авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 26 |

«FB2:, 01.13.2012, version 1.0 UUID: PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Бектас Ахметов ...»

-- [ Страница 2 ] --

У нас межконтинентальные, баллистические. У американцев что? Таких как у нас у них, конечно же, нет. У них постоянные неполадки на ракетных стар тах. Так пишут в газетах, говорят по радио. Какие-то ракеты у американцев все же есть. Это правда.

Мы непременно победим их. Только как быть с нашими разведчиками?

Они попадут под наш ракетно-термоядерный обстрел. Перед началом войны их вывезут в Советский Союз. Как? Скорее всего домой они вернутся на наших ястребках. Реактивных, сверхзвуковых. Пока это огромный секрет. Мало ли что.

"Ты убил Исмаил-бека!" – шпион-басмач наставил пистолет на раненого пограничника. Рядом переминался расседланный конь пограничника.

Раненый еле слышно прошептал:

– Орлик, скачи… И Орлик, умный и добрый пограничный конь поскакал на заставу.

В столовую битком набились пацаны с нашего и окрестных дворов.

Пацаны сидели на стульях, диване, на полу и смотрели телевизор.

Я придумал продавать билеты на телевизор. Нехорошо просто так пускать пацанов смотреть телевизор. Пришлось нарезать бумагу и разрисовать входные билеты. Продавал я билеты по рублю. Для друзей заготовил специальные пригласительные билеты и строго предупредил:

"Без пригласительного входа нет!". Выручку забирал Доктор. Это еще ничего. Плохо было то, что он нарушал порядок. К примеру, прибежала Жумина сестра Ратайка. Держит в руке рубль, а все билеты проданы, да и сесть уже некуда. Говорю ей: "Не пущу. И билетов нет, и места все заняты".

Ратайка разревелась.

Из детской вышел Доктор и все поломал: "О, девочка, проходи". И рубль себе в карман.

Скоро однако платное кино закончилось. Папа непонятно для чего отдал наш "Темп-2" в Союз писателей. Позже и вовсе все полетело верх тормашка ми. Дживаги купили новенький "Темп-3" и стали пускать на телевизор без билетов всех подряд.

Мало того, телевизор стоял уже и в нашей школе.

Старшина Смолярчук бежал по горам за шпионом Белограем. Плот несся по бурлящей Тисе, проскочил под низким мостом. Догонит Смолярчук Белограя? Старшина погладил овчарку, прошептал ей на ухо что-то, отстегнул поводок.

Я долго ждал этого момента.

– Сейчас он крикнет "фас"! – закричал я.

Школьный актовый зал недовольно уставился на меня. Это еще что за челдобрек мешает смотреть кино?

В июне 59-го дядя Ануарбек закончил учебу в Академии и получил должность секретаря Обкома партии по пропаганде в Алма-Ате. Мы переехали к се бе, на Дехканскую.

Пират, как сказали бывшие квартиранты, сбежал от новых хозяев через месяц после нашего переезда в квартиру Какимжановых. Будку Ситкиного найденыша занимала бестолковая рыжая дворняга.

В своем доме надо было всем заниматься самим. Родители надумали избавиться от печек в комнатах и соорудить отопление от одного источника. От цу рекомендовали опытного котельщика Ацапкина.

Котельщик сварил змеевик, соединил все тем же автогеном трубы.

Работы оставалось на три дня и Ацапкин взял на пятницу и субботу перерыв. Папа засомневался и позвонил дяде Боре (мамин брат с полгода как пере велся в Алма-Ату). Дядя прислал из Госбанка опытного теплотехника.

Банковский специалист расстроил родителей.

– Где вы откопали этого сварщика? – спросил он и пояснил. – Как только растопите печку – трубы разорвет к чертям собачьим.

Специалист говорил еще что-то про тепловую компенсацию, как во дворе появился Ацапкин. Котельщик выложил на садовый столик газетный кулек с виноградом и стал объяснять, почему он не прищел с утра.

Виноградинки прозрачно светились на солнце, а теплотехник напирал с разоблачениями на Ацапкина.

За те несколько дней, что Ацапкин работал над водяным отоплением, мы сдружились с ним. После работы он садился с нами ужинать, рассказывал о себе, жене, детях. Ацапкин цыган и охотно соглашался с папиным заявлением, что самое главное для человека быть человечным.

Ацапкин, верно, соглашался с отцом из вежливости, думал я, и потому что сам по себе был добрый человек. Вот и сейчас он принес виноград, потому что за несколько дней мы с ним стали близкими людьми. А папа вместо того, чтобы вспомнить недавние слова про человечность вместе с человеком из банка со злостью цеплялся к цыгану из-за ничего не стоящей вещи.

Человек перестарался со сваркой. Ну и что? С кем не бывает? Я не понимал отца. Ему то зачем присоединяться к теплотехнику? Пусть себе наседает на Ацапкина без папы. Он то человек постороннний. Ацапкин же нет. А папа… Можно ли из-за каких-то труб рвать с близким человеком? Я представил как Ацапкин пришел на базар выбирать для нас виноград. Теперь виноград на столе был жалостливо нелеп. Интересно, заберет он после всего виноград с со бой?

Виноград Ацапкин оставил, но больше мы его не видели. На следующий день дядя Боря прислал других работников.

Из Чимкента вернулся Доктор. Новый учебный год он начинал уже в политехе. Меня и Джона родители перевели в школу на 5-й линии, Шеф остался доучиваться на старом месте.

Поменял место работы и папа. Его приняли ответорганизатором в Совет Министров.

Как и нам, родителям понравилось жить в картире с удобствами. Они придумали план, как получить квартиру в центре. Председателем Совмина был мамин земляк Жумабек Ташенев. Он взял на работу отца с обещанием, что не далее, чем через год мы получим новую квартиру.

Спустя полгода после перехода в Совмин отца приняли и в Союз писателей. Известие о зачислении отца в писатели мы, браться перенесли равнодуш но. Союз писателей далеко не Совет Министров. Хоть мы и понимали незначительность должности ответорганизатора, но Совмин есть Совмин.

Дом наш стоял на углу. Впритык с нами, с улицы Кирова жила одинокая старушка. Коварная бабушка-немка. Я залез на забор и поедал с веток, зава лившегося с ее двора дерева, черешню. Бабулька выросла передо мной со своей стороны забора.

– Что тайком ягоду рвешь? Ты же не вор. Заходи ко мне и ешь, сколько влезет.

В самом деле, я еще не вор и обрадованный побежал к старушке. Во дворе она меня поджидала с прутом.

Родины, что соседствовали с другой стороны, занимались непонятно чем. Большой сад, огромный дом, высокий забор, широкие ворота. К ним я зашел, когда умер старший Родин.

Во дворе переговаривались старушки. Пришел с матерью и Валька Молчанов.

– Что в дом не заходишь? – спросил Валька.

– А можно?

– Можно. Заходи.

В тесной, с низким потолком, комнате стоял странный запах.

Покойник ли источал его, или кто-то что-то там нахимичил, но запах был такой, что надо было срочно возвращаться на воздух.

Старик Родин лежал в гробу с мраморным лицом. На лбу белая повязка. Для чего она? И вообще для чего я сюда пришел?

Во дворе Вальки не было. Он стоял за воротами с пацанами и предупредил:

– К вам кто-то приехал.

У дома стояла "Волга" из Госбанка. Приехал дядя Боря.

Дядя привез сестру Шарбану.

Все собрались во дворе. Тетушка держала за руку папу и приговаривала: "Кудай блед". Дядя Боря молча смотрел по сторонам.

С крыльца ругалась на Шарбану матушка. С бегающими новогодней гирляндой, глазами, тетушка торопливо оправдывалась. Шарбану со свистом и ре вом вбирала в себя воздух, без умолку тараторила, плакала навзрыд. Шкодно у нее получалось. Дядя Боря подошел к маме.

С другой стороны встал папа. Они уговаривали матушку простить Шарбану. Мама не унималась. Дядя Боря махнул рукой и отошел. Папа твердил: "Болды, болды…".

Поносила матушка сестру за какую-то неблагодарность и обзывала ее: "Кара бет! Коргенсиз!". Тетушка всплескивала руками, сквозь слезы смеялась от маминой непонятливости и никак не могла втолковать, как глубоко неправа старшая сестра.

Вдруг она затихла и поманила меня к себе. Сняла с запястья часы и, вложив мне в ладонь подарок, свернула мои пальцы в кулак: "Это тебе на память обо мне". И трубно заревела: "У-а-а-у…!" Я испугался. Она, что, собралась умирать? Но часики были аккуратные, миниатюрные, змеился сверкающей це почкой браслет.

Оплакивать тетушку некогда. Я вылетел со двора.

Валька Молчанов с пацанами еще не ушли и крутились у ворот Родиных.

– Гляньте, что у меня… – Ни фига себе! – протянул Молчанов. – Дай позырить… Да они же золотые! Смотри, и проба есть.

– А ты как думал?

– Чьи?

– Мои.

– Твои?! – Валька криво усмехнулся. – Знаем, какие твои… У мамаши спер.

– Сдурел? – обиделся я. – Тетя подарила…Законно.

– Законно? А что ж она дамские подарила?

– Ну… – я задумался, – Других с собой не было.

Я пошел к себе. Дядя Боря и папа продолжали успокаивать маму.

Первый вал прошел. Матушка еще отплевывалась, но ворчала уже больше по инерции. Тетушка смеялась и что-то рассказывала отцу. Папа хитро улы бался. Дядя Боря растоптал недокуренную сигарету и повернулся ко мне. Посмотрев пристально в глаза, вдруг резко и зло спросил:

– Где часы?

– Вот они, – я вытащил из бриджей часики.

– Дай сюда! – он продолжал смотреть на меня так, будто я и в самом деле стянул их у тетушки.

Новая школа нагоняла тоску и воспоминания об оставленном классе.

Учительница Клавдия Васильевна разговаривала с отцом почтительно.

Папа смотрел на огромную училку снизу вверх и не находил в ней ничего такого, за что можно было бы не любить ходить каждое утро в новую школу.

Клавдия Васильевна щедро ставила мне двойки. Двойки можно пережить. Труднее вынести другое. В новой школе ребята были не те. В оставленном мной первом "В" пацаны все знали, все понимали. С ними было легко. Здесь же пацаны восторженно-смурные.

А девчонки?

Здесь не было 2-85.

Новые друзья быстро привыкли слушать мои пересказы фильмов. Они может и догадывались, что столь много неизвестных им картин я не мог про смотреть, но слушали, не перебивая, внимательно.

Вовка Полывянный просил после уроков: "Расскажи кино".

– Проводишь до дома?

– Ага.

От пятой линии до дома идти минут двадцать-тридцать. С учетом основных эпизодов фильма возвращение затягивалось.

О чем я рассказывал Полывянному и другим? О самом главном. О том, как наши ловили шпионов.

– Пах! Он упал… Подоспели наши… И как начали косить из пулемета. А в пулемете сто тысяч патронов.

– Ух ты…! – Полывянный заморгал глазами.

Сто тысяч? Нечаянно я попал в точку. Как раз о таком количестве патронов и мечтал Полывянный.

Подходя к дому, я быстро приканчивал картину – в две секунды убивал всех шпионов и объявлял: "Конец фильма". Застигнутый врасплох внезапным концом, Полывянный спрашивал: "Завтра еще расскажешь?" Однажды я привел его домой и прочитал наизусть считалку. Считалка была такая: "Одиножды один – шел гражданин. Одиножды два – шла его же на…". И так до десяти. Вова слушал меня и что-то там чертил на бумажке.

На следующий день на уроке пения я раскрыл тетрадь. На промокашке рукой Полывянного было начертано: "Ребенок п…ды лезет". Я закрыл тетрадь и перхватил взгляд соседки по парте. Она выхватила тетрадь.

Я просипел: "Отдай".

– Не отдам.

Клавдия Васильевна подошла к нам, и, продолжая петь, вопросительно посмотрела на мою соседку. Та раскрыла тетрадь.

Учительница качнула головой и, вытягивая "куст ракиты над рекой" забрала промокашку.

На перемене мы остались в классе вдвоем.

– Ты соображаешь, что наделал?

– Это не я.

– Как это не ты? А кто?

– Это Полывянный…Я не знал… Она выглянула в коридор: "Полывянный, ко мне!" Вова засопел.

– Это… Это не я.

– Кто же тогда?

– Он. – Полывянный ткнул пальцем в меня.

– Ты… Ты что?! – я разлетелся на осколки. – Ты же написал! Я такое не пишу!

Полывянный поправился.

– Он меня научил. А я…Я писал… Еще он говорил, что у него дома много всяких таких… Ну, гад. Про такое я ему не говорил Клавдия Васильевна повернулась ко мне.

– Что теперь скажешь?

– Да не учил я его. Врет он все. Рассказал просто так… а он… – Что будем с тобой делать?

– Это…Я больше не буду… – Хватит! Пусть завтра отец придет.

– Клавдия Васильевна, это брат меня научил.

– Какой еще брат?

– Да… Учится у нас…в шестом классе.

– Все равно передай отцу, чтобы завтра пришел.

Отцу я рассказал все, как было. Скрыл только, что повесил считалку на Джона. Папа кивнул головой. Ладно.

– Ваш сын меня убил… – Клавдия Васильевна не жалела красок. Что взять с Полывянного? Но сын уважаемых родителей и такое… В голове не укладывается.

Чем это я ее убил? Двоек она мне в дневник наставила не меньше, чем Полывянному.

За считалку папа мне и слова не сказал. Все как будто бы закончилось хорошо. Если бы не давал покоя поклеп на Джона. Попадет ему. Я собирался пре дупредить брата, но передумал. Побъет как собаку.

Месяца через два я признался.

Он даже не разбалделся.

– А это ты…Что-то такое классная у меня спрашивала. Фуфло все это.

Без телевизора плохо. На Дехканской без него плохо вдвойне. Через несколько домов от нас жили братья Абаевы. В их доме телевизор был.

Я спросил младшего из Абаевых: "Алька, фамилия у тебя вроде казахская, но вы с братом на казахов не похожи. Кто вы?" – Мы – бухарские евреи.

И такие евреи бывают. Но евреи есть евреи. Все они светлые. А Абаевы черные как мамлюки. К тому же отец у Альки работал сапожником. А евреи не работают сапожниками.

Я попросился к Абаевым на телевизор.

Отец Альки, угрюмый бидулян смотрел кино, лежа на кровати. Мать в ночной сорочке сидела рядышком.

Жанна Прохоренко попалась на глаза караульному. Владимир Ивашов не знал, что делать и тут из вещмешка выкатилась консервная банка.

Караульного взяли завидки.

– Тушенку жрете… В этом месте мать братьев Абаевых соскочила с кровати и принялась крутить ручку настройки телевизора. Это она зря. Телевизор и без того хорошо показывал, а она крутит ручку, экран загораживает.

Ивашов бегал по опустевшему перрону. Не успел. Поезд ушел без него, увозя с собой Прохоренко. Все зря. "Алеша…!" – с высокого моста счастливо кри чала Жанна Прохоренко.

Надо же. Опять какая-то напасть бросила Алькину мать с кровати к телевизору и вновь она начала крутить ручки. С этим надо кончать.

Словно подслушав мои мысли, с кровати спрыгнул старший Абаев. Он подскочил к жене, заехал ей пинком в зад, и спокойно улегся. Алькина мама сдавленно охнула, присела и нароскаряку засеменила на свое место.

Больше она не мешала смотреть.

Я ждал возвращения папы с родительского собрания. Вроде ничего такого за мной нет, если не считать считалки. Однако двоек я нахватал на два года вперед.

Отец вернулся из школы задумчивый.

– Молодец, балам. – Он поцеловал меня. – Ты отличник.

Отличник? Клавдия Васильевна хватила через край. Я пригнул голову. Что ж, отличник так отличник. Ничего не поделаешь. Я догадался, что для меня самого лучше нигде не трезвонить в кого меня обратила Клавдия Васильевна. Я понял, почему она так сделала и помалкивал.

Родители продавали дом. Исчезновение дома было главным условием получения квартиры. Нуждающихся в жилье было полно. И если бы кто доло жил куда следует, как ответорганизатор получает квартиру, имея при этом собственный дом, попало бы и отцу, и Ташеневу. Председатель знал, что дожи даемся квартиры мы не на улице и по любым правилам не имел права давать нам жилье.

Продали дом быстро и коротать до переезда время устроились в коттедже третьего Дома отдыха Совмина. Дом отдыха в черте города, а за забором бла годатное раздолье – яблони с грушами, ежевика, речка под боком. Центральное место – беседка с биллиардной. C утра до вечера пропадал в беседке Док тор, приобщился к биллиарду и Ситка. Из постояльцев ближе всех сошелся с Доктором писатель Юрий Д. Вечерами в комнате писателя собиралась шум ная компания. Возрастом, увлечениями разные собирались у писателя постояльцы;

объединяло их умение пить. С недели две Доктор засиживался у Д. до утра, пока на горизонте не появилась Галя.

Студентка мединститута приехала на воскресенье к подруге и оказалась тем самым человеком, ради которого брат забыл и про писателя, и про всех его друзей.

Шутки Доктора нравились Гале. Она нежно улыбалась, обнажая мелкие бисерные зубы. Что до меня, то когда я думал о ней, то мне хотелось, чтобы именно сейчас открылась дверь и на веранду вошла Галя.

И она неслышно входила, тихонько сидела и всем домашним было хорошо и уютно. Доктор занимал ее непрерывной трескотней, Галя не выдержива ла и смеялась взахлеб. Чувствовалось, что нравится ей Доктор, вся наша семья. Брат переменился, и как будто понимая, что Галя подарок судьбы, вел себя осмотрительно.

Иногда с Галей беседовал папа. Она рассказала, что приехала на учебу из Кентау, где отец ее руководил горсоветом. Мама однако не обольщалась. Она то ли чувствовала, то ли наперед житейским умом предвосхищала, что сыну ее не дано оценить полной мерой девушку, почему и не строила на счет Га ли далеких планов.

Лето 1960-го было долгим летом. Я уже успел отбыть смену в пионерлагере МВД, а лето еще не миновало и срединной отметки. Каждый день у мамы дела. Варила до обеда варенье, после двух начиналось хождение по магазинам в поисках одежды для Доктора. В один из вечеров вернулась на дачу, на груженная узконосыми туфлями, чехословацким костюмом и шикарнейшим пальто-реглан в придачу.

Дети сотрудников управления делами Совмина купаться ходили на пруд у автобусной остановки "Мост". Возвращался я с купания с Илькой и Адькой Кунанбаевыми. Нам оставалась пройти всего ничего, как у ворот Дома отдыха МВД дорогу нам преградила стайка загорелых пацанов из местных. Коман довал ими долговязый лет четырнадцати.

Кругом были люди, но для долговязого и его компашки подмолотить нас в темпе ничего не стоило. Побьют ни за что и уйдут себе спокойно. Мы пере трухали.

Долговязый с подмолотом не торопился и заговорил о тяжело больной матери друга. Получалось при этом, будто в беде друга долговязого виноваты как раз братья Кунанбаевы и я.

– А вы дети шишкарей. – Длинный ткнул пальцем в грудь Ильке.

Старший Кунанбаев побледнел. – По морде не хотите?

Первым сообразил я.

– Вот эти, – я показал пальцем на Ильку и Адьку, – дети управляющего делами.

Илька всполошенно завопил:

– Нет, нет! Это Першин управляющий!

Я возмутился наглостью Ильки.

– Он врет! Першин заместитель его отца.

Илька пообещал сказануть отцу про больную мать друга долговязого и долговязый неожиданно раздобрился и отпустил нас небитыми.

Родителям взбрело меня и Джона пристроить в интернат. С моим зачислением в инкубаторские возникли проволочки: в Гороно перенесли мой прием на начало Нового года и в казенном доме нашлось место только для Джона. Родители уговаривали его потерпеть полгода, а там, мол, по получении квар тиры Джон вернется домой и будет учиться в обычной школе. Джон не упрямился. Не в жилу при живых родителях, хотя бы и на полгода становиться ин кубаторским, но раз надо, так уж и быть, – он согласился потерпеть. С другой стороны, вздумай Джон артачиться, родители все равно бы добились своего.

Джон приходил домой на воскресенье и рассказывал о царящих среди инкубаторских порядках. Рассказывал он смешно, но при этом было заметно, что Джона не на шутку тяготит пребывание среди обиженных детей. Интернатовские все равно, что детдомовские и сколько им не говори, какие они хо рошие, но так или иначе все они как один проникаются мыслями о том, что в реальности никому они не нужны.

Мама успокаивала Джона, говорила, что в действительности это не так, Джон в ответ в задумчивости молчал. По глазам было видно, что временное удаление из дома приводило его к преждевременным открытиям.

Но пока до перевода Джона в интернат оставался месяц, мама повела меня в музыкальную школу. В музклассе за низеньким пианино "Шольце" меня экзаменовал худощавый, с нервическим лицом, русский мужчина лет тридцати.

– Так… Повтори за мной. – он несколько раз хлопнул в ладоши.

Прохлопал я как умел. Преподаватель удивленно посмотрел на меня и маму.

– Теперь попробуй за мной напеть вот это.

Спел я громко и с чувством. Так громко и задушевно я никогда еще не пел. Экзаменатор задумался и заиграл на фано мелодию.

– Сможешь повторить?

Почему бы не повторить? Я открыл рот: "Та-та-та-ту-ту-а-а-я".

Получилось что-то вроде "абарая-а-а".

Музыкант взял сигарету, вздохнул и закурил.

– У вашего сына что-то со слухом… – Да-а…- согласилась мама.

– Вы меня не поняли. – Мужчина отвел глаза в сторону и сказал. Он нам не подходит.

Матушка качнулась на стуле. Стул скрипнул, мама внимательно изучала музыканта.

– Как не подходит?

– Кроме того, что у него нет слуха, – преподаватель твердо и уверенно смотрел на маму, – ваш сын полная бездарность.

– Фуй…! – Матушка отмахнулась и облегченно выдохнула. – Ничего, научится.

– Научится?! Да вы что? – Музыкант терял выдержку. – У нас учатся одаренные дети. Мест не хватает и мы отказываем в приеме способным… А вы при вели… – Преподаватель сочувственно посмотрел на меня. – Талант нужен! Понимаете, талант!

– Талант? – мама легкомысленно усмехнулась. – Ерунда… Сын мой научится.

– Да никогда он не научится! – Музыкант перестал владеть собой. Этому нельзя научиться! – отчеканил экзаменатор.

Тут то мама все и поняла.

– Вам звонили из Совета Министров?

Преподаватель кивнул: "Звонили".

Мама подалась вперед, стул вновь скрипнул, и наставительно сказала:

– Молодой человек, не шутите со мной. Понятно?

Преподаватель оказался слабак и позвал на помощь директора школы.

Директор пришел и тоже отказался шутить. В школу меня приняли.

Мы шли через парк к автобусной остановке и я, представив, что меня ожидает в сентябре, заныл: "Мама, ничего у меня не получится".

– Не бойся. Трудись и все получится.

– Сказал же учитель: талант нужен.

– Что понимает учитель? Надо только хотеть и трудиться.

На даче первым узнал о новости Шеф.

Я попытался рассказать, как все произошло.

– Сказали, что я плохо слышу.

Он ни капли не удивился моему зачислению – Приняли? – и, дав мне шелбана, успокоил.- Не трухай! Бетховен тоже был глухопердей.

Мама торжествующе всплеснула руками.

– Бетховен глухопердя болган? – переспросила она и мстительно сощурила глаза. – Ба-а-се… А-а…Подлес… – Кто подлец? – спросил Шеф.

– Анау…Школдан… Издевался надо мной… Ла-адно…Я ему покажу.

Шеф обнял матушку.

– Не выступай. Ему, – он кивнул на меня, – там учиться.

Учиться в музыкалке не пришлось. Добираться из школы до Дома отдыха было не просто – в музыкальную я не успевал.

Я вернулся к себе в "В" класс. Галина Федоровна посадила меня с новеньким. Им был Кенжик, ворчун и большой фантазер.

Иногда папа заезжал за мной на дежурной машине. В тот вечер я сам пришел к нему на работу. Папа дежурил и после восьми за нами должна была прийти машина.

На лифте поднялись на пятый этаж. В комнате дежурного отец показал на телефоны. Городской, вертушка, ВЧ.

– Что такое ВЧ?

– Высокочастотная связь. Смотри: сейчас сниму трубку и за десять секунд мне дадут Москву.

– А Ташенев где сидит?

– В соседней комнате.

– Можно посмотреть?

– Нет. Туда нельзя.

Если я добирался до дачи на автобусе, родители встречали меня на остановке. На улице темно, а внутри Дома отдыха над дачными дорожками горели фонари. Яблоневые аллеи третьего Дома отдыха Совмина заметала осень. Мы шли и я рассказывал папе о том, что к 7-му ноября в классе начнется прием в пионеры. Галина Федоровна ушла от нас в другую школу. Новая учительница Тамара Семеновна может и хоро ший человек, но неизвестно назовет ли она меня среди первой группы вступающих в пионеры.

Я подслушал разговор мамы с соседкой. Оказывается, у мамы имелись причины оставаться недовольным папой. Соседке – жене помощника Ташенева она говорила:

– Твой Жансултан кандидат наук. И этот – она назвала незнакомое мне имя – тоже кандидат. А Абдрашит не кандидат.

Какой из папы кандидат наук? У отца образование четыре начальных класса и рабфак. Неужто мама собиралась погнать папу доучиваться в инсти тут?

Отдыхающие разъехались по городским квартирам. Мы остались дожидаться переезда в Доме отдыха.

В студеном безмолвии третьего Дома отдыха Ситка ощущал себя Тарзаном. Седыми утрами ноября он спускался купаться в водах Малой Алма-Атинки. У матушки обмирало сердце: "Улесын!" Папа же вообще терял дар речи. Речка покрылась тонким ледком. Принесенная Ситкой Чарли вода долго оттаивала в ведрах от мерзлого крошева.

На дачу приехали мамины земляки – близкие родичи Ташенева. Они не знали, как попасть в резиденцию Председателя Совмина. Мама объяснила, что это невозможно и вообще не надо мешать Жумабеку.

Земляки не унимались и просили только показать где дача Ташенева.

Там, мол, сами разберутся с родичем. Мама послала Доктора показать землякам дачу Ташенева.

Поздно вечером Доктор вернулся. С земляками ему удалось проникнуть в загородную резиденцию Ташенева. Он в деталях и красках рассказал об уви денном на даче Председателя.

– Дом с колоннами… Шикарный кинозал… В комнатах офигительный запсилаус… После обеда приехал начальник ХОЗУ Бабкин и давай бегать вокруг тети Батес… На "Чайке" из вас кто-нибудь катался? То то же. А я прокатился… Не прожевывая, я проглотил рассказ целиком.

На следующий день на школьном дворе я в лицах описывал одноклассникам о том, как гостил на даче Председателя Совета Министров. Пацаны слушали и переглядывались. Увлекшись, я не заметил, как в метрах десяти-пятнадцати от меня у баскетбольного щита с мячом в руке стоит Шеф. Я взглянул на него, осекся было, но меня уже трудно было остановить. Брат внимательно и с интересом смотрел на меня. Помню еще по думал: с такого расстояния он вряд ли что-нибудь разберет.

Дома Шеф встретил вопросом.

– Как там Бабкин поживает? Не заболел?

Я промолчал. Ситка разбалделся.

– Пришел с Махлы мяч в колько покидать и слышу, как Бабкины бегают. – Шеф рассказывал так, как будто слушал меня вместе с моими одноклассни ками. – Бегают и бегают. Вокруг Бека нашего бегают. Никак набегаться не могут. Ну, думаю, загонит Бек бедолагу Бабкина до смерти. Смотрю на него. Хва тит, мол. Раз посмотрел, два посмотрел… Ему хоть бы хны. Рот не закрывает.

Шеф смотрел на меня с насмешливой издевкой.

Я лежал лицом к стенке. Испортил Шеф хороший день.

– Пойдешь с нами в МВД?

Ситка и Доктор стояли одетые. Пойду конечно. Я поднялся с кровати.

В Доме отдыха МВД еще работал биллиард. Ситка просил Доктора не играть на деньги.

Доктор хорохорился.

– Да там никто играть не умеет. Любого в два счета причешу.

– Слушай, кончай. – Ситка начинал сердиться.

– Ладно, не переживай.

Напрасно у Доктора чесалась левая ладонь. Кроме маркера в биллиардной никого не было – отдыхающие полным составом в клубе смотрели кино.

Ситка и Доктор сыграли между собой две партии и мы пошли к себе.

Было темно и холодно. Доктор водрузил меня к себе на шею и я думал о том, что скоро мы переедем в теплую квартиру и у нас будет порядок. Ситка выздоровеет и вернется в институт. Я перестану ездить в переполненном автобусе в школу, домой буду наконец ходить пешком, и меня примут в пи оне ры. Покачиваясь, я засыпал.

Привычку интересоваться тем, что могло ожидать меня впереди приобрел до школы. Учебник зоологии за 7-й класс. Бычий цепень, аскариды…Я несколько раз перечитал раздел про аскариды. "Паразиты размножаются путем… Заболевание грязных рук…". Руки я мою. Не часто, но мою.

Тогда почему я испугался?

Я отложил в сторону зоологию, но через минуту вновь листал учебник.

Переехали в конце ноября. Вернулся из школы в новую квартиру.

Пахнет краской. Три комнаты. Мебель на днях должны привезти с разных квартир. Гости разошлись. Я лег с отцом на полу.

Взбивая подушку, папа сказал:

– Теперь у нас своя квартира. Великолепно.

Что тут великолепного? Нам семерым тесно в трех комнатах.

На следующий день пришла Галя. Доктор водил ее по комнатам. Она несмело улыбалась и неслышно ходила за братом.

Вечером зашел дядя Кулдан.

– Квартира прекрасная… И район тихий.

Папа был того же мнения.

– Район исключительный. И этаж хороший.

Ситка Чарли твердил, будто американцы с год как высадились на Луне, а Советы только и делают, что запускают спутники с собаками.

Книги Ситка брал в библиотеке Союза писателей. Работала там бурятка Люся. Раз в два месяца она звонила Ситке Чарли, чтобы он пришел за очеред ным журналом "Америка".

В журнале фоторепортаж о фермерской семье из Арканзаса. Тракторы, дом, дети, жена, сам фермер в джинсах и клетчатой рубашке. Более всего запал в душу текст под снимком, где семья фермера за кухонным столом.

Текст гласил: "А завтрак у них обильный. Он, например, состоит из апельсинового сока, кукурузных хлопьев, сметаны…".

Обильный завтрак расстрогал нас. Спустя месяц Шеф поджарил картошку, поставил сковородку на стол и, подмигнув, напомнил:

– А завтрак у них обильный.

Во втором подъезде поселилась семья полковника Курмангалиева.

Глава семейства дядя Урайхан работал заместителм начальника областной милиции, а его жена – тетя Шафира преподавала в женском пединституте.

Старший сын Курмангалиевых Мурат учился в медицинском, младший Булат в параллельном с Шефом классе. Была в семье еще и дочь, восьмиклассница Ажар.

Папа и мама со старшими Курмангалиевыми сошлись тесно. Не прошло и месяца, а с уст матушки не сходило имя Шафиры.

Катил навстречу Новый год.

Доктор уговаривал маму разрешить ребятам из группы встретить Новый год у нас. Наверняка расстрепался институтским о квартире и от своего имени позвал однокашников встречать праздник у нас.

Из его институтских приятелей больше всех запомнились два Бориса.

Один – Расновский, другой – Резников.

Расновский учил играть нас на пианино. Высокий, с узкими плечами, в свитере из тонкой шерсти, утонченный Расновский парень себе на уме и от то го еще более привлекательный.

Доктор напевал "Выткался над озером алый свет зари" и просил Борю: "Научи меня играть "Черемшину". Боря кивал головой и склонялся над клавишами: "Смотри и запоминай". Играл на пианино Расновский может и хорошо. Но не в этом была его соль. Соль Бори Расновского заключалась в отсутствии у него склонности к пустым, бессодержательным разговорам, в том, как он избегал больших и шумных компаний. Чувствовалась в нем глубокая внутренняя сила, свойства, которые напрочь отсутствовали в Докторе.

Резников намного проще Расновского. Он приносил мне семечки и во дворе на скамеечке за лузганьем мы разговаривали с ним.

– В армии служил?

– Да.

– В 56-м восстание в Венгрии видел?

– Нет. Откуда про Венгрию знаешь?

– Ситка говорил.

– А… Боря Резников охотно слушал измышления Ситки Чарли. Брат просвещал студента с чувством, с расстановкой.

– В сорок пятом русские устроили кровавую баню. Борис, тебе известно, сколько в Берлине, в одном только метро, положили они народу? Да… Хотя от куда тебе знать… А Сталинград? Ты никогда не слышал, как пищат и стонут души немецких солдат из Сталинграда?

Резников удивленно заморгал.

– Нет, не слышал.

– Души Сталинграда пищат в трамвайных рельсах на поворотах.

– Пищат? Как пищат?

– Они пищат: "Папа, папа…!".

Я не удержался влезть:

– Папа – это ты?

Ситка рассвирипел:

– Пошел вон отсюда, падла!

Из институтских к нам приходил еще и Зиг. Звали его Асхат, был он татарнном и прозвал его Доктор Зигом в честь старшего сержанта Асхата Зиганшина, того самого Зиганшина, что 49 дней с друзьями без воды и хлеба проплавал в Тихом океане. Как и Доктор, Зиг горазд на импровиза ции. На пару они дурили лопухов в преферанс.

Доктор и Зиг продумали и до мелочей отработали набор знаков и сигналов. Жертвы специально не подбирались – кто попадет, того и казачили. Заби рали деньги и уходили в загул.

Декабрь затянулся. День на день не похож. В квартире уже поставили телефон. А последний месяц 60-го не спешил уходить.

Сосед по парте Кенжик не только бурчал. Он умел смешно и точно рассказывать. Про меня же в школе и у себя во дворе Кенжик распространял небы лицы. Вернее, не про меня. Про Шефа.

Так, заслугами Кенжика окружающие знали, что я брат Шефа.

Мы идем по Уругваю.

Ваю! Ваю!

Ночь хоть выколи глаза, КГБ не может нас поймать!

О, сэр Антонио, как это по-русски?

… твою мать… Шеф и его ближайшие друзья Коротя, братья Зелинские держали в нашей школе вышку. Коротя, Микола и Серега Зелинские удались статью.

Шеф – нет. Ходил брат вразвалку, не разбирая дороги. В шестом классе Шеф записался в секцию бокса. Ходил на бокс брат два месяца. Назвать боксером его трудно, но удар поставить за два месяца брат успел.

Особой грозностью в их компании выделялись братья Зелинские.

Вовка Коротя дрался редко, но выглядел тоже ничего. В компанию входил и Мурка Мусабаев, домашний парень из благополучной семьи. С Шефом дружил он с 56-го года и к хулиганствующим друзьям Шефа не присоединялся.

Драки с участием Шефа и Зелинских обычно проходили зимой – на катке "Динамо".

В класс забежала старшая сестра Кенжика Батимка.

– Это правда, что ты знаком с Беком?

– Правда.

– А Веньку Адама тоже знаешь?

– Вчера у нас дома был.

– Вот это да… И что он?

– Да ничего. Законный чувак.

– Бека, Була говорил, что ты и Алика Азербайджанца знаешь.

– Еще как знаю.

Бека я в глаза не видел. Личность он на Броду известная. Бека побаивались многие шпанюки. Командовал он биокомбинатовскими ребятами. Канди дат в мастера по боксу. Гремел по городу и Саня Баш, правая рука Бека. Не боксер, но тоже парень не промах.

Парни у Бека подобрались на зависть всем. Не то, что Шеф и Зелинские. Биокомбинатовским мало было просто постебаться и попусту они не духарились. Например, бывший на вторых ролях в банде Бека Ратуш-паша отправил на тот свет двоих кизовских ребят.

Еще от центровских биокомбинатовских отличали тесная сплоченность, жесткая организованность. Отговорок вроде "предки из дома не выпускают" среди биокомбинатовских были невозможны.

Про Веньку Адама я мало что определенного слышал. Состоявшимся фактом было то, что Адама безоговорочно уважали Бек с Саней Башем.

Ходили среди центровских разговоры и про братьев Памазяровых.

Братья прославились стычкой с пушкинскими. Пушкинские облили их серной кислотой, в ответ Памазяровы устроили за ними погоню со стрельбой из обрезов.

Алик Азербайджанец действительно был у нас дома. Родители ушли в гости и Доктор привел Азербайджанца. Гость, не спеша, снял пальто, повесил на вешалку и перед нами предстал квадратный, с длинными бакенбардами Алик Азербайджанец. Доктор поставил на плиту чайник, водрузил на стол бу тылку рымникского.

Алик прост и естественен. Посмотрел на бутылку и сказал:

– Сегодня в "Вишневом саду" пил пиво.

– Любишь пиво? – спросил Доктор.

– О, я большой болельщик пива.

– Как с учебой?

– Очень прекрасно. Один экзамен остался.

Алик учился в сельскохозяйственом институте, был членом профсоюзного комитета. Поспевал всюду и сейчас пил вино аккуратными глотками, не ку рил.

Время позднее. Азербайджанец засобирался. Доктор предложил вызвать такси. Алик отказался.

– Пройдусь пешком.

– Тебе далеко добираться.

– Ничего. Если устану…- Алик застегивал пальто. – Таксисты меня по походке узнают… Без денег подвозят.

Батимка существо хрупкое и отчаянное. Не то, что ее брат Кенжик.

Этот по характеру бука и увалень. Сегодня Батимка прибежала радужная – Бека! Привет! Передай училке: Була заболел.

Без Кенжика скучно. Я заметил: он не обращает внимания на девчонок. Кажется, даже и на девчонку из цековского двора. Тут я перегнул. 2-85 не заме чать мог только слепой. Наверное, Кенжик, так же как и я, никому не раскрывал, что творилось у него внутри. О том, что кто-то, где-то, с кем-то ходит, мы сплетничали. Но ни о чем таком, способном обнаружить лично собственный интерес, симпатию – никогда.

С ним интересно. Очень наблюдательный мальчик. В его семье выписывали журнал "Советский экран". Было это зимой. Как раз на экраны вышел фильм "Хоккеисты".

Я спросил у Кенжика о чем написали в журнале про "Хоккеистов".

– Плохо написали. – Кенжик закряхтел – Ерунда какая-то.

– Какая ерунда?

– Ну… там, в общем… Помнишь эпизод, когда Леждей проснулась утром, а ее Шалевич в губы целует?

– Помню. И что там такого?

– Как что там такого? По утрам изо рта знаешь, как воняет?

Сначала надо зубы почистить и горло прополоскать.

Девчонка номер 2-85. Я по прежнему много думал о ней.

Представления, какие я разыгрывал в первом классе у фикуса в квартире Какимжановых, сменились простейшими желаниями оказаться вместе с ней где-нибудь в дальнем походе. Я воображал как мы будем ходить по горам. Спустится вечер, будет гореть костер и она скажет.

Что скажет? Не знаю… Что она красива – понятно. 2-85 была самой красивой девчонкой из всех девчонок, родившихся в 1951 году в Советском Союзе. Но все это было ничего в сравнении с мечтами, какие рождали ее серые, завораживающие глаза. Когда я встречался с ней взглядом, то неясно чувствовал, что где-то есть какая-то другая жизнь. Жизнь бесконечно далекая и прекрасная, как она сама 2-85, заслужить которую было бы самой немыслимой радостью из всех радостей на свете.

"Новый год – порядки новые" – любил повторять Шеф.

Студенты ввалились гурьбой. Папа отдыхал в Трускавце. Надзирала за молодежью мама.

Доктор знакомил матушку с ребятами. На минутку зашла тетя Шафира.

Доктор прицепился к ней: "Мурат где? Можно позвать его встречать с нами Новый год?".

– Ой, что ты! Для вашей компании Мурат слишком взрослый.- тетя Шафира похлопала по плечу Доктора и ушла.

Вновь открылась дверь и Доктор взвился вьюном. Пришла Галя. Она с улыбкой слушала мамину установку.

– Галошка. Айналайын, байха…Я бол.

За полчаса до двенадцати студентки бросились звонить.

…Я заглянул в детскую. Никого. Студенты танцевали в столовой.В детской столы вытянуты буквой "Т". Водка, вино. Не долго раздумывая, я взял бутыл ку портвейна. Наполнил рюмку и залпом выпил. Как на вкус? Не лимонад. К этому надо привыкнуть.

Вышел в коридор. Скоро должен подойти кайф. На кухне возилась мама. Впорхнула искрящейся снежинкой Галя. Следом – Доктор. Матушка по новой взялась за свое.

– Галошка, следи за ними… Посуда дорогая. Хорошим вещам они цену не знают. Говорила ему, поставь простую… – она метнула в Доктора сердитый взгляд. – А он: не бзди, не бзди… Если хоть одну тарелку разобьют, я… Галя прикрыла ладонью лицо.

– Тетя Шаку не волнуйтесь… Я внимательно слежу.

Сколько прошло? Минут пять-десять. Никакого кайфа и в помине не было. Одной рюмки мало. Точно мало. В детской все еще было пусто. Я по новой налил из той же бутылки в рюмку. На этот раз кайф от меня никуда не денется.

Я ждал, но кайф ко мне не приходил. Выпить еще? Пожалуй, не следует. Но пока не поздно надо что-то делать. Новый год все-таки.

В детскую заглянул студент. Поочему он один? Все равно пора.

Деваться некуда и я начал изображать.

Закрыл глаза и рухнул под стол.

Посуда осталась цела. Через два дня Доктор вернулся из института злой и закладывал меня маме.

– Валерка видел, как Бек валялся под столом. – Зыркнул гневно на меня и добавил. – Зверь! В лоб хочешь получить?!

Студенты оставили проигрыватель с пластинками. Доктор не спешил отнести музыку в общежитие.

Шеф с Джоном крутили пластинки.

Шеф говорил: "Мне нравится вот эта". И ставил "Я люблю тебя, жизнь".

Марк Бернес пел: "…Все опять повторится сначала". Эх, Бернес, Бернес… Когда Ситка впервые увидел его по телевизору, то сказал:

"Жидобольшевик!".

Шеф хохотал полчаса.

Мне тоже нравилась "Я люблю тебя, жизнь". Но не так сильно, как та, которую безостановочно крутил Джон.

В полях, за Вислой сонной, Лежат в земле сырой, Сережка с Малой Бронной, И Витька с Моховой.

"Девчонки, их подруги – все замужем давно…". Мне становилось безнадежно грустно, когда доходило до слов Свет лампы воспаленной Пылает над Москвой, В окне на Малой Бронной, В окне на Моховой:

Одни в пустой квартире Их матери не спят.

"Свет лампы воспаленной…". Только начался 61-й год и я вновь видел Москву на рассвете. Я видел окна, где горел воспаленный, желтый свет.

Глава Ч– Только что передалипапа как обычно слушал новости. Выключил радио и произнес: "Ташенева освободили…". Прибежала с кухни мама:

асов в девять вечера "Что?" указ Президиума Верховного Совета… Родители молчали. И тут я подумал: "А что если бы Ташенева сняли двумя месяцами раньше? Получили бы мы тогда квартиру?". Я вспомнил, что ска зал отец в день переезда.

Спустя неделю случилась еще одна неожиданность. Пришел из школы, а в столовой милиционер разговаривает с матушкой.

– Соседи с четвертого этажа могли взять? – спросил мильтон.

– Конечно могли… Кто кроме них… Мама держала на балконе чернобурку. Об этом попросила ее тетя Шафира. Вчера лиса с балкона исчезла, матушка побежала к тете Шафире: "Ой бай, украли ".

Кроме соседей с четвертого этажа подозревать некого. У них, как и у нас, по два спаренных балкона. Чернобурку было легко, наискось с противопо ложного по диагонали балкона четвертого этажа зацепить любой палкой.

Дядя Урайхан прислал милицию.

Кроме мамы допросили Ситку и Доктора. Остальные домашние оперативников не интересовали.

Через день мама сидела на кухне притихшая. Версия с соседями бездарно провалилась. Доктора вызвали в райотдел и он раскололся.

Никакие там ни соседи, а именно брат стибрил лису. Стибрил, продал, промотал.

Тетя Шафира успоркаивала матушку:

– Ничего, ничего, женгей. С кем не бывает.

Мне было жалко Доктора. Шеф ехидно вспоминал, как Доктор с матушкой в поисках чернобурки ворошил балкон. Волновался я и за то, как бы кража и последующее разоблачение не доконали брата. По началу так вроде и было. Доктор ни с кем не разговаривал, валялся на койке лицом к стене.

Не прошло и недели, как он ожил и вновь замелькал.

В последний раз Галя пришла к нам следующим после моего дня рождения вечером. Единственная из всех она сделала мне подарок – толстый сборник стихов Маршака.

Больше мы ее не видели. Братья пытали Доктора, но он так и не признался, чем обидел ее. Галя много чего могла ему простить.

Значит, произошло что-то нечто серьезное, после чего Доктор про Галю не сказал ни одного слова.

Всего каких-то десять дней назад все было многообещающе идиллически. Доктор на кухне в общей тетради старательно обводил буквы "Галия, Галя, Галочка…".

Приближалась сессия и матушка теребила Доктора:

– По сопромату зачет сдал? Политэкономия где?

Брат жаловался на трудности. Подзапустил, отстал. Надо бы позаниматься с умными ребятами. Но в общежитии всегда народ. Не сосредоточишься.

Мама удивилась. Кто тебе мешает позвать умных ребят домой? Закроетесь в столовой, мешать никто не будет.

Доктор возликовал и сказал маме, что с ним согласилась заниматься ленинская стипендиатка. Мама обрадовалась больше Доктора и спросила:

"А по ТММ она тебе поможет?". "Да, – ответил Доктор, – и по ТММ поможет".

– Уф, как хорошо… Она слышала, что ТММ (теория машин и механизмов) расшифровывается студентами как "тут моя могила", почему и добавила – Слава богу.

Для ленинской стипендиатки Вера Горячева была излишне хороша. Но держалась умно.

Вера кушала пельмени, когда мама принесла из спальни рулон ватмана.

– Такая бумага пойдет?

Горячева вытерла салфеткой руки, пощупала ватман.

– Бумага очень хорошая.

Шеф, Джон и я были в курсе какое ТММ ожидается в столовой. Доктор велел Джону спрятаться на балконе и оттуда подсекать за курсом ТММ.

Джон не дождался выхода из комнаты Веры, чтобы проскользнуть на балкон. Первое занятие по ТММ проходило два с половиной часа.

Матушка часто повторяла: "Меня не подведешь". В смысле не проведешь. Вера ушла с Доктором, мама позвонила Боре Расновскому:

"Борис, ты знаешь ленинскую стипендиатку Веру Горячеву?".

Боря староста группы и ему полагалось знать всех. О Вере Расновский ничего не знал, но догадался. Ответил, что всех девушек с потока не может знать. Про ленинских стипендитов все же не стал отпираться.

На факультете есть такой. Он единственный и это парень.

Почему мама учуяла, что ее пытаются подвести? Вера сделала все правильно. Оделась со вкусом, никакой краски на лице. Матушку сбила с толку ее деловитость. Верина четкость, обязательность резко контрастировали с беспечной задумчивостью Гали.

Мама любила прихвастнуь и знанием людей. Дворового собутыльника Доктора – Алима Кукешева невзлюбила в открытую. Алим младше Доктора на несколько лет, чувак, хоть и недалекий, но парень как парень – из тех, что ловят торч от самого себя. Доктору матушка наказывала про Алима: "Ты с ним не ходи. Он – продажный, завистник".

Про Алима мама не ошибалась. Ей даже не понадобились угрозы Алим с удовольствием и в подробностях рассказал правду о Вере Горячевой. Приехала Вера из Горького, ни в каком институте не училась и всерьез замыслила женить на себе Доктора.

Мама возмутилась: как, бродовская проститутка посмела выдавать себя за ленинскую стипендиатку? Она с опозданием включила сирену.

Когда папа узнал правду о Вере Горячевой, то зло усмехнулся и сказал про Доктора: "Шожебас".

Что до Алима, то Доктор и не думал обижаться на него. Порывать не помышлял, продолжал проводить с ним время.

Алим потерял отца в раннем детстве, школу бросил в восьмом классе. Жил с матерью и старшим братом. Как-то в расстроенных чувствах его прорвало и он сказал: " Был бы жив отец, – всем показал бы кто я такой". Отец Кукешева после войны работал в ЦК, и как знать, будь он жив, Алим и вправду бы по казал себя. Отца Алим помнил плохо и, верно, если что и унаследовал от него, так это желание выбиться в люди. Выбиться в люди по Кукешеву означало заделаться начальником.

При том, что мама откровенно презирала Алима, тем не менее она не считала собутыльника сына пустым человеком. Мы возвращались с ней с базара и навстречу нам пылил Кукешев. Разговорились и матушка ему в лоб: "Алим, ты хоть и придурковатый пройдоха, но знаешь чего хочешь.

Молодец!".

Алим надулся как сеньор Помидор.

– Ага… школу вечернюю закончу… В МИМО поступлю.

"Девочка ищет отца" фильм про белорусских партизан, про командира отряда, про маленькую девчонку. Дети ищут отцов и в мирное время.

Я катался на горке. Мама позвала домой.

– Из госпиталя звонил Кулдан. К нему приехала дочь. – сказала она.

– Какая дочь?

– Роза из Ташкента, Город не знает, идет к нам по Мира. Встретишь и проводишь к нам.

Я скользил по укатанной горке и время от времени поглядывал на прохожих. Дочь дяди Кулдана подойдет сверху, не прозеваю. Катался я с полчаса, но никакой девушки не увидел.

Я поднялся домой.

– Я смотрел и смотрел… Никто не пришел.

Мама засмеялась.

– Хорошо ты смотрел… Вот она… Наша Роза… На кухне и впрямь сидела Роза. Она улыбалась.

Мама удивлялась дяде Кулдану.

– Кандай акмак, мынау Кулдан. Такая дочка у него…Ой бай, ой бай… Я привязался к Розе и ходил за ней по пятам. Меньше стал болтаться на улице только лишь потому, что в доме теперь Роза.

Она мало что говорила. Больше слушала. Мыла посуду и слушала.

Готовила обед и слушала.

Где бы мы с ней не появлялись, на нее все обращали внимание.

Выбирали с ней виноград на базаре – на нее пялили глазы торговцы. На нее глазели Таракан, Галимжан – первые стиляги нашего двора.

– Узбеки за копейку готовы часами торговаться. – заметил папа.

– Да, – ответила Роза. – еще они любят получать все даром.

– Это любят все. – уточнил отец.

Мама надоедала дяде Кулдану с вопросом: "Когда позовешь дочку домой?".

Кулдан тянул с приглашением. Оправдывался болезнью тети Зины.

Мама напомнила ему, что Розе нет никакого дела до Зины, – дочь хочет видеть отца.

Сходила Роза к дяде Кулдану с родителями Вернулись они быстро. Роза держала ладонь на лбу.

– Понравилось? – подбежал я к ней.

– А-а… – Роза презрительно сузила губы. – Девочки его встретили хорошо. Но Зина… – Роза всхлипнула. – Эта… Зина ослепила отца.

– Что? Развыступалась?

– Нет. – Роза смахнула слезу.- Лишнего она ничего не говорила.

Только три раза глянула на меня. Но как!

На гандбольных площадках зооветеринарного института (зовета) старшие пацаны играли в футбол.

Центровские пацаны потешались на зоветовцами. Приезжие студенты, все как один, казачата, сбившись в кучу, представляли для нас неведомый, непонятный мир сообщества, жизнь которого протекала исключительно по законам бесконтрольных инстинктов.


Неизвестно с каких пор, рассердившись, русские обзывали казахов калбитами. Не всегда, но за калбита можно было схлопотать. Имелось для нас, ка зачат, и более доходчивое завершенной обобщенностью, понятие. Зверек. Если калбита можно было, хоть и с трудом, но проглотить, то "зверек" всегда ставил любого из нас на место.

Казалось, словцо это, брошенное вскользь, с оттяжкой, выворачивало исконную, природную нашу изнанку, первородную суть. После того как тебя притормозили "зверьком", можно никуда не спешить, не рыпаться.

Это был финиш, после которого, хочешь, не хочешь, руки сами собой опускались.

Мне казалось, что зоветовские студенты не способны проникнуться значением и смыслом слова "зверек". А то с чего бы они ни при каких обстоятель ствах никогда не изменяли своей природной непосредственности.

Самый приметный из зоветовцев Коля, маленький и черный, как антрацит, казачонок. Спереди на красной майке у Коли выведено черными буквами АЗВИ, на спине – цифра "5". Наши пацаны называли его "АЗВИ – пятый номер".

Со скамейки дворовые ребята кричали:

– Коннобалетная школа – вперед! Бей!

Сарым Салыков чуть не заработал от "АЗВИ-пятого номера". Сарым крикнул Коле: "Чомбе, давай!". Хуже Чомбе могли быть только Мобуту с Касавубу. Зоветовец обиделся, подбежал к скамейке и взял Сарыма за грудки.

Сарым мгновенно сбледнул с лица.

– Это не я.

Сарым шкодный. Сам чернее ночи, а туда же. Пацан свойский, но изо рта у него тянуло жутчайшим смрадом. Тухлоротости Салыкова пацаны наши бо ялись и не приближались к нему ближе, чем на метр.

Коля нюхнул выдох Сарыма, но устоял. Взбрыкнув на месте, он отпустил Салыкова, побежал на площадку и заиграл живее прежнего.

"АЗВИ-пятый номер" неутомим и вездесущ. Он толкался и бил наших по ногам так, будто имел специальное задание сделать из соперника инвалида. В свою очередь, получив мяч, специально искал по полю глазами Колю Шеф. Коля налетал на Шефа с прямой ногой. Брат встречал "АЗВИ-пятого номера" едва заметным, коротким выпадом плеча. Коля отлетал на несколько метров и, потирая ушибленный зад, соскакивал на ноги и с горящими глазами мчался вдогонку за Шефом.

Кулдан не интересовался дочкой, но Роза говорила: "Отец, какой бы он ни был, все равно отец. Видели бы вы моего отчима…". Отчим, по ее словам, тип несносный. Придирается, лезет с замечаниями, мать унижает. Басмач еще тот.

Алма-Ата Розе понравилась. Понравилась так, что она взяла у себя в институте академический и устроилась в Облстатуправление. Немного погодя сняла комнату и съехала от нас.

Тамара Семеновна назвала меня в числе вступавших 22 апреля пионеров и меня. Радоваться особо нечему. Наша группа завершала классный список.

Почему Тамара Семеновна придерживала меня до последнего дня?

Учился я без троек и хотя бы поэтому заслуживал быть принятым в пионеры еще на 23 февраля. 2-85 повязали галстук еще на 7-е ноября.

С ней все ясно – другого девчонка из цековского дома не заслуживала.

Однако Тамаре Семеновне ничего не помешало принять в пионеры Кенжика в день Советской Армии. Чем он лучше меня?

Я был уязвлен. Сам себе противен и папу жалко. Он полгода ждал, когда же увидит меня в пионерском галстуке.

Он лежал на кровати в детской и читал газету. Я кисло сообщил:

– Пап, на день рождения Ленина меня принимают в пионеры.

Отец приподнялся с кровати.

– Уй, как хорошо! Поздравляю, балам. -И снова улегся.

"Аван ду сэй, аван да чучу".

Ситка Чарли ходил взад-вперед по коридору и напевал: "Гава чу нэй".

Папа повернулся на пружинной кровати и протянул: "Да-а… Невероятно…Событие величайшее…".

Ситка навострил уши.

– Папа, вы о чем?

– О Гагарине.

– Папа, вы как маленький. – Ситка учил отца уму-разуму, стараясь не обидеть. – Верите коммунистической пропаганде?!

Папа однако обиделся.

– Что ты, балам? – Отец встал с кровати, бросил газету на пол и ушел в спальню.

В отсутствие папы я часами просиживал за его столом. Две тумбы, запираемые на ключ;

верхний ящик он оставлял открытым. На письменном столе обычный порядок. Слева толковые словари Даля и Ушакова, стопка чистой бумаги, справа – казахско-русский словарь, по центру стола, с краю – письмен ный прибор, стальной календарь- перевертыш, деревянная карандашница.

Чиркая бумагу за письменным столом, однажды я начал писать стихи.

Всего написал три стихотворения. Одно было про Гагарина.

У нас сегодня радостная весть, В космосе сегодня что-то есть, Сегодня в космос Гагарин взлетел, В космосе у него много полезных и добрых дел.

Радирует: пролетаю над Америкой, Подо мною мелькают материки.

И вот наконец посадка, До чего же Вселенная сладка.

Показал родителям. Что тут началось! Мама с радости хватила кулаком по столу, папа позвонил редактору детского журнала. Редактор подыграл как надо. Не видя в глаза стихи, пообещал: будем печатать.

Я мало что соображал, но чувствовал: в стихах что-то не совсем то. От показа произведения в школе предостерегли братья. Нет, они не смеялись над стихами. Наоборот, похвалили. Меня насторожили интонации.

Первым рецензию выдал Доктор.

– Стихи трубовые… – Шеф оценил более определеннее.

– Что мне понравилось в стихах? – Шеф смотрел на меня с любопытством. – Поэт ты смелый – три раза подряд слово "космос" поставил.

– А сколько надо?

– Для начала три раза достаточно. – Погладил меня по голове.- И с ударением в материках тебе вообще равных нет.

Вроде хвалят. Радоваться надо. Да, но опять же тон.

Я много чего боялся. Боялся как бы в животе не завелись аскариды.

Боялся, что глубокой ночью американцы нанесут по нам ракетный удар.

Еще я боялся за братьев.

Доктор, Шеф и Джон шатались по ночам. Родители давно спали, а я с открытыми глазами лежал в темноте на диване и ждал возвращения братьев. Ко гда спал в детской, то знал, что Шеф в дверь звонить не будет, а прямо с лестницы постучит мне через стену.

Старался возвращаться тихо и Джон. С шумом и грохотом приходил домой Доктор. Сонная матушка выходила в ночной сорочке из спальни.

Морщась, выпаливала: "Тарслатпа!".

Я вышел во двор. Возле арки прогуливалась Людка Марчук.

– Привет! Ты где это загорел?

– На Аэропортовском озере.

Людка рыжая и живая девчонка. Училась она в восьмом классе и ходила с Тараканом, соседом по подъезду.

Таракан похож на Омара Шарифа. Только в сравнении с Тараканом Омар Шариф покрестьянистее будет. Роднила обоих и многозначительность.

Таракан знал, что хорош собой и если, кого не мог срезать по-честному, то непременно отмечал: "В твои годы я девочек…". Что было, то было. Девочки любили Таракана.

Прежде Людка Марчук не замечала меня. И сейчас, когда она ни с того ни сего заговорила со мной, я вдруг почувствовал, что это неспроста. Я покрыл ся мурашиками. Марчук старше меня на несколько лет и это прекрасно.

Какая она добрая и хорошая.

Люда радовалась быстрому приходу жарких дней. О чем-то спросила и вдруг предложила: "Давай через неделю поедем с тобой на Аэропортовские озера. Согласен?".

Она еще сомневается.

Через неделю с утра я стоял под ее окнами.

– Люда! – позвал я.

– А, это ты…- Марчук появилась в окне. – Как дела?

– Люда, я за тобой.

– За мной? – Марчук наморщила лоб.

– Забыла? В прошлый четверг договорились поехать на Аэропортовское озеро.

– На Аэропортовское озеро? – Люда до пояса высунулась из окна.

Что с ней? – Ой…!Забыла… Извини…- Она задумалась. – Та-ак… Сегодня ведь тоже четверг?

– Ну и что, что четверг?

– Как ну и что? Разве ты не знаешь? После обеда горячую воду будут давать.

– Люда… Можно и в Аэропортовском озере искупаться. Возьмем мыло с мочалкой… Вода там чистая и теплая.- я не отступал.

– Не сердись. Давай в другой раз. Хорошо?

– Ладно.

Хорошо то хорошо, но если бы Люда знала, как я ждал четверга.

Таракан кличкой обязан другу Галимжану Каймолдину. Галимжан звал его так за то, что когда дружок напускал на себя загадочность, то усики шеве лились у него точь в точь как у насекомого.

Самого Галимжана красавцем назвать трудно, но успех у девушек тоже имел. С набриолиненным коком, с начищенными до зеркального блеска туфля ми выходил он из подъезда и горделиво посматривал по сторонам, словно говоря: ну и кто мне скажет, что я хуже Таракана?

Лоб у Галимжана обрывался чересчур круто, глаза посажены глубоко, нос напоминал плохо прилепленный обрубок. Другой их с Тараканом общий друг Руслан поименовал Галимжана "Тупорылым".

Дружил я с младшим братом Галимжана – Пельменем. Звали Пельменя Берик. Добродушный и покладистый. Покладистым мальчиком был и его друг Давид Болтянский. Всем был бы угоден Давид, если бы упорно не скры вал, что он стопроцентный еврей.

Старшие пацаны мучали его: "Признавайся, ты ведь еврей". Давид отказывался от еврейства и стоял на том, что он якобы чистый молдаванин. В дока зательство ссылался на то, что приехали они из Кишинева. А там, мол, почти все такие, как он.

Однажды Давид заигрался с карбидом. Полыхнуло, раздался звук, который привлек соседку со второго этажа. Соседка высунулась из окна и осыпала бранью Давида. Мальчик огрызнулся. Белесая тетка с горестной укоризной покачала головой:

– Эх, еврей, еврей, еврей… Давид враз уменьшился в росте, втянул в себя голову. Я стоял рядом и все слышал. Ехидство накатило на меня и я спросил: "Что она сказала?".

Давид покрылся багрянцем и силился изобразить улыбку. Оглядываясь по сторонам, он выдавил из себя:

– Не знаю… Говорит: еврей, еврей… Посиделки в нашем дворе проходили под патронажем соседки с первого этажа Аси Сергеевны. Она и еще несколько старушек приглядывали за внука ми, болтали и интересовались новостями.

Ася Сергеевна останавливала меня.

– Как там американцы? Успокоились?


– Не думают успокаиваться. – с задором отвечал я. – Продолжаются происки в Конго… Ну и общая международная обстановка не внушает оптимизма.

Вы слышали, из Генуи в открытое море вышел флагман Седьмого Средиземноморского флота крейсер "Литл рок"?

Ася Сергеевна напряглась.

– Ах ты, боже мой! Не слышала. И что же будет?

Я напустил на себя важность.

– Со дня на день ожидаются важные известия.

– Какие еще известия?

– Все договоренности, достигнутые Хрущевым и Кеннеди на переговорах в Вене, уже не имеют силы.

Ася Сергеевна более всего на свете боялась за внука Сережу и активно переживала за мир на планете.

– И что?

– Да ничего. Холодная война на исходе… – Слава богу.

Ася Сергеевна рано возрадовалась.

– Мир стоит перед началом Третьей мировой войны.

– Господи! Не пугай! – Ася Сергеевна схватилась за сердце. – Ты правду говоришь?

– Если не верите, могу привести факты последних дней.

– Ой, не надо факты! – соседка тяжело вздохнула. – И так страшно.

Дома на кухне я рассказывал Ситке.

– Сегодня во дворе я снова нагнетал международную напряженность.

Ситка Чарили расхохотался.

– И как?

– Бабульки прибалдели. Ася Сергеевна спрашивает у кого ключи от бомбоубежища.

Ситка вновь засмеялся, но тотчас же посерьезнел.

– Смотри, не увлекайся. Одно дело, когда болтаю я, другое – когда ты. Нам с тобой ничего не будет. А на отца могут заявить. Понял?

Понять то я понял. Но Ася Сергеевна не станет закладывать нашего отца. Она не такая.

Душно. Невыносим свет лампы в летнюю ночь. Я не мог заснуть и читал "Робинзона Крузо". Братья не торопились укладываться.

Запыленная лампочка в детской горела тусклым светом. От тусклого света я не находил себе места. Все тот же свет тому ли причиной, но и от комнат ных стен исходило глухое беспокойство.

Тянул с правого бока живот. На второй вечер с той же стороны и по центру живота пробежала и исчезла тупая боль. Тяжесть в низу то нарастала, то отступала.

Я похолодел от догадки.

"Аскариды!".

Приехала скорая. Врач щупал живот, а я представлял, как аскариды сверлят стенки живота, расползаются внутри меня во все стороны.

Скорей, скорей!

Врач сказал: "Похоже на аппендицит".

Я привстал с кровати.

– Не аскариды?

– Аскариды? – Доктор оглянулся на папу. Отец молчал. – А-а…Не бойся. Проверим.

Привезли меня в хирургию. Меня надо бы срочно прооперировать и узнать про аскариды. Но врачи не торопились. "Подождем до утра" – сказал дежур ный ординатор.

Я возлагал большие надежды на аппендицит. При операции врачи обязательно наткнутся на аскариды и вытащат их всех до одного.

Утром я позабыл про живот и аскариды. В хирургии мне нравилось.

Здесь не скучно. В палате со мной лежал пацан после аппендицита. Он рассказывал, что операция ерундовая. Не больно.

Два других соседа взрослые дядечки. Старик-казах – десять дней назад ему отрезали ногу – все больше молчал, – и говорливый дядька лет сорока после операции на желудке. Говорливый – сам врач и просвещал палату по медицине.

Я напрягся. Сосед говорил про сумасшедших.

– Они буянят до тех пор, пока не почувствуют, что кто-то сильнее их. Узреют силу – сразу как миленькие приходят в себя… Буйные излечиваются.

Ненадолго, но излечиваются. А вот тихие…Тихие, нет… Они неизлечимы.

Пришла тетя Рая Какимжанова. Принесла черешню, клубнику. Ближе к обеду пришла и мама.

Вечером в столовой показывали кино "Неотправленное письмо".

Больные заранее заняли места и ждали.. Ко мне обернулся светлый казах лет тридцати и спросил: "Сегодня к тебе приходила полная женщина… Это твоя мать?".

– Да.

– А почему она в газовом платье?

Медсестры, с которыми днем перешучивался этот светлый, с насмешливым интересом смотрели на меня. Им то, что надо?

– Что такое газовое платье?

– Капроновое. – ответил светлый.

Я не понимал, что дурного в газовом платье, но чувствовал, знал, что этого гада хорошо бы где-нибудь подкараулить.

…Татьяна Самойлова в "Неотправленном письме" с геологами в сибирской тайге искала алмазы. Поначалу все шло хорошо, алмазы нашли, пора соби раться домой. Пожар в тайге… Трудно было поверить, что из-за пожара Самойлова вновь потеряет любимого. На этот раз Василия Ливанова.

В "Советском экране я прочитал, что во всем виновата война и будто бы из-за войны Самойлова потеряла Баталова в фильме "Летят журавли". Неправ да. При чем здесь война? И в "Неотправленном письме" пожар в тайге тоже ни причем.

Аппендицит не подтвердился, аскариды тоже не обнаружились и меня перевели в детское отделение. Пошла жизнь по распорядку. Туда нельзя, сюда не ходи. Играть на воздухе можно только в беседке.

Медсестры нас не стеснялись Что мы могли понимать? В отделении был малыш полутора или двух лет. Пухленький, симпотный мальчик Алдан. Алдана хотелось прижать к себе, обнюхать, потискать.

Малыш возился в беседке с машинкой. Медсестра сказал: "Вчера приходил твой кабан-отец". Алдан улыбнулся и радостно засопел. Отца его я не видел.

Глядя на Алдана, я не мог представить, каких размеров достигает кабан. При мне пришли к нему его взрослые сестры.

Веселые девушки. В ушах у них болтались кольца-сережки. Они щекотали братишку. Алдан топал ножками и улыбался.

Другая, не та, которая болтала про отца Алдана, медсестра приглядывала за нами в беседке с незапахнутым халатом. Нечаянно я увидел ее исподнее. С самого низа светлые трусы медсестры были то ли вымазаны грязью, то ли она забывала следить за собой.

Пришел Доктор. Не один, с девушкой. Чувиха красивая, но сильно накрашенная. Девушка погладила меня по голове: "Какой ты маленький".

Доктор напропалую лепил фонари.

– Маленький? Но зато какой! Это здесь он тихоня. Знаешь, что дома вытворяет? Стихи пишет… Стихи – труба делу! Скоро его будут печатать в журнале "Пионер".

Врет и не зажмуривается. Во-первых, не в "Пионере", а в "Балдыргане". А во-вторых, главный редактор "Балдыргана" успел позабыть о своем обещании напечатать меня.

Вечером зашла попрощаться со мной мама. Завтра с Ситкой Чарли они уезжали в Ленинград. Папа выхлопотал место в институте Бехтерева.

Папа, мама, все мы надеялись, что в Ленинграде Ситка наконец покончит со Сталинградом.

"Бургомистр Западного Берлина Вилли Брандт лицемерно обвинил власти Германской Демократической республики в нарушении Потсдамских согла шений и положений дополнительного протокола по статусу Берлина… Канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, преисполненный реваншисткого ража, подстрекает заокеанских покровителей принять меры в ответ на со оружение разделительной стены в Берлине…".

Это уже кое-что, но еще ничего не значит. Читаем дальше.

"ТАСС. 11 августа. Главнокомандующий войсками стран-участниц Варшавского договора Маршал Советского Союза А.А.Гречко на заседании Объединенного штаба объявил о приведении подчиненных ему войск в повышенную боевую готовность…".

Началось! Наконец-то! С газетой в руке я вылетел во двор. Команда Аси Сергеевны на месте.

– Ура! Ура!

Скамейка пришла в движение.

– Что случилось?

– Война! – Выпалил я из гаубицы.

Ася Сергеевна взвизгнула.

– Ты что несешь?! – Соседка не на шутку разозлилась. – Сейчас же замолчи! Болтун!

Я тоже разозлился. Темнота, а туда же.

С торжествующей злобой я поднес к глазам Аси Сергеевны третью полосу "Известий": "Читайте!" – Так…Маршал Гречко… Ну и что?

– Читайте дальше.

– "О приведении подчиненных ему войск в повышенную боевую готовность…". Что здесь такого? Ничего не пойму… Я объяснил.

– Надо уметь читать не только между строк. Когда вы последний раз слышали о приведении наших войск в повышенную боевую готовность?

Ася Сергеевна вконец отупела и заполошенно смотрела то на меня, то на газету, сведенными к переносице, глазами.

– И что теперь?

– Что теперь? – Я подбоченился. – Если о приведении войск в повышенную боевую готовность объявили только позавчера, то на самом деле наши вой ска уже месяца три как находятся на рубежах развертывания. Понятно?

– Что ты говоришь? – Ася Сергеевна побледнела. – И правда…с войны о таком не объявляли. Она растерянно переглядывалась с соседками. Бабушки за мороченно притихли.

Я их успокоил, как мог.

– Не надо бояться американцев. Они не успеют нам ответить.

Варшавский договор – это мелочь. Наши ракеты за пять минут от Америки не оставят и мокрого места. А если они случайно успеют запустить в нас свои ракеты, то наши антиракеты зачем?

Дело сделано и я побежал к Пельменю. Он вернулся из овощного магазина и показывал Галимжану арбуз. Арбуз большой. Берькин брат щелкал его пальцем, сдавливал руками.

"У онанистов на ладонях волоса растут!" Я едва не выдал себя. С Галимжаном со смехом здоровались Таракан и Людка Марчук. Таракан гоготал, показывая ладони: "Вот они, волосики. Проби ваются". Людка то, что смеется? Что она про онанистов может понимать?

Я стоял поодаль и слушал.

Дома не догадывались, чем я занимаюсь перед сном. Если бы Шеф подловил, то он бы поговорил, предостерег. С недавних пор он взялся за меня и опе кал плотно. Все из-за Джона. Шеф уже не мог с ним сладить и прозевал момент, когда Джон стал курить план. Родители узнали про анашу и делали одну за одной ошибки. Матушка по телефону грозила тюрьмой джоновским кентам, самого же Джона запугивала психушкой: "Коймаса, домдорга салам". Дом дорг похож на Военторг, куда мама заглядывала по дороге на Зеленый базар. Так мама переиначила дурдом.

Папа психовал и жаловался: "В этом доме мне не дают работать".

Бесполезно. Джон по уши втянулся и днями пропадал с анашокурами на зовете.

Кличку Шеф брату дал я. В свою очередь Шеф называл меня Подшефным. Я побаивался брата и одноврменно хорошо ощущал выгоды положения брата Шефа. Во дворе и школе мне многое спускалось только по тому, что я брат Шефа.

Он только и делал, что проверял домашние задания и запрещал уходить со двора. Джон протестовал против жесткой опеки и говорил, что запреты плохо кончатся для меня.

Шеф одергивал его "не лезь не в свое дело!" и посмеивался над сентиментальностью Джона. Однажды он спросил: "Почему ты такой?".

Джон понял, о чем спрашивает Шеф, но переспросил:

– Какой?

– Ну такой. – Шеф не мог объяснить.

Джон улыбнулся глазами. Улыбнулся грустно, виновато.

– Наивняк?

Шеф не согласился.

– Наивняк? – ухмыльнулся Шеф. – Нет, дорогой…Ты обыкновенный тупак.

Джон рассмелся до слез: "Это точно".

Шеф сказанул так для балды. Он хорошо понимал младшего брата и знал, что тоньше Джона пацана на свете нет. А что до сентиментальности… Быва ет. Надо знать и Шефа. Он кривился, когда кто-нибудь при нем размазывал сопли по стеклу.

"Шильда белым бела…".

Что такое шильда я тогда не знал, как не знаю до сих пор. "Шильда белым бела" – слова из песни, где поется о том, что "осень немым вопросом в синих глазах замрет". Джон напевал больше почему-то про эту самую шильду, опуская все остальные слова из песни.

Джон мечтал стать писателем. Мечтал ли стать пишущим человеком Шеф, я не знаю, Скорее всего, мечтал. Какая еще может родиться мечта в семье, где отец из нужды и привычки поступался своими заветными желани ями и переводил чужие тексты? Может папе и вовсе не дано было сочинять собственные вещи и не было у него никакого желания писать собственные вещи? Дано или не дано знать, не могу, а вот желание стать автором собственных текстов наверняка имелось. Хотя бы еще и потому, что в семье был че ловек, который неустанно подогревал его амбиции. Таким человеком была мама.

Шеф любил литературу разную. Говорил в те годы со мной о книгах простоватых авторов. Таких, как например, Аркадий Гайдар.

– Что он пишет? "Гей, гей, – не робей!". Смешно не "гей, гей", а то, что от Гайдара невозможно оторваться.

Больше всего смешил его дядя-шпион из "Судьбы барабанщика".

Шеф по-медвежьи поднимал ногу – как это проделывал в одноименном фильме Хохряков – и гудел:

– Прыжки и гримасы жизни!

"Прыжки и гримасы жизни". Шкоднее фразы не придумаешь.

Меня больше интересовала не сама литература, а разговоры вокруг нее. Читать то я читал. Но выборочно и немного. Толстых книг прочел штук шесть семь. Те, что были потоньше, читал охотнее.

Серьезную литературу мне заменило кино.

О том, что делается с Ситкой в институте Бехтерева из Ленинграда писала двоюродная сестра Катя, дочь старшего брата мамы. Училась она в политех ническом на радиотехническом факультете. Мама посылала ей деньги на передачи для Ситки и таким образом Катя своими глазами видела, как продви гается лечение.

Отец Кати Кабылда не похож ни на маму, ни на дядю Борю с тетей Шарбану. Хороший, добрый человек. Работяга. Выпивал. Детей у него семеро, всех надо кормить, одевать, обувать. И дядя Кабылда, как мог, выкручи вался. Время шло, дети вставали на ноги. Вот и Катя заканчивала учебу на радиоинженера.

Что за человек Катя? Тогда она мне казалась сердечной и умной девушкой. Вообще же законы родства, по которым двоюродные братья и сестры долж ны, будто бы стоять друг за друга горой, скрадывают многое, в том числе и подлинные чувства, которые испытывал, например, мой двоюродный брат Ко ля (сын дяди Бори) ко мне и наоборот. Так же, наверное, обстояло и в случае с Катей, которая в те дни писала из Ленинграда:

"Жезде, вчера я разговаривала с лечащим врачом Улана. Он отмечает положительные симптомы. Еще врач сказал, что лечение процесс длительный.

Надо запастись терпением.

Вы просили узнать домашние адреса профессора Авербаха и лечащего врача. Адреса мне не дали. Думаю, лучше будет, если вы отправите посылку прямо на адрес института. В этом случае не следует забывать про завотделением и медсестер. Яблоки алма-атинские в Ленинграде любят.

Погода в Ленинграде меняется двадцать раз за день. Море. Для нас это непривычно.

Всем привет. Катя".

С месяц как начался учебный год, а жара не спадала.

За последней партой в среднем ряду сидела Вера Иванова. Училась она еще хуже той, что та девчонка из третьего ряда, что глазела на меня с первого класса. Медлительная Вера путалась с ответами на простейшие вопросы, чуть что – плакала, ну а мы, пацаны с дружной беспощадностью смеялись над ней. Ходила Вера, как гусыня, заваливаясь с одного бока на другой. Чулки на ней висели гармошкой, за грязные тетради ежедневно ее поругивала Тамара Семеновна.

Вдобавок ко всему Вера непрерывно шмыгала носом.

Жара не уходила. Мало кто заметил, что еще с первого сентября Вера ходила в платке. Концы темного платка стянуты в узел на шее, что вместе с коричневым форменным платьем делало Веру Иванову похожей на бабку. Почему она ходила в платке, никто не спрашивал.

Кому какое дело? Может боялась простудиться даже в жару. За платок Тамара Семеновна ничего не говорила и мы привыкли к тому, что замарашка никогда не снимает его.

Была перемена.

Я искал в портфеле чистую тетрадь под гербарий. Чистой тетради в портфеле не было. Надо у кого-нибудь попросить. У кого бы лучше всего взять тет радь? Злорадствующий смех за спиной отвлек меня.

Я обернулся. У задней парты среднего ряда на одной ноге скакал Вовка Исаков. В руке он держал какую-то тряпку. К нему тянула ручонки и горестно плакала Вера Иванова.

Что такое? Почему всем весело? А-а… Ух ты! Вовка содрал с головы Веры платок и класс зашелся в смехе потому, что одноклассницу было не узнать.

Под платком оказалась не Вера Иванова, а неведомое существо, напоминавшее черепашку без панциря – Вера была острижена наголо. Волосы немного отросли, но все равно платок снимать еще рано.

Иванова пыталась вырвать платок у Исакова. Вовка вовремя отскакивал и корчил Вере рожицы. Размазывая, до чернющих разводов, слезы по лицу, наша Вера Иванова трубно ревела. Наконец Исакову надоело дразнить и он бросил платок на парту. Девочка схватилась за него, и продолжала, уронив голову на парту, но уже тихо, плакать.

Было однако поздно. Безнадежно поздно. Три девчонки, среди них и 2-85 – замерли в испуге. Всех остальных Вовка рассмешил.

Звонка мы не расслышали. Кто-то крикнул:

– Атас!

В класс вошла Тамара Семеновна. Учительница ничего не заметила.

Всхлипывая, Вера завязывала платок.

Я терроризировал пацанов. Никто не пробовал остановить меня и я наглел все больше и больше.

Ближайшая подруга 2-85 Наташа Самойлова девочка прямодушная.

…На самом интересном месте она меня притормозила.

– Все знают, что у тебя много мальчишек. Ну и что? Думаешь, кто-то боится тебя? Боятся не тебя. Боятся твоих мальчишек.

Я осекся и не знал, что и говорить. Смешная девчонка. Кого это она мальчишками называет? Хе, мальчишки. Сказанет же… 2-85 смотрела куда-то в сторону и молчала. Было непонятно, как ко всему этому относится она. Если бы не она, то я, быть может, и поставил ее подруж ку на место.

Лампас жил неподалеку и по дороге в школу заходил за мной. У Лампаса непрерывно бежали сопли и это смешило Джона. Он уводил моего одноклассника в детскую.

– Ну, как Лампас – выбей глаз, дела?

– Ниче. – смущенно отвечал Лампас.

– Двоек много?

– Не очень.

– На второй год не думаешь остаться?

– Да нет.

– Молодец.

– Куришь?

– Нет еще.

– Нет еще? Значит, будешь курить. Ладно, иди.

Октябрь – не декабрь. Жара сменилась мягкой теплынью.

Вечерами я смотрел на Луну. Определенно с ней, что-то происходило. Месяц дымился и в пепельных буклях медленно выплывал из облаков. Чудилось, что Луна прежде чем вновь скрыться в облаках, спешит сообщить что-то важное, и казалось, будто она для того и приближается ко мне. Ощущение бли зости нарастало, непонятной природы шептание рассеивалось по двору.

Я вздрогнул. На Луну опасно заглядываться. Запросто в лунатика можно превратиться.

Я поспешил домой.

В столовой проходило обсуждение заключительной речи Хрущева на съезде. Доктор с выражением читал, матушка с Шефом и Джоном щелкали се мечки.

"Что-то у тебя глаза бегают…".

– Ха-ха! Ой бай! – Матушка укатывалась со смеха и прижимала указательный палец к щеке. – Сталиндын соз ма? Ой бай! Ой бай! Охы.

Когда Доктор дошел до фразы "Что вы котята без меня делать будете?", мама растерянно улыбнулась, а Шефа с Джоном затрясла ржачка.

Семечки кончились. Матушка подвела итоги читки.

– Хрущевтын басын стемийд.

– Почему? – спросил Шеф.

– Сондай сталиндын созы мысык туралы айтуга болама?

– Это не Хрущев – Сталин сказал.

– Блем гой… Сиздер штене цумбийсен. Соз жок, Сталин каншер.

Бирак, ол создер жай шашпайд. Коресин.

Следующим вечером я слонялся по двору. Пацаны расходились по домам. Было темно. С каким-то пацаном поймали кошку. Чтобы с ней такое сде лать? Мы ее долго мучили, кошка не хотела умирать. Выхода не было. Поискали и нашли камни. Теперь то она перестанет визжать и мяукать. Я кинул камень так, что из котенка посыпались искры. Раньше я не верил, что так может быть. Но искры были. Кошка не затихала.

Нам было уже то ли не интересно следить за мучениями, то ли захотелось проверить живучесть котенка до конца. Неизвестно откуда нашлась верев ка и мы повесили кошку.

Тут то все и кончилось.

Что на меня нашло? Не знаю. Все началось с игры.

Таня Репетилова общественница и отличница. Она училась с Шефом до 8-го класса. Брату нелегко угодить и от того, как Шеф часто и помногу рассказывал о Тане, можно было понять, что нравилась она ему не только, как образцовая комсомолка.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.