авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 26 |

«FB2:, 01.13.2012, version 1.0 UUID: PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Бектас Ахметов ...»

-- [ Страница 5 ] --

Через три дня Джон вновь нарисовался на вокзале, где его и застукал обворованный колхозник. Джигит побежал за милиционером, а Джон, ни о чем не подозревая, высматривал новую жертву.

Далее все как полагается – КПЗ, тюрьма, суд.

В последний перерыв перед зачтением приговора конвоиры разрешили покормить Джона. Доктор и я слушали конвоиров.

– Прокурор просил дать тебе год условно. – говорил Джону пожилой старшина. – На свободу выйдешь из зала суда.

– Вашими бы устами…- отозвался Доктор.

Джон, а это было заметно по глазам, не рвался на свободу.

Конвоира слушал он с растерянной улыбкой. Непонятно, какой блажи ради, хотел он уйти на зону.

Прокурор Айткалиева, подготовленная матушкой по всей форме, попросила для Джона год условно. Судья Толоконникова не смутилась.

Виновато улыбаясь, Джон слушал приговор. Я смотрел то на него, то на судью. Когда Толоконникова сказала про два года общего режима, его глаза за горелись.

Джона увез автозак, а я шел домой и думал: "Он обрадовался приговору. Почему? Что с ним?".

Через три недели Джона выпустили из тюрьмы. Приехал домой он растерянный. Освобождение озадачило Джона настолько, что могло показаться, будто матушкины хлопоты сорвали давно вынощенные им планы.

С каждым новым разом уроки литературы становились все интереснее и интереснее.

– …Шамгунов, прочтите вслух абзац.

Кеша взял учебник и стал читать без выражения. Литераторша остановила его и протянула руку к книге.

– Позвольте мне.

"Вы уже знаете, что 80-е годы – это не только эпоха "малых дел" и "безвременья". – Лилия Петровна раскраснелась, голос ее обрел звенящую торжественность. – Это эпоха поисков и созревания новых идеалов. Чехов тосковал по "общей идее", которая дала бы возможность видеть и раскрывать читателям высокую цель жизни. Все большие художники, по его словам "куда-то идут и вас зовут туда же – и вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть какая-то цель…Лучшие из них реальны, пишут жизнь такой, какая она есть. Но оттого, что каждая строчка пропитана, как соком, сознанием цели, вы, кроме жизни, какая есть, чувствуете еще ту жизнь, какая должна быть, это пленяет вас. А мы?".

Лилия Петровна положила раскрытый учебник перед Кешей. Краска сошла с ее лица и, упруго выпрямившись, литераторша со скрытым вызовом смотрела на нас.

– Я хотела, чтобы высказались вы. – Она подняла меня.

– По поводу?

– Не прикидывайтесь. – Лилия Петровна строго смотрела на меня.

Я не прикидывался. Единственное, что меня удивило в абзаце это "А мы?". Четыре буквы, а что вытворяют?

– Лилия Петровна, я не прикидываюсь.

– Хорошо. – Литераторша сложила руки на груди и медленно пошла между рядами. – Скажите, пожалуйста, что, по-вашему, стоит у Чехова за общей идеей?

– Вы только что сами прочитали… Цель жизн… – Жаль… – Лилия Петровна вздохнула и остановилась передо мной.

– Садитесь.

Магедова продолжала медленно вышагивать между рядами.

– Я хочу только напомнить, что эпоха малых дел наступила вскоре после отмены крепостного права – главного события в России в девятнадцатом ве ке. Вспомните, что последовало в стране после 1861 года. Сидоров, подскажите.

Сипр догадался.

– Убили царя.

– Правильно. Почему?

– Ну…- Сипр поправил очки. – Там… Народовольцы поднялись за народ…И понеслось… – Что понеслось? – Лилия Петровна улыбнулась губами.

Сипр повернулся к захихикавшему Бике. Бике было не до "Народной воли". Он и Омир на перемене обкурились и сейчас перлись косыми пауками.

– Ну это…- Сережка Сидоров затараторил. – Народовольцы не успокоились и решили продолжать убивать царей. А царизм не хотел… – Лично все е…ли вырубаться – тихо, но слышно вспомнил Бика фильм "Никто не хотел умирать" и снова захихикал. Омир потащился с ним на пару.

– Халелов, вон из класса! – Взвихрилась Лилия Петровна. – И вы заодно с ним. – Злющими глазами она смотрела на Омира.

– Я тут причем? – Омир медленно поднялся. Было заметно, что если Бике анаша пошла в кайф, то Омира нисколько не зацепила. Взгляд у него был усталый и более ничего. Перся он из солидарности.

– При том, – твердо сказала литераторша и повторила, – При том, что вы занимаете в классе слишком много места.

– В смысле? – Омир уже не придуривался. Он встревожился.

– Вам объяснить? – Лилия Петровна прищурилась.

Бика стукнул Омира по плечу.

– Пошли. Я тебе объясню.

Дверь за ними захлопнулась. Литераторша подошла к столу и оперлась рукой на спинку стула. Минуты две она приходила в себя.

Я видел по ней, что она давно все поняла. Бика не раз говорил, как сильно хочет литераторшу. Особенно жадно пожирал он ее глазами, когда Магедова приходила на урок в наглухо, до подбородка, застегнутой кофточке. "Засосы прячет. – говорил Бика и прибавлял. Ох, с каким удовольствием я бы ей засадил".

Лилия Петровна… Она надменно-строгая, но все равно женщина.

Молодая и интересная. Надменность была ее броней, но именно надменность распаляла, доводила Бику до стенаний. А что Магедова? На моего друга она не реагировала. И бояться не боялась, и никогда по-настоящему, не сердилась.

Омира же Лилия Петровна ненавидела.

Я не знаю, что понимала Лилия Петровна про меня как человека, но временами мы с ней разговаривали вне темы урока, но все равно о литературе.

На перемене был у нас и такой разговор.

– Я часто думаю над сочинениями Ирка Молдабекова. – сказала Лилия Петровна и спросила. – Вы за ним ничего не замечаете?

– Нет.

– Советую приглядеться. – Глаза литераторши приобрели мечтательное выражение. – Ирк удивительный юноша… Он лиричен и дивно пишет… Он ху дожник… Художник, чье дарование я затрудняюсь оценить.

Здрасьте. Он художник, А меня куда? Мне стало обидно.

Лилия Петровна приблизилась вплотную ко мне и глаза в глаза сказала:

– Вы – другой. – она сбавила голос до заговорщицкого шепота.

Я молчал.

– Вы… Я не подберу слова… У вас смелый дар… Я покрылся иголками.

Много позднее я думал над словами Магедовой. Можно ли назвать смелым человека, который иногда, и только на бумаге, излагает то, что чаще всего его занимает? Потом в моей писанине много вранья. Где Лилия Петровна разглядела смелость?

Нелады происходили с Джоном. Брат не выходил на улицу и часами сидел у окна в столовой. Его не трогали наши разговоры, не смотрел он телевизр, как и не читал газеты. Я зашел в столовую. Джон окинул меня отсутствующим взглядом и отвернулся к окну.

Я обнял его.

– Почему молчишь? Скажи, что с тобой.

Он понуро посмотрел на меня и с безразличием в голосе сказал:

– Мне уже девятнадцать… Сказал и не сделал привычной попытки виновато улыбнуться.

Я вышел за Доктором. Он перепугался, но вида не подал.

Вдвоем мы зашли в столовую.

– Джон, – начал Доктор, – я все вижу, все понимаю… Ты думаешь, тебе ничего не светит… Я вижу, как тебе хочется. Тогда у "Целинного", помнишь? Ты смотрел на эту шадру так… В чем тут дело? Как тебе объяснить? Если рассуждать просто, как есть, то все бабы – бляди. Они только и ждут, чтобы их, как следует, отодрали. Но не так, чтобы ты заявился к ним и попросил: " Извините, можно натянуть вас на карабас?". В конце концов, они тоже люди. Те же собаки, прежде чем начать случку, и те обнюхивают друг друга.

Кого бабы любят?

Они любят веселых, легкомысленных.

А ты, извини меня, смотришь на них как на… Их не интересует хороший ты или плохой. И жалеть тебя они начнут только тогда, когда ты их в усмерть зае…шь.

Посмотри на меня.

С моей мордой ловли вроде нет. Как у меня получается? Я им не даю опомниться… Иду напролом. Запомни: никакой правды о тебе им не нужно. Тэц – на фортец, чик-чик, на матрас – вот и мальчик!

Понял?

Джон улыбнулся. Нормальной улыбкой улыбнулся.

Доктор закурил.

– Конечно, надо чтобы у тебя была девушка, которую ты мог бы уважать. Бляди блядьми, но есть и такие, которые заслуживают уважения.

Но это все потом. Поедешь со мной в Карсакпай? Я там тебе все устрою.

У нас дома живет Кайрат Шотбаков, сын папиного сослуживца по Акмолинску. Кайрат приехал поступать на инженерно-строительный факультет Казахского политеха. Он умный, любит футбол и вообще весь спор тивный. Шеф обращается с ним как с маленьким. Хотя Кайрату уже восемнадцать и если он не поступит в институт, ему грозила армия.

С ним можно говорить о многом. На смех не поднимет, даже если и вопрос задашь ему, что ни на есть самый несуразный.

– Кайрат, а для чего живет человек?

Кайрат почесал за ухом, задумался на секунду и сказал:

– Человек живет, чтобы повториться в детях… Глава НПахмутовойне знает, в какой мере можнонами, когда мы силу воображения, с для дружиныего помощьюпионерлагеря и осуществить событие. время и аиболеее серьезные вещи происходят с мечтаем. Ибо только "сильное воображение готовит событие". Незадача однако в том, что ни кто из нас полагаться на тем чтобы с подготовить и Добронравову принадлежит песня "Звездопад". Написана она "Звездная" "Орленок", потому в свое имела исключительно внутрилагерное хождение.

"С неба лиловые звезды падают…Звездопад, звездопад… Это к счастью друзья, говорят… Мы оставим на память в палатке эту песню для новых орлят…".

У песни знаменитый на весь "Орленок" припев.

Будет и Солнце, И пенный прибой, Только не будет Смены такой… – Товарищ старший пионервожатый! Дружина "Звездная" Всероссийского пионерского лагеря "Орленок" на утреннюю линейку построена!

Старший пионервожатый взял в руки мегафон.

– Дружина, р-равняйсь! Сми-и-рно! Равнение на середину! Знамя дружины внести!

Серо-синее небо "Орленка вздрогнуло и зазвенело в такт строго торжественному маршу, под который чеканили шаг знаменосцы.

Старший пионервожатый Виктор Абрамович Малов, вожатые Зоя и Валя, мы все, как один, вскинули правую руку в приветствии, отдавая честь знаме ни.

В "Артек" папа грозился меня отправить с 61-го года. Прошло несколько лет, разговоры про "Артек" забылись. На дворе 67-й, я уже комсомолец. Какой в шестнадцать лет "Артек"?

Все устроилось на скорую руку и папа объяснил, что еще не поздно.

На деле получился не совсем "Артек". В "Орленке" проходил Всесоюзный фестиваль детской самодеятельности в честь 50-летия Великой Октябрьской Социалистической революции. В Обкоме комсомола нас разделили. Первая группа блатных поехала в "Артек", вторая – в "Орленок".

Перед линейкой Валя задержала меня.

– У меня в голове не укладывается… Неужели это сделал ты?

Сделал я следующее. В отряде Артур Дик из Коми АССР. Чем-то он мне навредил. Чем – не помню. О вредительстве Артура было известно всему отряду, в том числе Вале и Зое. Пацаненка из Коми АССР не побьешь, ему всего двенадцать лет. И в отместку канцелярским клеем я склеил ему пилотку. Тайком, когда все спали.

Было бы лучше, если бы Валя, сказав "какой паскудник сделал это?", успокоилась и молчала. Но она раздувала вопрос. Подозрения сходились на шест надцатилетнем балбесе, который сводил счеты с малолеткой непостижимым для вожатой способом.

Валя так испереживалась, что я решил ни за что не признаваться.

Если бы Валя была понятливой девушкой, я может быть и признался бы.

С кем не бывает? Но после того, как она переполошилась, я начал немного понимать, что наделал. Теперь нельзя признаваться. Ни за что, ни в коем случае нельзя признаваться в том, что ты истинно зверек.

…Я тронул Валю за локоть.

– Да ну что ты, Валя? Разве я могу такое сделать?

– Правда? – Пионервожатая смотрела на меня испытующим взглядом. Хорошо бы так… А то я места себе не нахожу.

– Так, все так Валя.

Валя Саленко и Зоя Долбня – студентки из Ростова на Дону. Зоя про пилотку молчала, а Валя любое ЧП – мелкое ли большое – воспринимала всерьез.

Каких и откуда только ребят здесь не было… Туркмены, камчадалы, таджики, молдаване, эстонцы, узбеки… Мондыбаш, Ейск, Мелекес, Кострома, Москва, Вильнюс, Инта… Боря Байдалаков, Игорь Конаныхин из Ленинграда. Боря с 48-го года рождения, Игорь мой ровесник. Степенные, рассудительные ребята. Мы сидели на корточках на балконе и курили.

– Выступление через час. – сказал Боря. – Велено надеть бобочки.

Игорь кивнул. Велено так велено. Наденем.

– Предки хотели отправить меня в "Артек" – сказал я. – Но не вышло, и я попал сюда.

– Не жалей. – отозвался Игорь. – Был я в "Артеке". Там хорошо, но в "Орленке" все всерьез. – Он поднялся и сказал Боре. – Пошли.

Всерьез? Вот и Валя говорит, что здесь все всерьез.

Всерьез крутила любовь танцевальная пара из Костромы. Развитого телосложения, упругий, с вьющимися светлыми волосами, паренек и высокая чер новолосая, с тонкими чертами лица, девчонка. За ними следили вожатые, и пионеры всей дружины "Звездная".

Паренек горделиво выводил за руку на авансцену партнершу.

Девчонка ступала, едва касаясь ножками обшарпанного пола, с опущенной головой, словно чувствовала, что за их отношениями следят все кому не лень.

Илья Штейнберг из нашего отряда говорил: "Утром на репетиции этот… из Костромы страшно кричал на свою… И ты знаешь… она молчала".

Счастливая любовь красивой пары сочувствия не заслуживает. Все только и ждут, когда и у нее что-нибудь, да сорвется.

Много чего всерьез было в "Орленке". Всерьез говорили о "Бегущей по волнам", "Письме в ХХХ век", "Маленьком принце".

В гости к пионерам приезжали мировые и союзные знаменитости.

Учили нас уму-разуму не только прославленные мастера. Музыковед Светлана Виноградова известна больше среди музыкантов и композиторов. Тем не менее послушать ее было полезно всем без исключения.

Она говорила об одержимости в искусстве и учила смотреть на мир.

– Посмотрите на море…- У Светланы Владимировны воспаленные, темно-карие глаза, черные брови. Говорит взволнованно. – Какое оно?

Кто скажет?

Какое море в "Орленке"? Солнечное. Если в ясный полдень смотреть на него вблизи, то море, серебрясь на Солнце, незаметно сливается с небом и игра ет чешуйчатыми желтыми красками.

К возвышенным занятиям в "Орленке" быстро привыкаешь и через два-три дня забываешь себя прежнего. Для того, кто решил удивить народ, главное не переборщить, чересчур не увлекаться. Дешевые трюки под личиной актуальности на ура здесь не проходят. У Вали и Зои тонкий нюх, фальшь девуш ки чуят за версту. При этом не покидает ощущение, будто вожатые и пионеры вовлечены в какую-то игру, результат которой не столь важен, как неукос нительно строгое соблюдение правил самой игры, в которой каждому дается шанс проявить себя полной мерой.

…На летней эстраде дружины "Стремительная" встреча с Пахмутовой и Добронравовым.

Поднялась девчонка из "Стремительного".

– Как вам пришла мысль написать песню "ЛЭП 500 – не простая линия"?

Александра Николаевна может и не знала, как вообще и откуда приходит мысль, но отвечала как есть, всерьез.

"Между тем время проходит и мы плывем мимо высоких, туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня.

На эту тему я много раз говорил с Филатром. Но этот симпатичный человек не был еще тронут прощальной рукой Несбывшегося, а потому мои объяс нения не волновали его. Он спрашивал меня обо всем этом и слушал довольно спокойно, но с глубоким вниманием, признавая мою тревогу и пытаясь ее усвоить…".

Александр Грин. "Бегущая по волнам". Роман.

Наслышанные о моей трепотне, пришли две московские ровесницы из лагерного пресс-центра. Я что попало болтал, а они, не перебивая, слушали ме ня полтора часа и не торопились уходить.

Душа требовала продолжения, но безжизненная плоть обмякшими в штиль парусами торопилась улечься в дрейф: "Кончай трепаться…".

…Отряд дежурил по столовой и объедался персиками.

Я помогал раздатчице на кухне. Раздатчицу звали Галя и была она из Краснодара. Прошло полчаса с начала дежурства, а мы с ней уже активно дура чились, болтали о разной чепухе.

– Ты похожа на Твигги.- сказал я.

– Опять что-то придумал? – рассмеялась Галя. Мы заливали воду в кастрюлю, руки наши касались и временами казалось, что не надо больше умни чать, представляться, изображать из себя, потому что с Галей было и без того легко и хорошо.

– Я серьезно. – Мы подняли кастрюлю на плиту. – Ты здорово похожа на Твигги.

– Кто такая?

– Девчонка из Англии. Наша с тобой ровесница… Сегодня ей подражает весь мир.

– Подражает? Чему?

– Не ей самой. – поправился я. – Ее фигуре. Она у нее изящная, тонкая.

Галя вновь рассмеялась.

– Я, по твоему, изящная?

– Очень.

– Не трепись.

– Я говорю правду.

Говорил я чистейшую правду. Твигги из Краснодара ходила в халате, под которым не было платья. Когда мы сидели друг против друга, я видел, что у нее под халатом.

Я смотрел туда без вожделения, но с волнением.

Галя поставила передо мной пластмассовую кружку с горячим какао.

– Пей.

– Не хочу.

– По вечерам чем занимаешься?

– Когда чем. В основном больше болтаюсь.

– А я вечерами купаюсь на море.

– Нам разрешают купаться только днем.

– Да-а… В Алма-Ате у тебя есть девчонка?

– Нет.

– Правду говоришь?

– Конечно.

– Не верю.

– Хочешь верь, хочешь не верь. Дело твое.

– А-а… Если тебе вечерами тебе делать нечего, приходи. предложила Твигги из Краснодара. – Погуляем.

– Приду.

Вредный мальчишка этот Алты. Алты, Алтышка семилетний солист ансамбля из Туркмении. Он дразнился, я погнался за ним. Танцор привел двух москвичей. Илья Штейнберг побежал за Игорем и Борей.

Байдалаков расправил плечи и, поправив очки, выписал тормоза москвичам;

– Вы что тут рязанские штучки выкидываете! А?

Столичные враз сникли.

Надо понимать так, что рязанские штучки в глазах ленинградцев мера дремучести. Москвичи хоть и понтовитые ребята, но здесь они ничем не выде ляются.

На каких инструментах играли Боря и Игорь не помню. Да и не интересовался. Они во что-то дудели. Игорь поклонник Дина Рида, играет на гитаре и поет.

Игорь, как и Боря, никогда не выходит из себя, как бы кто не пытался специально задеть, завести.

Кончились сигареты и кому-то надо подняться на гору в магазин для вожатых. Игорь предложил:

– Может ты сходишь?

– Ты это что, Игорек? – Я поднялся с корточек. – Ты меня за сигаретами вздумал послать? Деловой что ли?

– Нет. Не деловой. – Конаныхин не шелохнулся. – Мне сигареты в магазине не дадут. А вы азиаты выглядите старше нас. Тебе дадут.

В их отряде из ребят запомнился еще Гарик. Но он хоть и умный, но совсем еще малек.

Среди ленинградских девчонок заметно выделялась Таня Власенкова.

Бессознательно я приглядывался к ней. Власенкова являла собой незнакомый мне тип европейской красоты. Высокая, с искрящимися зелеными глаза ми, с выгоревшими на Солнце русыми волосами, Таня была не Твигги. Она играла в симфоническом оркестре Ленинградского дома пионеров то ли на альте, то ли на скрипке. На репетициях, что происходили на наших глазах, Таня, самозабвенно водя смычком, уходила куда-то в дали далекие, остервене ло подергивалась лицом и никого не видела вокруг себя.

После репетиции худрук что-то выговаривал музыкантам. Власенкова молча стояла рядом с Конаныхиным и широко улыбалась.

Днем играли в футбол с азербайджанцами. Если уж кто и выглядит взрослым, так это тринадцатилетний азербайджанец. С волосатыми, короткими, накачанными ногами азербайджанские отроки носились по полю половозрелыми вепрями.

Один из них подсек меня. Судья дал штрафной. Азик с ходу толкнул меня в шею – я, не успев испугаться, автоматом ответил тем же. Иначе было нель зя – на нас смотрели пионеры с вожатыми. Азербайджанец тяжело дышал и сквозь зубы пригрозил: "Ну смотри…".

Я ничего не сказал.

Игра закончилась. Подошла Валя.

– Пойдем к врачу. – сказала вожатая.

– Зачем?

– Меня беспокоит твой фурункул под ухом.

– Валя, не надо. Пройдет.

– Я сказала тебе, пошли.

– Ладно.

– Я принесла тебе Эразма Роттердамского. Слышал о таком?

– Нет. – ответил я и спросил. – О чем будет разговор на сегодняшнем костре?

– О человеческих отношениях.

– Опять?

– Да, опять. – Валя поправила, выбившиеся из под пилотки волосы. Когда-нибудь ты поймешь, что главнее всего на свете человеческие отношения. И больше ничего.

Что такое человеческие отношения для Вали? В данном случае для меня это прямой намек на историю со склеенной пилоткой. Вожатая не может за быть – я чувствую это – пилотку Артура Дика. Она не может воссоединить меня, потому что пилотка ломала все, до тла разоблачала мою сущность. Валя сильно тонкая девушка и четко понимала, что зверьковость – это, мягко будет сказано, – камень за пазухой.

Понимая, что зверьковость никогда не выжечь из меня и каленным железом, она не теряла наивной надежды, что к концу смены я и сам наконец до гадаюсь, что подлинно сделал, когда тайком в мертвый час склеивал воедино злополучную пилотку Дика.

На летней эстраде дружины "Стремительная" встреча с Дмитрием Кабалевским.

– Вы спрашиваете, как я писал эту вещь? – Дмитрий Борисович поднялся из-за столика, обхватил подбородок. – В больших сомнениях я начинал работу над "Реквиемом". Дело в том, что автор стихов очень молод… Он даже младше моего сына…Войну Роберт Рождественский знать не мог… Кабалевский высокий и очень худой, на шее большое родимое пятно.

По телевизору я не замечал у него пятна. Что-то общее есть у него с Андрюшей. Может, простота и открытость, с которой они разговаривали с нами? Может быть.

Встреча закончилась и мы с Ильей Штейнбергом темной аллеей возвращались в корпус.

Илья младше меня на год и учился в 56-й школе. Он, Витька Червенчук и две Ирины – Дарканбаева и Павлова – составляли со мной пятерку, представлявшую коренных алма-атинцев в "Орленке".

Мы шли, болтали и не сразу обнаружили, как кто-то сзади обкидывал нас камушками. Мы обернулись.

За нами шли два азербайджанца. Один из них тот, кто толкнул меня в шею и другой – такой же маленький, и такой же невероятно плотно сбитый.

Они разбирались со мной за игру.

Я завилял хвостом.

– Нам, мусульманам надо жить дружно.

Азик вплотную приблизился.

– Месяц назад я покалечил девушку.

– Покалечил? – спросил я и заметил. – Ты не мог поступить иначе.

– Да… Такой я человек… Ха. – Мое замечание подействовало. Он приосанился. – Если бы ты был кристианином, я бы тебя давно убил. Но ты мусульма нин и я прощаю тебя.

Он еще и прощает.

Илья ошарашенно смотрел вслед удалявшимся азикам:

– Это не люди… Илья сделал вид, что не придал значения тому, как я сгнилил.

Хотя что я мог сделать с этими вепрями?

"Вертится быстрей Земля…". Быстрей? С чего вдруг? Как она может вертеться еще быстрей?

Над стеклянным фрегатом корпуса дружины "Звездная" летела и уходила высоко в небо песня. Песня, которую распевала вся страна.

Ленинградцы согласились сыграть с нами в интеллектуальный хоккей.

Интеллектуальный хоккей – игра в вопросы и ответы, ничего в ней интеллектуального кроме заученного знания нет, но ленинградцы пошли мне на встречу.

Команды расселись по стульям. Вот те на… Капитан у ленинградцев Таня Власенкова. Мы сидели на выдвинутых от остальных стульях друг против друга на верхней палубе звездного фрегата. По-моему, Власенкова хорошо сознавала надуманность состязания – паренек из Казахстана желает лишний раз блеснуть на публике эрудицией, ну и что тут такого? – я видел это по ее глазам. Однако при этом Таня ничуть не скры вала, что палубное ристалище для нее самой интересно и проявляла нетерпение.

– Откуда берет свое название Северная Пальмира? – задал вопрос Гарик.

Че-е-го? Что еще за Пальмира? Так мы не договаривались. Я мог бы их в два счета уделать, задай вопрос: "В каком ауле родился композитор Шамши Калдаяков?". Мог, но пожалел. Что прикажете мне с вами делать?

– Счет 2:0. – объявил судья.

Таня записала что-то в блокнот. На игре она в очках. Окуляры ей к лицу.

Может задать ей вопрос про Грюнет Молвиг из норвежского фильма "Принцесса"? Не-ет… Таня музыкант и знает, как и что было на фестивале в Москве. Выход один – валить ленинградцев вопросами в духе Шамши Кал даякова.

– Перечислите состав футбольной команды (я назвал то ли "Интер", то ли "Милан"). – сказал я и мне стало жалко капитана ленинградцев.

– Джулиано, Бьянки…- Власенкова загибала пальцы и при этом с еле заметной насмешливостью смотрела мне в глаза.

Так иногда бывает. Но только иногда. Потому, что тогда я думал, что про футбол лучше меня никто не знает.

– Ответ принимается. – я прокашлялся.

– …Подлинное имя Пеле.

Таня оторвала ручку от блокнота.

– Нассименто… Так кажется? – спросила она и призналась. Дальше не помню.

Вообще-то правильно. Для любой девчонки страны даже больше чем правильно. Но Таня знает составы итальянских клубов, а кому многое дано, с того и спрос… – Ответ неполный. – пробурчал я.

Болельщики недовольно загудели. Таня улыбнулась и переглянулась со своими. Она не обижалась на въедливость.

Судья ответ засчитал.

Заготовленные вопросы улетучились из памяти, и я лихорадочно перебирал варианты. Ладно, пусть себе торжествуют. Я задал засевший во мне един ственный вопрос.

– Назовите актрису, завоевашую приз на последнем кинофестивале в Москве за лучшую женскую роль.

Актрисой той была Грюнет Молвиг из фильма "Принцесса".

Небрежно пущенная тихоходная торпеда оказалась единственным успешным мероприятием нашей команды.

Таня засовещалась с Гариком и другими. Команда могла и не знать, но Таня, как оказалось, тоже не знала.

Палуба "Звездного" осталась единственным местом, где мы разговаривали, на виду у всех, вдвоем.

Этим же вечером на нашем этаже Игорь Конаныхин пел под гитару:

Видишь, я стою босой Перед Вечностью, Ничего у нас не получится С человечностью… "Сердце врет…". С умилением юной царевны Таня подхватывала вместе со всеми Ах, гостиница, ты Гостиница, Сяду рядом я Ты подвинешься… Если Валя Саленко аккуратно корректировала меня, то Зоя Долбня угорала от моих прибауток.

Неважно смешно или не смешно выглядела на деле моя шутка, но Зоя смеялась больше всех.

– Эх, как жаль, что скоро нам расставаться. – говорила Зоя.

Зоя местная, с Кубани. Гордая, смелая, преданная и верная казачка.

Светлана Владимировна перед прослушиванием "Лунной сонаты" попросила выступить старшего пионервожатого.

Виктор Абрамович Малов задержался и, появившись, сразу взял быка за рога.

– "Лунная соната" – творение одержимости. Сегодня вы прослушали Светлану Владимировну. Она говорила об одержимости в искусстве, о том как важно, не щадя себя, добиваться поставленной цели в искусстве. Да, только так надо шагать к заветной цели. Только тогда рождаются такие вещи как "Лунная соната" Бетховена, "Реквием" Кабалевского.

Вам скоро делать выбор. Хочу напомнить об одном. О том, о чем сегодня говорила Светлана Владимировна. О том, что выбор должен быть достой ным… Возьмите, к примеру, Евтушенко… С какого бы конца его не сокращать – его не убудет. Я желаю вам, чтобы ни у кого и никогда не возникло ни малей шего желания как-то сократить вас. А теперь слушайте музыку.

– Виктор Абрамович умный…- сказал я Вале.

– Он еврей…- объяснила вожатая.

Валю послушать – все евреи умные. У нее в университете работает проректором сын секретаря ЦК ВКП(б) Жданова, бывший зять Сталина.

Так он тоже еврей, говорит Валя Саленко.

От Эразма Роттердамского, что дала мне почитать вожатая, можно умереть со скуки. Валя требует отчета о прочитанном. Приходится листать. Фило соф рассуждает о человеческой глупости и подводит читателя к мысли, что глупость – это благо. Что бы делали евреи и другие умарики, не будь глупцов?

Хотя, если разбираться, то умные и глупые по истинному счету – дураки зеркальные. И ничего нового нет в утверждении о том, что на глупости покоится мир и единственно в ней залог прогресса.

В "Орленке" ЧП. Утонул один из руководителей москвичей. Погибший неплохой пловец. Зашел после обеда на несколько метров от берега в воду и уто нул. Очевидцы говорили, что парня сбила с ног и утащила в море набежавшая волна с песком и илом. Мы купались до обеда, погода за час с небольшим не сильно поменялась. Трудно понять, как пловец-разрядник не сумел справиться с рядовой волной.

Парня искали спасатели с вожатыми. Взявшись за руки, они прошли цепью на сто метров от берега. Не нашли. Через два дня москвича выбросило вол ной у Джубги.

Валя испереживалась за утопленника: "Такой молодой… И на тебе".

До всего ей есть дело. Она продлила на две смены пребывание в "Орленке" двум девчонкам из сыктывкарского детдома. Помнит про все наши болячки.

Что у вожатых должна быть личная жизнь – и козе понятно. Кто был у них на сердце Валя и Зоя с нами не делились. Ничего серьезного на наших гла зах с ними не происходило. К примеру, Зоя дразнила вожатого Роллана, битковатого увальня. Но это ничего не значит. Роллан парень серьезный, держался стойко. Лишнего себе не позволял.

Мы скоро разъедемся, будет новый заезд, и вожатым вновь придется запоминать имена, фамилии, привычки. Мы то их не забудем. За это можно спо койно поручиться. А они? Сколько нас таких у них? И кто мы для них?

С Таней Власенковой сталкиваемся по несколько раз за день. Не здороваемся. Как будто и не было Джулиано с Бьянки. На игре с нами она просекла мое занудство. В этом все и дело.

Власенкова одного года рождения с Байдалаковым, только с ноября месяца. "Живет, – говорил Игорь Конаныхин, – Таня рядом с Домом пионеров". Это мне ни о чем не говорит. В Ленинграде я не был.

О девчонках великовозрастные пионеры сплетничали на туалетном балконе. Плотный, с залысинами, очкарик из Костромы на вопрос Байдалакова о землячке отвечал: "Да, Ленка у нас развитая… Задница и груди у Ленки такие, что пути-дороги у нее светлые…".

Я помнил об обещании Гале прийти за ней вечером. Раза два опоздал – пришел после закрытия столовой и решил подождать до следующего дежурства отряда по столовой.

Мой одногодок из Туркмении. Пожалуй, из всех, с кем довелось общаться в "Звездном", был мне ближе всех. Открытый, отважный пацан.

Имя его вылетело из головы, но хорошо запомнил, как он рассказывал о любви к девчонке из Таджикистана.

– Таджички красивые…- говорил туркмен.

Ему виднее. Кому таджички, а кому и калмычки.

Друг мой дружил с другим туркменом, фамилию которого я запомнил, потому что она была не туркменская. Деляковский, такая была фамилия у друга моего друга, и был это здоровый туркмен с европейским лицом.

На него, как и на танцора из Костромы, засматривались все девчонки "Звездного".

– Ты почему все время один? – попеременно пытали меня то Зоя, то Валя. – Так нельзя… Однажды Зоя сказала:

– Ты мне только покажи, какая тебе девчонка нравится. Я приведу ее к тебе.

– Зачем?

– Как ты не поймешь, что ты приехал сюда не только и не столько затем, чтобы увидеть море.

"Только не будет смены такой…".

…Я вновь наведался на кухню и пожалел. Твигги из Краснодара обступили три мотыльных москвича. В их виду Галя казалась крошечной.

Они ей что-то наперебой втискивали. Твигги смеялась. Да тут и без меня полный аншлаг.

Все в "Орленке" влюблялись и были любимы. Я же бродил один и все мимо денег.

Киношно-журнальная заумь осыпалась прошлогодней листвой. Я выболтался до донышка. Море, Солнце, мелкий песочек хороши, Но они хороши не сами по себе. К ним обязательно должно прилагаться нечто такое, после чего море вместе Солнцем и мелким песочком обращаются в декорации. Зоя пра ва. Но чего нет, того нет. Что краснобайством реальность не подменишь – не трудно признаться. Труднее признаться в другом. В том, что за душой то у те бя и ничего и нет, кроме жалостливой пустоты.

Искажаться надоело. Я проглядел свой шанс. Да был ли у меня вообще шанс? Упование на самотечность нечаянных радостей дорого обошлось. Твигги из Краснодара не дождалась от меня встречного движения и теперь смеялась с москвичами.

8 сентября 1967 года. За нами из Алма-Аты приехала сопровождающая. Ей нужен помощник для закупа продуктов на дорогу.

Выезжать в Туапсе надо на четыре часа раньше отхода московского поезда. Сопровождающая не уговаривала меня, она попала под мое настроение.

Больше меня ничего не удерживало в "Орленке" я напросился к сопровождающей в помощники.

Очнулся в автобусе, когда вспомнил, что не попрощался с Зоей. Она осталась в лагере со второй группой отъезжающих.

Я сидел в автобусе с туркменами. "Сейчас я уеду из "Орленка", – разговаривал я сам с собой, – На кого мне обижаться, чтобы так уезжать?".

У автобусов пели прощальную песню "Орленка" вожатые Милые орлята, Вспоминайте нас… Тоска, она хоть и приглушенная, но все равно тоска. "А ведь я больше сюда никогда не вернусь…". – поразился я собственной дурости. Что я наделал?

На море мутной волной играла штормовая погода. Положив друг дружке руки на плечи, навзрыд плакали девчонки. "Все могло обернуться по друго му…- пытаясь отгородиться от происходившего вокруг автобусов, я шел по второму кругу терзаний. – Могло ли?".

Догадка о том, что я самый жалкий, самый несчастный человек на свете пронзила меня настолько глубоко, что даже если бы я и захотел заплакать, то не смог бы это сделать. Ни сил да и желания разрядиться на конденсатор не было тоже. Надо поскорее убираться отсюда. "Скорее… – упрашивал я про се бя водителя заводить мотор Я спешу все забыть".

"Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовет нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов". В голову лезла разная дребедень. В чем я виноват? Туркмены громко разговаривали, спрашивали меня о чем-то, спорили между собой, вставали с мест, выходили из ав тобуса.

Донесся нарастающий, с уркающими перебивами, рокот. С фырканием, изрыгаясь перегретыми выхлопами, со стоянки выруливал очередной автобус с отъезжающими на Туапсе. Минута-другая – поедем и мы. Что ж, поедем…Только поскорей. Опустив голову, я ждал… Как вдруг показалось…Да, мне пока залось, что кто-то трогает мое за плечо. Не показалось. За плечо меня трогал Деляковский.

– Тебя зовут… Я поднял голову. Посмотрев в окно, я одно-два мгновения не соображал. Почудилось, что автобус качнулся, дрогнул. С ног до головы меня окатило жар кой волной. Держись брат, крепче, ибо автобус продолжал стоять на месте, не качался и не дрожал. Заштормило меня самого. Нет и еще раз нет! Быть та кого никогда и ни за что не может и в самом сладостном сне! Во мне забурлила, заклокотала и взорвалась, разлетевшись на миллиарды осколков, безум ная чаша вулкана стадиона "Маракана".

Я задыхался.

Напротив, в метре от автобусного окна стояла Таня Власенкова.

Сквозь шум прилетело ветром будничное:

– Я пришла попрощаться… Я оглоушенно смотрел на Таню, и не понимал, о чем она говорит.

Слова Тани Власенковой долетали туманными обрывками. Надо бы выйти из автобуса. Но я… растерялся, размяк и потек. Что было сил и воли, я попы тался сдержаться, не выдать себя и раскрыв пошире глаза, попробовал сморгнуть.

Не вышло.

Таня все видела, и, наклонив голову в бок, смотрела на меня с прищуром, в глазах ее читалось удивление, смешанное с нарастающим беспокойством.

Автобус медленно разворачивался. В переливавшихся фиолетовыми зайчиками, штормовых волнах пылало темным огнем прощальное Солнце "Орленка". Таня стояла в центре толпы провожающих. Вожатые с пионерами и пионерками махали вслед уходившему на Туапсе автобусу.

Махнула ли рукой на прощание Таня? Этого я не помню.

Автобус окончательно развернулся и неторопливо катил мимо корпусов "Звездного" и "Стремительного", а я раскрыв глаза во всю возможную ширь, говорил себе: "Успокойся… Все потом… Все хорошо…".

На вокзале нас провожала Валя. Вагон тронулся, Валя медленно уплывала вместе с перроном от меня. Я высунулся в окно и крикнул:

– Валя, это сделал не я.

Вожатая кивнула.

– А я знаю.

Подошла Ира Павлова.

– Знаешь, что просила передать тебе Зоя? – спросила Ира и сказала. – Ты, сказала Зоя, ничего ему не говори, а подойди и стукни по плечу и скажи: "Хо роший ты парень, Бектас".

Глава ПДайнекошелты не обернулся. курса архитектурного факультета политеха Костя Дайнеко, брат девушки Омира.

о двору студент второго – Костя, что не здороваешься? – крикнул я.

даже – Совсем оборзел пацан. – сокрушенно заметил Бика.

Это точно. Мальчонки вырастают и начинают борзеть. Бика, Омир и я сидели в беседке цековского двора. Что наглеет Костя это нехорошо.

Он хоть и старше, но прежде никогда не забывал поприветствовать. Да и вообще парень хоть и здоровый, но выросший в тепличных условиях.

Такому спуск дашь, с остальных тогда какой спрос?

Костя подошел к спуску в подъездную яму, а я как раз баловался с алюминиевыми пульками.

– Сейчас поздоровкается. – сказал я и отпустил резинку, привязанную к указательному и среднему пальцам.

Есть. Попал. Костя обернулся и что-то сказал.

– Что он сказал?

– Ты что глухой? – Бика усмехнулся. – Он сказал: "Гаденыш".

– Стой! – я выскочил из беседки.

– Стою. – Костя ждал меня.

Бика и я подбежали к Дайнеко. Омир за нами.

– Прошу вас. Не трогайте его…- Омир суетился между нами.

Первым Дайнеко ударил я, за мной Бика. И понеслась. Костя спортсмен, но, как и я никудышний в драке, – ни разу ни в кого из нас не попал. Омир схватил за руку Бику: "Я прошу..". Левым диагональным крюком Бика вогнал Омира в распахнутый подъезд.

В крови, в разорванной до пояса рубашке Костя Дайнеко пошел домой. Что ему стоило поздороваться? Так нет же, полез в бутылку и испортил себе на строение.

Драки после уроков стали хорошим подспорьем в проведении активного досуга десятого "Е" класса.

Женька Ткач прыгнул на Аймуканчика. За него впрягся Боря Степанов. В драке – двое на одного – Ткач навалял обоим. Возникла проблема справедливого наказания. Крохотный Аймуканчик для класса был Ма мочкой из Республики ШКИД, трогать которого не моги. С Ткача имели еще и Сипр с Нохчей – Валеркой Местоевым. Их то и решено было придать с флан гов на усиление сдвоенного центра Степанов – Аймуканчик.

Ткач подошел к Бике.

– Против четверых я драться не буду.

Бика захихикал.

– Куда ты денешься? – Похлопал Женьку по плечу и подмигнул – Зато они все четверо будут.

– Бика, не надо… – Женька непонятно почему потерял веру в себя.

– Я бы на твоем месте радовался. – Бика поигрывал плечами. – Тебе драться против четверых. – И снова хихикнул. – Я завидую тебе.

Завидовать было нечему. Степанов, Сипр, Нохча и Аймуканчик товарнули Ткача по всей форме. Женька уползал от стервятников на карачках.

…Андрей Георгиевич уже не классный руководитель. По-прежнему он ведет у нас математику, но ко мне Андрюша поостыл. К доске вызывать не вы зывает, оценки ставит за просто так, но все равно уже не то.

Классное руководство сдал он физику Василию Макаровичу, который и сместил меня из старост.

Зимой из Москвы возвратились Сабдыкеевы. Дядю Борю назначили на ту же должность заместителя, теперь уже первого, управляющего Госбанка.

Им дали четырехкомнатную квартиру в том же доме, где жил Алим Кукешев.

До отъезда в Карсакпай Джон говорил:

– В одном подъезде с Атлетико Байдильдао живет Таня Четвертак.

Вот бы с ней приторчать.

Телефон на что? С первого звонка Таня пришла на угол Абая и Мира.

Джон был прав. Четвертак яркая девчонка. Но он то хотел сам с ней приторчать, а я что делал?

С Таней мы прятались от морозов по подъездам и я ничего не делал.

Горе, горе… "Сбывается проклятие старого Батуалы…". Тут еще пришел Коротя со свежим анекдотом, суть которого сводилась к бесповоротному при знанию: "Я не е…рь, я – алкаш".

Себя не понимать – пол-беды. Другим не давать покоя от непонимания совсем нехорошо. Это к тому, что параллельно Тане Четвертак морочил голову я и другой Тане – Ивакиной из 56-й школы.

На юбилей Ауэзова прилетел из Москвы один из переводчиков романа "Абай" Леонид Соболев. Кроме того, что Леонид Сергеевич Председатель Правления Союза писателей РСФСР, был он еще и Председателем Верховного Совета России, членом ЦК КПСС. Словом, шишка и по московским меркам. Джубан Мулдагалиев, второй секретарь Союза писателей попро сил отца: "Абеке, вы умеете работать с гостями такого уровня… Кроме того и Ауэзова знали хорошо. Было бы неплохо, если бы вы сопровождали Соболе ва".

Ауэзова при жизни знали многие. Папа здесь не исключение. В доме много фотографий отца вместе с Ауэзовым. Фотограф запечатлел обоих в 1958 году в Павлодаре, куда отец летал с писателем и тоже как сопровождающий.

Странным было то, что папа никогда ничего не говорил про классика. Про Г.М., к примеру, он никогда не упускал случая сказать нечто восторженное, но вот про Ауэзова, он словно в рот воды набрал.

А ведь Г.М. в общественном понимании как литератор стоял ниже Мухтара Омархановича.

Роман "Абай" книга толстая. Потому на первых порах решил я познать Ауэзова сравнительно небольшой его вещью, романом "Племя младое". Зря это я сделал – после "Племени младого" я уже не хотел читать Ауэзова.

Леонид Соболев для меня оставался автором рассказов "Батальон четверых" и "Морская душа". Читал я на него и эпиграмму Михаила Светлова, о том, что, дескать, все на заседаниях пропадаешь, а когда, мол, книги будешь писать?

Мне было интересно и я расспрашивал отца. Какой он, Соболев?

– Замечательный человек! – сказал отец – Коньяк пьет фужерами.

Три дня папа ездил с Соболевым на встречи с читателями. На четвертый ему предстояло лететь с писателем на родину Ауэзова в Семипалатинск. Перед отлетом позвонила отцу секретарша Мулдагалиева и сказала:

– Абдрашит, заедь ко мне за билетами на самолет.

– Ты это что мне тыкаешь?! – папа взорвался. – Какой я тебе Абдрашит?! Мы с тобой, что, в детстве вместе в асыки играли?!

Перезвонил Джубан Мулдагалиев.

– Абеке, я этой дуре сделал внушение. Но лететь в Семипалатинск надо.

– Кому надо – тот пусть и летит. А мне не надо. – сказал и положил трубку.

Джубан Мулдагалиев и другой секретарь Союза писателей Кабдыкарим Идрисов устроили папе должность директора Литфонда. Немного позднее Мулдагалиев выхлопотал и прикрепление к совминовской больнице.

В гостях у нас дядя Джубан бывал не раз. Он намного моложе отца, но успел сделать многое.

– Я бы со спокойной душой умер, если бы ты женился на дочери Джубана. – ошеломил меня отец осенью 67-го.

Если бы… Ладно.

– Вы про Гульмирку? – спросил я. – Видел я ее… – Да про нее. Где ты ее видел?

– Видел.

– Ну и как?

– Да никак.

– Не понравилась?

– Мне нравятся совершенно другие.

– Балам, у казахов, когда выбирают жену, смотрят на ее мать.

– …?

– Знаешь, какая у Джубана Софья? О… Джубану одно время было трудно… Трудно, но Софья не предала его. – папа восхищенно покачал головой и за кончил. – Дочь душой всегда в мать. Понятно?

– А сын?

– Что сын?

– Он тоже в отца?

– Характером может и да…- Папа задумался. – А вот судьбой… Не знаю. Пожалуй, нет. Чью-то судьбу повторить невозможно.

Гульмирка Мулдагалиева может и неплохая, но однажды, полный одного места радости, прибежал Омир и заявил:

– Знаешь, что про тебя говорит Гульмирка?

– Что?

– Она говорит: "У твоего друга Беки такой тяжелый взгляд. Такой тяжелый взгдяд… Несколько раз повторила". – Омир доволен. Я недоволен им за то, что он не видит разницы между нами.

– Пошел ты на хрен со своей Гульмиркой!

За Гульмиркой ухаживает Алихан из десятого "А". С ним мы кентуемся. Планы насчет Мулдагалиевой у него далекие. Совет им да любовь.

Пражская весна для меня началась поздней осенью 67-го в Трнаве, где местный "Спартак" в одной восьмой Кубка кубков Европы принимал московское "Торпедо". В Москве "Торпедо" выиграло 3:0, в ответном матче трнавчане проиграли 1:3 и, не видя различий между собой и "Торпедо", устроили на заснеженном поле избиение москвичей. Больше всего досталось Щербакову и Леневу. Не тронули чехи только Стрельцова. Как никак зэк. Отпор им дали лишь Кавазашвили и Пахомов.

Кавазашвили, когда на него прыгнул трнавчанин, выписал чеху такую плюху, что спартаковец вместо мяча оказался в сетке ворот.

Игру видела Чехословакия. Русские не отвечали на мордобой. Вот оно что… Оказывается их можно бить и не получать сдачи. С матча в одной восьмой все и началось. Прохазка и другие вывихнулись умом, насмотревшись на игру в Трнаве.

Раньше чехи и словаки казались мне самыми безобидными. Опасными считал я, разумеется, венгров, румын и поляков. Но никак не чехов со словака ми.

В ту осень возникли и поляки. Я читал в "Известиях" в изложении доклад на Пленуме ЦК ПОРП Гомулки. Первый секретарь ЦК говорил намеками и все время упоминал какие-то гмины.

Братья по лагерю социализма хотели бежать впереди паровоза. Они будто не знали, что за все в мире отвечает только Советский Союз.

И хочется и колется. По мне жить свободно означало в первую очередь говорить вслух то, что думаешь, читать что пожелаешь. Но жить при этом в об ществе, где родился и вырос.

Я гулял с Таней Ивакиной. У Ивакиной грустные коровьи глаза.

– Мне жалко этих…- Таня говорила про Даниэля с Синявским.

– Поделом горе и мука. – отозвался я.

– Да ты что?! – Ивакина остановилась. – Они же писатели.

– Тем более правильно сделали, что их посадили.

Почему я так сказал? Ведь я так не думал.

Наблюдалось раздвоение. Я радовался тому, как на глазах футбольной Европы чехи избивают торпедовцев, смаковал перепечатки выпадов "Млады Фронты", "Литературны новины", "Свет социализму" и других чехословацких изданий, но, начиная с июня 68-го не на шутку перепугался. Все то, чем жил и надеялся, могло пойти прахом. Внутри я трепетал за страну. Я не верил, что бундесвер – кишка тонка – осмелится войти в Чехословакию и одновремен но не верил, что вообще существует какое-то решение чехословацкого кризиса.

"Но дело не в этом". Дело не в чехословаках, вновь поднявших в нашем тылу белогвардейский мятеж, и не в Советах. И дело было даже, если оно так, даже и не в Третьей мировой войне. События в Чехословакии, как я тогда смутно ощущал, грозили, не на словах, а в реальности, крушением нравственного миропорядка, который, если вдуматься, был гораздо важнее памяти о сталинском терроре, о фашизме, атомной войны и прочего, что было, по сути, в сравнении с крушением мира внутри чело века – лирикой текущего дня.

Что в истинности представлял собой на то время нравственный миропорядок? Это то, о чем спорил и говорил Сергей из фильма "Мне двадцать лет".

Он говорил об идеалах социализма и замечал при этом, что идеалы социализма для него не слова, а то, чем жил и будет жить всегда.

Это, если хотите, верность клятве, знамени.

Что такое мир внутри нас? В первую голову – это наше представление о добре и справедливости. Это приблизительно то, за утрату чего Остап Бендер запросил миллион. Нам вновь было за что воевать. Пусть даже ценой отправки мира в небытие. "Есть вещи поважнее мира". Это не наши слова, но это истинная правда.

Сложившееся послевоенное статус-кво по факту представлял собой некий мировой баланс добра и зла, ценой посягательства на который непременно должна была стать Третья мировая война, Складывалось впечатление, что Штаты это хорошо понимали и внутренне не желали ухода ЧССР из лагеря со циализма, почему и воздерживались от активного вмешательства в развитие событий в Чехословакии. Как будет так и будет. А пока подождем. В собы тия вмешивалась Европа, мировому сообществу сильно мешала разглядеть подлинное содержание кризиса позиция руководства двух главных Коммуни стических партий капиталистической Европы – Франции и Италии.

А что чехи со словаками? Они знали, чем могло все кончиться, но вели себя настоящими хорьками. Хорек знает, что ему не придется ни за что отве чать, потому и наглеет.

Коротя занес новый анекдот.

"У армянского радио спрашивают:

– Как навести порядок в Чехословакии?

Ответ:

– Дуба убрать – ЧК оставить".

Переговоры в Чиерне над Тисой и в Братиславе проходили трудно.

Они заронили кое-какие подозрения и надежды… Но… "Путь наш во мраке…".

События в Чехословакии объяли меня целиком и полностью.

Спустя три недели после игры в Трнаве случилось то, чего я боялся весной 67-го.

Пришло письмо от Доктора из Карсакпая.

"…Исчез Джон. Искал его я неделю, пока не нашел в больнице Джезказгана.

Мама, соберись с силами. Наш Жантас заболел. Заболел серьезно. В справке записано "шизофрения".

В тот же день я отправил письмо в Карсакпай. Через неделю получил ответ.

"Бек! Ты пишешь, что во всем виноват я и при этом не выбираешь слов. Письмо меня расстроило. Знаешь, братишка, прежде чем бросаться словами, надо хоть немного думать. Остынь. Приеду с Джоном, расскажу".


Доктор привез Джона ночным поездом. Шизофрения или может что-то еще другое обуяло Джона, только дурил он по-настоящему. Вызвали спецбрига ду и третье отделение Республиканской психбольницы пополнилось еще одним Ахметовым.

"Том бе ле не же…".

Когда я вспоминаю Иришу Дайнеко, то с веток алма-атинских карагачей на меня осыпается снег января 1968-го.

У Омира день рождения 6-го января. На столе вино, яблоки, сигареты. В кресле сидит Ириша, по комнате невидимо-неслышно кружит снег. "Том бе ле не же…". Поет Сальваторе Адамо.

Я недооценивал Омира. Ириша – девушка грез и действительности. Я смотрел на нее и понимал, почему Омир, даже тормознувшись на второй год в восьмом классе, не мог забыть ее.

"Падает снег…". "Том бе ле не же…". У Ириши лучистые глаза и от нее исходит мягкая чувственность. Тихоня вкрадчиво улыбалась одними глазами и еле слышно смеялась.

Знает ли она, что мы с Бикой оттучкали ее брата?

– Я прошу вас подумать над тем, кто, по-вашему, герой нашего времени?- Лилия Петровна держала в руке средней толщины книжицу.

Глаза ее блестели.

Поднял руку Кеша Шамгунов.

– Лилия Петровна, а кто такой вообще герой нашего времени? И почему мы должны верить Лермонтову, что Печорин герой его времени?

Лилия Петровна положила книжку поверх классного журнала, и склонив голову к плечу, прошлась между рядов. Вернулась к столу, пружинно выпря милась.

– Шамгунов, вы никогда не задумывались, почему нам интересна та или иная книга?

Кеша поднял голову к потолку.

– Как-то не думал.

Лилия Петровна вновь, теперь уже неторопливо, пошла между рядов.

– Всем нам интересны только те книги, где мы узнаем себя. – Она обернулась. – Шамгунов, вы не ловили себя на таком ощущении?

Кеша оглянулся на Бику. Халелов показывал Кеше знак: тяни, сколько можешь, время.

– Кажется, ловил.

– Садитесь. – она повернулась ко мне. – Вы не хотите что-нибудь сказать?

Я поднялся. Сказать мне было нечего, но говорить что-то надо.

– Я думаю так, что героя нашего времени не существует. Литература не арифметика и не должна вычислять среднеарифметического человека.

А если говорить о Печорине, то мне он не интересен.

– Почему? – Лилия Петровна остановилась.

– Понимаете, Печорин все время занят исключительно и только собой. Все другие персонажи существуют только для обслуживания его прихотей.

– Вы так думаете?

– Да.

– Хорошо… Почему тогда Печорин постоянно занят собой?

– Что-то ищет.

– Правильно. Но от добра добра не ищут. Правильно? У Печорина благополучная жизнь. Но он все равно не в себе. От чего?

– Не доволен собой. – Я не знал другого ответа.

– Вот видите…- Лилия Петровна строго посмотрела на Бику. Мой друг перестал гримасничать. Она вновь повернулась ко мне.

– Как вы думаете, недовольный собой человек достоин любопытства?

Вот уж не знаю.

– Как вам сказать…- Я задумался. – Может, если…- Я поправился. – Все зависит от того, на что направлено его недовольство.

– Вы на правильном пути. – Лилия Петровна подняла со стола книжечку, показала обложку.- Самое главное это то, что происходит с нами внутри. Я не случайно принесла сегодня Сэлинджера и заговорила о герое нашего времени. Главный персонаж романа "Над пропастью во ржи" показался близким мне человеком. Подросток недоволен собой и занят поисками счастья… Счастье. Несколько лет назад я не допускал возможности быть в Америке счастливым человеком. Страна "багровых туч" и непролазной тьмы. Американцы непонятно для чего родились. Они не живут, а выживают.

Какой надобности ради – непостижимо. Из Америки притопал к нам комплекс неполноценности. Комплекс, что свел Джона с ума.

Значит ли это, что сумашествие – освобождение от комплекса?

Идиотская мысль. Все равно что шизофрения.

Шизофрения отдает автомобильной шиной, тугой, твердой, как камень, резиной. Ш-ш-ш…Ш-ш-шайба… Шайба та же прокладка. Придет в негодность – кранты водопроводу, "сработанного рабами Рима".

"За далью дали не видать… И впереди другая даль…На тризне грозного отца мы стали полностью в ответе. За все на свете – до конца".

На день рождения прилетела открытка.

Там были слова.

"Набирайся силенок, Орленок!

Мы с тобой еще выйдем в орлы!

Зоя Долбня.

Краснодарский край, Туапсинский район, п.л. "Орленок", дружина "Звездная".

Я не ответил Зое. Я только что прочитал "За далью даль" Твардовского. И если бы догадался ответить, то может написал бы и так.

"Зоя, милая!

"За далью даль" – дорога от Туапсе на наш "Орленок".

Горно-серпантинная поэма. Утро и Солнце. Автобус летит то вверх, то вниз. За поворотом вспыхивает и слепит глаза Солнце. Машина ныряет влево и через километр новый поворот, И так всегда, до бесконечного конца. "За далью даль. И впереди другая даль". Хорошо то как… Чувствуешь?".

Историчка поручила доклад. В школе готовят диспут о роли личности в истории.

Я позвонил дяде Ануарбеку Какимжанову.

– Дядя Ануар, мне поручили сделать доклад о роли личности в истории. Учительница указала на работы Ленина и Плеханова… – Та-ак… Хорошо… Что тебя интересует?

– Работы я прочитал. Но мне все равно непонятно… – Что непонятно – это может и хорошо… – Дядя Ануарбек простудился и говорил в нос. – Что непонятно, ты пока отодвинь в сторону и сильно в докладе не касайся. Понял?

…В актовый зал согнали три десятых класса. За столом методист из Гороно. Сейчас я выдам. Ох и выдам.

– …Молодой человек, что вы тут нам про Сталина рассказывали?

Повторите.

– Что? Ничего нового я не сказал про Сталина. Сталин развязал репрессии, опираясь на ложный тезис об обострении классовой борьбы в переходный период… – Что вы знаете о Сталине, чтобы говорить так о репрессиях?

Положительно, тетка из Гороно дурочку валяет и сбивает меня с наступательного темпа.

– Были двадцатый и двадцать второй съезды партии… Есть решения… Имеются и другие документы.

– Хорошо. – Методистка вышла из-за стола и спустилась в зал – Вы читали вчеорашний номер "Комсомольской правды"?

– Нет.

– В газете напечатаны воспоминания военного о Сталине.

Военачальник особо отметил, что Сталин не любил, когда ему заглядывали в рот.

– При чем здесь это?

– Как раз причем. – нравоучительно сказала методистка и спросила.

– И вообще, что вы знаете о понятии контекст истории?

– Ну, это по-моему… – Ясно. – перебила методистка. – Вот вы говорили, что движущей силой истории является народ. Так?

– Так. Народ и только народ.

– Что народ, понятно. Я хотела узнать у вас не кто, а что приводит в движение историю, вызывает событие?

Вот прицепилась. Я перестал понимать происходящее. Сталин, Ленин, Плеханов… На фиг согласился делать доклад?

Я заикнулся о желании учиться в литинституте. Мама ничего не имела против. Более того, считала, что лучше, чем писательство, занятия в жизни нет. Но, говорила она, редко какой писатель способен прокормить себя литературой. Потому-то прежде надо приобрести надежную специальность. О том, что в литинституте меня не очень то и ждут, я не подумал и слышать ни о каком матушкином политехническом не хотел.

Пришла тетя Айтпала Орманова с дочерью Жамигой. Матушка позвала их поговорить со мной.

– Айтпала, он хочет поступать в Литературный институт.

– Это правда?

– Правда. А что тут такого?

– Это очень хорошо. – сказала тетя Айтпала и замолчала.

– Я ему говорю, – заговорила мама. – Прежде чем садиться за письменный стол, надо получить хорошую профессию. У писателя должен быть свой ку сок хлеба.

– Тетя Шаку права.- сказала Жамига. – Прежде чем писать, надо узнать жизнь.

Жамига преподаватель маркшейдерского дела в Казахском политехе и ко всему относилась всерьез. В том числе и к тезису о том, что прежде чем пи сать, надо сделать себе трудовую биографию.

– Я ему говорю. – Мама разливала чай по кисюшкам. – Получи профессию инженера и делай что хочешь. Но он не слушается.

Матушка всегда ходила с червей, почему сказанула еще и такую вещь:

– Чехов был врачом. И это не помешало стать ему писателем.

Жамига поддержала маму.

– Бекетай, ты не смейся. Василий Аксенов тоже врач.

Аксенов положим не Чехов и пример Жамиги на меня подействовал.

Ситка продолжал предсказывать скорое наступление Золотого века и не забывал напоминать всем, что он сын Господа бога. Обращался Ситка Чарли со Всевышним по-родственному, от чего прийдя в молельный дом к баптистам на 5-й линии решил и их обрадовать скорым Армагеддоном и прочими фейерверками.

Баптисты поинтересовались.

– Кто ты?

– Сын бога. – Ситка Чарли никогда не врал.

Баптисты прогнали его. Ситка плевался и обзывал их сАтанами.

Папа о боге никогда не говорил. Мама иногда напоминала нам о Господе:

– Кудайга сенн.

– На что почти в рифму я отвечал:

– Кудайга ссиим.

– Айтпа сондай соз! – пугалась мама.

Но это она так, на всякий случай. Потому что в бога Ситок не верила, обычаев, даже для блезира, мусульманских не придерживалась.

Некогда.

Падал снег. Бика, Омир и я шли с заводской практики. Выпили пива, Бике захотелось отлить. Прохожих не видно.

– Ссы прямо здесь. – предложил Омир.

Бика отлил на тротуар и хотел уже спрятать крантик, как я сказал:

– Не прячь. Тебе есть чем гордиться.

– Да? – небрежно переспросил Бика и оставил как есть незапахнутым и пальто.

Мы шли вверх по Розыбакиева и у Бики была для встречных прохожих своя откорячка:

– Как будто разговариваем… Шеф тоже откровенно любовался своим членом Политисполкома Коминтерна. Когда дома не было родителей, он выходил из ванны без трусов и разговаривал с кадрухами в голом виде часами по телефону.. Шеф плескался в ванной. Пришел Омир и мы прошли к Шефу. Он поинтересовался:

– Как тебе?

– У Бики больше. – сказалОмир.

– Возможно. – Шеф пожал плечами.


На мой глаз у Бики был поменьше. Хотя может и ошибаюсь – до контрольно-измерительных испытаний дело не дошло.

Шеф любил и в зеркало на себя смотреть. Что симпа, он знал и тщательно следил за чистотой лица.

Омир говорил, что потенция определяется приливом крови. Никто не спорит, но чем обусловлен этот самый прилив крови – Омир не знал.

Как будто, получалось по Омиру, прилив крови сам по себе причина всего суть первобытного на Земле. Но кровоток это следствие и не он инициирует прилив животворности. Тогда что? Сигналы мозгового вещества? Здесь тоже неясность. Ведь сколько ни упрашивай мозги повлиять на разболтанность поведения первобытности – она ведет себя, как ей заблагорассудится. Что хочет, то и делает.

Чтобы отмазаться от приближавшегося призыва в армию Омир залег на две недели в психдиспансер на Пролетарской. Предусмотрительно. Ему было уже восемнадцать, и если в институт не поступит, то непременно должен загреметь на строевую.

Армии он жутко боялся, почему Бика и я регулярно напоминали ему о гражданском долге бодренькой песней Прощай, труба зовет!

Солдаты – в путь!

В Путь! В Путь!

И для тебя родная, Есть почта полевая.

Солдаты – в поход!

Омир бледнел и просил:

– Завязывайте. Накаркаете.

Побыв в психдиспансере, Омир уже ничего не боялся, осмелел во всех смыслах.

Он называл меня везунчиком. Мол, два лета подряд отдыхал в Подмосковье и на Черном море. Омир или не думал, прежде чем что-то сказать или, испытывая мое терпение, прикидывался. Хотя может ему и не да но вообразить, как это можно быть везунчиком, когда два твоих родных брата больны неизличимой болезнью. Да пропади они пропадом леса Подмоско вья вместе с Черным морем, когда у тебя в доме такое!

Нет, Омир не слабоумный. Он просто напросто издевался.

На уроке истории я ударил его. Как обычно. Он впервые ответил мне. Звезданул так, что глаз чуть не растекся.

На перемене Бика привел его в подвал. Я стучал Омира по голове ножкой от стула минут десять. Все нипочем. Башкобит. Я устал и сказал, что экзеку цию продолжу на следующей перемене. Бика согласился.

– Конечно. Если устал – надо отдохнуть.

Омир перетрухал Шефа.

Брат однако не думал вмешиваться.

Вечером пришли Мурка Мусабаев и Вовка Коротя.

– Ни фига себе. – сказал Коротя и поинтересовался. – Кто это тебя так?

– Рабы восстали. – ответил за меня Шеф.

В понедельник разбирали "Палату номер шесть".

– Кто хочет к доске? – спросила Лилия Петровна.

Я поднял руку.

– Да. – сказала литераторша. – Я и хотела, чтобы о палате номер шесть сказали именно вы.

С палатой, как и с ролью личности в истории, получился конфуз.

Лицезрея мой фингал, Лилия Петровнав не могла сдержаться. Она улыбалась, как девчонка. Какая она хорошая и совсем не строгая.

Плохо, что расстались не хорошо.

Литераторша говорила о русском солдате. Говорила все правильно, но мне было скучно и я поднял руку.

– Лилия Петровна, а что это у вас через слово русский солдат?

Остальные, что не воевали?

Она вышла из себя.

– Да, – напирала она на меня. – Именно русский солдат, именно русский народ победил в минувшей войне. И вы, со своим изощренным цинизмом, прекрасно знаете и понимаете это.

Я хотел объяснить, что внутренне согласен с ней. Только ей же самой и русским самим во вред выпячиваться. Хотел объяснить, но услышав про ци низм, махнул рукой на нее и на весь русский народ.

Разбирайтесь сами.

Андрюша перед последним звонком остановился и, глядя в сторону, сказал:

– А ты… оказывается не такой… Я обманул ожидания Андрея Георгиевича. Да я не такой. Но дело ведь не в том, какой я на самом деле. Дело совсем в другом. Как бы это понятней объ яснить?

…Выпускной вечер. Музыка, хохот, крики. Проняло таки. Дурацкое веселье. Надо остановить всеобщий гвалт. Остановить и спросить:

"Чему радуетесь? Ведь больше никогда ничего не будет.

Это все. Это подлинный конец, за которым ничего нет".

Сипр и Бака уезжали в Ригу поступать в институт гражданской авиации. Они вышли на сцену и запели:

В узких улочках Риги Слышу поступь гулких столетий, Но ты от меня далеко… Ноктюрн ли тому виной, не знаю, но меня окатило нестерпимой печалью.

Давно рассвело. Я шел домой пьяный и беспричинно рыдал.

Глава "Руководствуясь принципамипереговорах в Чиерне надДолгое время в СССР терпеливопридерживаясьтоварищи Дубчек ина помощь братскомуичехосло пролетарского интернационализма, и неукоснительно положений Братиславской декларации догово ренностей, достигнутых на Тисой, войска стран – участниц Варшавского договора пришли вацкому народу. Решение о вводе войск далось не легко. ждали, когда Свобода положат конец атакам на идеалы социализма, дадут решительный отпор разнузданной антисоветской пропаганде.

В последние дни стали известны факты обмана товарищем Дубчеком Советского руководства…".

1 сентября 1968-го. Семинар по истории КПСС. Преподаватель Есенсыкова закруглялась. Завтра мы уезжали на уборку сахарной свеклы. Я не собирался выступать, но неожиданно для самого себя поднял руку и по просил слова.

Меня вновь понесло на злобу дня. Почему? Мне непременно нужно было поделиться с кем-то великой радостью. Ибо после 21 августа я не выговорил ся.

После обеда 21 августа я спал. Проснулся и Ситка Чарли сказал:

– Советы оккупировали Чехословакию.

– Да ты что?!

– Читай "Вечерку" на первой полосе.

Я шел к Бике мимо совминовской больницы. У входа в поликлинику из припаркованных, настежь распахнутых "Волг", в которых шофера дожидались своих хозяев, неслось радио:

"Принципы пролетарского интернационализма незыблемы…".

Все радиостанции Советского Союза передавали текст заявления Советского руководства.

Меня переполняли возбуждение и гордость. Гордость за себя, за наше руководство, за страну.

…Однокашники быстро смекнули, что я перепутал двери. На отделении экономика энергетики из нас готовили инженеров с экономистами напопо лам, но никак не лекторов по истории КПСС.

Шеф работал техником в институте металлургии и обогащения. Доктор получил условный срок за ограбление Тита и устроился инженером в трест Средазэнергоремонт. Проработал недолго и опять стал дурковать.

Джона из больницы выпустили к весне. Мозги поправились и он месяца два отходил от лекарств. Ему постоянно хотелось спать. Спал он повсюду. До ма, на скамейке во дворе. Отойдя окончательно, он не мог вспомнить, как сходил с ума, как вообще ехал из Джезказгана домой. Доктор напоминал ему:

– Ты разве не помнишь как гнал гусей в поезде? Про атомный век забыл?

– Не помню. – Джон виновато улыбался.

"Дельта икс стремится к бесконечности…". Я не врубался в перевернутую восьмерку. Зачем инженерам-экономистам теорема Ролля или условие Лагранжа? Безо всяких теорем, без бесконечности мы берем производные, но на экзамене по матанализу вопросы в билете про Лагранжа и Коши обязательно присутствуют. Тем более, что за бесконечность старший преподаватель Саманов спрашивал строго.

Кто бы объяснил, почему лимит дельта икс стремится к бесконечности? И что такое вообще эта самая бесконечность?

Первое что приходит на ум – бесконечность это, то, что не имеет конца. Начавшись где-то, это уходит куда-то туда, где этому нет ни дна, ни покрышки.

Но то, что не имеет конца, по идее не должно иметь и начала.

Так ли? И как прикажете это понимать?

Позанимавшись летом и осенью, я быстро, с пробелами, стал сносно решать примеры и задачи по математике. В зимнюю сессию получил четверку, а на весенней за разложение рядов Тэйлора частным случаем Макларена заработал от Саманова пятак.

Староста группы Валихан Бекбосынов. Поступил в институт после службы в ВДВ. С ним мы дружим. В группе учится и Пила с нашего двора. Валихану трудно дается матанализ, втроем мы и собираемся у нас дома решать примеры.

…Есенсыкова предложила подготовить для конференции СНО (студенческого научного общества) доклад о молодежном движении в странах капитала.

Я позвонил Какимжановым.

– Тетя Рая, мне нужна литература.

– Я поищу.

Через день тетя Рая завезла книгу точно с таким же, как и тема доклада, названием.

Я целиком переписал предисловие книги – доклад мне понравился.

"Сегодня более половины населения Земного шара моложе двадцати пяти лет. Для молодежи мира ХХ век – эпоха тревог и надежд, поисков и борь бы…".

Я читал по бумажке, но оказывается и по бумажке можно выступать вдохновенно.

В зале тишина. Председательствующий обвел взглядом зал.

– После столь содержательного выступления нам остается только горячо поблагодарить докладчика. Давайте от души похлопаем ему.

Я вышел в коридор. Меня поджидала незнакомая девушка.

– Что Калюжный и Янаев?

– Откуда знаешь?

– У именя точно такая же тема.

– А-а… Будешь выступать?

– Не-ет… Я тоже слово в слово списала предисловие.

Саманов объясняет материал простыми словами, примерами из жизни.

"Интеграл Коши не работает…", "Уравнение кошары…".

Понимал ли Саманов, что такое перевернутая восьмерка? Тогда я думал, что да. И полагал, что ему без надобности втолковывать нам, что и без того для всех должно быть ясно и понятно само по себе, как то, что небо есть небо, а Земля есть Земля.

Самое большое, поддающееся исчислению, число – гугол.

Бесконечность это уже после гугола, что, повторимся, не имеет исчисления. Но как же так? Ведь, как ни крути, то, что не имеет численного или бук венного (перевернутая восьмерка не в счет) определения не имеет никакого объяснения, никакого смысла.

Какая в таком случае здесь наука? Ею здесь и не пахнет.

Если в матанализе легче даются примеры, нежели теория, то с физикой у меня обстояло наоборот. К примеру, по физике я так и не решил задачку про удар металлического шарика о наковальню.

Физику сдавали весной. На подготовку выпало три дня и предстояло держать ответ за весь курс от Ньютона до физики ядра.

Время поджимало и я просматривал курс физики Путилова по диагонали. Надеялся, что на экзамене удастся списать.

Параграф, предваряющий теорию относительности, почему-то заинтересовал. С ручкой руке я внимательно, несколько раз прочитал и так же по памя ти несколько раз воспроизвел на бумаге параграф со всеми преобразованиями.

Преобразования несложные и записывались приблизительно так:

Х – Х' – Х";

У -У' – У";

Z – Z' – Z";

Параграф назывался "Преобразование галилеевых координат".

Потренировавшись несколько раз, я запомнил параграф и хотел было вторгнуться в теорию относительности, но, подумав, остановился.

Механическим переписыванием здесь мало чего добъешься. Здесь надо было хоть немного, но думать.

Становится теперь понятным, почему я тихо возликовал, когда увидел третьим по счету в билете вопрос о галилеевых преобразованиях. Сел готовить ся к ответу с намерением удивить препода и получить за удивление пятак.

Первый и второй вопросы по механике и электричеству я благополучно списал.

Препод спокойно прослушал и без замечаний принял два первых ответа, но когда я на его глазах принялся готовить вхождение в теорию относитель ности, он занервничал и взъелся на меня.

Он пролистал зачетку и еще больше рассердился.

– По математике тебя пять поставили? Смотри, какой ты… "Но дело не в этом". Дело, как становится понятным, не в тройке, что поставил мне физик.

Дело в самих преобразованиях Галилея. Будь иначе, стал бы я о них вспоминать?

Брежнев кашлянул раз, кашлянул два и продолжил читать доклад.

Опять прокашлялся. Подгорный, сидевший по правую от него руку, смолил одну за одной сигареты.

Трансляция из Кремля Международного Совещания Коммунистических и Рабочих партий. Брежнев стоя читает доклад. Слева от него Косыгин.

– Подгорный спецом его обкуривает. – сказал Шеф.

– Зачем? – спросил я.

– Стул из под Брежнева хочет вытащить. Совещание посвящено чехословацкому вопросу. Французы и итальянцы потребовали от КПСС объяснений.

Брежнев объясняет, но Марше с Берлингуэром забили на него.

Совещание в Москве оказалось последним в истории Коммунистического и Рабочего движения. Коминтерновская эпоха ушла в прошлое.

Пражская весна началась осенью 67 -го с футбола и закончилась ранней весной 69-го хоккеем.

На чемпионате мира в Стогкольме чехи в нервном матче выиграли у нашей сборной, следующим утром "Млада фронта" вышла с аншлагом на первой полосе "Их можно не только победить, но и поразить". Прага вновь воспряла, чехи и словаки ликуют. На радостях побиты стекла витрин представитель ства Аэрофлота. Брежнев, Подгорный, Косыгин принимают единственно верное решение. Смещен Дубчек. На чрезвычайном пленуме ЦК КПЧ Гусак обе щает навести порядок.

Кайрату 32 года. Он поэт и работает редактором в издательстве "Жазушы".

Мы с ним в Доме творчества писателей в Коктебеле.

– А это кто? Знакомое лицо.

– Да ты что? – Валентнна Никаноровна смеется. – Кармена не узнал?

– Да точно… Теперь узнал.

– Обрати внимание на вон того рыжего в очках.

– Какого рыжего?

– Того, что с нашим Лордиком разговаривает.

– Кто это?

– Вергелис. Главный по всей Москве еврей.

Арон Алтерович Вергелис главный редактор журнала "Советиш геймланд" ("Советская родина") и ему, как утверждает Валентина Никаноровна, негласно подчиняются все евреи Москвы.

– А это что за мужик в белом кепоне рядом с Жалакявичусом стоит?

– Андрон Михалков-Кончаловский.

– Кто такой?

– Сын Сергея Михалкова. Кинорежиссер.

Валентина Никаноровна Щедрина писательница, представитель Белоруссии в Союзе писателей в Москве. Ей сорок лет, у нее мощные чресла и она грозит заняться со мной домоводством.

Познакомил нас Кайрат. Он легко сходится с людьми.

– Валентина Никаноровна знает нашего Такена Алимкулова. Хвалит его.

Такен Алимкулов представитель казахских писателей в Москве.

– Такен – мужчина. – говорит Щедрина. – Редкий мужчина.

Мы на пляже и Валентина Никаноровна говорит еще и о Анатолии Кузнецове. Вчера в "Литературке" напечатана заметка о его побеге из страны.

– Тоска замучает его…- сказала Щедрина и тут же переключилась на загорающих. – Гляди, гляди! Наш Лордик опять на кого-то напал.

Седоватый писатель Лордкипанидзе, со слов Щедриной, тоже главный.

Только уже теперь не еврей, а половой гангстер.

Лордик ухаживает за женщинами церемонно, и при всем этом быстро решает поставленную задачу.

…Кайрат член Союза писателей и ему положена отдельная комната с письменным столом и настольной лампой. Условиями он доволен. Меня посели ли с двумя парнями, Должанским и Зелинским.

Должанский студент из Симферополя, Зелинский сын критика и учится в Московском областном педагогическом институте имени Крупской на фило лога.

Оба здоровые. У Зелинского своя компания из дочерей Майи Ганиной, Виля Липатова, сына Александра Фадеева и еще какого-то Устины.

Гужбанят они в коттедже Фадеева.

Должанский не имеет отношения к литературе, компания у него попроще и проводит он время с юной продавщицей чебуреков с набережной.

Дочери Ганиной и Липатова дивы знатные, Зелинский им под стать.

Парень нормальный.

– Познакомься, Вера с моим юным другом. – Валентина Никаноровна снимает зеркальные очки.

– В самом деле, очень юный друг у тебя. – Вера кивает мне головой.

Молодая и красивая Вера Верба поэтесса из Белоруссии. В Союзе она малоизвестна, хотя на одно из ее стихотворений "Песняры" положили музыку.

Кайрат по дороге купил красного болгарского вина и мы идем купаться в Восточную бухту.

– Мальчик мой, – говорит мне Щедрина, – после обеда мы поедем в Феодосию, а ты не забудь заказать мне билет на Мозырь.

– А если на Мозырь у них не будет, тогда что?

– Нет, только на Мозырь.

Кайрат расправил грудь и радостно объявил:

– Вера, я только что сочинил про вас стихи.

– Ну-ка, поделись дружочек. – усмехнулась Валентина Никаноровна.

"Вера Верба – прекрасная Щерба". – проглаголил Кайрат.

Женщины переглянулись, Щедрина покачала головой.

– Ну ты и даешь… Кайрат мужик восторженный, в Коктебеле ему нравится. Хлопает себя по груди и кричит:

– Я – Пипин короткий!

– Да уж короче некуда. – отзывается Валентина Никаноровна.

Женщины разговаривают о каком-то Семене. Валентина Никаноровна уверяет Веру, что Семен настоящий мужчина.

– Ты не поверишь, но он такой блядун!

– Да? – лениво переспрашивает Верба.

– Еще какой! Всем блядунам блядун.

Кайрат возится с шортами. Валентина Никаноровна осматривает его сзади.

– Кайрат, ты здорово загорел.

Кайрат вздохнул: "Мы и раньше белизной не отличались".

Мы поднимались в гору. Валентина Никаноровна рассказывает о первом секретаре ЦК Компартии Белоруссии Машерове.

– Хороший у нас секретарь. Комсомолил, партизан, блядун ужасный… У Щедриной, чтобы пройти по конкурсу, надо обязательно быть блядуном. Я вспомнил об ее угрозе заняться со мной домоводством и заскучал. На кой черт я сюда приехал?

Зачем импотентам ездить к морю? Ненужная и пустая блажь. Тоже отдохнуть? Но собственно от чего?

Должанский уехал. Его койку в комнате занял Даманский, директор Детского дома в Макеевке.

Кайрат, художник Валера, Даманский и я пьем бренди в гостях у Валентины Никаноровны.

– В сорок пятом ехали мы на войну с Японией… На разъезде к вагону подбежала казашка с кумысом в каком-то мещке.

– Мешок называется бурдюк. -подсказал Кайрат.

– Наверное. – продолжал Даманский. – Так один наш солдат плеснул женщине этим кумысом в лицо. Неправильно…может быть. Но этот самый,… как его, бурдюк показался нам грязным.

– Почище ваших фляг будет. – сказал я.

– Ой! Ой! – проворчала Щедрина. – Подумаешь, обиделся. – И обратилась к Даманскому. – А вообще больше всего предателей было среди хохлов.

– Не скажите. – возразил директор Детдома. – На первом месте по предательствам стоят кацапы.

Художник Валера сделал попытку прекратить спор.

– Кто за кого воевал, кто кого предавал – какая разница? На войне, как и на Олимпийских играх, важно участие.

Все замолчали.

Я напрасно боялся уроков домоводства. Про меня у Щедриной совсем другие планы.

– В Мозыре у меня живет дочь… Твоя ровесница. Я бы хотела тебя с ней познакомить.

– Зять любит взять.- философски заметил художник Валера.

– А-а… Пускай… Такой если и возьмет – много не унесет.

Это еще бабушка надвое сказала. Смотря что уносить.

Щедрина любит блядунов, но дочку любит больше.

Валентина Никаноровна привозила мне из Феодосии сигареты "Столичные", поила крымским вином и продолжала рассказывать о настоящих мужчинах.

Во саду ли, в огороде, Бегала собачка.

Хвост подняла, навоняла Вот тебе задачка.

Ночью прошел дождь. Над заливом распростерлись тучи. После завтрака лег на боковую.

– Зелинский здесь живет?

В комнату зашла загорелая девушка.

– Здесь. – Я поднялся с кровати. – Только он куда-то ушел.

– Я подожду его здесь?

– Ждите.

– Вы откуда? – девица присела на кровать Зелинского.

– Из Алма-Аты.

– Я жила в Алма-Ате.

– Да? А в какой школе учились?

– В 39-й.

– В каком году школу окончили?

– В 68-м.

– Как?

Я вгляделся в гостью. Ну и дела. Передо мной сидела Аня Бобикова.

Она тоже узнала меня.

– Ты сейчас где?

– В МГУ на биофаке. – Она придирчиво осматривала комнату. Сейчас отдыхаю в Феодосии.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.