбросила руку Шастри: "Нурхан, ты тоже уходи".

– Не мог незаметно уйти? – Мы вышли из подъезда.

Шастри уныло махал портфелем.

– Ты это серьезно?

– Серьезно.

– Хорошо тебе.

У Шастри все всерьез..

Утром разбудила мама: "Хаким звонит".

– Из роддома жену выписываю. Поможешь забрать?

У Хаки родился второй сын. Жену с ребенком мы привезли, разместили в комнате, сами уселись на кухне. Мясо Хаки сварил ночью.

– Выпьешь?

Гидролизные кошмарики Усть-Каменогорска успели выветриться из памяти. Завязать еще успею.

– Как тебе сказать? Если только грамель.

– Куда с Нурханом вчера ломанулись?

– К Умке.

– К Умке?

– Шастри вообразил, что уже и она его хочет.

– Дурной он.

– Дурной? Да нет. Страдает полным отсутствием комплексов.

– Это болезнь.

– Считаешь?

– Конечно.

– Смотрю я на него и думаю: "Он то, как раз живет правильно".

– Правильно? Может быть.

– Потом у него все у него дома.

– Это так.

– Пойду я.

– Может допьем?

– Дома хай вай будет. Я дурак, сказал матушке, что бухать завязал. Потом… Новый год… Хай вая не было. Пришли дядя Ахмедья и тетя Шура. Дядя прошел к Валере в спальню, тетя Шура разговаривала с Шефом:

– Нуртас, сколько тебе лет?

– Тридцать четыре.

– Тридцать четыре? – Тетя Шура затянулась сигаретой. – Для мужчины хороший возраст. Почему не женишься?

Шеф от напоминаний о женитьбе устал зеленеть. К тете Шуре он относится хорошо, потому и отделался неопределенным: "Надо бы".

– Бекетай, – перешла от Шефа ко мне тетя Шура, – дочку видишь?

– С полгода не видел.

– Скучаешь?

– Скучаю.

– Сильно скучать ты не можешь. Мало пожили вместе. Ну ничего… Она потушила сигарету. – Дочка вырастет и все поймет.

Из спальни вышел дядя Ахмедья, за ним папа. Он что-то сказал, дядя Ахмедья обернулся и в этот момент отец стал оседать. С кухни в коридор выско чил Шеф и успел подхватить его. На руках он занес Валеру обратно в спальню, уложил на кровать.

С врачами скорой разговаривала тетя Шура.

– У агатая инсульт.

В двухместной палате папа пока один.

– Тогда… – отец хорошо помнит, что с ним произошло осенью 73-го. – Когда я дома упал… Надо было сразу обратить внимание… Впрямую он не напоминает, кто его тогда довел до криза. Смотрит на меня, как бы пытая: помнишь? Я хорошо помню его возвращение из Минвод.

Пришел проведать отца незнакомый мне моложавый толстяк.

– Ты в свое время хорошо гулял… – Сочувственно говорит кругляш отцу. – Теперь расплачиваешься за молодость. Да… Папа молчит. Мне бы заткнуть рот этому баурсаку. Но я тоже промолчал.

В соседнем писательском доме живет под пятьдесят семей. Получил в первом подъезде квартиру и писатель Куаныш Шалгимбаев, отец Большого. Шалгимбаев в республике человек известный.

В магазине Шеф столкнулся с Большим. Эдька несколько лет вкалывал в Джезказгане на шахте взрывником и месяц назад переехал с семьей к отцу.

Большой взялся за ум, не пьет, рассуждает дельно.

– Думаю семью оставить у родителей, а самому махнуть обратно в Джезказган. Нуртасик, поехали со мной? Поработаешь взрывником.

Деньги платят хорошие.

Шеф не то чтобы загорелся. Вообще-то он не против, но уклоняется от прямого ответа. Что тут в самом деле мудрить?

"Все у тебя Нуртасей нормалек. – думал я. – Главное, что у тебя член Политисполкома Коминтерна работает. Я то думал… Тридцать четыре года – для мужика это не возраст. Женишься, будут у тебя дети. Как ты любишь возиться с малышней! Родится у тебя спиногрыз, может и не один. Будут у меня пле мяши от Шефа. Братья и сестры Дагмар. Что нам еще нужно?".

– Паспорт я где-то посеял.

– Паспорт в два счета восстановим. – Шалгимбаев засмеялся, положил Шефу руку на плечо. – Вот только отойду после ранения.

Неделю назад незнакомые щеглы в нашем районе порезали Большого.

Эдька через местных ищет их.

Сорок шестая школа, где Шеф и Большой учились до четвертого класса, в двух шагах от дома. До сих пор осталась восьмилеткой. Оба вспоминают од ноклассницу Людку Арсентьеву.

– Интересно, где она сейчас?

– Где? – Шеф пожал плечами. – Замужем, наверное, детей растит.

– Ты был в нее влюблен.

– Не я один.

Знать, Арсентьева не простая одноклассница, если оба до сих пор не могут забыть ее С Людой Арсентьевой Шеф расстался в пятом классе. То был пятьдесят шестой год. В том же году он перешел в 39-ю школу, в класс, где училась тогда Таня Репетилова. О Репетиловой Шеф молчит с 63-го года.

" Подбрасывают…" Инженеру ВЦ КазНИИ энергетики Валентину Гойколову под пятьдесят.

Родом он из верненских казаков, что до революции собирались кругом у Пугасова моста. Мужик экзотично темный. Его небылицы о казахах слушаем мы с Хаки.

– Кунаев позвал в гости весь Верховный Совет ЦК, – рассказывал Валентин, – Они обсуждали с Кунаевым как присоединиться к Китаю… Потом напились и на столе заплясали голые казашки… – Валентин, ты мракобес! – разбалделся я.

– Не веришь? – верненский казак обижен недоверием. – А ведь там были люди и из Верховной прокуратуры.

"Твоя агентура просто дура". Верховный Совет ЦК и Верховная прокуратура. Это ж надо!

Валентин приходит к нам в обеденный перерыв поиграть в шахматы.

Играет он лишь бы сходить, или срубитьфигуру.

– Тэ-экс… – пыхтит казак. – Я твою турку щас съем – и спросил.

– Не боишься?

Турку он съедает, но увидев, что взамен ему ставят мат, просит вернуть позицию на два хода назад.

– Эх… обманул ты меня… – вздыхает он сокрушенно и пережимает кнопки шахматных часов.

Я кладу ему руку на плечо:

– Доверчивый ты.

Каспакову не нравятся обеденные сходки в лаборатории с участием посторонних.

– Хаким, ты у нас главный шахматист, – бурчит Жаркен Каспакович.

– Перестань собирать народ.

– Где прикажете нам играть? – сердится Хаки.

– Пусть твои гости у себя играю, – Каспаков выпятил нижнюю губу.

– Как не зайду в обед в вашу в комнату, а эти сидят как у себя дома, курят… Особенно надоел этот слесарь из ВЦ. Как его? Петик, что ли?

На следующий день Валентин опять пришел сыгрануть.

– Знаешь, как тебя назвал наш завлаб? – обратился я к нему.

– Как?

– Петик.

– Да пидор он! – обиделся казак.

В ВЦ Валентин отвечает за исправность перфоратора, на маленьком слесарном станке вытачивает детальки. А так, больше курит, бдит, делится ре зультатами наблюдений.

– Опять к Яшке приходили Залманычи.

– Зачем приходили? – спросил я.

– Деньги делить.

Яков Залманович Розенцвайг руководитель группы. Формально он отвечает за инженерное обеспечение ЭВМ, на деле – главный снабженец институ та.

У Розенцвайга связи в Таллине, Минске, Москве, Ленинграде, Белгороде, Львове, Барнауле. Тот факт, что наши сотрудники работают на новейших ЭВМ, что в коттеджах на институтской базе отдыха в Капачагае установлены кондиционеры, что у комсомольцев прекрасный музыкальный центр – заслуга Яшки. Он перегоняет на адрес института пар тиями с конвейера телевизоры "Горизонт", двухкамерные холодильники, часы "Электроника", японские магнитофоны, батарейки к радиоприемникам, спирт. Рассчитывается Яшка с поставщиками по безналичному расчету, оплачивая услуги частью отгружаемого товара.

То ли сбытчики на местах дюже жадные, то ли отродясь ничего путевого в жизни не видели, но договор с ними Розенцвайгу обходится всего лишь в бутылку "Казахстанского" коньяка. Яшка говорит, что алма-атинцы не ценят свой коньяк, а там, за пределами республики, мол, знают толк в напитках.

Ну это он загибает. Чем он помимо коньяка склоняет к сговору товародержателей, Розенцвайг не говорит.

Так или иначе, Яков Залманович строго блюдет главный принцип выгоды: минимум затрат при максимуме результирующего эффекта.

Валентин рассказал, что недавно классовый вражина получил десять телевизоров "Сони", по тысяче двести за штуку. Телевизоры до института не до шли.

– Раскидал по своим Залманычам… – сказал Гойколов.

Яшке за сорок, женат ни разу не был, живет с матерью. Его покойный отец – ветеран Казпотребсоюза. Розенцвайг непритязателен, годами – зимой, вес ной и осенью – ходит в одном и том же плаще, в серой, выцветшей кофте, джинсах местной фабрики "Жетысу".

Единственно, на что, за годы работы в КазНИИ энергетики, крупно потратился Яков Залманович, так это на машину марки "Жигули". Он много ездит по магазинам, оптовым базам, так что жигуль ему необходим.

Чокин ценит пробивные данные Яшки. Девочки из приемной рассказывают: директор вызывает Яшку к себе в конце дня, минут через десять руково дитель группы ВЦ с полуулыбкой покидает кабинет Шафика Чокиновича.

В одном подъезде с Большим живет семья поэта Шамиля Мухамеджанова. Мама искала, кто бы быстро и недорого побелил квартиру. Тетя Марьям, жена Шамиля привела Веру, женщину поденного труда. Зна комая тети Марьям обещала за неделю подшаманить стены и потолки.

Шеф сходил к Джону и Ситке и на три дня застрял у Меченого.

Вернулся и на пару с Верой разбил трельяж. Расколотилось среднее зеркало, два других целы, разбитому стеклу замену в магазинах не найти.

– Как умудрился? – спросил я.

– Пришел, дома одна Вера. Предложил сбегать за пузырем, бухнули и она попросила передвинуть мебель. Держали трельяж крепко, обеими руками, а он ни с того ни сего наклонился и выскользнул из рук. Не понятно, как грохнулось стекло. Толстое оно….

Глава П"Казахи, предвзятости копрометчиво эгоистично приняли идеи его замечанием о том, что нет на свете справедливости. В том,покоилсясправедливости ри всей Льву Толстому не могу не согласиться с что нет имеется определенный резон.

как и русские, локальной, ограниченной справедливости, в основе которой классовый под ход. И без того непростительно пренебрегавшие в дореволюционную эпоху людьми без имени и положения, питавшие почтение исключительно к власть имущим и богатеям, казахи при большевиках великолепно отвечали задачам, поставленными перед народом новыми хозяевами.

Справедливость только для бедных, каковых в степи всегда большинство, нравилась простолюдинам. Они не задавались целью улучшить свое поло жение, их более всего заботила сословная месть к удачливым землякам, родичам. Движущей силой мести являлась зависть темных, озлобленных бедо лаг.

Сам по себе человек по свойствам пороков и добродетелей эволюционирует крайне медленно… Иной раз думается, что не трогающие ни ум, ни сердце призывы к внутреннему переустройству ничего, кроме вреда, не приносят, а лишь усиливают врожденную тягу человека ко лжи и лицемерию.

При жизни далеко не каждому из нас дано духовно перевоплотиться, обрести младенческие чистоту, свежесть и обаяние святости. Не каждому дано, а еще меньше отыщется людей, возжелавших совершить работу души по возвращению к истокам".

Заманбек Нуркадилов. "Не только о себе".

Судьба – она капризна, ее прихоти, иной раз, как укусы разъяренной необходимости, повелевают, несмотря ни на что, искать справедливость, хотя бы во имя грядущего самооправдания. Что чувства сильные покинут нас в свой срок – теоретически известно и школьнику, но мы не можем знать, как силь но будут убывать наши ум и силы к старости, чтобы не дорожить возможностью попытаться проверить себя.

"Поиск справедливости, – говорит Зяма, – чреват". Давненько он к нам не забегал. На днях Муля видел Зяму в альпклубе. Говорит, что Толян вроде как оправился.

Как Хаки и говорил, отезал голову зяминому отцу брат Толяна.

Неделю спустя Валера объявился и рассказал, как все произошло.

Поместили его в спецдурдом в Алексеевке. Дурдом этот охраняется дубаками, больничные палаты в обычном понимании представляют из себя клет ки. Курить, распивать чаи запрещено. В изобилии только сульфазин с галоперидолом. Теоретически шизикам-убийцам из Алексеевки выход на волю за казан. Бывали редкие случаи, когда хлопотами родственников убивцы через карантинный дурдом, по суду выходили из Алексеевки.

До декабря 1979-го Валера изводил Зяму приходами, но так или иначе, Толян брата любил. Зяблик рассказывал нашим женщинам о том, как с братом думает над открытием четвертого измерения. Не только за ум и артистичность любил народ Толика. Зяма – не злой. Это удобно всем, с кем он сталкива ется, но, по-моему, самому Толяну незлобивость сильно вредит.

Собрался уходить из института Ерема. Не спроста его и Шкрета не позвал я на свадьбу. Общение с ним я сократил до минимума, охладел к нему и Ха ки. Сашу Шкрета неизвестно почему я недолюбливаю.

Диссертация у Саяна Ташенева готова, ее тема – выбор решения в условиях неопределенности исходной информации. На секциях Ученого Совета с неочевидностью выбора в условиях неопределенности исходной информации Чокин советует разбираться методом Монте Карло. Я не знаю в чем суть способа Монте Карло, но раз метод носит название столицы игорного бизнеса, то можно понять, что речь идет о выборе решения методом "на кого бог пошлет".

К чему тупо перебирать варианты, если конца испытанию судьбы нет и не предвидится? Не проще ли довериться выбору случая?

Саян большой любитель преферанса. Играет на ВЦ с Патисоном, Асхатом Шигаевым и другими институтскими картежниками. Чокин знает его отца с тридцатых годов, что из себя представляет сын Ташенева, Шафику Чокиновичу удобно узнавать со слов завлаба Лойтера. Эммануилу Эфраимовичу директор наш доверяет. Напрасно доверяет. Лойтер умарик непростой и продолжает экспонировать Чокину дрозда Ережепова.

Саян всегда ухожен. В глазах ирония, бывает вспыльчив. Фанарин сказал про него: "Из панов пан – это пан, из хамов пан – хам. В Саяне видна порода".

Завлабораторией защиты атмосферы Виктор Хрымов когда-то был заместителем Чокина. У него тоже известный отец. Не настолько известный, как у Саяна, но его приглашают на встречи с пионерами, показывают по телевизору. Сын его однако хам из хамов, неопрятный, ходит в неглаженных брюках и пыльных мокасах.

Я давно привык здороваться с людьми, которых не ставлю ни в грош и рассказываю маме и о тех институтских сотрудниках, с кем у меня отношения на ножах. Матушка предостерегает: "Ни с кем не ругайся.

Если хочешь победить врага, пускай на него сатиру и юмор, потом немного пилосопии, и сразу же уходи".

"Впрочем, среди уничижительных замечаний патера о Касталии случались и такие, с которыми Иозеф вынужден бывал отчасти соглашаться, и в од ном пункте он за время пребывания в Мариафельде основательно переучился. Дело касалось отношения касталийской духовности к мировой истории, того, что патер называл "полным от сутствием чувства истории".

– Вы, математики и умельцы Игры, говаривал он, – создали себе какую-то дистиллированную мировую историю, состоящую только из духовной исто рии и истории культуры, у вашей истории нет крови и нет действительности;

вы все до тонкости знаете об упадке латинского синтаксиса во втором и третьем веке и понятия не имеете об Александре, Цезаре или об Иисусе Христе. Вы обращаетесь с мировой историей как математик с математикой, где есть только законы и формулы, но нет действительности, нет ни добра, ни зла, нет времени, нет ни "вчера", ни "завтра", а есть вечное, плоское математическое настоящее.

– Но как заниматься историей, если не вносить в нее порядок? – спрашивал Иозеф.

– Конечно, в историю надо вносить порядок, – бушевал Иаков. Каждая наука – это, в числе прочего, упорядочение, упрощение, переваривание неудобоваримого для ума. Мы полагаем, что обнаружили в истории ка кие-то законы, и стараемся учитывать их при познании исторической правды. Так же, например, и анатом не ждет, расчленяя тело, каких-то сюрпризов, а находит в существовании под эпидермисом мира органов, мышц, связок и костей подтверждение заранее известной ему схемы. Но если анатом видит только свою схему и пренебрегает при этом неповторимой, индивидуальной реальностью своего объекта, тогда он касталиец, умелец Игры, и применяет математику к неподходящему объекту. По мне тот, кто созерцает историю, пускай делает это с трогательнейшей детской верой в упорядочивающую силу нашего ума и наших методов, но пусть он, кроме того, уважает непонятную правду, реальность, неповторимость происходящего. Заниматься историей, дорогой мой, – это не забава и не безответственная игра. Заниматься историей уже означает, что стремишься тем самым к чему-то невозможному и все таки необходимому и крайне важному. Заниматься историей – значит погружаться в хаос и все же сохранять веру в порядок, в смысл. Это очень серьез ная задача, молодой человек, и, быть может, трагическая".

Герман Гессе. "Игра в бисер". Роман.

Каспаков второй день не выходит на работу и через каждые полчаса звонит в лабораторию. Того к телефону позови, другого. Никто не поймет, чего хо чет завлаб. Вполне возможно, скучает по сотрудникам, беспокоится за нас, несмышленнышей, и звонит как заведенный.

– Гудит на уровне. – усмехнулся Хаки. – Рано он встал на предпраздничную вахту.

22 февраля, пятница. После обеда женщины поздравляют мужиков.

Мама и я с утра поехали к отцу. Папу парализовало с обеих сторон, потеряна речь. Вчера его консультировал профессор Фаризов. Сказал, что кризис скоро закончится. Раствором марганцовки помог Валере прополоскать рот. Хорошо бы и побрить. Папа жестами протестует: устал, потом.

В коридоре мамина знакомая, артистка Рабига беседует с опрятной старушкой. Мама подсела к ним, перебила Рабигу и перевела внимание на себя.

Ждал ее полчаса.

– Сколько можно трепаться со старухой? – сказал я.

– Ол жай старуха имес. – Матушка торопливо засунула клочок бумажки с записанным телефоном в кошелек. – Она мать министра здравоохранения. Я попросила поговорить ее с сыном насчет твоего отца.

– Что это даст?

– Даст, даст. Внимание министра много чего даст. Пошли к Альмире, я ей обещала зайти.

Жена Есентугелова просила матушку зайти из-за сегодняшних "Известий". В газете напечатан окончательный список кандидатов на Ленинскую премию по литературе и искусству. В третий тур вместе с дядей Аблаем вышли Егор Исаев и Нодар Думбадзе.

– Думбадзе я не читал, но человек он известный. Что до Исаева, то про него ничего не слышал. Думаю, шансы у дяди Аблая есть. – сказал я.

"Зимой 80-го, перед праздником Советской Армии мы с матушкой зашли к Есентугеловым. Дяди Аблая дома не было. Тетя Альмира спросила: "Читали сегодняшние "Известия"? Как оказалось, в газете вышел список кандидатов на Ленинскую премию. По литературе первый тур прошли Думбадзе, Исаев, Есентугелов…Казахи получили, как оказалось впоследствии, последнюю возможность вослед за Ауэзовым получить еще одного лауреата главной премии страны. Все было опять превосходно, если бы не… Подробностей сегодня открылось немало. Не приводя и малой их части, как и положено ожидать, можно отметить, что главными действующими ли цами выступили опять же А. и его единомышленники.

В Комитет по Ленинским и Государственным премиям не замедлило прибыть письмо группы товарищей из Казахстана. Армяне, грузины и прочие нацмены в те времена как поступали? Они закатывали глаза до небес, упражняясь в красноречии, силой усаживали за насыщенные столы людей, от ко торых как-то зависело продвижение наверх земляка.

В ход шли подарки, уговоры, звонки влиятельных в обществе людей, обращения в руководство республики, в ЦК КПСС.

…Отдельные представители казахского народа завзято смешные люди. В комитете по премиям читали письмо и, переглядываясь, разводили руками.

Во дают! И как заворачивали! Под лозунгом исторической – ни больше, ни меньше – справедливости, во благо литеретары.

Все могло решить вмешательство Кунаева. Только один звонок в Москву. Кому угодно. Заведующему отделом культуры ЦК КПСС Шауро, Брежневу, Маркову… Кому – не важно. Имел последствия только сам факт звонка Димаша Ахмедовича. И премия была бы в Казахстане.

…Что заставило Кунаева удержаться от звонка – до сих пор неизвестно. Наверняка он имел с кем-то из местных разговор. Логика начавшейся шумихи, последовательность эпизодов вокруг выдвижения книги Есентугелова обязательным образом обращала его за чужими мнениями, советами, как в самом ЦК, так и вовне его. Но советы советами, а решать надлежало ему одному, принимать, как положено первому коммунисту республики, все на себя. По слать всех к дьяволу и позвонить и, положив трубку, просто цыкнуть на интриганов и все. Но Кунаев так и не снял трубку вертушки и не набрал три, на то время, заветные цифры.

На комитете Георгий Марков по существу цитировал письмо западников, говоря, что роман малознаком читателю. Как по заказу и Расул Гамзатов сказал, что книгу вообще не читал. Остальные молчали.

Один Чингиз Айтматов поддержал Есентугелова. Габит Мусрепов, член комитета от Казахстана, на всех трех заседаниях отсутствовал.

Премию получили Думбадзе и Исаев… Как дядя Аблай перенес кампанию с премией не знаю. Даже сейчас – сколько уже лет прошло – представлять, домысливать без него – занятие беспредметное. Кому-то судьбой наказано и через это пройти.

Судьба подлинного писателя всегда трагедия. Сомнения, постоянная борьба с амим собой на самом краю. И нет в том никакого утешения, что это необ ходимая, обязательная плата за некую тайну, коей небо наделяет творца".

Бектас Ахметов. "Это было недавно…". Из книги "Сокровенное. Аблай Есентугелов. Мысли. Изречения.

Воспоминания". 2001 г.

Тетя Альмира промолчала.

Дабы уважить кандидата на премию надо напомнить и о весомости самой премии.

– Ленинская премия почетней Нобелевской. – подпустил я леща.

– Да, – охотно согласилась тетя Альмира. – Ты парень начитанный, знающий.

– Все равно, – вмешалась мама, – Аблаю надо сходить к Кунаеву.

Будет звонок от Кунаева в Москву, будет и премия.

– Кунаеву неудобно звонить в Комитет по премиям.- сказала тетя Альмира.

– Если Кунаеву неудобно, пусть Владимиров позвонит.

Тетя Альмира рассказала, что в Комитет по Ленинским и Государственным премиям поступила телега от группы казахских писателей. Земляки просят председателя Комитета Маркова снять с голосования книгу дяди Аблая.

Женщины обреченно повздыхали и накоротке посплетничали о завистниках.

– У казахов так делать не принято, – сказала тетя Альмира.

Подписанты телеги все до единого казахи. Если так у казахов не принято, то почему они так делают? Умора. Чуть что, у нас так не принято. Прежде чем утверждать что-либо из подобного, показали б хотя бы одного, кто поступает наоборот.

…У меня еще есть адреса Женщины накрыли стол. Мы рассаживались, когда Ушка взяла меня за локоть: "Пошли в коридор".

– Жаркен попух. – сказала Ушанова.

– В рыгаловку попал?

– Тебе бы только смеяться. – Таня дернула меня за рукав. – Слушай.

– Слушаю.

– Утром он пьяный позвонил в бухгалтерию.

– Что тут такого?

– Говорю тебе, слушай! Трубку взяла главбухша и он ей начал трындеть… Вроде того, ты почему мне зарплату переплачиваешь?

– Радоваться надо.

– Погоди… Она ему говорит: Я, мол, когда Чокин вернется из Москвы, расскажу ему, что пьяный парторг мешает ей работать.

– Лай собак из подворотни!

– Не говори. Какая -то бухгалтерша… Но не в этом дело.- Ушка снова дернула меня за рукав. – Ты меня слушаешь?

– Слушаю, – я оглянулся на дверь в комнату. – За стол зовут.

– Успеешь. Эта главбухша работает в институте без году неделя.

Просто так она бы не поволокла на парторга. Это раз. Жаркен перепугался. Звонил три раза мне, просил срочно прийти к нему. Это два.

– Раз просил, иди.

– Я не могу.

– Это ты брось! – строго сказал я. – Ты его обсирантка. Должна пойти к нему домой для науки!

– Иди в баню! Я с тобой серьезно, а ты… Потом ты тоже его обсирант.

– Ты мне льстишь, если думаешь, что я способен заменить тебя.

– Вредина ты!

– Таня, как я пойду? Я ему осточертел. Звал он тебя, а тут я нарисуюсь.

– Мне неудобно.

– Не бойся. Пьяный он безопасный. Потом и жена с работы придет.

Так что иди.

– Бека, прошу… Сходи.

– Мне тоже не в жилу.

– Хочешь, я с тобой Рафаэля отправлю?

– С ним бы я пошел.

Руфа пробовал уклониться, но когда Ушка напомнила ему, что он профорг, руководитель группы сельской энергетики стал молча одеваться.

– В чем дело? – спросил Руфа.

– Каспаков датый звонил несколько раз главбуху. Та пригрозила рассказать Чокину, что парторг бухарь.

– Ну и что?

– Жаркен перетрухал.

– Ну и дурак.

– По-твоему, что он должен делать?

– Не надо ничего делать. Послать ее куда подальше, а если Чокин спросит, сказать: не пил и все.

Как я и предполагал, Каспаков не очень-то и ждал нас. Особенно касалось это Руфы.

– Я просил Таню прийти.

– Не может она.

Он улегся в кровать.

– Что с вами? – прикинулся Руфа.

– Болею, – простонал Жаркен Каспакович.

– Врача надо вызвать.

– Какого врача! – проворчал завлаб. – Выпью стакан водки и лежу.

– А-а… – понимающе протянул Руфа. – Тогда конечно. Мы пойдем?

– Идите, – пробурчал Каспаков и повернулся на другой бок.. – Кто вас просил приходить?

… Таня Ушанова вышла в коридор.

– Как он?

– Испереживался. Ждал тебя, а тут мы с Руфой… – Сильно пьяный?

– Не столько пьяный, сколько перепуганный.

– Конечно, – Ушка и сама встревожена. – Сходила я к главбухше… – Не надо было этого… – Слушай дальше, – перебила меня Таня. – Она сказала, не уговаривайте. Еще она говорит, что директору обязательно доложит. Но это пол-беды.

– Что еще?

– Я была у Зухры. Она мне и рассказала, с чего это главбухша полезла не в свое дело.

– Та-ак.

– Ахмеров зашевелился… Он то и науськал главбухшу. Сам он собирается до возвращения Чокина из командировки поставить на партбюро вопрос о пьянстве в рабочее время парторга.

– Вот оно как! Темир, что, Чокина не боится?

– Боится не боится, но Чокин будет поставлен перед фактом.

– Руфа говорит, что Жаркену надо просто в понедельник выйти на работу и вести себя как ни в чем ни бывало.

– Хорошо, конечно… Но думаю, теперь Темир и главбухша ни за что не отступятся.

– Из резерва на руководство Жаркена выкинут. Плохо.

– Надо что-то делать.

– Ты интересная. Что мы можем?

– Ты что? – Ушка сверлила меня синими глазами. – Бросишь его?

– Брошу, не брошу, какое это теперь имеет значение? Кто я такой?

И ты кто такая?

– Дело не в том, что мы с тобой ничего не можем сделать, – медленно проговорила Ушанова.- Нельзя человека бросать, когда ему плохо.

"Он заслужил это, – подумал я. – Ушанова идеализирует Каспакова не только как аспирантка. Жалостливая она".

Конфетки-бараночки, Словно лебеди-саночки… В субботу весь день падал снег. Из дома я не выходил. Шеф съездил к Джону и Ситке. Вечером пришел Большой. Тесть Эдьки позвал к себе отметить праздник. Втроем, Света (жена Эдьки), Большой и Шеф пошли в гости.

В Лейк-Плесиде наши хоккеисты в решающем матче проиграли сборной США. Американская команда набрана наспех перед Олимпиадой, из студентов. Как могло произойти, что победоносно наигранный состав не смог справиться с самодеятельными пацанами?

Утром разбудил Шеф.

– Пойдем ко мне.

В запылившееся окно детской било Солнце. На улице таял вчерашний снег. Шеф лежал на топчане, обхватив затылок руками. На полу, среди вчераш них газет стояла, укупоренная пластмассовой крышкой, литровая банка с темной жидкостью.

– Я принес смородиновое вино. Попробуй.

– Откуда вино?

– Юра, тесть Большого дал.

Я сделал несколько глотков.

– Хорошее вино.

– Вино высшее.

– Позавчера с матушкой были у Валеры, – я поставил банку на пол.

– Плохой он… Парализован почти полностью. Еще у него… – Не рассказывай. – Шеф потемнел лицом..

Надо о чем-то говорить и я рассказал ему о Каспакове.

– Ты зря смеешься над Жаркеном. – сказал Шеф. – Он правильно очкует. – Он потянулся за банкой. – А ты сам что?

– Сам что? – переспросил я и ответил. – Ничего. Думаю добивать дисер.

– Все же решил защищаться?

– Надо.

– Э-э… – Он отпил вино, причмокнул языком. – Самый цимес.

Детскую Шеф называет пеналом. Всего-то размещались в комнате книжный шкаф с топчаном и пара стульев. У топчана разболтались крепежные бол ты. При каждом повороте набок Шефа лежак со звуком стукается о стену. Сейчас брат лежал, глядя перед собой с мечтательными глазами.

Шеф вновь обхватил затылок руками.

– Эх, какие у меня кенты! Таких кентов, как Коротя и Мурка, ни у кого нет… – Да… – Вчера съездил в больницу. Джон хороший. А Ситка… Ситка меня рассмешил. Опять целовал руки Людмиле Павловне.

– Нуртасей, ты… Не могу я к Джону ходить.

– А тебе и не надо к нему ходить. – сказал, потягиваясь, Шеф. Джона с Ситкой я взял на себя. Подай-ка мне сигарету. – Он сделал две затяжки. – Только будь осторожен. Ты давно уже большой, но все равно будь осторожен.

– Это ты будь осторожен. Ходишь и не смотришь себе под ноги.

– Это я то не смотрю себе под ноги? – засмеялся он. – Э-э, дорогой… Я все кругом секу. Со мной никогда ничего не случится. Я за тебя боюсь.

– Что за меня бояться? Из дома почти не выхожу.

– Мы с тобой остались вдвоем.

Что он говорит? Шеф и я остались вдвоем? А как же Ситка, Джон, Доктор? Нурлаха?

Словно отвечая на мое немое удивление, Шеф растер сигарету о дно пепельницы, вновь откинулся на подушку и сказал:

– Доктор говнит на каждом шагу. Лажает нас… Связался с этой коровой… – Ты его давно видел?

– Неделю назад. Он приезжал с Надькой к Меченому. – Шеф прокашлялся. – Работает сторожем на эмвэдэвских дачах.

– Он знает, что папа болеет?

– Наверно знает. – Глаза у Шефа сузились. – Бисембаев п… ему дал.

– Какой Бисембаев?

– Ты его не знаешь. Мурик Бисембаев, щипач есть один.

– Знаю я его.

– Знаешь? – Шеф исподлобья взглянул на меня. – Откуда?

– Видел, как он у "Кооператора" лет десять назад ошивался.

– Точно он. – Шеф еще больше помрачнел. – Мне Меченый рассказал… Доктор побуцкал Надьку, а Бисембаев вступился за нее и дал ему п… Я молчал.

– Доктор говно, но он мой брат. Вот я и отп…л Бисембаева. Так отп…л, что он надолго запомнит.

– Что делает Бисембаев у Меченого?

– Живет. Месяц назад откинулся, квартиру матери менты забрали себе.

Бисембаев живет у Меченого? Что-то екнуло во мне, проняло изнутри холодом. Бисембаев опасен, ох, как опасен. Я вспомнил сцену на скамейке у па мятника генералу Панфилову. Он коварный. Бисембаев – зверек. Сказать Шефу? Но как оформить предчувствие в слова?

Я промолчал – За брата я п…л и напропалую буду п…ть этого Бисембаева. Сказал он и оторвал голову от подушки. – Ты слышишь?

– Нет. А что?

– Кажется, Колобок зовет.

– Послышалось тебе. Спит матушка.

– Я тебя прошу… Ты когда поддашь, то запираешься на ключ, открываешь окно. Колобок понтуется… Боится, что простудишься.

Пожалуйста, не открывай окно.

– Хорошо.

– Ладно. – Шеф поднял с пола газеты. – Иди к себе. Я почитаю.

Сверхмаленькие люди не столь порочны, сколь дальнозорки. Я не предполагал насколько Шастри честолюбив. Сегодня он ждал меня с новостями.

– С утра вызывал Ахмеров… – переминался шалунишка.- Сказал, что Каспаков п…й накрылся.

– В каком смысле?

– Ты не в курсе? Послезавтра партбюро разбирает персональное пьянство Каспакова.

Персональное пьянство? Шастри юморист.

– Что-то такое следовало ожидать.

Шастри раздул ноздри.

– Его и из завлабов попрут.

Каспаков не может выйти из пике, боится показаться на работе.

Совсем недавно его самого почти все боялись, боялись, вплоть до замдиректора. Только почему шалунишка сияет именинником? Неужели…?

– Ахмеров обещал тебе его место?

Шастри заулыбался.

– Он сказал, что будет говорить обо мне с Чокиным.

Ахмеров время не теряет, в открытую вербует пятую колонну.

Напрасно Таня Ушанова в минувшую пятницу уговаривала главбухшу не возникать. Уговоры дали понять бухгалтерше, что, пригрозив разоблачени ем парторгу, она сломала Каспакова.

– К приезду Чокина Жаркена освободят из парторгов, – Ушка подтвердила слова шалунишки.

– Знаешь, что мне сказал Нурхан? – Я хочу вернуть Таню к реальности. – Ахмеров пообещал ему место Каспакова.

– Брось чепуху городить.

– Сама погляди, Ахмеров кроме Каспакова ненавидит в нашей лаборатории и Кула. Остается Нурхан.

– Слышать ничего не хочу про Нурхана. Ты мне лучше скажи, как Жаркена из запоя вывести?

– Коминтерн – это трудно.

– Если он сейчас же не остановится, Жаркена за неделю и из партии выгонят.

– Все-таки быстро Ахмеров положил его на лопатки.

Я не мог не отдать должное напористости гидротехника. Примитивно и быстро. Причем, не вступая в открытое столкновение.

Для Каспакова плохо, не только то, что он не показывается на работе. Вдвойне плохо, что в командировке Чокин. Будь директор на месте, он в два сче та поставил на место главбухшу, шелбанул бы по устремлениям Ахмерова покончить с пьянством коммуниста Каспакова.

Как все просто и быстро. Не мечтал директор о таком преемнике, но порядок есть порядок. К своему возвращению Чокин будет поставлен перед фак том.

Я позвонил домой. Взял трубку Шеф.

– Колобок поехала к отцу. – сказал он. – Ты когда придешь?

– Скоро. Приду не один.

Вот как бывает… Серик Касенов душевно здоровый человек и редко когда пьянеет.

Если и наберется, то из себя не выходит, не портит другим настроение. Нет в нем второго дна, умеет слушать. Друзей у него много, к концу недели они наперебой звонят на работу, приглашают разделить застолье.

Под руководством Сподыряка Серик смастрячил экономичный водогрейный котел. Котел он испытывает, но на напоминания Сподыряка о патентова нии агрегата откликается вяло. Процедура регистрации изобретения длительная, но ее необходимо пройти. Серик Касенов понимает так, что новшества воруют только в книгах и кино и думает, что кроме него его котел никому не нужен.

У него двое детей, заботливая жена. У жены в близких родственниках начальник управления кадров МВД, которого регулярно снабжают черной ик рой, балыками товарищи из Гурьевского УВД. От рыбных щедрот кадровика перепадает семье Касеновых. Под водочку лопаем икру и мы с Хаки.

Хаки, Серик Касенов, Шеф и я пили на кухне. О чем говорили, помню плохо. Не помню и то, как пошел спать.

… С утра шел мелкий снежок. На кухне Шеф собирал передачу для Джона и Ситки.

– Вчера Колобок выходила на лоджию, видела открытое окно в твоей комнате. Я же просил тебя не открывать. – Шеф складывал банки в портфель и ворчал. – Ты нажрался, но я тебя не заложил.

На себя бы лучше посмотрел. Пил вместе с нами и еще делает одолжение, что не закладывал. Я разозлился и пошел к себе.

Валялся в кровати часа два. В дверь позвонили. Матушка открыла дверь.

– Он еще спит? – раздался голос Шефа.

Не хочу его видеть. Я прошел в ванную. Плескался минут двадцать.

Когда вышел, услышал матушкино: "Кашан келесын?".

– Скоро.

Хлопнула дверь, в квартире тишина.

Наконец-то. Какой он все-таки лицемер.

Матушка на кухне возилась с мясорубкой.

– Ушел?

– Ушел.

– Не сказал куда?

– Сказал: на улице какие-то друзья ждут.

Ночевать домой Шеф не пришел. Рано утром пришел Ситка Чарли.

– В отпуск выписали, – сказал он.

В "Советском спорте" разбирают причины поражения наших хоккеистов, отклики спортсменов на бойкот московской Олимпиады. В "Известиях" тоже пишут про бойкот, в "Литературке" на всю полосу судебный очерк Ваксберга.

После обеда пришел Большой.

– Где Нуртас?

– Со вчерашнего дня не приходил.

Большой снял овчинный тулуп. Под ним он в тельняшке.

– Эдька, где достал тельняшку? – спросила мама.

– Из Одессы привезли.

Большой сел за стол, взял из рук мамы пиалушку с чаем.

– Все же где Нуртас?

Что это он? Соскучился?

– Не знаю.

– Вчера днем он заходил ко мне. С какими-то спившимися мужиками… Одного звать Сашей. Сказал, что ваш бывший сосед.

– Саша? – задумался я. – Понятия не имею.

– Эдька, мне тоже достань тельняшку.

– Тетя Шаку, зачем вам тельняшка?

– Бектасу надо такую.

– Это только в Одессе… В Одессе все можно купить.

Большой повернулся ко мне.

– Бека, давай все-таки поищем Нуртасика.

Злость на Шефа еще не прошла и я про себя подумал: "Пошел он в жопу!", а вслух сказал: "Да ну его".

– Так не говори. – Предостерег Большой, поднялся из-за стола и задержал внимание на книге, которую я держал в руке.

– Что, до сих пор Гайдара читаешь?

– От нечего делать. Вчера как раз по Алма-Ате показывали "Комендант снежной крепости".

Глава апли абсента… КДляПрограммас "Время" закончилась, я всбивал подушку итам, глядишь, какая-нибудь путная мыслишка и придет. садиться за методику.

размечал программу на завтра. Хватит откладывать, надо затравки карандашом в руке почитаю Виленского, Я засыпал.

"Бим-бом".

Наверное Шеф пришел. Я пошел открывать.

Из столовой выскочила мама.

– Срамай ашпа.

– Кто там?

– Милиция. – отозвался незнакомый голос за дверью.

– Ашпа! – беспокойно крикнула мама.

В дверь зазвонили беспорядочно и настойчиво: "Откройте! Милиция!".

– Ашпа! – кричала матушка.

С той стороны кто-то подергал дверную ручку и сказал: "Апай, вы меня знаете. Это Нуржан".

– Какой Нуржан?

– Аблезов.

Нуржан Аблезов? Что ему нужно? В любом случае дверь надо открыть.

Матушка теснила меня от двери и прислушивалась к тишине на площадке.

Снова звонок в дверь и раздалось громкое:

– С вами говорит начальник уголовного розыска Сайтхужинов! Откройте!

– Ашпа!

– Мама, это действительно милиция! – нервно крикнул я и открыл дверь.

Первым в квартиру вбежал в коричневой, из кожзаменителя, куртке, упитанный, с белым лицом, рыжий, за ним тоже штатские – молодой узкоглазый в болоньевой куртке и шапке из нутрии узкоглазый здоровяк-казах, следом – в темно-сером пальто и ондатровой шапке лет тридцати пяти-сорока – ру сак. За ними вперемешку ввалились в милицейской форме и в штатском человек пять-шесть. Русак в темно-сером пальто проскочил в столовую, загля нул на лоджию. Рыжий шарил по другим комнатам. Быстро вошел в детскую, включил свет, сдернул одеяло со спящего Ситки Чарли. Ситка открыл глаза:

"Что?".

– Вы что себе позволяете? – срываясь на фальцет, пропикал я. Как вы смеете? – Почему у меня вышло заискивающе? Нельзя с ними так.

Но по иному у меня не получалось.

Рыжий выскочил в коридор, огляделся.

– Смею, – крикнул он, – потому что твой брат Нуртас убил человека!

Кто-то невидимый двинул в бок. Я закачался, присел.

"Самолеты противника вторглись в воздушное пространство Гельголландии и на бреющем полете бомбят объекты".

– Что-о?!

Вслед за мной вскрикнула и матушка – Кто это? – спросил про Ситку рыжий и зашел в ванную.

– Брат. Он больной.

– Где отец? – оперативник заглядывал в северную комнату.

– В больнице.

Меня знобило и шатало из стороны в сторону.

– Мой сын не убийца! – с криком подошла мама к рыжему. – Вон из моего дома!

Рыжий и ухом не повел – Где паспорт Нуртаса?

– Он потерял его.

В голове раздавался беспорядочный стук, во рту пересохло, я с трудом ворочал языком.

– Может это ошибка? – жалобно выдавил я из себя.

– Ошибки нет. Есть свидетели… Твой брат убил человека.

– Вон отсюда! – истошно вопила мама.

– Поздно кричите. – уже спокойней сказал рыжий. – Раньше надо было возмущаться. Сын ваш нигде не работал, дошел до убийства.

– Я повторяю, мой сын никого не убивал.

Не обращая внимания на матушку, рыжий прошел в холл и отдавал приказания:

– Вы остаетесь здесь до утра. А ты, Нуржан, – Он ткнул пальцем в узкоглазого. – Поезжай в КПЗ и вытащи мне того… Я буду у себя.

В засаде остались трое. Майор предпенсионного возраста, это был участковый из опорного пункта, дунганин лейтенант и русский в штатском.

Мама спросила майора про рыжего: "Кто этот хам?".

– Сайтхужинов.

Дунганин и русский расположились у телефона, в холле на топчане.

Ситка спал, я ходил по коридору и слышал обрывки разговора из столовой мама с участковым.

– Скажите моему сыну, что это ошибка.

Майор кивал головой и молчал.

Я лежал и замерзал под одеялом из верблюжьей шерсти.

Спал я часа два-три. За окном темень. В столовой на стуле дремал майор.

– Иди сюда. – позвала меня мама. – Вот милиционер говорит, что еще неизвестно кто кого убил. Правда?

Майор пробудился от дремы.

– Вообще, даже если бы сын мой кого-то и убил, то вы не имеете права хозяйничать в доме моего мужа.


Участковый пожал плечами. Его дело исполнять приказы.

В начале девятого зазвенел телефон. Снял трубку русский мент.

Говорил недолго. Положил трубку.

– Вас вызывает Сайтхужинов.

Районный уголовный розыск стоит отдельно от основного здания РОВД во дворе, в одноэтажном домике с верандой.

На веранду вышел вчерашний узкоглазый.

– Заходи.

– Мы знаем, вы человек серьезный, занимаетесь научной работой, – заговорил Сайтхужинов. – Должны понимать… Вы можете помочь и нам и брату.

– Простите, как вас зовут?

– Ибрагим Гузаирович.

– Ибрагим Гузаирович, Нуртас не мог убить человека. Подраться да… Он мог подраться. Но чтобы кого-то убить… И уж тем более, убежать. Нет… Он не такой.

– Ошибка исключена, – не сводя с меня белесых глаз, сказал Сайтхужинов. – Вы не можете знать, что испытывает убийца и почему он скрывается с места преступления.

Сидевший рядом Аблезов молчал.

– Ваш брат в районе человек известный. Он дерзкий… – продолжал капитан.

– А что… убитый этот… Он что, слабосильный? Не мог за себя постоять?

– Да нет, – Сайтхужинов отвалился спиной на стену и оглянулся на Аблезова. Инспектор кивнул. – Убитый, как раз не производит впечатления слабосильного. Малый в плечах, да и развит неплохо.

Зазвонил телефон.

– Да, да! Минут через пять освобожусь. Хорошо. – капитан положил трубку. – Так вот. Было бы хорошо, если вы вдруг где-нибудь встретитесь с братом… – Где я с ним встречусь?

– Я говорю – вдруг встретитесь. Было бы хорошо, если вы уговорите его прийти к нам с повинной.

– Хорошо. Скажите только еще: кто убитый?

– Убитый некий Мурат Бисембаев.

У меня все опустилось. Сайтхужинов прав на все сто. Ошибка исключена.

Я шел мимо Никольского базара. Ярко светило Солнце, почерневшие сугробы источались мелкими ручейками. Я обходил лужи и думал: "Где Шеф?". Почему-то кроме всего прочего с острой жалостью вспоминал я и о Докторе.

Дверь открыла новая смена. Дневная засада состояла из оперативника Михаила Копелиовича, участковых опорного пункта Тлектеса Касенова и Иосифа Кима.

Оперативник ходил по столовой и разглядывал фотографии за сервантным стеклом. Фотографий было две. На одной из них Шеф с друзьями по Казорг техсельстрою, на другой – мама на чьей-то свадьбе.

Рядом с ней ее родственник Мустахим и жена министра внутренних дел.

– Этого Мустахима я знаю, – сказал Копелиович. – Работал у него.

– Да. Мустахим мой племянник, работает в областной милиции.

Копелиович вышел в коридор позвонить.

Я тихо сказал матушке: "Мама, убил Нуртас".

– Ты веришь милиции?

– Ты ничего не знаешь. Мне Нуртас в воскресенье рассказал… Что убитый Бисембаев побил нашего Нуржана, а Нуртас за это вломил ему.

Еще он говорил, что как следует даст этому Бисембаеву.

– Никого не слушай, никому не верь.

– Я тебе еще раз говорю, – Бисембаева убил Нуртас.

В комнату зашел Копелиович, я замолчал.

На кухне Касенов и Ким призывали не отчаиваться.

– Пойми, – говорил Ким – судить будут только по показаниям Нуртаса.

– Как это?

– Терпилы то нет.

– Ну да. А расстрел?

– Смеешься? Какой расстрел?

– Хороший ты мужик Иоська.

– Чего там хороший? Ваша семья попала в беду. Я от матери слышал, что этот ногай вчера ей нахамил.

– Какой ногай?

– Татарин… – Ким улыбнулся. – Сайтхужинов.

– А-а… Было… Но его можно понять. В районе ЧП.

– Причем здесь ЧП? – возразил Иоська. – Надо понимать, с кем и как себя вести. Твой отец писатель?

– Переводчик.

– Все равно. – Ким оценивающе осматривал кухню. – Такую шикарную квартиру просто так никому не дадут.

– Я позвоню другу Нуртаса.

– Звони.

Встал Ситка. Он еще несколько дней будет отходить от лекарств.

СиткаЧарли выпил холодного чая и пошел обратно в детскую.

В дверь позвонили. Из столовой на цыпочках выбежал Копелиович.

– Это ко мне, – сказал я и открыл дверь.

– Что? – Большой, не снимая тулуп, прошел на кухню.

– Засада у нас. Нуртасей убил Мурика Бисембаева.

– Этого щипача что ли?

– Ты его знаешь?

– Знаю. Туда ему и дорога.

– Ты что Эдька?

– Я недавно видел его на трамвайной остановке. Дерганный весь… Гнилушка… – Три ходки у него, – сказал Ким.

– А эти ребята… – Большой повел взглядом на Тлектеса и Иоську.

– Тоже менты?

– Менты мы. – сказал Ким.

– Ну-ка расскажите.

К разговору прислушивался, бродивший по коридору, Копелиович.

– Иоська, перестань!

– Пошел ты! – прикрикнул на него Ким. – Они все равно узнают. Он наклонился над столом и показал головой на коридор. – Мент есть мент.

– Говори тише, – сказал Большой.

– Вчера вечером в опорный пункт прибежал хозяин квартиры Омаров, – начал Иоська.

– Кто это? – спросил Большой.

– Меченый.

– Меченый?

– Кличка Омарова.

– Рассказывай дальше, – попросил Большой.

– Омаров сказал: "У меня на квартире убили Бисембаева". Мы побежали к нему. Терпила лежал на полу, у него оторван воротник от рубашки. На стене, на полу – кровь, везде следы борьбы. Видно, что он до последнего бился за жизнь.

– Чем убили Бисембаева?

– Рядом нашли газовый ключ. Разможжен затылок. Ударили так, что у терпилы один сапог слетел с ноги. Экспертиза будет готова завтра.

– Омаров где?

– В КПЗ. Он сказал, что весь день был на работе, пришел домой, а там труп.

– Нуртасик не мог убить. – Большой покачал головой. – Позавчера с ним был какой-то Саша. Вот он мог убить. А Нуртас… Нет… – Что за человек Нуртас? – спросил Ким.

– Он ласковый. Обнимет тебя, расцелует, наговорит добрых слов. Но злить его не советую. Так что, если он вдруг придет, стволы не вынимайте.

– Что, сопротивляться будет?

– Сопротивляться может и не будет, но стволы лучше спрячьте подальше.

По коридору взад-вперед не продолжал ходить часовым Копелиович.

– Иосиф, что делать? – спросил Большой.

– У терпилы родственников нет. Можно быстро обрубить все хвосты на стадии уголовного розыска.

– С чего начать?

– Сунуть бабки Сайтхужинову.

– Сколько?

– Не знаю, – Ким наморщил лоб. – Надо с ним поговорить.

Большой посмотрел на меня.

– В этом доме деньги есть.

Я прошел в столовую, закрыл за собой поплотнее дверь.

– Мама, нужны деньги.

– Какие деньги?

– Дадим ментам на лапу… – Это они тебя научили?

– Никто меня не научил. Не жидись.

– За что? Никаких денег я не дам.

На кухне тем временем разговор не прекращался. Когда вышел из столовой, услышал.

– Пока речь идет о девяносто третьей статье.

– Что это? – спросил я.

– Нанесение тяжких телесных повреждений со смертельным исходом.

Так что… Если сунуть бабки, то можно запросто переделать в убийство по неосторожности, а после что-нибудь еще придумать.

– Ладно, я пойду, – Большой поднялся.

– Эдик, о том, что здесь узнал, никому ни слова.

– Само собой.

Ситка с утра ничего не ел, да и Иоську с Тлектесом не мешало бы покормить. Я поставил размораживаться мясо и стал чистить морковь.

– Обед готовишь? – поинтересовался Ким.

– Плов в темпе сварганю.

– Хорошо, – сказал Иоська и полез в карман, – Тлек, сбегай в магазин. Купи три пузыря вина. Больших.

Вечером позвонила тетя Альмира.

– У вас все нормально? – спросила жена Есентугелова.

– Да. А что?

– Ничего.

Большой проболтался отцу, тот по эстафете передал Есентугеловым.

"Нуртас, где ты?" – спрашивал я раз за разом себя и ничего не соображал. "Где ты мерзнешь?". Нет, нет… Ничего, ровным счетом ничего не сходится. От куда-то издалека доносился приглушенный расстоянием лай дворовых собак, перед глазами плыла темная, мерзлая ночь, черные, слежавшиеся сугробы, ледяные тротуары. Что-то помимо рваного, точущего ожидания накрывало меня. И то, что накрывало, было намного сильнее и тревожнее воцарившего ся во мне хаоса. При всем этом ощущение, что 27 февраля произошло событие разом и верх ногами опрокинувшее прежние представления, самое жизнь, усиливалось и крепло.

Рано утром позвонил дяде Боре и попросил зайти.

В девять утра сменилась засада. Вновь пришли Ким, Касенов и Копелиович. Я позвонил Большому.

– Плохо дело, – сказал Ким. – Экспертиза нашла ножевые ранения в области груди.

– Это прямое убийство. – нахмурился Большой.

– Да. – кивнул Ким и добавил. – Все равно, если не терять время, то еще можно что-то сделать.

Снявши голову, по волосам не плачут. Раз Есентугеловы в курсе, матушка позвонила к ним.

– Аблай, – сказала она, – сходи к Тумарбекову. Потребуй, чтобы он выгнал из нашего дома милицию.

Тумарбеков заместитель министра внутренних дел, хоть и по общим вопросам, но из всех руководящих ментов самый авторитетный. Он уважает за слуги Есентугелова, но вряд ли станет вмешиваться.

Матушка позвонила и Жарылгапову.

Дядя Ислам увидел засаду и, узнав в чем дело, занял принципиальную позицию:

– Тунеядец стал убийцей! И вы еще просите выгнать милицию?!

Дядя Боря подошел к обеду. Я провел его к себе в комнату.

– Это что за люди? – спросил он.

– Милиция. Ищут Нуртаса.

– Нуртаса?

Я рассказал. Дядя Боря посидел с полчасика и ушел.

Засаду сняли в пятницу. По моему звонку пришли Хаки и Серик Касенов. Хаки разговаривал с матушкой, Серик молча сидел в моей комнате.

– Такие дела, Серик, – Я кончил рассказывать и выпалил то, что сверлило меня последние двое суток: "Лучше бы его самого убили!".

– Ты что! – вздрогнул Серик Касенов.

Откуда-то из глубины опять пробилось неясное предчувствие: "Не здесь ищешь". Не успев оформиться, ощущение покидало, возвращалось и я вновь думал том, что сообразить не в силах только от того, что случай настолько незнаком мне, что, пожалуй, лучше и не пытаться найти правдоподобное объ яснение, выстроить логику в событиях минувших дней.


В субботу поехал в центр. На Броду, у перехода стоял Сэм.

– Ты слышал?

– Слышал, – сказал Сэм. – Надо было этого Бисембаева технически сделать.

– Что народ здесь говорит?

– Старшие мужики тишину поют.

Сэма зовут Самат. Окончил на год раньше меня энергофак нашего политеха. С Шефом видел я его пару раз.

Я вернулся домой. На кухне Ситка рубил мясо. Мама пересыпала куски солью и складывала в большой тазик.

Все последние дни Ситка Чарли не донимал расспросами, не интересовался, что происходит в доме. Как будто его это не касалось.

В понедельник мама от тети Марьям привела домой маляршу Веру. В руках малярши игральные карты.

– Вот смотри, – Вера раскладывала перед мной карты. – Нигде в плохом его нет.

– Мама, – взмолился я, – не морочьте мне голову.

… Пошел восьмой день. Хоть и немного времени прошло, но напряжение спадало. Сумятица мало-помалу сменялась надеждой: Шеф тут ни при чем, менты нашли истинного убийцу и сообщать нам об ошибке полагают зазорным.

Но куда пропал Шеф?

Товарищ Сталин, вы большой ученый… "Бим бом!" короткий и приглушенный. Я открыл дверь.

Вошли Сайтхужинов и Аблезов. Капитан смотрел на меня так, как будто узнал во мне родственника.

– Как здоровье?

– Нормально.

– Кто? – крикнула из столовой матушка.

– Апай, это мы. – Сайтхужинов с Аблезовым зашли в комнату.

– Что?

– Апай, простите… – оперативник говорил спокойно, негромко. Произошла ошибка. Кажется, в морге находится ваш сын Нуртас.

А-а… Вот оно как. Что-то такое мелькало внутри, но, не развертывая предчувствие, я гнал его от себя прочь. Все очень просто. Просто и легко сошлось воедино несходимое.

Кто-нибудь задумывался, почему и откуда берутся первые порывы?

Именно они то и выдают тебя с головой. Первым делом меня посетила мысль о том, что все же лучше оказаться в жертвах. Второе, о чем я подумал, бы ло: "Кто теперь будет ходить к Джону?".

Мама не ошарашена и тоже несет чепуху. Только уже вслух.

– Почему вы не поверили матери?

– Нас запутал свидетель Омаров.

– Где он?

– В машине. – ответил Сайтхужинов и, повернувшись ко мне, сказал.

"Апай, нам нужно провести опознание. Бектас с нами не поедет в морг?".

– Я не поеду.

– А-а… ну да. Тогда кто поедет? – Начальник ОУР испытующе посмотрел на маму. – Может Софью Искаковну позвать?

– Нет! – рявкнула мама.

– Я попрошу друга Нуртаса – Эдика Шалгимбаева. – сказал я.

Надо срочно удалить из дома Ситку Чарли. Я побежал в соседний дом.

– Тетя Марьям, убили Нуртаса. Позвоните в больницу. Пусть вызовут к себе Улана.

Соседка охнула и записала телефон третьего отделения.

Минут через сорок вернулись Сайтхужинов, Аблезов. В квартиру с ними зашел Большой.

– Да, это Нуртас, – сказал он, как отряхнулся.

– Кто его убил? – спросила мама.

– Бисембаев.

– Где он?

– В машине. Мы его взяли в доме братьев Котовых. – Сайтхужинов развел руками. – Апай, что нам делать? Застрелить его?

– Где Омаров?

– Тоже арестован.

Словно что-то почувствовав, заглянул Жарылгапов. Заходить не стал, всего лишь сказал по-казахски: "Хоть руки у него остались чисты. И на том спа сибо".

Пришли Хаки, Серик Касенов, Аблай Есентугелов.

Матушка не до конца поняла, что произошло, потому что сказала писателю: " Аблай, помоги наказать милицию".

Есентугелов поднял руки.

– Зачем? Шакен, ваш сын не работал, пил… Мама не узнавала своего фаворита.

– Аблай, какое тебе дело работал или не работал мой сын? Пил или не пил? Я говорю тебе: будь человеком!

Хаки вывел меня в коридор.

– Что этот Аблай говорит? Разве можно такое говорить?

Можно или нельзя, мне теперь не до этого. До меня начинало доходить что же с нами произошло.

– Хаким, Серик! Надо сообщить Вовке Короте.

Коротя работает в геофизической экспедиции за городом. Номер домашнего телефона знал только Шеф. Дома у него никого не было, но записку в две рях я не догадался оставить.

…Проснулся в первом часу ночи. Мама спала у себя в столовой, на кухне тетя Шура с Муркой Мусабаевым.

– Бекетай, вечером я разговаривала с Шарбану, – тетя Шура не нашла другого случая сообщить мне о таком важном событии, как разговор с Шарбан кой. – Я ей говорю: "Убили Нуртаса, агатай тяжело болен, а она мне: у Шаку мебель, сервизы…".

– Тетя Шура, зачем вы мне об этом рассказываете?

– Бекетай, у тебя ступор.

Мурка молчал, я курил.

– Бекетай, ты куришь одну за одной… – тетя Шура не умолкала, Нуртас пролежал в морге без холодильника восемь дней… – Тетя Шура, я вас прошу… – Нет, ты выслушай меня.

– Что?

– Завтра привезут Нуртаса и он будет припахивать.

– Почему?

– Я говорю, завтра будет уже девять дней, как тело Нуртаса в морге без холодильника.

– Ну и что теперь?

– Ничего. – вошел в разговор Мурка. – Бек, ты не сталкивался с такими делами, но это обычное явление. Будет сильно вонять.

… С утра пасмурно. К девяти пошел мелкий снежок и через час прекратился. Надо найти Доктора и Коротю.

– Можно взять вашу машину? – спросил я у тети Раи Какимжановой.

– Зачем тебе машина?

– Ребята съездят за Нуржаном и другом Нуртаса.

– Ох, друзья, друзья… Где же они были, когда Нуртас погибал? – тетя Рая вздохнула. – Машину, конечно, возьми.

– Берька, – сказал я Пельменю, – поезжай на жанатурмыские дачи.

Разыщешь там Доктора, потом смотайся к Вовке Короте. Он работает в какой-то экспедиции рядом с остановкой "Новостройка".

– Эту экспедицию я знаю.

– Привези обоих.

Пельмень плутал с час по дачам, Доктора не нашел, но Коротю привез.

Сайтхужинов помогал Большому с оформлением паспорта, за Нуртасеем поехали Мурка Мусабаев, Витька Варвар, Серик Касенов, Хаки, двоюродный брат Коля и еще какие-то родственники.

За всем не уследишь, да и сами мужики не догадались напомнить мне о мыле, одеколоне и пудре.

Каспаков молчал, Шастри сказал два слова: "Будь крепок", Руфа говорил, что ничего не поделаешь, надо теперь думать родителях, потому правильней было бы не изводить себя.

Гроб внесли и поставили на стол в маминой комнате. Шеф закрыт красным плюшем.

– Я хочу посмотреть на него.

Тетя Загиля протестующе подняла руку.

– Может не надо?

– Нет, я хочу посмотреть.

Тетя Загиля открыла лицо. Да, это Шеф. Под правым глазом две или три открытые, вывернутые наружу, ранки.

Никакой вони, никакого постороннего запаха от Шефа не исходило, но я не решился поцеловать.

В пятницу после обеда Каспаков пришел с Надей Копытовой, Ушкой, Алимой и Умкой.

Я рассказывал женщинам о милицейской засаде.

Каспаков перебил меня: "Как ты выражаешься? Менты, стволы… Что, других слов не знаешь?".

Умка набросилась на него:

– А ну прекратите! Вы куда пришли? Нашелся тут… Святоша!

Я вышел из комнаты. Прикрыв дверь, за мной проследовала Таня Ушанова.

– Ты не обижайся на него. У Жаркена неприятности. Позавчера его сняли из секретарей партбюро.

– Я не обижаюсь.

Дверь в столовую распахнулась. Мама пошла на кухню. В комнате продолжала бушевать Умка.

– Я с Нуртасом встречалась один раз. Мне этого было достаточно, чтобы увидеть и понять, что он настоящий мужчина. И вам, дорогой Жаркен Каспакович, прежде чем открывать рот, советую думать.

Каспаков молчал.

– Мне ли не знать, что вы за человек? – спросила Умка и сама же ответила. – Лицемер с партбилетом, – вот вы кто!

Мурка Мусабаев провел две последних ночи у нас. Прощаясь сказал:

"Ты это… Со своим горем ни к кому не лезь. Люди не любят этого… А я… Я больше к вам не приду".

В субботу распогодилось. Я открыл окно. Светило Солнышко, теплынь. Под окнами с цветами прошел мужчина с цветами, дверь в продмаге через до рогу не закрывается.

8-е марта.

В комнату зашла мама.

– Собирайся. Поехали к отцу.

– Я не поеду.

– Кому говорят: поехали!

Решено, если вдруг папа спросит, отвечать, что Шеф завербовался и уехал неизвестно насколько в дальние края.

В одной палате с папой пожилой русский. К нему пришли жена, дочь со свекром. Дочь побежала за посудой для цветов, жена расставляет на тумбочке банки с соком. Отцу не до расспросов. Для инсультника главное лекарство – уход. Без него за десять дней папа зарос как бродяга. Я попытался побрить его. Бритва "Харьков" с трудом сняла первый слой, папа вспотел и попросил глазами: "Хватит. Больше не надо". С ним занимается логопед. До восстанов ления речи еще далеко, хотя понять, о чем он говорит, уже можно.

Глава …Сашкаеловались вдвоемне виделсь. в синюшных потеках с шапкой в руке Ц Соскин. Сто лет На площадке …Я открыл дверь.

– Откуда узнал? – спросил я.

– В цветочном сказали.

– Слушай, это не ты случайно с Нуртасом приходил к Большому?

– Я, – ответил Соскин.

Телевизор был включен и Сашка ни с того ни сего стал подпевать певцу из праздничного концерта.

– Потом что?

– Потом? – переспросил Соскин и ответил. – Все эти дни я был вместе с Нуртасом. Ездили к Короте за деньгами.

– И…?

– В час или в два я ушел домой.

– Двадцать седьмого?

– Двадцать седьмого.

Соскин ушел и оставил меня без курева – после него я не нашел пачки "Казахстанских", что лежала на телевизоре.

Умка принесла блюдо с чак-чаком.

– Тетя Шаку, семь дней давно прошло, но все равно… Символически.

– Спасибо.

– Тетя Шаку, а жалко, что муллу не пригласили.

– Наверно.

– Если бы мулла прочитал намаз, стало бы легче.

– Возможно.

Доктор, как говорил Шеф, в город приезжает часто. Если он до праздника наведался в центр, то ему все известно. Нет, он еще ничего не знает. Знал бы, – обязательно пришел домой. Хотя… "Он то знает, что было до 27 февраля, – подумал я, – потому и не приходит домой".

Ближе к ночи пришел Большой.

– Эдик, приходил Соскин.

– Кто это?

– Помнишь, ты рассказывал, как Нуртасей приходил к тебе с каким-то соседом Сашей?

Большой наморщил лоб.

– Да, да. Мне он сразу не понравился.

– Он говорит, что был с Нуртасом все эти дни. И в тот день ушел с квартиры Меченого в час или в два.

– Может быть. Ты мне скажи: где Доктор?

– Не знаю.

– Что он делает? – Большой стучал пальцами по столу. – Про Искандера что знаешь?

– Сидит.

Водка помогала плохо. И пьяному, и трезвому снился Шеф. Он лежал с запрокинутой навзничь головой в огороженном штакетником, палисаднике, у заброшенного домика, в густой траве. Лежал с пустыми глазницами и еле слышно разговаривал со мной. Разобрал только одну фразу: "Вот видишь…".

Пью без перерыва вторую неделю подряд. Пустые глазницы Шефа преследуют и наяву.

Летний дождь… Приходила мать Кеши Сапаргалиева. Шеф говорил про нее: "Тетя Фатиха добрая". Сам Кеша не пришел. Твой уход указывает на твое истинное местоположение. Опять же, если бы папа был здоров, возможно все и не так выглядело бы. Хотя как знать. К примеру, старший товарищ отца – Г.М. прислал к маме вместо себя жену. Пришел и Джубан Мулдагалиев. Так бы может быть и не пришел, но несколько дней назад Мулдагалиев стал первым секретарем Союза писателей Казахстана.

Положение обязывало. Я излишне придирчив к людям.

Маме, и уж тем более, мне, они ничем не обязаны.

Матушка не может сосредоточиться на главном, помешалась на Сайтхужинове.

– Джубан, ты депутат Союза… Помоги наказать милицию.

Мулдагалиев обнял маму.

– Шакен, обязательно помогу.

Вчера матушка была прокуратуре. Ее признали потерпевшей.

Следователь Рыбина квалифицировала убийство по статье 88, часть третья – "Убийство с особой жестокостью". Зашла мама и к прокурору района. Он нахамил и выгнал ее из кабинета.

Большой говорит, что Бисембаев был не один.

– Он трус, – сказал Большой. – Один бы он ни за что не полез.

Трус не трус, но он же начал с того, что ударил несколько раз газовым ключом сзади. Для этого не обязательно надо быть еще с кем-то. Следы борьбы, как говорил Иоська Ким, указывают на то, что Шеф и после ударов по затылку бился за жизнь. В какой- то момент силы покинули его и он… прекратил сопротивляться. Я не мог отделаться от воспо минания о разговоре с Большим в тот день, когда он предложил мне поискать Шефа, а я, тогда про себя послав брата в задницу, ответил: "Да ну его…". По хоже на то, что сказал я как раз в тот момент, когда Шеф дрался за жизнь.

Пройдет еще семнадцать лет, прежде, чем я получу небольшое представление о силе власти бессознательного и пойму, почему мне не давали покоя воспоминания и о порванной мной рубашке Шефа, и о брошенных в суете злобы неосторожных фразах.

– Эдик, удастся нам добиться расстрела для Бисембаева? – спросил я.

– Что ты?! – замотал головой Большой. – Нуртас не работал.

– Какое имеет отношение к делу, работал он или не работал?

– Прямое! Личность потерпевшего для суда имеет решающее значение.

Был бы Нуртасик непьющий, образцовый работяга с Доски почета, так и разговора нет. Можно было бы поднять шум, писать письма от общественно сти, тогда суд с удовольствием приговорил бы к вышке Бисембаева.

– Но у Бисембаева три судимости. Это разве не играет роли?

– Роль играет. Но, помяни мое слово, дадут ему лет семь – десять.

Никак не больше.

… От жизни перемен Джона перевели с Каблукова на Сейфуллина. Я отнес ему и Ситке передачу, оставив ее у буфетчицы третьего отделения на проходной.

Возвращался по Курмангазы, и, не доходя опорного пункта, увидел Соскина. Он шел через двор сверху с тремя мужиками и смеялся. Шли они от Меченого. Соскин не мог не видеть меня, но сделал вид, что не заметил.

Компьютер и загадка Леонардо Меня вызвал помощник прокурора Советского района. С Анатолием Крайненко заочно знаком с 72 -го года.Той зимой Кенжик проходил практику в прокуратуре и я, поджидая его, читал в коридоре стенгазету. На трех машинописных листах в газете начало статьи о следователе Забрянском. Следователя перевели в Генеральную прокуратуру страны, по следам назначе ния коллеги Крайненко писал о Забрянском так, как не принято писать в газетах, даже в стенных, о прокурорских работниках. Для Крайненко Забрянский послужил поводом для вброса суждений о людях, о жизни. Писал он, в частности, и такие слова: "Человечество подразделяется на две категории – людей аналитического ума и синтетического… Первых, – абсолютное большинство, вторых, – считанные единицы. Примеры людей синтетического ума – Леонардо да Винчи, Лев Тол стой, Ленин…".

Я поинтересовался у Кенжика: "Кто этот Крайненко?".

– Оригинал. Сорок лет, не женат, живет один.

Высокий светловолосый Крайненко не выглядел чудаком. Скорее, наоборот.

– Я пригласил вас по жалобе вашей матери в прокуратуру республики.

– Маму и меня возмущают отношение следователя Рыбиной и прокурора района Мухамеджанова к личности моего брата. В частности, подбор свиде телей преступления.

– Это дело следствия, – сказал Крайненко. – Меня же интересуют действия милиции.

Вот ваша мать в жалобе пишет, что… – Было такое. Сайтхужинов и другие оперативники нанесли нам моральную травму.

– Совершенно верно.

– Вы что всерьез полагаете, что за засаду они понесут наказание?

– Понесут, – сказал помощник прокурора. – В любом случае я буду добиваться для них строгого наказания.

– Посмотрим.

Мульмуки надык, Мульмуккик… Если и на работе не убежишь от себя, то дома уж точно. На работе люди и, по крайней мере, там, за общением, хоть на время, но забываешь о том, что неотрывно ходит за тобой в родных стенах.

Каспаков продолжал гудеть трансформатором постоянного тока. В мое отсутствие его успели вывести из партбюро. Те, кому доводилось встречаться с ним в коридорах института, говорили: "Жаркен превратился в тень".

Новому секретарю партбюро Темиру Ахмерову мало одной жертвы.

Следующим к расправе у него намечен Кул Аленов. За что он невзлюбил Аленова понять трудно. Кул в рабочее время не пьет, беспартийный, да и мужик такой, про которых говорят: "Где сядешь, там и слезешь", но от напа док парторга и у него портилось настроение.

– Дэн у меня допрыгается, – говорил Аленов.

– Что ты можешь ему сделать? – вопрошал Руфа.

В том-то и дело, что ничего. Меня давно не удивляло то, как, пуще смерти друг друга ненавидящие институтские сотрудники при встрече делали вид, что между ними ничего не происходит, здоровались, улыбались, прощались с пожеланиями всех благ. "Самая лучшая политика, – говорил Ленин, – прин ципиальная политика".Темир Ахмеров в полном согласии с ленинскими словами сокрушал двуликую благостность институтского спокойствия. Если ко го ненавидел, то с тем не здоровался, буравил тяжелым взглядом и при случае чувствительно теребил.

Шастри ощущал прилив новых сил, жизнь у него пошла интересная, с перспективой.

– Скоро Ахмеров сделает меня завлабом, – делился планами шалун.

– С прежним, что будешь делать?

– Что-нибудь сделаю, – улыбался Шастри.

– Все таки?

– Дам ему должность младшего научного сотрудника.

– Думаешь, потянет?

– Думаю, да.

– Помнишь, как он тебя бестолочью обозвал?

– Кто? Он? Не помню.

– Вспомни. Мы еще с Хаки над тобой балдели.

– Вы с Хакимом балдели? – Шастри зловеще улыбнулся. – Я покажу ему кто из нас бестолочь! В ЛТП отправлю.

– Суровый ты.

– Народ нельзя распускать.

Февральская поездка Чокина на балансовую комиссию в Москву стала поворотным этапом биографии Каспакова, а легкое избрание парторгом разза дорило Ахмерова настолько, что он, не проанализировав ошибки предшественника, в свою очередь тоже потерял осмотрительность и перестал следить за собой. Первое время он вышучивал директора за глаза, а, разомлев от смирения гонимых, уже в открытую, на людях, перечил Чокину, когда же дирек тор пытался урезонить, призывал его одуматься, то Ахмеров со злой усмешкой огрызался.

Темир утратил чувство реальности, с ним потерял и страх. Шафику Чокиновичу под семьдесят и со всеми натяжками ему как будто немного и осталось директорствовать. Все так и есть. Если только не забывать, что, кроме того, что директор наш и сам знает, сколько ему лет, он прекрасно чувствует приближение опасности. Темиру Галямовичу не мешало бы лишний раз поразмыслить на тему, кто такой Чокин.

Поразмыслить и понять, что Чокин это далеко не Каспаков. Что уж до школы, которую прошел Шафик Чокинович, то тут Ахмеров в сравнении с ди ректором и вовсе приготовишка.

Отцу, как и Ситке, мы ничего не сказали. Что с ними внутри приключилось, осталось загадкой, они до конца дней своих вели себя так, будто им что-то известно, но, будто понимая, что тему Шефа нельзя будоражить, хранили о нем молчание и ни разу не спросили: где их сын и брат.

Правда, однажды Ситка Чарли сказал мне: "Шеф отсиживает срок".

Сказал так, понимая, что засада на брата, что случилась при нем, не осталась без последствий.

Ла-ла-лей, Ла-ла… Иоська Ким студент-заочник первого курса юрфака. С первой в его жизни сессией согласился помочь Кенжик. О моем однокласснике, преподавателе истории международного права, среди студентов и преподов идет молва, как не берущем на лапу. Чтобы он провел по экзаменам, достаточно хорошо и регулярно поить Кенжика.

Ким вырос под Алма-Атой, в Иссыке. Язык и обычаи казахов знает.

Жена у него работает кассиром в кинотеаре "Целинный", есть у него двое, детсадовского возраста, дочерей.



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.