авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 26 |

«FB2:, 01.13.2012, version 1.0 UUID: PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Бектас Ахметов ...»

-- [ Страница 3 ] --

Хороша Репетилова, но и Шеф симпатяга хоть куда. Только вот, чему я придавал едва ли не решающее значение, Таня на пол-головы выше брата. Меж ду тем, невзирая на разницу в росте, Репетилова благоволила к Шефу. Ее ничуть не смущала его репутация – одного из первых хулиганов в школе;

гораз до больше трогало ее то, как Шеф блеском ироничного ума начисто затмевал записных отличников.

Глава ПЕслизаключил договор на перевод романа Шолом-Алейхемароманыипереводить отцу не так, как это и было в случае с "Порт-Артуром" в договоре сро апа "Блуждающие звезды". Книжка средней толщины, да и впервой. Папа думал уложиться к назначенному ку. не отвлекаться, то поспеть можно спокойно. Аванс получен должно сложиться Степанова, который отец, невзирая на большую толщину двух томов сдал в издательство без опоздания.

Папа напоминал: "Для работы мне нужен покой". При этом сокрушенно добавлял:

– Каторжный труд.

Каторжный труд? Мне казалось, что папа немного играет. Какой же это каторжный труд? Сиди себе как вкопанный и строчи напропалую.

Лениться не надо – вот и все.

В промежутке между "Судьбой барабанщика" и "Порт-Артуром" отец выдал длинную очередь переводов Чехова, Бальзака, Джека Лондона, Ролана, Толстого. Перевод чеховской "Лошадиной фамилии" заметили. В литературных кругах о папе заговорили. За полноценного литератора его не держали, но считаться – считались. Отец и сам понимал реальный смысл и содержание положения переводчика чужих мыслей. Он говорил: "Вот, напри мер, Р. Он писатель. А кто я? Обыкновенный переводчик". В то же время себя он не ставил ниже тех, кто сочинял собственные книжки. Отец артистично рассказывал о незатейливых, пустых вещах. Его острую наблюдательность подмечали друзья-писатели, но никто из них не подбивал отца заняться сочи нительством.

Способности словесника лучше всего проявлялись у отца в застольных речах. Когда он брал слово, то в предвкушении уморительного поворота, гости накоротке перебрасывались: "Сейчас Абекен выдаст… Да уж…". А вот когда очередь держать речь доходила до мамы, за столом воцарялась напряженная тишина. Со стороны могло пока заться, будто собравшиеся старались не пропустить каждое слово мамы, потому как наперед знали: жена Абдрашита выстраивает пожелания не, на уто мивших всех сравнениях и поговорках, а полагаясь только на воспосланные слова, какие – она всегда это знала наверняка – придут к ней сами собой без опоздания.

В эти минуты мама, не допуская, чем грешила в перепалках, ни капли бытового цинизма, скорее, произносила не тост, а размышляла вслух.

Она была высокого мнения о своих способностях наставлять, убеждать, вдохновлять. Ее самонадеянность смешила. Однако мало кто из посторонних находил ее суждения, даже уснащенные дичайшими предположениями и домыслами, глупыми или недостойными внимания.

Ее главный тезис: "Без рубля в кармане человек никому не нужен".

Так это на самом деле или нет, но с мамой соглашались многие взрослые. Еще по матушке получалось, будто деньги на то и существуют, чтобы их не трогали. Не меньшее почтеиие вызывало у нее и золото, какое она все же принимала неким, хоть и надежным, но все же временным заменителем рубля.

О покупках в ювелирном магазине мама никому не докладывала. Об очередных приобретениях становилось известно отцу, только когда родители от правлялись в гости. Мама без предупреждения вынимала из серванта свежий перстенек с александритом или опалом, и нанизывала на свободный па лец.

Папа морщился.

Однажды, когда он увидел на безымянном пальце мамы колечко с бриллиантом в два карата его прорвало.

– Это мещанство! – простонал отец.

– Мещанство? – невозмутимо отозвалась мама. – Болаберсин мещанство.

Мещанством маму не запугать. Подумаешь.

Папа перешел на шепот.

– Сейчас же сними… – Неге?

– Посмотри на Зауреш Омарову! Зауреш носит только обручальное кольцо.

– Зауреш золото не положено! – обрубила матушка и пояснила Зауреш министр. Я – домохозяйка. Мне можно все!

…Привезли венгерский столовый гарнитур и мы наблюдали за сборкой серванта и горки. Мастер вкручивал шурупы и говорил, что нам крупно повез ло: ореховое дерево, работа ручная, такие гарнитуры делают только на заказ. Мама согласно кивала. Мебель она перекупила у жены Председателя Кара гандинского Облисполкома – по иному гарнитур ей бы не заполучить.

Отец молча слушал разговор мастера с мамой и несколько раз взглянул на меня. В очередной раз, бросив на меня взгляд, вывел за руку в коридор.

– Я давно хотел тебя предупредить…- Папа закрыл дверь в столовую.- Твоя мать…Ничего не поделаешь…Она такая… Ты же… Ты должен запомнить раз и навсегда.

– Что, папа?

– Что…- Отец оглянулся на дверь в столовую – Запомни, мебель – это дрова. Ты понял меня?

– Пап, да знаю я… – Хорошо, если знаешь…- Отец внимательно смотрел на меня. – А то… Иначе… – Он помедлил и решительно закончил. – Иначе ты человеком не ста нешь.

Станем ли мы людьми важно для отца, для мамы существенней добъются ли ее дети положения. "Катарга киру керег". – ставила она перед нами уста новку на жизнь. "Катарга киру керег". – это чтобы с тобой считались, уважали, а еще лучше, заискивали.

Про мебель папа мог и не говорить. Мебель даже не дрова. Я хорошо запомнил фильм "Шумный день" с Круглым и Табаковым. Табаков шашкой рубил мебель, но до конца не изрубил. А зря. Если бы до конца изрубил, тогда Толмачева точно бы ахнулась. Папа неспроста приводил в пример Зауреш Омаро ву. И мама была права. Женищине-министру не полагается сверкать золотыми украшениями. Если что и полагалось на то время Омаровой, так это вни кать в нужды рядовых людей. На то она и министр социального обеспечения.

В Союзе писателей работала вахтершей старушка Савельевна. Папа иногда присаживался за вахтенный столик поболтать со старушкой. В одну из бе сед Савельевна поделилась: сын попал под машину, остался без ног. Отец спросил: "Чем я могу помочь?". Вахтерша ответила, что сына крепко бы выру чил "Запорожец" с ручным управлением.

– Пишите заявление. – сказал папа. – Инвалиду обязаны выделить машину.

– Писала уже, куда только не ходила…- Савельевна вздохнула. Не выделяют. "Запорожцы" с ручным управлением дают только инвалидам войны.

Отец подумал о министре социального обеспечения. Знал он ее по работе в Совмине. Омарова поможет. Папа составил заявление, в конце которого на писал "прошу выделить автомашину в порядке исключения".

Зауреш Омарова без всяких яких выделила "Запорожец".

"В порядке исключения". Так всегда папа заканчивал просьбы к начальству. Готовил он прошения не один день. Сначала наводил справки: "Этот па рень какой? Можно ли с ним договориться?". Затем подключал авторитетного писателя: "Позвони. Представь как подобает".

Если просьба касалась его самого, то папа начинал прошение со слов: "Я, Ахметов Абдрашит немало сделал для укрепления дружбы братских литера тур: перевел произведения А.Чехова, Г Сенкевича.

А.Степанова, А.Гайдара, О.Бальзака, Л.Толстого, А. Корнейчука, Н.Веретенникова…".

Первым авторитетом из писателей для него был литератор Г.М. Их отношения не назовешь равноправными. Гордый и вспыльчивый отец однако охотно и почитал за честь выполнять просьбы и поручения Г.М.

Папа восторгался Г.М., его умом, осанкой и говорил, что именно таким вельможным и должен быть настоящий писатель.

Г.М. я видел несколько раз. Первый раз было это, когда папа, Ситка и я поехали в пригородный колхоз за согымом. С нами был мужчина лет сорока пяти. "Кто это?". – спросил я.

– Тесть Г.М.- сказал папа.

Мясо мы привезли. В квартире Г.М. на третьем этаже на кухне сидели незнакомые женщины. С ними мама. Им предстояло делить лошадь.

Папа прошел в зал и с кем-то там разговаривал. Минут через пять из глубины коридора возник надменного выражения лица мужичок лет 50-60-ти. Его я узнал: дома у нас были фотографии, где Г.М. снят вместе с отцом.

Г.М. мимо меня прошел в зал. Что там папа про него наплел? Ничего такого в Г.М., чтобы можно было перед ним трепетать, я не нашел.

А вот жена его молодая – это да.

Среди зимы она забежала к маме на чашку чая. Мама и жена Г.М. – звали ее Рая – вместо чая пили коньяк. Ситка лазил по квартире в трусах и зашел в столовую забрать штаны. Рая спросила: "Что-то ищешь?".

Ситка сказал: "Штаны. Вы на них сидите". Рая засмеялась и протянула Ситке брюки: "Не беспокойся. Руки у меня чистые". Мама подкладывала жене Г.М. на тарелку и молчала. Рая хохотала, бегала в коридор кому-то звонить и сообщала: "Я в гостях у Шаку-апай. Как, вы разве не знаете Шаку-апай? Как это можно не знать Шаку-апай?".

Папа наконец взялся за Шолом-Алейхема.

"Блуждающие звезды" кроме отца никто из нас не читал. Но очень скоро во многих подробностях мы знали, о чем роман.

Папа заходил на кухню и дурашливо спрашивал:

– Кайда кетти Гоцмах?

Ему в тон протяжным голосом вторила матушка:

– Кайдан кельдин Гоцмах?

Ни к одному из своих переводов отец не приобщал нас так активно, как к "Блуждающим звездам".

Папа работал над романом и время от времени не забывал просветить домашних, в каком месте вновь объявился неуловимый Гоцмах.

Возбуждение отца передавалось нам, по квартире летали папешуи с мамалыгой, мы веселились и кричали: "Мазлтов! Как там Беня Рафалович? А что бедная Рейзл? Утешилась? Когда наконец угомонится Гоцмах?".

Переводил дух папа за картами.

…Отец собрался за минуту. Мама копошилась, папа не выдержал:

"Скоро ты?".

Мама отмахнулась.

– Иди. Я догоню.

Папа проворчал:

– Даже свиньи парами ходят.

В бежевом макинтоше и коричневой велюровой шляпе, собрав руки за спиной, папа неторопливо шел по улице. Сквозь темные очки он посматривал по сторонам и не оглядывался назад. Тяжело дыша, за ним шкандыбала матушка.

В квартире стало тесней. На постой с женой расположился молодой писатель Сатыбалды. Им отвели детскую, братья перешли в столовую.

Писатель приходился сыном школьному учителю отца. Жена его работала. Где? Не важно. Важно то, что она была привлекательной женой талантли вого литератора.

Жена писателя много говорила об истреблении в 30-х годах казахов.

Я спросил:

– За что расстреляли Сакена Сейфуллина?

– Расстреляли, потому что они нам завидовали. – сказала жена писателя.

– Кто нам завидовал?

– Русские.

Зависть русских к казахам для меня новость. Что в нас такого, чтобы нам завидовали русские? Жена писателя настаивала на том, что они завидуют нам, потому что завидуют. Завидуют из зависти. Как у Портоса в "Трех мушкетерах": "Дерусь, потому что дерусь. И не нахожу более достойной причины".

Мама нахваливала Сатыбалды: "Талант, талант…". Она представала непоследовательной. Для музыканта или композитора талант она считала необя зательным, а литератор без дарования по ее словам не мог получиться.

Я не верил, что Сатыбалды станет хорошим писателем. Я смутно что понимал про талант, но соображал так, что для писателя быть талантливым не просто мало – ничтожно мало.

В этом соображении укреплял меня Шеф. Мама продолжала твердить:

"Талант – это все!".

Шеф заводился и выходил из себя.

– Что все? Талант – это фуфло!

Мама отрицательно вертела головой.

– Фуфло имес. Сен цумбийсын.

Почему я не верил, что Сатыбалды станет хорошим писателем?

Тогда я придавал большое значение мелочам и по ним чувствовал, что Сатыбалды ехидствует над моими братьями. Потом мне казалось, что жил он у нас, как бы делая великое одолжение. Есть порода людей, черпающих самовозвышающий торч в чужих несчастьях. Сатыбалды особь из этой породы.

Удивляло меня и то, что, оказывается следил он и за мной.

Сатыбалды застукал меня с сигаретой и давай стращать: "Я ведь могу и отцу твоему рассказать. Хочешь?". Я молил его: "Не надо…Я больше не буду". Он ощерился довольной улыбкой. Сатыбалды все равно – курю я или нет, – но он совершенно искренне находил запугивание смешным занятием.

Его невзлюбил Шеф и пару раз он порывался отбуцкать писателя.

Доктор относился к нему крайне безответственно – как к мужу красивой жены. Джон определился с ним точнее всех, сказав: "Сатыбалды – зверек".

Я уходил из детской ночевать то в спальню к родителям, то к братьям в столовую. Жена писателя не отпускала меня: "Пожалуйста, не уходи".

Фонари на улице горели до утра. Моя кровать перпендикулярно примыкала к кровати писательской пары. И если слегка повернуть голову вправо, то можно было видеть соседей по комнате.

Я притворялся спящим и ждал. Ждал долго. Ничего не происходило.

Они только и делали, что разговаривали. Говорил все время писатель:

"Потерпи… Скоро у нас будет все… Деньги, почет, слава, квартира…".

И так каждую ночь: "Деньги, почет, слава, квартира".

По утрам я приходил в столовую. Джон поднимался с постели: "Ну что там?".

Нараспев я отвечал:

– Все то же самое. Деньги, почет, слава, квартира.

Из-за нашего постояльца писатели из аулов (а других тогда почти и не было) представали предо мной одинаково похожими на мамин талант.

И если на глаза попадалась книжка казахского автора, то казалось, что едва я открою обложку, меня тотчас же настигнет очередной талант и будет неотвратимо бить по мозгам:

"Деньги, почет, слава, квартира!".

В начале 62-го мама поехала за Ситкой Чарли. Вернулся брат из Ленинграда по прежнему разговорчивым. Может так бывает после длительного стационара? Понял, что лечение прошло в пустую, как только услы шал от Ситки ключевое слово "Сталинград".

– Мама, что сказали врачи? – спросил я. – Ситка вылечился?

– Вылечился.

– Тогда почему он снова болтает про Сталинград?

– Пройдет.

Не прошло. Сталинград продолжал пылать огненными руинами внутри Ситки Чарли. Брату не суждено было пробиться из осажденного города к спешащей на помощь группировке Манштейна. И это еще не все.

Прибавилась новая напасть.

Дикий Запад.

Ситка раскачивался и, глядя перед собой, разделяя слова по слогам, напевал:

– На Аме-ри-кан-ский Ди-кий За-пад, вэй!

Его захватили страхи и про Сарыджаз с Канайкой. Сарыджаз и Канайка психолечебницы для хроников под Кзыл-Ордой. Ими, говорил Ситка, врачи запугивают непослушных больных.

В отместку за Дикий Запад Джон и я дразнили Ситку своей песней:

Сарыджаз – Канайка!

Кызыл-Орда!

Там банда негров Лупцует льва!

Джон обалденно бацал твист. Ситка улыбался: "Ангел ада". Доктор просил: "Сбацай нормальную вещь".

Джон выходил на середину столовой и требовательно щелкал пальцами: "Дайте румбу".

Румбу танцевал Джон так же, как и играл в футбол. В его движениях было много неправильного, обычно так румбу не танцуют. Смотреть можно, но пляске отчаянно не хватало огня и было в ней что-то такое, чего мы не понимали и от чего всем нам почему-то становилось неловко.

Грозился Ситка отвезти нас в Америку.

– Скоро, очень скоро мы все поедем в Америку.

Ситка обещал вывезти в Америку не только родню и близких Приходил за мной Лампас и брат кричал ему из кухни: "Алмас, поедешь со мной в Америку?".

Я загораживал Лампаса от Ситки и уговаривал: "Завязывай".

…После Ленинграда с диспансера на Пролетарской Ситку перевели на Сейфуллина, в настоящую психбольницу.

Стояла середина лета. Раздетые по пояс больные бродили кругами, лежали на скамейках, в траве и на клумбе. У проходной косматый старик играл на мандолине. Медбратья, медсестры сидели на вынесенных стульях и лениво посматривали на разгуливавших больных.

Ситка увидел родителей и меня. Он бежал к нам, блаженно оглашая двор о моем приходе:

– Братишка пришел!

Я давно уже не тот, что приходил к Ситке в апреле 1958 на Пролетарскую. Ситка подбежал и я умоляюще прошептал: " Завязывай орать". В этот момент мне казалось, будто все – санитары, сестры, нянечки – смотрят на меня. Смотрят и чувствуют, что творится со мной. Еще мне казалось, что они не только чувствуют, а насквозь видят, что ощущает человек, чей брат нисколечки не стыдится пребывания в психбольнице.

Любопытство санитаров усугубляли больные. Они подходили к Ситке и просили: "Дай что-нибудь покушать". "Они не голодные, – думал я, – болезнь за ставляет их попрошайничать". О том, что без нас этим может заниматься и наш Ситка. я не подумал.

Ситка жаловался на порядки в больнице: "По утрам спать не дают, замучили с уборкой палат…". Я просил Ситку: "Потише. Услышат".

Ситка Чарли, не снижая громкости, продолжал ябедничать.

Когда кончится кормежка? Хотелось побыстрее очутиться за воротами больницы.

Перевод на Сейфуллина реально означал утрату последней надежды.

Вслух об этом в доме никто не говорил, но и без того ощущалось, что родные смирились с неизлечимостью.

В свою очередь сам Ситка не собирался мириться с предрешенностью битвы за Сталинград. По его словам, из котла можно было прорваться, только из бавившись от невидимого стального намордника. Намордник, по его словам, полуопоясывал подбородок и скулы, заканчиваясь под ушами. Иногда он просил кого-нибудь из нас: "Пощупай под правым ухом. Чувствуешь намордник?".

Намордник не давал брату житья и чтобы начать от него избавляться для начала надо было совершить нечто реальное, нежели обыденно жалобно скулить про лицевые оковы.

Ситка Чарли готовил очередной прорыв из кольца и говорил Шефу:

– Мне надо с кем-нибудь подраться.

– Только попробуй.

– Как ты не можешь понять, что мне во что бы то ни стало надо снять намордник.

– Я повторяю: только попробуй.

У кинотеатра ТЮЗ Ситка подошел к незнакомому парню. Молодой человек сидел на фонтанном заборчике и ни о каком-таком наморднике не подозре вал. Ситка шваркнул его в подбородок. Парень погнался за Ситкой, но не догнал.

Намордник остался на месте.

Два дня спустя Ситка поделился планами про намордник с соседским парнем: " Мне срочно нужно кого-то ударить".

Сосед усмехнулся:

– Кому ты нужен?

И тут же получил по зубам.

По двору бежал Нурлаха и кричал:

– Нуртаса порезали!

Была весна 62-го. Нурлаха наш старший брат. Самый старший из всех братьев.

Нурлаха рос в семье деда – отца моего папы. Впервые увидел его в 60-м.

Идиотская традиция определять первенца деду с бабкой сыграла с Нурлахой, со всеми нами злейшую шутку. Поглядеть со стороны, глупейшая ситуация: Нурлаха тянулся к нам, мы его отталкивали.

Дядя Боря уговаривал родителей: "Примите сына", мама визжала, папа прятался от разговора в спальне. Главной причиной неприятия Доктор называл невоздержанность Нурлахи на язык: "Болтает что ни попадя". Наверное, так оно и есть. Родители и старшие братья не понимали Нур лаху. Засела, впрочем, и это ощущал острее всего Ситка, какая-то злая обида в Нурлахе, которая, как бы кто не старался ее пересилить, перечеркивала на мерения обеих сторон к примирению и согласию.

Да, Нурлаха иногда зло шутил. Настолько зло, что бледнел Доктор, свирепел Шеф и все же Джон и я не чувствовали в Нурлахе чего-либо такого, что могло разделять нас с родным братом. Папа в силах был поставить все на свои места. Тогда и мама бы примолкла, и братья притерпелись. Да только отец первым не желал примирения и однажды без повода накинулся на Нурлаху: "Ты во всем виноват!".

В чем виноват Нурлаха? Его же с нами не было.

Дед с бабкой, которым по рождению отдали на воспитание Нурлаху, жили в семье младшего брата отца Абдула. Про дядю Абдула я же упоминал. Мама немного рассказала о том, как пришлось ей в 36-м пожить в семье деверя. Пожили всего ничего, а впечатлений от дяди Абдула на всю жизнь.

Мама говорила: самый невинный порок Абдула состоял в том, что он неисправимый враль. Главный – злоречивость.

И не сказать, что Нурлаха перенял злобность родного дяди.

Напротив, – добродушный, слова худого ни про кого не скажет. Друзья, товарищи души в нем не чаяли. Но опять же в разговорах со старшими, нет-нет да и всплывет в нем что-то из разделенного детства. И как бы в шутку уколет Нурлаха. Может он и не соображал, как важно следить за языком, даже в разговорах с родными по крови, только братья, в особенности Доктор, могли бы быть с ним и помягче.

Словом, брат есть брат.

В апреле 1962 -го Доктор потащил за собой Нурлаху в соседний двор пьянствовать. Перепили с шоферами и Доктор повыбивал стекла казенной "Волги". Шофер к утру протрезвел и заявился за Доктором во двор.

Тридцатилетний мужик пришел с разводным ключом и послал пацана позвать Доктора. Вместо Доктора во двор выскочил Нурлаха. Вслед за ним – Ситка.

Польза Ситки состояла в том, что он активно мешал шоферу целиком и полностью сосредоточиться на Нурлахе. Кряжистый водитель на голову выше обоих братьев с кулаками, напоминавшими оголовки дубовых киянок, не зря захватил разводной ключ. Но Нурлаха под крики Ситки пару раз пнул по руке шофера и ключ отлетел в сторону.

Два Нурлахиных тычка в подбородок и здоровенный водитель, закатив глаза к небу, поплыл задом к бетонной урне. Третий удар Нурлахи в скулу про шел скользом и водитель застрял в урне;

следующий прямой брат обрушил в лоб, после чего шофер вывалился на дорожку и с полминуты не мог встать на ноги.

Вечером в лицах я рассказал Шефу как скубались Нурлаха с Ситкой.

Шеф хмыкнул: "Нурлаха дерется по колхозному". Доктор находился в загуле и появился только ночью и, как ни в чем не бывало, улегся спать.

Разбитые стекла матушка заставила оплатить Нурлаху, но о том, чтобы драка дала толчок к сближению родных людей не было и речи. Все осталось на своих местах.

И вот спустя две недели после драки Нурлаха бежал по двору и испуганно кричал: "Нуртаса порезали!".

Пырнули Шефа на стадионе "Динамо". Парень по имени Амир с улицы Фурманова ни в какую не желал признавать право Шефа сыграть в настольный теннис без очереди. Амир знал кто такой Шеф, в свою очередь брат мой не знал, что с виду дохлый паренек с Фурманова всегда ходит с ножом. Слово за слово, замахнулся Шеф на Амира и получил два удара "лисой" в жи вот и грудь.

Раны зажили быстро. На суде Шеф взял вину на себя. Амиру дали год условно. Впереди у Шефа были последние школьные каникулы вместе с зональ ным первенством республики среди юниоров по футболу.

Джон и я дразнили Шефа Репетиловой. Шеф смеялся вместе с нами.

Разговоры о бывшей однокласснице ему нравились. Вместе с тем брат наш был на распутье.

– Таня уезжает в Ленинград…- объявил Шеф.

До отъезда Репетиловой оставался целый год, но в голосе Шефа сквозила растерянность.

Таня Репетилова готовилась поступать в кораблестроительный и Шеф не мог определить для себя насколько важно – и нужно ли вообще? – присут ствие Репетиловой в его настоящей и будущей жизни. Любил ли он Таню, так чтобы очертя голову броситься за ней не только в Ленинград, но и к дрейфующим льдам Антарктиды? В Антарктиду за ней бы он полетел, поплыл, не раздумывая. А вот в Ленинград… Шеф реалист и возможно подумал, представил, как все могло обернуться в действительности в Ленинграде. С Таней у него кроме взаимного интереса ничего не было и, пожалуй, не могло быть. Первый опыт близости с женщиной случился у него на первом курсе института. "Но дело не в этом". – так часто выправлял тече ние беседы Шеф. Дело все в том, думал я, что Репетилова была для брата главнейшим сбережением на будущее. И потом мы любим по-настоящему только тех, с кем у нас никогда ничего и не было. Все остальное – потребность, нужда, но подлинно не главное.

Так или иначе, но Шеф заикнулся о Ленинграде. Папа попросил быть умнее: "Какой Ленинград? Сам подумай…". Шеф сказал, что в Ленинградском политехе есть факультет автоматики и телемеханики.

Специальность перспективная. Хорошо бы туда.

– Мама говорит, в Казахском политехническом открывается такой же факультет. – сказал папа.

– Папа, это не то.

– Что значит не то? – наморщил лоб папа и не преминул обгадить всю малину. – Ты хочешь поехать в Ленинград из-за этой девушки?

Зачем отец так сказал? Какое вообще родителям до нее дело? Шеф распсиховался.

Самый уважаемый из маминой родни – дядя Боря. По иному и быть не могло. Дядя заместитель управляющего Госбанком, связи у него огромные. Вне дел, как уже отмечалось, мамин младший брат человек себе на уме, тихушник. Настоящее имя дяди – Байдулла. Мама называла его Байдильда. Нас сме шила узкая, впалая грудь дяди Байдильды, почему Джон и дал ему кличку "Атлетико Байдильдао".

Мамина и папина родня боготворила "Атлетико Байдильдао". В помощи дядя Боря никому не отказывал. За кого-то хлопотал насчет квартиры, кого-то на работу устраивал. Деньгами, что правда, то правда, он никого не баловал, но то, что он делал для людей бесплатно, было намного дороже любых денег.

Квартира у дяди Бори трехкомнатная, семья большая (четверо детей плюс "сохыр кемпир" – мать матушки и дяди Бори). Тем не менее родственники из Целинограда считали обязательным пожить у дяди месяц-другой, а и иные и вовсе годами приживались в доме банкира.

В настоящее время у дяди Бори жила Катя. Та, что носила передачи Ситке в Ленинграде.

Если у Нурлахи были причины остаться недовольным родителями и братьями, то отчего ненавидела нас Катя, долгое время для меня оставалось загад кой.

Поезд никуда не спешил и останавливался на каждом разъезде, на каждом полустанке. Миновав станцию Тюлькубас, состав и вовсе застрял. Стояли посреди степи больше четырех часов. "Доберемся до Чимкента ночью". – подумал я.- Шеф сейчас там на сборах. Ночью мы его не найдем".

Под вечер поезд поехал и в третьем часу ночи мы сошли в Чимкенте.

"Вы что здесь делаете?".

Вот те раз. Перед нами стоял Шеф с чубатым парнишкой.

На вокзал брат приехал встречать подкрепление юношеской сборной.

Три парня из соседнего купе внимательно глядели на папу. Дядя Шохан подарил отцу значок делегата ХХ11 Съезда КПСС и папа прилепил его к пиджа ку. Незнакомые принимали отца за делегата съезда.

Папа был не против.

– Хорошо, что встретили тебя. – сказал папа и распорядился. Ночевать поедем к тебе.

Я заныл. Собирались ведь в гостиницу.

В большой, человек на двадцать, комнате заводского общежития горел свет. Футболисты резались в карты, на угловой койке лежал парень в плавках и пел: "Виновата ли я…".

Чубатый зашел следом за нами и заорал: "Тихо! Нуртаса отец приехал!". Мы с папой легли на кровать Шефа, сам он ушел ночевать к соседям.

Проснулись перед обедом. В комнате никого. На тумбочке записка.

"Папа, я ушел на тренировку".

Позавтракали в ресторане и пошли к папиному знакомому за машиной.

Знакомый работал председателем Облпотребсоюза. Он дал "Волгу" и мы поехали попрощаться с Шефом.

Футболисты с тренировки еще не вернулись.

Папа достал из сетки обернутый газетой большой кусок жирного мяса. Приехало мясо с нами из Джамбула, где отцу его принесли в купе то ли родичи, то ли знакомые. Папа засунул мясо Шефу под подушку.

Очень мило.

– Папа, может не надо мясо под подушку? Что подумают друзъя Нуртаса?

– Что подумают? Ничего не подумают – съедят.

Через два часа мы были в санатории "Сары-Агач". Папа привез лечить мою печень.

Нас поселили во внутренней, окнами в коридор, комнате с артистом казахского театра. Артист старше папы лет на двадцать. У него выразительно по тешное лицо.

Старик постоянно спал. Проснувшись беззвучно посмеивался.

Окружающие удивлялись: "Какая у него великолепная нервная система".

На открытой веранде занимал койку холеной наружности юрист из университета. Юрист много разговаривал со мной на умные темы.

Жена его, говорил папа, певица, народная артистка СССР. Детей у них не было, зато имелась собственная "Волга". По пятам за юристом ходил русский мужик лет тридцати в скользящей шелковой безрукавке.

Мужик простой, работяга, с поздним зажиганием.

Он то и выводил отца из себя. Выводил тем, что обращался к папе на "ты". Отец кипятился. Работяга или ни черта не соображал, или намеренно обострял.

– Ты че, дед? – сочувственно спрашивал мужик отца. – Че нервничаешь?

Отцу было пятьдесят и дедом себя он не считал.

– Отстань от меня!

Работяга тупой как троллейбус и продолжал звать отца дедом. Папа бесился и недоумевал: откуда свалился ему на голову столь простодушно милый внук?

В санатории отдыхал и… Да, вы догадались, еще один член Союза писателей.

Писатель, ровесник отца и в на дверях клуба объявление о его встрече с читателями. Пришла завклубом звать народ собраться на встречу. Она ушла и папа включил рупор контрпропаганды: принялся отговаривать юриста и других отдыхающих в клуб к писателю не ходить.

– Да никакой он не писатель, – говорил отец, – ни языка, ни мысли. Зря только время потеряете.

Папа перебарщивал. Ну, куда прикажете в санатории время тратить?

Все здесь только и думают, как бы побыстрее его потерять.

Отец что-то еще говорил и мне показалось, что я понял, почему он отговаривает народ от похода в клуб. Да… Ситуация тупиковая.

Никому ведь не взбредет проводить творческую встречу с читателями по художественному переводу.

Юрист и другие товарищи уважили отца – в клуб не пошли. Вновь прибежала завклубом. Начала уговаривать. Писатель, де, такой и книги у него та кие-то. Словом, не пожалеете.

Тут поднялся я.

Слово в слово я повторил то, что полчаса назад говорил отец про писателя. Завклубом прочувствовала, откуда дует ветер и нарочито зло, в отместку, но не мне, отчитала меня.

"Неделя" напечатала тест на уживчивость в трудовом коллективе.

Вопросник зачитывал Сашка Соскин. "Ощущаете ли вы в себе наличие комплекса неполноценности?". – Соскин засмеялся.

– Еще как ощущаю. – отозвался Джон.

– Да ты что, Джон? – Соскин отложил газету. – Какой у тебя может быть комплекс неполноценности?

Джон хватил. Есть комплекс – нет комплекса, – в его наличии нельзя сознаваться. С комплексами не шутят.

Джон считал себя неисправимым уродом. И откровенными разговорами о своей невзрачности внушил и мне, что так оно и есть.

Комплекс не приобретешь, с ним надо родиться. Немного позднее я думал, что успешнее всего развилось у Джона ощущение неполноценности в шко ле-интернате. Я полагал: полугодичное обращение среди сирот и брошенных не могло не оставить отпечатка. В дальнейшем все могло бы и обойтись ма лой кровью, если бы Джон искал причины внутреннего непорядка в других. На беду свою он никого не винил в обрушении внутреннего мира и мало по малу удалялся в самого себя. Порядок внутренний, повторял я тогда вслед за взрослыми, начинается с порядка в семье.

Где, на мой взгляд, в то время наблюдался непринужденно-естественный порядок с детьми, так это в семье Какимжановых.

Ануарбек Какимжанов, в чьей квартире мы прожили три года, до войны работал секретарем Обкома комсомола. Его будущая жена и мамина троюрод ная сестра тетя Рая училась в университете и жила с нами.

Тетя Рая помогала маме по хозяйству, нянчилась с Ситкой и Доктором и как позднее сама вспоминала, матушка моя держала ее на положении Золушки. Дядя Ануарбек и тетя Рая встретились и стали ходить вместе.

Прошло три месяца. Дядя Ануарбек подъехал на "Эмке" к нашему бараку.

Тетя Рая возвращалась с колонки с ведрами воды. Дядя Ануарбек донес ведра до двери и увез тетю Раю.

На следующий день в комсомольское общежитие пришли папа и дядя Гали Орманов.

– Ануарбек, – сказал отец, – я тебя не узнаю. Разве так поступают с девушками?

Дядя Ануарбек все понял.

– Абдрашит, сегодня у меня была получка. Свадьбу играем завтра.

Свадьбу сыграли и через месяц дядя Ануарбек ушел на фронт. После войны Какимжанов работал в райкоме, горкоме партии. В Академию Общественных наук его приняли с должности инструктора ЦК Компартии республики.

Сейчас дядя Ануарбек занимал должность секретаря Алма-Атинского Обкома по пропаганде и подвергался нападкам со стороны мамы за то, как он с женой ни капли не думает о себе.

– Ануарбеку положена хорошая квартира. – наскакивала мама на тетю Раю. – Почему не скажешь ему, чтобы пошел к Кунаеву просить четырехкомнатную? Ануарбеку дадут.

– Зачем? – смущенно отвечала тетя Рая. – Нам хватает.

Мама темнела лицом.

– Ануарбек и ты – два сапога пара.

За себя Какимжановы никогда ни у кого ничего не просили. А вот за родню только и делали, что бегали, звонили, уговаривали. Создавалось ощуще ние, что дядя Ануарбек поднимался по службе только для того, чтобы иметь возможность помогать родственникам и близким.

Матушку возмущала неказистая мебель в доме Какимжановых, она поругивала тетю Раю за то, что та раздает зарплату мужа племянникам и племян ницам, и в то же время сама же ездила на персональной машине дяди Ануарбека по своим делам, не стеснялась использовать связи Какимжановых. Доктору и всем остальным братьям не составляло никаких усилий поступить в любой институт только лишь потому, что нашей се мье покровительствовал друг дяди Ануарбека Кали Билялов – министр высшего и среднего специального образования республики.

"Но дело не в этом".

Почему нам, братьям всегда было интересно друг с другом?

Потому что мы прожили три самых счастливых года своей жизни в квартире дяди Ануарбека. Здесь, по Кирова, 129, мы много чего узнали про себя, в оставленном нам пространстве дяди Ануарбека, как могло, отсеивались наши забитость, невежество, здесь выстраивались наши претензии к жизни.

Сам дядя Ануарбек не осознавал, что означал для людей пример его бессеребничества. Тетя Рая говорила про мужа: "Ануарбек коммунист и честный человек". Мамина сестра не понимала, что несла стандартную чушь. Невозможно, да и крайне противно, быть честным и коммунист тут ни причем.

Дело все в том, что дядя Ануарбек не путал честность с честью и вопрос честности друзей и близких для него никогда не стоял на первом месте. Иногда казалось, будто он парит над суетой. Может он и думал про кого-то плохо, сердился, но когда при нем заходила речь о каком-нибудь прохвосте, то дядя Ануарбек только и делал, что говорил: "Жизнь – тяжелая штука…".

После Сары-Агача я увлекся футболом. Поздно спохватился. Я прозевал чемпионат мира в Чили, мало что знал о "Кайрате", о первенстве страны. В быстром темпе я наверстывал упущенное.

Пила, Пельмень, Ушки и я обсуждали главную новость: Таракан обидел Людку Марчук. Люда плакала и мы гадали, что же теперь будет с Тараканом? Людка убежала домой, Таракан куда-то смылся.

Таракан не зря смылся. Дело пахло керосином. Отец Людки начальник охраны Кунаева. У Таракана отец тоже не из рядовых – замминистра. Но что та кое заместитель министра против главного охранника Кунаева?

Все кончилось мирно. Старший Марчук не стал поднимать шум. Но Людка с тех пор всех дворовых парней обходила стороной. Прошло еще месяца три и Марчуки переехали из нашего двора.

"…Мяч у Хусаинова. Передача Юрию Севидову…Спартаковская десятка пытается пробиться к воротам по центру. В единоборство с ним вступает Шота Яманидзе, но Севидов уходит от капитана тбилисцев и…под острым углом бьет по воротам. Сергей Котрикадзе без труда переводит мяч на угловой…".

Мы играли с задней стороны гаражей и я на бегу начинал репортаж уже с другого стадиона:

"Наш микрофон установлен на Большой спортивной арене…Мы ведем репортаж с матча команд "Торпедо" (Москва) – "Динамо" (Киев).

Составы команд… Наши гости из Киева… Я носился по площадке и без умолку тараторил: "Турянчик бьет мимо пустых ворот…Какая досада! Кавазашвили ударом от ворот вводит мяч в игру… В центральном круге им овладевает Валерий Воронин и без задержки бросает в прорыв Валентина Иванова…".

Понимая, что футболиста из меня не выйдет, я искал себе место рядом с великими. Комментаторская кабина была как раз тем местом, откуда можно коротко и быстро найти дружбу со звездами мирового футбола, да заодно и самому заделаться знаменитым на всю планету знатоком футбола.

Осенью 62-го футбол помогал мне убежать от пустоты – в другую школу перешла 2-85.

Я так и не объяснился с ней. У меня было три года, чтобы подать ей какой-нибудь знак. И вот дождался.

Возникло предчувствие, что 2-85 для меня безнадежно потеряна.

Чтобы не думать больше о ней, я не раз пробовал развенчать, разложить ее на цитаты. Не получалось. К ней не придерешься. Ровная, цельная, собран ная. С какого бока не подойди – ничего не выйдет.

Вечерами я вспоминал ее глаза. Вернее, не столько глаза, сколько излучаемое ими обещание радостной надежды на то, что когда-нибудь и мне, раз и навсегда, все станет ясным и понятным.

Теперь в школу я ходил отбывать наказание. Если бы за это ничего не было – век бы туда не ходил.

Ничего другого не оставалось, как делать вид, что продолжаешь жить и радоваться. Зачем и кому мы что-то доказываем?

Я смотрел на одноклассников и не мог понять. Они – то чему радуются? Бегают с оглашенными криками по коридору, Или тоже, как и я, притворяют ся? Конечно, притворяются. Я был уверен, что пятиклассники нашей школы, все как один, переживают уход 2-85.

Ушла она от нас из-за английского. Наш "В" класс изучал немецкий.

Мест в других классах с английским для нее не нашлось.

Дался ей этот английский! Английский, немецкий, узбекский… Какая разница? Сто лет не нужен английский.

Еще я вспоминал о том, как в третьем классе представлял, как мы сидим за одной партой. Да… Теперь вместо 2-85 со мной за одной партой не в мечтах, а наяву, сидел Толик Заитов – самый заслуженный среди всей школы ветеран.

Толик к своим шестнадцати годам успел остаться на второй год четыре раза. Мальчик хороший. Тихий, застенчивый. Он не следил за происходившим в классе. На уроках Толик рисовал голых женщин. Еще он рассказывал мне, как сильно хочет овладеть Валентиной Ивановной, нашей классной руково дительницей: "Повалить бы ее на пол и… Смотри какие у нее ноги, груди…О-о… Стоит у меня на нее и и днем, и ночью. Что делать?".

Что делать? Толику грех жаловаться на жизнь. Ему было ради чего ходить в школу.

Валентина Ивановна вела немецкий. Молодая классная толкала нам про артикли, презенсы и, верно, мало догадывалась, что происходило с Заитовым.

Она как маленького гладила меня по голове: "Не балуйся". А ветеран смотрел на нее глазами невинно замученного дитяти, от чего было непонятно, по чему бы классной руководительнице не взять да и не пожалеть ветерана средней школы? Вместо этого Валентина Ивановна поднимала Толика с места.

Заитов что-то там еле слышно мявкал себе под нос и потупленно глядел вниз, под парту.

Почему все так? Почему мы ничего не видим?

Почему Леонид Быков влюбился в Элину Быстрицкую? Он что не видел, что из себя представляет Быстрицкая? Быстрицкая может и красивая, но в "Добровольцах" Быков ей не нужен. Ей был нужен именно Ульянов. И вся она видна в вопросе:

– Кайтанова не знаете?!

"Поцелуй соловья на рассвете…". Сокольники… Парковые аллеи, пруд. Перебегая с места на место, девушка в белом оглядывается. Он здесь. Все хоро шо.

Фильм закончился. Шеф ушел на кухню. В комнате с Джоном мы остались одни.

– Сегодня я прочитал о себе. – сказал Джон.

– Где?

– Вот. – Он раскрыл книжку на загнутой странице. – Здесь.

"Жизнь моя? иль ты приснилась мне…".

Я ничего не сказал.

Прошло минут десять.

– Ты не догадываешься, почему после "жизнь моя" стоит вопросительный знак? – спросил Джон.

Стоит, ну и стоит. Зачем это Джону?

– Нет. – ответил я.

– Ну ладно.- Джон опустил глаза.

Как звали Свечонок? Кажется ее звали Люда. С ней Джон учился до 59-го. И о ней мне ничего не известно. На групповой фотографии Люда Свечонок смеется, а стоящий во втором ряду Джон хулиганит: показывает над ее головой рогатку из двух пальцев. Свечонок девочка козырная.

Репетилову не назовешь козырной. Скорее, Таня тургеневская девушка с техническим уклоном.

Я наблюдал за Репетиловой в школьном буфете. Таня запивала коржик холодным компотом и молча слушала болтовню подружек. Туго сплетенные короткие косички с бантиками Репетиловой запомнились больше всего.

Тряхнет головой Таня, а косички не шелохнутся.

Утраченное гложет нас исподволь крохотными кусочками. К выпускной линейке остаются только косички с бантиками.

…Месяц спустя после выпускного вечера я увидел фотографию Репетиловой. Таня улыбалась. На обратной стороне фотки синими чернилами надпись:

"Другу Нуртасу на память от Тани. 25.У.63 г.".

"Другу на память". Аккуратная. Ни одного лишнего слова. Не один год вместе учились, – могла бы и позаковыристей подписать. Хотя вполне могло быть, что друг для друга они остались всего лишь друзьями. Как бы там ни было, но больше всего теряет тот, кто остается.

Между собой родителей мы называли Валерой и Ситком. Папа брился наголо с юности, почему одно время имел кличку Лысенко. Но появился в ро стовском СКА полузащитник Валерий Фисенко, который рифмовалася с Трофимом Лысенко – мы стали называть отца Валерием Фисенко. Позже фамилия отлетела, остался Валера.

Маму Шеф называл битком.

Когда папа удивился, что дети называют его Валерой, мама сказала:

– Билмийым…Маган тоже аты койган. Биток, Ситок… Так получился и Ситок.

С родителей продолжилась традиция давать клички и окружающим.

…С противоположной стороны двора заселился дом на семь подъездов. В первом подъезде поселились Колдунья и Маркиза.

Таня Камышова училась заочно в нархозе и работала в промтоварном магазине. Ленивая в движеньях блондинка издалека похожа на Марину Влади. Доктор назвал ее Колдуньей. Камышова ничего не имела против Кодуньи – за подмеченное сходство с Мариной Влади Камышова была благодарна Доктору. Подкатывали к Тане чуваки от семнадцати до сорока. Кол дунья никого не отшивала и оттого возникала неясность: есть ли вообще человек, кому по-настоящему можно было надеяться на сердечность Тани.

От Колдуньи Ситок пребывала в ужасе. Если дурдом мама называла домдоргом, то Колдунью она перебезобразила в Голдон.

Доктор донес Колдунье на маму.

– Знаешь, как тебя называет моя матушка?

– Как?

– Голдон.

Камышова вздрогнула.

– Голдон? Что за Голдон?

– Колдунья.

– По-казахски, что ли?

– Почти.

Колдунья оглядела себя с головы до ног. Вздохнула.

– Вечно ты Доктор со своими кликухами… А что если кто услышит про твой Голдон? Что я скажу?

…Маркиза переехала в новый дом с писателем Рахой. До недавних пор двадцать лет была замужем за партработником среднего звена и имела от него сына с дочерью. Бросила Маркиза семью не с бухты-барахты. У Рахи регулярно выходили книги и по грубым подсчетам на писательской сберкнижке со бралось более десяти тысяч.

Общественность осуждала Маркизу. "Бросить мужа и детей из-за денег, – делилась с мамой бывшая подруга Маркизы, – непростительно".

Я не мог заставить себя смотреть в глаза Маркизы не потому, что тетенька слыла большой ветренницей. И даже не потому, что у нее была чудовищно огромная голова при чрезмерно низеньком росте. А все потому, что у соседки были противно глупые глаза.

Маркиза зачастила к нам домой. По полдня матушка с Маркизой оппивались до одури чаем и болтали. О чем они болтали? Конечно, о деньгах. У кого сколько и кто где их прячет.

Доктор подкалывал маму.

– Нашла себе подружку…Маркизу ни в один приличный дом не пускают…Ей место на Доске позора. Ты ее тоже к нам не пускай, а то она всех нас ис портит.

Матушка принимала подколы за чистую монету и огрызалась.

– Урме! Маркиза неплохая.

Раха колотил Маркизу. Колотил душевно. Подружка прибегала жаловаться маме. Однажды она влетела на кухню с фингалом на пол-лица. Мама вы звала милицию.

У дома напротив собрались соседи. Пьяный Раха заперся в квартире и с балкона пятого этажа осыпал ругательствами всех и вся. В том числе и ЦК Ком партии Казахстана. Приехала милиция и руководство операцией мама приняла на себя. Мильтонам она велела спрятаться под подъездный козырек, са ма же выманивала злодея на улицу.

– Раха, ты хороший… – Матушка, задрав голову, взывала к уму и чести писателя. – Ум у тебя есть? Совесть у тебя есть? Есть. Тогда выходи. Тебе ничего не будет… Поговорим… Раха хоть и был на кочерге, все прекрасно понимал. Он плюнул и крикнул:

– Идите все на х…!

Мильтонам надоело торчать под козырьком. Да и вообще, мало ли что синяк? Скандал то семейный. Они тоже плюнули и сквозь мамины уговоры се ли в машину и уехали.

Матушка с Маркизой осыпали бранью милицию и пошли к нам домой.

Я зашел в детскую. Вовка Коротя, Мурка Мусабаев и Шеф пили вино.

– Что там? – спросил Шеф.

– Раха Маркизу вырубил. – сообщил я и уточнил. – С одной банки.

– Кто такая Маркиза? – заинтересовался Мурка.

– Чувиха одна. – ответил Шеф.

– Что за чувиха?

Я не дослушал, что ответил Шеф и пошел на кухню… Маркиза воодушевленно и в подробностях рассказывала какой негодяй Раха. Я сел рядом, попил чай и вернулся в детскую.

– Хотите знать, о чем матушка болтает с Маркизой? – спросил я.

– Ну-ка, ну-ка… Расскажи. – Коротя разлил вино по стаканам.

– Раха казачнул Маркизу.

– Как казачнул? – Мурка наморщил лоб.

– Перед женитьбой он напел Маркизе, что у него на книжке двадцать тысяч.

– Ну и… – Коротя застыл со стаканом.

– А оказалось, что ни фига у него нет.

– У-у-у!- Коротя расплескал вино себе на брюки. – Молодец мужик!

– Я продолжал.

– Когда Маркиза рассказала, что Раха обдурил ее с деньгами, то знаете, что мама сказала?

– Что?

– Подлес… Коротя охнул: "Завязывай, Бек!". Шеф подмигнул Мурке: "Матушка знает что говорит".

…Весной мама съездила в Карловы Вары. По дороге туда и обратно в Москве останавливалась у Копыловых. Николай Анатольевич и Валентина Алексеевна жили в Марьиной Роще.

– Что такое Марьина Роща? – спросил я. – Новый микрорайон?

– Нет, не новый. Старый и хороший район.

Вечером я уединился в туалете. Закончил и хотел было дернуть за веревку, как обнаружил наконец то, в чем три года назад уверял всех.

Мне тогда не верили. Сейчас на унитазном донышке я наблюдал аскариду.

В поликлинике, куда меня привел Доктор, врач оглядела содержимое баночки и подтвердила: "Да, это аскарида. Я выпишу тебе рецепт".

Глава Во втором от парень с богатойвыключал с первого удара. новые друзья братьев. Витька Кондрат и Саня Скляр. шорох в районе Центрального стадиона.

Колдуньи с Маркизой подъезде поселились Кондрат репутацией. Несколько лет с хулиганами из домов Кировского завода он наводил Дрался технично, противника Скляр, напротив, не дрался и ходил сам по себе. Любил повеселиться, особенно курнуть.

Кондрат тяготел больше к Шефу и Джону. Скляр дружил с Доктором.

Друзья собирались в детской с утра. Пересказывали приключения минувшего дня, смеялись. Приходил Сашка Соскин и тут же на него возникал Кон драт.

– Тебе чего здесь надо?

Шеф останавливал Витьку.

– Не трогай…Соскин наш пацан.

Соскин украдкой глядел на Шефа. Кондрат бурчал.

– Да ты че, Нуртасей! Никакой он не наш… Это пристебай… Соскин, что верно, то верно, пристебай из пристебаев. Тут Витька прав. Но что Соскин наш пацан тоже правда. Не беда, что он заявлялся к нам исклю чительно по нужде. Кто-то обидел, кирнуть на халяву Сашка Соскин тут как тут.

У меня тоже появился друг. Вася Абрамович.

Давным давно, На Дальнем Севере, Где человек сидел на дереве… Мужики пили пиво, курили, Васька пел под гитару. Оглушающе беспорядочный бой семиструнки не смазывал впечатления – голос у Абрамовича в поряде.

Мой одногодок Вася Абрамович жил с матерью в подвале дома через дорогу и мечтал стать артистом. Мужики, что приходили в беседку послушать Ва сино пение, говорили: "Быть тебе, Вася артистом… Только не пей…". Говорили не пей, а сами при этом угощали Ваську вином и пивом.

Неунывающий, веселый Вася нравился всем. Приглянулся он и моей матушке. Близко сошелся Вася и с братьями.

Я не жаловался другу на жизнь. Абрамович своими глазами видел, как я дрожал в страхе перед Шефом. За невыученные уроки брат взял за правило ставить меня в угол. На вытянутых к потолку руках я держал по тому энциклопедического словаря. При этом сам Шеф с Коротей и Муркой играли в преферанс.

Коротя жалел меня.

– Нуртасей, может хватит… Шеф рявкал на друга:

– Не твое дело! Ты же не знаешь, что у него творится по алгебре и немецкому. Не знаешь? То-то. Бек тупой как сибирский валенок и уроки не учит.

Когда Шеф задумывался вслух: "В кого ты у нас такой?", я нисколько не обижался, потому что в тайне не считал себя беспробудно тупым. "Дело не в этом". А дело в том, что Шеф боялся за меня.

Боялся, как бы я не встал на проторенную Доктором и Джоном дорожку.

Мало того, что Васька веселый, он еще и безотказный. Я не хотел домой и предложил: "Пойдем сегодня ночевать в подвал". Васька поддержал: "Пой дем".

…Нестерпимо противно бил в глаза свет. Спросонья ничего не разобрать. Кто? Что? Глубокой ночью нас с Васей разбудили мильтоны.

Мусора столкнули меня и Васю лбами, и повели к воронку.

В дежурке райотдела милиции три офицера. Один из них, старлей услышал мою фамилию и возрадовался: "Скоро придет лейтенант Уютов.


Вот он тебя повесит на эту лампочку".

Про Уютова слышал я от Джона. Лейтенант гонял малолеток Советского района и Шефа с Джоном знал хорошо.

Я и Вася сидели на лавке и слышали, как дежурный выговаривал по телефону моей матушке:

– У вас в семье растут одни бандиты…Что вы отнекиваетесь…?

Придите и посмотрите… Теперь и самый младший встал на преступный путь…Что нет? Я говорю: "Да!".

Пришел верзила. Это был лейтенант Уютов. Ничего не сказал и вывел Васю из дежурки. Через пять минут райотдел огласился диким криком Васи. Васька не нюня, пацан крепкий. Значит, били жестоко.

Дежурный улыбнулся мне: "Следующая очередь твоя".

Крики из пыточной усилились. Что делать? Сейчас меня будут бить.

Я лихорадочно обдумывал, как буду умолять Уютова не делать мне больно. Открылась дверь и в дежурку вошел Шеф. Старлей привстал со стула.

– Нуртас, как здоровье?

– Нормально.

– Ты присядь.

– Где его задержали?

– В подвале… В доме по Курмангазы и Коммунистическому… – Вы его не трогали? – Шеф хмуро смотрел на старлея.

– Да ну что ты, Нуртас… В дежурную комнату вошли Васька с Уютовым. Васька улыбался.

Лейтенант и Шеф молча поздоровались.

…В доме Васи висела писаная маслом картина с изображением женщины. Женщина держала в руке виноградную гроздь.

– Откуда рисунок?

– Мамаша нарисовала.

– Да ну?

Сначала я не верил. Мама Васи женщина слишком простая, уборщица.

Приглядевшись, однако поверил. Левая рука на портрете длиннее правой. Настоящий художник так не нарисует Васю пацаны пытали из-за фамилии. Вася объяснял.

– Какой я еврей? С мамашей мы жили в Минске. И я – белорус.

Фамилия у меня тоже не еврейская. В Белоруссии много Абрамовичей живет.

Прошло время и близкая подруга васиной матушки проболталась о том, что будто Вася не родной сын своей мамаши.

– Оказывается, моя родная мать – артистка… Живет в Минске. Сам посуди: может ли сын уборщицы иметь музыкальный слух, голос и играть на гита ре?

– Не знаю.

– А я знаю. Не может.

Почему тогда родная мать отказалась от Васьки? Друг объяснил: всему виной обман, который устроила тринадцать лет назад его нынешняя мама – уборщица.

– Кто там? – Шеф лежал, потягиваясь в постели. -- – Сашка Шматко пришел.

– А-а… Соскин… Соскин жил в квартале от нас. Дома у него отец, мать и маленькая сестренка. Учится Сашка в 9-м классе 25-й школы и на следующий год собирается поступать в Актюбинское летное училище.

Соскин присел на край шефовской кровати.

– Нуртасей, извини… – Ты про что? – Шеф закурил сигарету.

– Я про чуруковский занак. Помнишь?

– А это что ли? – Шеф закурил. – Ерунда. Чурук сам виноват.

Соскин подобострастно кивнул.

– Нуртасик, помоги…- Шматко жалобно смотрел на брата.

– Говори.

– С меня хочет поиметь Пашка Сафонов.

– За что?

– Ну я…- Соскин замялся.

– Не тяни вола за хвост.

– Да… В общем я его… Там с деньгами… – Обжухал?

– Ага.

– Башлей много было?

– Восемь рублей.

– Не очкуй. Я Пашке скажу. Он не тронет тебя.

Сашка Соскин посягнул на занак Сашки Чурука. С кем не бывает.

– Ой… – Соскин поднялся с кровати.- Нуртасей ты всегда меня выручаешь.- Он нагнулся перед стулом, на котором лежала пачка "Примы". – Я возьму пару сигарет?

– Бери.

Витька Кондрат пришел к Джону.

– Как оно?

– Ништяк. – Джон хитро улыбнулся и спросил. – Курнешь?

– Спрашиваешь. – Кондрат хихикнул. – А есть?

– Для тебя держал. Центровой баш.

– О! Где взял?

– Там же. На Дормастера.

"Битка!" – Кондрата позвала матушка.

Втроем мы прошли на кухню. Мама раскатывала тесто.

– Битка, как мама?

– Хорошо, тетя Шаку.

– Битка ты наша куришь?

– Что вы?! – Кондрат отрицательно покачал головой.

– Молодес. – Мама сыпанула муки на доску. – Битка, ты честный… Но простодыра… Нельзя быть таким. – Поглядывая в потолок, матушка продолжала месить тесто. – Простота хуже воровства. Ты знаешь об этом?

– Знаю.

– Посмотри на Алима. Дуб, а башка на месте.

– Да ничего она у него не на месте, тетя Шаку. – Кондрат посмотрел на Джона. – Я ему всегда говорю: "Сделай умное лицо и молчи". Когда-нибудь у меня дождется.

Джон улыбнулся.

То, как Витька Кондрат не совсем ясно сознавал, для чего природа снабдила его атлетизмом, не мешало ему угадывать тайные намерения друзей. Для Витьки не существовало понятия постыдности желаний. Если чего-то хочется Джону, то почему бы не помочь, так считал Кондрат, и действовал. Надо что-то своровать? Зачем дело стало? Пошли, Джонушке.

Помимо поставленного удара с обеих рук, Витька мог легко запинать врага. Он был намного бесшабашней Шефа и если им обоим выпадало драться против банды, то Кондрат скорее не дрался, а скорострельно молотил.

Единственный сын своих родителей Санька Скляр обходился с людьми по-простому.

– Ну как, братка, дела? – сверкал золотой фиксой Скляр. – Пойдет?

Рад за тебя.

Сашка большой аккуратист, никогда не забывал следить за собой.

Меняет рубашки почти каждый день, брюки всегда выглажены, туфли начищены до зеркального блеска.

Как и Кондрат, Скляр недолюбливал Алима Кукешева и считал, что Алим не годится для их компании. Женьку Макарона он еще как-то терпел, но опять же полагал, что Женьке не хватает простоты.

Макарон прибился в компанию Скляра с Доктором с конца 64-го.

Высокий красавец с Военного городка приходил к нам и говорил: "Мне у вас хорошо". В ответ на это Доктор протягивал ему ладонь: "Держи машину – у нас будешь работать".

Макарон не боксер, но дрался в стиле Владимира Мусалимова, бронзового призера первенства Европы по боксу – технично, экономно.

Учился он в политехе на металлургическом. Когда Женька шел по Броду, девки не просто заглядывались на Женьку, а по-моему, начинали понимать, что такое благородная мужская красота. Куда там Таракану и прочим.

Макарон рос без отца, а красотой пошел в мать. Однажды она забежала к нам и матушка, глядя на цветущую сорокалетнюю женщину, ахнула: "Ой бай, какая вы…!" Вместе с матушкой от мамы Женьки Макарона заодно офонарел и Ситка Чарли.

…В первый раз Скляр залетел по любознательности. На ткацкой фабрике, где он работал учеником мастера, Сашка по закурке увел рулон мануфакту ры. Дотащив мануфту до проходной, друг Доктора узрел опасность. Навстречу шли замначцеха с мастерами. Они не обратили внимания на несуна и должны были разминуться со Скляром. Но Саня поставил мануфту на землю, уселся на рулон и спросил:

– А сколько время?

На первый раз Сане дали год условно.

Витька Кондрат в первый раз влетел по крупному. За драку с нанесением тяжких телесных повреждений он получил срок.

Первый признак вхождения Ситки в кризис – наступление бессонницы.

Попутно с бессонницей Ситка начинал много болтать. Родители упрашивали выпить аминазин, Ситка Чарли лекарство не принимал и в два дня обострение подходило к вершине пика.

Если Ситка отказывался добровольно ложиться в больницу, мама говорила: "Надо звонить в домдорг". В том случае, если санитары третьего отделения были не прочь прогуляться от лечебницы до нашего дома, они сами приходили за Ситкой. В иных случаях мама получала указание из больницы звонить на 03.

Бывало и так, что кризис возникал на ровном месте, из ничего.

Сломался в доме телевизор, и я пошел смотреть кино к дяде Боре.

Кроме детей дяди Бори смотрела телевизор и Катя. Та самая Катя, что училась в Ленинграде.

Фильм еще не закончился, когда в коридоре зазвонил телефон.

Трубку подняла Катя. На всю квартиру было слышно, как она кого-то материла.

Катя вернулась в комнату. Клара – старшая дочь дяди Бори- спросила:

– С кем это ты так?

– Да с этим…сумасшедшим сыном тети Шаку.

Изнутри проняло холодом. Катя мразь. Мразевка грязная. Что она наделала?! Я побежал домой. У трамвайной линии папа и мама держали Ситку за руки и уговаривали вернуться домой. Ситка Чарли мычал как пьяный.

В "Иностранке" Джон прочел "Кентавра" Апдайка и сказал:

– Почитай.

Выборочно, кусками и не до конца, я прочитал. Из кусков сложилось следующее.

Действие романа происходит в школе. В классе, спортзале, душевой.

На уроке проказничает Айрис Осгуд. На глазах всего класса она соблазняет директора школы.

Главный герой, пацаненок, страдающий псориазом. Вокруг псориаза и затягиваются главные переживания героя. У пацана есть девчонка, которая ему вроде нравится, и которая как будто не прочь и сама поиграть с ним в укромном месте. "Не здесь…Что ты?". В спортзале полно людей, он и сам, герой ро мана не верил что такое возможно вообще, а не только именно здесь. Как я понял, пацаненка помимо одноклассницы тянуло и к учительнице Вере Гэм мел. А что учительница?

Ее голой застал под душем отец пацаненка и она взмолилась перед ним:

– Харон вспаши меня!

Струпья… Они не болят, не мучают, но постоянно о чем-то напоминают. О чем? О том, что тебе не все можно. От струпьев можно избавиться, если по ехать к морю позагорать, и то только на время.

Струпья выступают для пацана ограничителем. Из-за них он не может многое себе позволить. Из-за струпьев он не может раздеться перед посторонни ми. И что ему остается? Вот он и сидит среди болельщиков в спортзале, в то время, как одноклассники носятся по баскетбольной площадке и думает о том, как летом поедет с отцом к морю. Солнце успокаивает зуд, сводит, источающуюся лимфатической жидкостью, коросту на нет. К исходу осени зуд воз вращается вместе с прежней чешуей и надо снова ждать лета.

Апдайк описывает псориаз, сравнивая его с виноградными гроздьями.

Да, он часто повторяет: "Виноградные гроздья". Почему и для чего?

Может пытается вдолбить себе, что разгадка болезни именно в виноградных гроздьях?


…Дома никого кроме нее и меня не было. Жена Сатыбалды лежала на кровати в детской и читала "Гроздья гнева" Стейнбека. Я смотрел телевизор в столовой и время от времени прибегал на ее зов.В положении лежа на животе ей трудно отвлекаться от книги и она просила меня то принести воды, то закрыть окно. Окно я закрыл, но ее все равно продолжало морозить. Жена писателя попросила принести одеяло из спальни.

Теплое одеяло я принес и собирался укрыть ее поверх тонкого покрывала.

– Нет. – Она оторвала голову от книги. – Покрывало совсем убери.

Накрой одеялом.

Я снял с нее покрывало. Она, как ни в чем не бывало, изнеженно потянулась, повела плечами. Жена Сатыбалды была в комбинации. Ничего более та кого – все остальное находилось при ней.

Два года назад, уже после того как Сатыбалды получил квартиру, к отцу пришли партнеры по преферансу. Среди них был и Сатыбалды. Жена писателя на кухне раскатывала тесто для бесбармака, и Доктор то и дело отряхивал муку с переда ее черной юбки. Отряхивание больше походило на растирание.

Особо усердствовал брат, вычищая юбку с того самого места. Время от времени Сатыбалды бросал карты и взъерошено влетал на кухню. Блудившие на моих глазах поварята отскакивали друг от дружки и делали вид, что обсуждают репертуарную политику драмтеатра имени Лермонтова. Писатель про зорливо чуял, что из Доктора ученик повара никудышний, но уличить домогателя с поличным не удавалось.

Едва Сатыбалды возвращался в столовую, как Доктор вновь принимался за чистку. Жену писателя пронимала до лихорадки заботливость доброволь ного помощника, она показывала, где еще можно было бы пройтись по юбке, говорила отрывисто, сбивчиво и вела себя примерной девочкой. Руки у нее освободились от теста и муки, а Доктор продолжал наводить ей запсилаус. Шкодил он целенаправленно и умело.

Дуракам везет. У жены Сатыбалды идеальная фигура. По-моему, она хорошо понимала, что счастье не должно принадлежать одним только дуракам, почему в меру доброты сердечной разжигалась от растираний Доктора.

Где у них произошло окончательное сближение, Доктор не говорил.

На настойчивые расспросы Джона только и сделал, что похвалил писательскую жену: "Она мастер своего дела".

Год спустя был эпизод, когда она прибежала к нам, спасаясь от побоев Сатыбалды. Писатель поставил ей синяк и она лежала на диване в спальне с вы ключенным светом. Родители ушли в гости. В детской резались в карты Шеф, Джон и Мурка Мусабаев. Доктор отсыхал после пьянки.

Через каждые десять минут я заходил в спальню, жена писателя с закрытыми глазами лежала на спине. Свет из коридора на секундуосвещал ее лицо.

Было около восьми и она никак не могла спать и мне до непереносимой жути хотелось ее. Заходил в спальню я будто по делу – шарил по папиному столу и, проходя к двери, бросал взгляд на жену Сатыбалды.

На кухне Доктор пил воду.

– Я хотел тебе сказать…- я присел напротив, соображая как получше объяснить положение.

– Хочешь ее вые…ть? – продолжил он за меня начатую фразу.

– Д-да… – Залезай молча на нее и е… Легко сказать "залезай молча". Так я не умею. Я продолжал дуреть еще около часа, покуда не вернулись из гостей родители.

…Прошел год. Я почти взрослый и укрывал ее не спеша, аккуратно.

Она показывала, где, в каких местах надо подоткнуть одеяло. Я старательно выполнял ее указания и пытался проделывать, не выдавая, что творилось со мной, с деланным безразличием. Она что-то почувствовала, почему, наверное, не глядела на меня. Мне показалось что она… Да, мне отчетливо приви делось, что она ждет моих приказаний.

Неужели все сейчас будет? Я ушел в столовую. Включил телевизор, снова зашел в детскую. Она все так же лежала и читала. Подай же знак, дорогая!

Я метался взад-вперед, а она читала и читала.

Ну что тебе еще нужно? Какой еще знак?

Раздался звонок в дверь. Пришли отец с Сатыбалды. Через пять минут ввалился пьяный Доктор с другом Булатом Полимбетовым. Папа набросился на Доктора с кулаками. Сатыбалды заторопил жену: уходим домой.

Чтобы она смогла одеться, писатель поднял как ширму покрывало. Он закрывал ее от нас. Но она же была в комбинации – все равно что в платье. Что тут такого, чтобы можно было от кого-то что закрывать?

Однако он скрывал от нас то, что я видел свободно и чего, невзначай и намеренно, касался пальцами, когда укрывал ее от холода каких-то полчаса на зад.

Она одевалась и глядела куда-то вниз.

Только сейчас до меня дошло, почему у меня звенело в ушах: "Ну что тебе еще нужно?".

"Сенатор Барри Голдуотер на истерической высОте!" – с ударением на втором слоге в последнем слове газетного заголовка Ситка возвещал о начале но вого этапа войны во Вьетнаме.

Голдуотер предлагал сбросить на Ханой водородную бомбу и Ситка верещал от восторга. "Генерал Уэстморленд и министр обороны Макнамара ребята бравые, но до Барри им далеко". – улыбался Ситка Чарли.

Брат противоречил себе: не любил Роберта Рождественского и при этом наизусть декламировал его стихи из американского цикла;

хвалил Евтушенко, но не помнил за поэтом ни одной строчки, ни одного слова.

Почему произошло именно так, как произошло?

Я не пошел на улицу. Дома Ситка и я. Брат вновь входил в кризис.

Бродил по коридору, разговаривал сам с собой, смеялся и напевал:

"Цветок душистых прерий…".

Я включил телевизор. Подошел Ситка, спросил: "Что за фильм?".

Я сказал:

– Ты не будешь смотреть. Коммунистическая пропаганда.

– Как называется?

Я сказал.

Ситка направился к двери, но тут же остановился, повернулся ко мне и неожиданно сказал:

– Тебе стоит посмотреть это кино.

– Ты его видел?

– Видел.

– Иди ты…! – Я привстал со стула. – Досмотрел до конца?

– До конца.

У меня опустились руки.

– Как же так… – Я растерянно смотрел на Ситку. – Это же две серии…Фильм советский… Ситка качнул, слегка наклонившись ко мне, головой.

– Фильм не совсем советский. – усмехнулся Ситка Чарли и пояснил. Фильм начинается с "Аван ду сэй". Не прозевай… "Аван ду сэй?". Понятно. Так бы сразу и сказал".- подумал я и успокоился.

Фильм назывался "Мне двадцать лет".

Я начал смотреть и прозевал "Аван ду сэй". Ничего не происходит.

По пустынным улицам идут трое солдат. Останавливаются, закуривают.

Что-то обязательно должно произойти. Без этого фильму никак нельзя.

Валентин Попов должен что-то сделать, что-то предпринять.

У Попова хорошее лицо, чистые глаза.

Первомайская демонстрация… Марианна Вертинская отпускает воздушные шары. Они летят в небо… Откуда взялся Попов? До этого я никогда его не видел.

"- Это твоя жена?

– Нет, сестра.

– Сестра? – переспросил солдат. – А как ее зовут?

– Верка.

– Вера, – повторил солдат. – А где мать?

– На дежурстве.

– И ты работаешь?

– Да.

– Слушай, я никогда не думал, что у меня будут двое таких ребят.

Ты меня хоть немножко помнишь…?

…Блиндаж расплывался, уходил в небытие… "Как мне жить, скажи…" – Сколько тебе лет? – спросил солдат.

– Двадцать три.

– А мне девятнадцать.

– Как жить? – повторил Попов.

"С каждым днем расстояние между нами будет увеличиваться…".

Блиндаж пропал.

Из актеров я запомнил только Попова и Вертинскую. Спустя двадцать два года узнал, что, оказывается, в фильме снимались еще и Губенко с Любшиным. Странно, как я не запомнил их.

Попов все время разговаривал. С друзьями, с самим собой. Он разговаривал сам с собой, когда шел по Москве, когда сидел ночью на тахте и курил.

Он разговаривал, уворачивался от встречных прохожих, останавливался перед светофором и разговаривал.

О фильме я никому не рассказывал. И не хотел рассказывать. Да и попытался бы рассказать – ничего бы не вышло. Как рассказать то, что не расска жешь?

Глава – Выбай! – Шаку? – в дверяхвас ждетхуденькая девушка. –ЯВне догадался пойти и поздравить Розу. Не догадался или не захотел? Не знаю.

тетя стояла Советском райзагсе Роза…Она выходит замуж и просила вас прийти… – Ой Мама всплеснула руками и побежала в ЗАГС.

Я пошел на зовет. Вернулся и на кухне застал Розу. Она мыла посуду. Гости разошлись. В столовой папа разговаривал с Хаджи, мужем Розы.

Я сопел за столом. Укладывая тарелки в стопку, Роза спросила:

– Тебе не нравится мой муж?

Я промолчал. Не то, что Хаджи, – любой ее муж не мог мне нравиться.

Через два дня Хаджи и Роза уехали в Хорог.

…Нина Васильевна сильно помогла возненавидеть алгебру. Новая классная руководительница кроме алгебры вела и геометрию. Простая и добрая, осо бенно когда речь заходила о домашних завтраках – она произносила "завтрик" – Нина Васильевна преображалась, когда кого-либо вызывала к доске:

классная люто ненавидела тупарей. Первым УО в классе для нее был я. Стоило оговориться, сбиться, как тут же начиналась бомбардировка акватории порта Хайфон.

– Что ты тут мне написал…! Отвечай! Кому говорят! – В слепой ярости Нина Васильевна наливалась краской и не помнила себя. – Что стоишь, как исту кан?! Бестолочь! Идиот!

Вода на рейде порта Хайфон бурлила, в разрывах бомб кипящей струей поднималась кверху, переворачивала джонки, вьетнамцы горошинами разле тались по волнам, барахтались и в судорогах шли ко дну.

Вопли и визги Нины Васильевны напрочь выбивали из меня квадратные трехчлены, я ничего не соображал. Класс с одноклассниками вместе с Ниной Васильевной дрожал, трясся, переворачивался кверх ногами. Я не понимал где и зачем стою.

Примечательно, что я не злился на Нину Васильевну. Я боялся ее.

Это не ненависть, это другое. Вне алгебры человек она действительно хороший и то, как она произносила "завтрик", делало классную руководительни цу совсем не похожую на ту, что бесчинствовала на допросах у доски.

Если по-хорошему, то Нина Васильевна немного помогла мне разобраться в себе. А что до то ненависти к алгебре, то невелика потеря.

Таня Батальщикова тоже училась в 6-м классе. Училась она в 28-й школе в одном классе с 2-85. К своим двенадцати годам Таня выглядела старшекласс ницей, потому и немудрено, что вокруг нее ходили разговоры и сама она время от времени становилась причиной разбирательств среди старших паца нов.

Как она познакомилась с Шефом? Брат учился на первом курсе и приходил в цековский двор к школьному товарищу Салакаю. Таня тоже жила в це ковском доме, причем в одном подъезде все с той же 2-85.

Приходил в цековский двор Шеф поддатый и как-то раз в беседке к нему подошла Батальщикова и сказала:

– Нуртас, меня зовут Таня. Я давно хотела с тобой познакомиться.

Брат взял шефство над Таней. Для начала избил таниных обидчиков по двору, позже несколько раз приходил к ней в школу расправляться с пристава лами.

Тане нравились хулиганы, она нуждалась в надежной защите.

Несколько раз она звонила в отсутствие Шефа: "Передайте Нуртасику, чтобы он завтра пришел ко мне в школу".

Нашла себе ровесника.

В цековском дворе я сталкивался с Батальщиковой. Она была одна и кокетства ли ради или потому, что сама такая, задиралась с пацанами.

При всем этом Таня представала вопреки разговорам о ней, девчонкой романтической. Она отдавала себе отчет в своей притягательности и что это могло принести ей, но при этом, казалось мне, внутри себя оставалась мечтательным ребенком.

Я был не один, не заговаривал с ней, а она на меня внимания не обращала. Конечно, знай, она чей я брат, она бы обратила на меня внимание. "Но дело не в этом". Сколько я не приходил в цековский двор, ни разу не видел 2-85. Она отличница и наверняка усиленно занимается, а Батальщикова вместо то го, чтобы делать уроки, задирала незнакомых пацанов.

Связь Шефа с Таней прекратилась после того, как к нам домой пришел отец с матерью Батальщиковой. Шестиклассница несколько раз не ночевала до ма и призналась родителям, что была с Шефом.

Старший Батальщиков мужик серьезный, работник Комитета партийного контроля не грозил, но напомнил о разнице в возрасте между студен том-первокурсником и шестиклассницей и что может за это быть.

Шеф все понял и перестал ходить в 28-ю школу.

Шеф, Доктор, Женька Макарон и Большой на катке "Динамо" подрались с боксерами. Полутяжи, призеры чемпионата Вооруженных сил страны по кромсали наших беговыми коньками.

Больше всех досталось Шефу. Ему в нескольких местах пробили голову. Пролежал он в больнице недели три.

Большой это Эдька Шалгимбаев, друг детства Шефа. Боксер, известный хулиган с КИЗа. Шеф и Большой учились вместе до 4-го класса. У Эдьки в банде ребята не промах. Мертута, Лиманский и другие сорвиголовы. За Большим по пятам ходила недобрая молва: знающие его люди говорили, что с ним все гда надо быть начеку. За одно неосторожное слово можно было крепко схлопотать от него.

Пока Шеф лежал в больнице в нашей детской день-деньской стал пропадать паренек с пушистыми ресницами по имени Искандер. Юнец учился в де вятом классе, и в родной школе и в центрах был хорошо известен.

Искандер схож с Шефом. Схож в том, как, не раздумывая, бросался на защиту кентов. В школу симпатичный паренек не ходил, что и побудило нашего Валеру спросить его:

– Ты откуда знаешь Нуртаса?

– А через Эдика Акинжанова.

Эдик Акинжанов известный в центре хулиган, про которого родители много чего слышали.

Папа отдал должное честному ответу Искандера, сказав про Акинжанова:

– Тоже хороший мальчик.

Дрался Искандер не очень. Однако разозленного Искандера невозможно остановить. Псих. Навернуть трубой или топориком для Искандера было, что два пальца оплевать.

Про топорик специально упомянуто.

Ветераны шпанюковского движения снарядили Доктора смотаться в Чимкент за планом. План он привез, но анашу разбазарил: раздал по Кентам и собутыльникам, большую часть по пьянке подарил неизвестному.

Ветераны задали брату хорошую трепку. С перебинтованной головой Доктор отлеживался неделю.

Шеф, Коротя, Искандер с утра вылавливали ветеранов. Никого не нашли, напились и разошлись по домам. Вместо того, чтобы идти отдыхать, Искан дер продолжил поиски в одиночку. На Броду он погнался за Аляем (парнем с Кировских домов) с кухонным топориком в руке.

Аляй забежал в ЦГ (центральный гастроном), Искандер за ним. Очередь в винном отделе заволновалась.

Аляй затерялся в толчее. Искандеру стало все равно кого крошить и с криком "Убью!" он врезался в очередь. Его скрутили и в ожидании милиции Ис кандер плевался и грозился поубивать всех насмерть.

Началось следствие и до суда мальчик из 25-й школы ходил под подпиской о невыезде.

Хорошая новость – дядя Боря получил назначение в Москву на должность заместителя постпреда республики. Возник вопрос с алма-атинской кварти рой. С новым назначением дядя получил и новые возможности обходить порядки. Квартиру он переоформил на тетю Шарбану.

Шарбанка, как ее звали братья, перевезла мужа и детей из под Павлодара в центр Алма-Аты.

Дяде Боре дали пятикомнатную квартиру в центре Москвы, поставили на обслуживание в ХОЗУ Совмина СССР.

"Но дело не в этом". Переезд дяди породил надежды побывать наконец в Москве.

Нэля училась в Московском институте стали и сплавов. На четвертом курсе взяла академический, приехала в Алма-Ату и несколько месяцев работала на кафедре тяжелых цветных металлов.

"Там-то я и накнокал мою пацанку". – вспоминал Доктор.

В женщинах Доктор на первое место ставил груди, которые он называл документами.

– Вчера я поймал бабу во-от с такими документами! – показывал он руками, какие груди ему посчастливилось приласкать.

Когда заходил разговор о женщинах, он первым делом интересовался:

– Документы у нее в порядке?

Доктор дорожил любым случаем самолично проверить у кого какие документы. Ограничителя в нем не было.

О том, что он ходит к замужним соседкам по двору, Доктор не распространялся. Но народ все видит, все подмечает. Рано или поздно о проделках Док тора становилось известно и матушке.

– Ты зачем ходишь к матери Давида? – строго спросила Доктора Ситок.

Шеф, Джон и я переглянулись. Ни фига себе! Мама Давида Болтянского серьезная женщина, супруга ценного инженера.

– Она попросила занести к ней белье со двора. – Доктор не отпирался.

– И что? – нахмурилась мама.

– Ну я и занес. – пожал плечами Доктор.

Шеф, Джон и я разбалделись. Мама прищурила глаза и еле заметно улыбнулась.

К соседке со второго этажа, жене геолога, Доктор нырял по ночам, когда напившись, возвращался домой. Геолог Женя дружил с родителями и его без детная супруга была тихоней. Ни за что не подумаешь, что ей тоже хочется.

…Утром соседка пришла к нам. Открыла дверь мама и жена Жени что-то ей сказала.

Мама громко переспросила:

– Он украл у вас часы? Как? Когда?

– Позавчера ночью он зашел ко мне… Мама открыла дверь в детскую.

– Ай! – крикнула мама. – Отдай часы!

Доктор поднял голову с подушки и посмотрел в коридор.

– Какие часы? – недовольно переспросил он. – Отвалите. – сказал Доктор и повернулся на другой бок.

Соседка не отставала.

– Нуржан, ты забрал мои часы. – настойчиво повторила за мамой жена Жени. – Отдай.

Доктор вновь оторвался от подушки.

– Я тебя е…л? – зло спросил Доктор бедную женщину и сам же ответил -Е…л. Все. – и снова повернулся на другой бок.

Матушка попеняла соседке – почему сразу не пришла? – и посоветовала распрощаться с часами навсегда.

На свадьбе у родственников, пока говорились тосты, Доктор увлек соседку по столу на кухню и разложил ее на разделочном столе.

Заметил повар и побежал жаловаться распорядителю пира. Тот – маме.

Пока то, да се, – Доктор успел окончательно осквернить стол, на котором готовилось угощение для гостей.

Вот почему с появлением Нэли беспорядочной жизни Доктора, казалось бы, должен прийти конец.

Нэля не могла похвастаться серьезными документами, груди у нее небольшие. "И это, – думал я, – к добру. Нэля высокая, быстрая, легкая. Зачем ей это?

Совершенно ни к чему".

Знакомы они были две недели, Можно догадаться, какие это были две недели, если на исходе полумесяца Доктор с Нэлей решили пожениться.

"Как хорошо, – надеялся я, – Нэля родит мне племянника. Я с ним буду играть, ходить на футбол".

Молодые заняли детскую и не выходили оттуда ни днем, ни ночью.

…Доктор вышел из детской.

– Ну как? – спросил Джон.

– Объявлен перерыв. – сказал Доктор. – У Нэльки менструация.

Кем были родители Нэли я не помню. Больше слышал я про ее далекого предка, жившего в Х1Х веке, фамилию которого она носила.

Знаменитый в Казахстане хан, просветитель, путешественник и прочее.

Свадьбу гуляли дома. Молодым накрыли стол в спальне, взрослые расположились в столовой.

К нам заглянул папа и сморозил:

– Жизнь – это борьба.

"Что еще за борьба?". – про себя переспросил я папу и подумал, какой все-таки у нас напыщенный отец. Мне стало неловко за него.

Поднялся Медет, старший сын дяди Гали Орманова.

– Недавно с женой мы получили квартиру. Нуржан и Нэля я желаю вам поскорее получить квартиру. Квартира – это счастье.

– Квартира – это фуфло! – перебил Медета Шеф.

Медет не стал спорить.

Если Доктор давно забыл, как напевал "Выткался над озером алый свет зари…" и "Черемшину", то Шеф пел "Издалека долго течет Волга…" и "Москву златоглавую". На свадьбе он исполнял свою самую любимую Есть города большой архитектуры, Там живут дети власти и культуры, А у меня больная мама Вы ей помогите, Она умрет, Когда придет весна.

Женька Макарон тоже пробовал петь. Но смутился и отказался.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.