авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 26 |

«FB2:, 01.13.2012, version 1.0 UUID: PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Бектас Ахметов ...»

-- [ Страница 7 ] --

– Что это с тобой?

– Ревнуешь? – засмеялась девушка грез и действительности.

– А ты как думаешь?

– Думаю, что если так, то напрасно.

– Хорошо бы..

– Мы с тобой две мандавошки.- тихоня покровительственно улыбнулась. – А кому нужны мандавошки?

– Мне нравится, как ты материшься.

– Нравится, потому что я умею материться.

– Да… Материшься ты по-французски.

– По-французски? Хо-хо… Скажешь тоже.

– Материшься ты по-русски, но стоит тебе выпустить матерок, как у меня в голове начинается сплошное "пуркуа па" и "уи".

– Ха-ха.. – засмеялась детский психиатр. – Я же говорю: ты фрукт еще тот.

Фрукт я недозрелый. В таком виде и сорван с дерева. Иришка то ли специально, то ли просто так сказала, что читает все истории болезней в дурдоме.

– Как бы я хотел, чтобы ты стала моей женой. – вырвалось у меня.

– Только одного хотения мало…- тут же спохватился я.

– Ну конечно… Твоим предкам подавай сноху казашку.- Ириша решительно не врубалась.

– Причем здесь предки? Решаю я.

– Ничего ты не решаешь.

– Дурочка… Пройдет время и предки поймут, что такая как ты – для них сплошной шиздец. – я размечтался. – А для меня… Ну ты и сама знаешь… – Балдежный ты… Дай мне сигарету.

На секунду задумался: "Что посеешь, то и пожнешь. Ха… Сеятель".

Моя судьба сосредоточена в кубическом сантиметре первобытности. И этот кубосантиметр вел себя так, что приходилось то ползти по-пластунски, то в зимнем бору замерзать.

… Мы вышли из ресторана. Захотелось отлить и предмет самовластия не то, чтобы пробудился, но заявил о своем присутствии решительно и настой чиво. В таком состоянии его можно было выводить в люди.

Я справлял нужду и Иришка не думала отворачиваться. Она смотрела на моего недоумка широко раскрытыми глазами и бесстыже смеялась.

Бедные медики, чего они только не видят каждый день.

Через два дня я обидел ее. Она плакала, но я не придал значения.

"Никуда не денется, простит". – думал я. Она не простила, потому что ей было уже все равно – на меня ей было наплевать. Не извлек я урока из ее пла ча по Омиру. Слезы девушки грез и действительности означали для нее смену исторических вех.

Омир пришел с агентурным донесением.

– Ирка влюбилась в однокурсника-хирурга. Сосутся они прямо на лекциях.

Бедный Омир, бедный я. Мы с ним следили за положением в Чили и прозевали возникновение плюралистких тенденций. Мир стоял на пороге начала движения Еврокоммунизма.

Иришка пришла на последнюю встречу игриливой. Я выглядел жалко.

Она сказала то, что я и без нее знал про себя. Психиатр говорила о нашем фамильном комплексе неполноценности. И уходя навсегда от меня, сказала то, что, в общем-то не обязательно и следовало бы говорить.

Она спросила:

– Ты приведешь ко мне своих детей?

Валера с Ситком купили в ЦУМе хрустальную люстру для новой квартиры и объявили, что эта люстра Ситки Чарли.

Квартира в писательском доме. Четыре комнаты, длинный коридор с холлом, просторная кухня с балконом. Мама заняла столовую, папа – каби нет-спальню. Мне отвели северную с балконом, Шефу – маленькую, которую по старой памяти называем детской. Ситка спит на кушетке в холле.

Предполагалось, что Джон, приходя домой в отпуск будет жить в детской, а Шеф со мной в северной комнате. Но это на словах.

Осенью 71-го Джон в последний раз побывал с десять дней на старой квартире в отпуске. Он искал друзей-анашокуров. Вернулся домой пару раз пья ный.

В старом дворе было куда как проще. Друг друга соседи знали хорошо и, что можно ждать от нас всем наперед известно. В новом доме, говорила мама, соседей-писателей следовало остерегаться.

Словом, если Джона и брать домой в нынешнем состоянии в отпуск, то ненадолго. Джоновское сознание уже не то, каким оно было в 69-70-м годах.

Джон напропалую гнал гусей.

С нами на одной площадке поселился с женой и двумя маленькими детьми успешный литератор Саток. На первом этаже жили семьи поэтов Гарифуллы и Бахадыра, на третьем – семья переводчика Махмуда. На четвертом этаже друг против друга получили квартиры семьи Ислама Жарылгапова и писательницы Галины Черноголовиной.

Во втором подъезде – профессор филологии Ныгмет с женой Магриппой, главный редактор издательства Асет с женой Софьей, сын крупного писателя филолог Бурат с женой Тарлан, писательская пара Карашаш и Аслан. Кроме упомянутых лиц жили в доме и другие писатели, но в развитии дальнейшего сюжета участия они не принимают.

Галина Васильевна Черноголовина заместитель главного редактора журнала "Простор". Муж ее Геннадий Александрович работал собкором "Учительской газеты", дети Боря и Маша учились в институте.

Валера называл писательницу сестрой, а она в свою очередь обращалась к Ситку не иначе как к Александре Самсоновне – такое имя-отчество Валера придумал для мамы еще в 58-м году.

Галина Васильевна заскакивала к нам не более чем на пару минут.

Валера и она шумно приветствовали друг друга, непременно целовались, папа спрашивал:

– Как Геннадий, Боря, Маша?

Не забывал заходить и Ислам Жарылгапов. Ситка и Ислам продолжили, начатые в 57-м на Кирова,129, исторические разбирательства.

Жарлыгапов давно уже не редактор писательской газеты. В настоящее время он директор бюро пропаганды художественной литературы.

В начале 50-х Жарылгапов заведовал в ЦК КП Казахстана отделом культуры, позже учился в Высшей дипломатической школе. Вернулся из Москвы и вплотную занялся литературой.

Ислам блестяще владеет русским языком. Что уж до казахского, то здесь, гласила молва, равных в республике ему не было. Язык кочевников полон глаголов с одним гласным – вроде "тур", "жур", "кет". На слух слова воспринимаются понуканиями-тычками табунщика.

Жарылгапов взялся за окультуривание родного языка, для чего и придумал под тысячу новых слов, которых до него или не было вообще, или если они и обозначали какое-то понятие, то резали слух. Кроме того, что сосед с четвертого этажа занимался еще и художественным переводом, вдобавок ко всему он прекрасный рассказчик.

Словно отвечая на вопрос, почему он при таких талантах не пишет свои вещи, дядя Ислам как-то сказал:

– Не хочу и не умею врать.

Книг в его доме море. Кроме того, Жарылгапов выписывал газет, журналов на сто рублей в год. Почтальонам иной раз тяжело таскать скопившуюся за месяц уйму журналов, из отделения звонили дяде Исламу, просили самому прийти за подпиской. "Писатель должен знать все". – говорил Бунин. Глядя на Жарылгапова, возникает желание уточнить:

"Писатель должен знать всего понемножку". Выдавать нужду за добродетель все равно, что врать. По-моему, сочинительство стоит того, чтобы хоть немного, но пофантазировать. Дядя Ислам здесь что-то путал – игра воображения это не совсем вранье. Может, не мог он заставить себя сочинять по дру гой причине? Из-за того, что привык смолоду излишне много читать?

Ситка продолжил, начатые в 57-м споры с Жарылгаповым. Одним из пунктов разногласий стоял Солженицын – Фамилия у него, заметь: Сол-же-ни-цын – "солжет" и не дорого возьмет.- говорил дядя Ислам. – И отчество у него характерное, Исаевич. Фотографию я его не видел, но уверен: он еврей.

– Еврей? Вы что-то путаете, дорогой дядя Ислам. – смеялся Ситка Чарли. – Солженицын стопроцентный американец!

– А я тебе, о чем говорю? – улыбался Жарылгапов.

Говорили они и о боге.

– Люди сами себе придумывают богов. – сказал дядя Ислам. Сегодня для нас боги Карл Маркс, Ленин, Сталин.

Против Сталина Ситка ничего не имел. Тем не менее за бога он обиделся.

– Бога нельзя придумать! Как вы не понимаете! – Ситка махнул рукой. – Ладно, Сталин…Но это не бог… А Маркс с Лениным – это черти собачьи… – Черти – не черти, но других богов у нас нет.

Жарылгапов уходил и Шеф спрашивал:

– Ну как? Отвел душу?

– Да ну его… – Ситка Чарли снисходительно улыбнулся, вздохнул.

– Глупый он.

Принципиальности Жарылгапова, временами доходившей до беспощадной непреклонности, остерегались многие. В том числе и мои родители.

Почему? Валера как-то обмолвился:

– Ислам считает нас обуржуазившимися.

Избегал внеплановых встреч с Жарылгаповым и Аблай Есентугелов.

Здесь возникала загадка. По повадкам Есентугелов чистоплюй похлеще Жарылгапова, к тому же они оба аргыны, и казалось бы обоим дружить да дружить на единой платформе. С любым человеком можно договориться.

Есентугелов и Жарылгапов свободно могли прийти к единой позиции на почве аргынства. В этом случае дядя Аблай заимел бы мощного союзника в борь бе с писателями-западниками – Ислам великолепный полемист и в споре на газетных страницах с тем же Ахтановым не выглядел бы столь беспомощным, как окниженные заступники Аблая из института литературы.

Дядя Ислам говорил про нас, аргынов:

– Слово "аргын" происходит от тюркизма "аргун". Что есть чистое племя. Поэтому пышным цветом цветет у нас аргынофобия.

Насчет аргынов дядя Ислам бессовестно загибал. Кто мы такие?

Такие же, как и все приспособленцы.

…Собеседницы по дому у матушки Софья, Фирюза и Карашаш.

У кого что болит, тот о том и говорит. Тетя Софья преподавала в нархозе историю КПСС и просвещала Ситка на темы взяточничества в вузах.

– Этот П. берет тыщами, а этот Н. так вообще объелся деньгами колхозников. – тетя Софья возмущалась страстно. – Вор на воре и вором погоняет.

Мама обращается с тетей Софьей аккуратно – от дяди Асета, ее мужа зависит очередность продвижения книги в тематических планах издательства.

Потом тетя Софья сама по себе женщина резкая, языкастая.

Старшего сына дяди Асета и тети Софьи Сейрана мы знали еще по старому двору. Парень отчаянный.

К примеру, за ним числился эпизод, когда он в ЦГ поспорил из-за очереди в винный отдел с двумя грузинами. Один из них обозвал Сейрана калбитом. Наш сосед ничего не сказал и, как только получил из рук продавщицы водку, встроил по всей высоте пузыря бутылку "Столичной" в физиономию кавказца. Его товарищ дал деру, а сам, злоречивец, с утыканным осколками лицом, орошал очередь кровью.

Сейран без суеты, не торопясь, ушел из магазина.

Он проучился год в университете на юридическом, бросил учебу и сейчас ходил с центровскими наркоманами Саркисом, Сужиком, Клочковым. Год назад вместе с ними Сейран угодил и за решетку, парни попались на краже костюмов из магазина "Восход". Просидев с полгода, Сейран не переменился. Тетя Софья и дядя Асет не справлялись с ним, на скандалы приезжала милиция, Сейран дрался и с ментами.

В растерянной беспомощности тетя Софья стала прибегать к помощи врачей из третьего отделения дурдома.

Врачи не могли не видеть, что Сейран никакой не больной, а обыкновенно избалованный парень, но по просьбе родителей его по несколько месяцев не выпускали из больницы. Сейран выходил из дурдома еще больше обозленный на родителей, жизнь сына тети Софьи окончательно выстроилась по схеме "квартира – Советский РОВД – дурдом".

"Из "трюма" меня подняли после обеда 14-го и завели в кабинет к замначальника по РОР. В кабинете кроме него сидели дядя Боря с каким-то полков ником в форме внутренних войск. Я рассказал дяде Боре, как меня здесь избивают, держат в "трюме". Дядя Боря молчал.

Дядька с полковником ушли, а меня избили до потери сознания и бросили в ПКТ. После 10 дней в ПКТ я оказался в санчасти. Врачи нашли у меня ту беркулез. Зэки в санчасти мрут, как мухи, а этап в сангород еще неизвестно когда будет. Мама, мне нужен рифадин. Врачи говорят, что на сегодня силь нее лекарства нет.

Не хотел расстраивать вас. Но что делать?

Нуржан."

Доктор сидел в Целинограде. Дядя Боря по делам службы часто приезжал в родные края и матушка попросила его заглянуть к племяннику. Дядька ес ли и хотел как-то облегчить своим посещением участь Доктора, то после жалобы в присутствии лагерного начальства поделать ничего не мог. Доктор на ивный. Кто же жалуется на дубаков в их присутствии? И что мог, даже если бы он и захотел, сделать с ментами дядя Боря?

Ситка теребил меня.

– Джон постоянно спрашивает о тебе. Ты бы сходил к нему.

…Я поднимался на второй этаж РПБ и стучал в обитую дранкой дверь третьего отделения. Дверь моментально распахивалась и медсестра, едва взгля нув на меня, кричала в глубь коридора:

– Джонни, к тебе пришли!

По коридору в темно-серых пижамах взад-вперед сновали больные.

Откуда-то сбоку появлялся Джон и мы шли в, расположенную на одной с отделением площадке, столовую.

Стеновые панели столовой выкрашены синей масляной краской, в одном углу умывальник, в другом – на высоком кронштейне телевизор, на окне ре шетка. Запах заветренной, отдающей прокисшим подливом, пищи.

Джон ел, запивая чаем, беляши и жаловался на мучавшую его жажду.

– Во рту сушняк, никак не напьюсь.

– Сигарет хватило?

– Полпачки осталось.

– Я принес тебе пять пачек "Примы".

– Ништяк.

От лекарств глаза у Джона зашмаленные, кончики пальцев на правой руке пожелтели от никотина.

Сегодня он в сознании. В прошлый мой приход говорил, что чай надо пить без сахара и что в больнице больных кормят человеческим мясом.

– Домой хочу.

– Потерпи.

– Ты дома не сиди, гуляй. Ладно?

– Хорошо.

Я уложил в сумку банки. Можно уходить.

– Ты извини. Но мне надо. Срочно.

– Беги.

Раз в неделю к Джону ходит тетя Рая Какимжанова. Дачку она приносит солидную. Кроме котлет и прочего горячего в сумке у нее яблоки, иногда пара апельсинов, московские конфеты, печенье из цэковского магазина, сигареты "Казахстанские", свежие газеты.

Тетя Рая работает начальником канцелярии в Министерстве финансов.

Дядя Ануарбек уже не в Обкоме партии – несколько лет назад его назначили ректором Алма-Атинской партшколы.

Все три дочери Какимжановых замужем, живут отдельно. Иксан родился в 62-м, дядя Ануарбек сдувает пылинки с последыша, но ничем особенным не балует. Четырехкомнатную квартиру дяде дали, но в старом доме, где все комнаты одинаково небольшие. Мама ругает тетю Раю:

– Иксану нужны хорошие условия, а ты не можешь заставить Ануарбека сходить к Кунаеву.

– Ой, что ты говоришь? Кунаеву не до нас.

Поругивает, но уже за глаза, Какимжановых и Шарбанка.

– Эти Какимжановы ненормальные… При таких связях живут как все.

С кликухой для Шарбану Доктор промахнулся. У Шарбану может и вороватая походка, но бегающие глаза тетушки не вызывают ассоциаций с крысой.

Шарбанка земноводное.

Глава С Энергетикуменя предддипломная практика на "Наука и станции,последние новости с переднегособрать материал на дипломное проектирование. рас сентября у Алма-Атинской ТЭЦ.

Надо бы сходить в планово-производственный отдел представиться, помелькать и я учу не по учебникам. В журнале жизнь" края отечественной мысли. Подробно и интересно сказывается о выгодах строительства гидроаккумулирующих электростанций, МГД-генераторах, об атомных электростанциях.

Страна встала на рельсы строительства блочных станций. И это еще не все. С укрупнением единичных мощностей атомные электростанции становят ся конкурентоспособными с тепловыми станциями.

С практикой вышла неувязка.

Весной в кредит купили телевизор "Рубин 410". Кредит оформлен на Шефа. По цветному телевизору Шеф и я собирались смотреть чемпионат Европы по футболу в Бельгии, Олимпийские игры в Мюнхене и серию матчей наших хоккеистов с канадскими профессионалами.

Олимпиада в Мюнхене и первые игры с канадцами совпали с началом практики.

… ТЭЦ в получасе езды от дома. Сказать легко, собраться и поехать не то, чтобы трудно, но и не просто, когда за пол-секунды до истечения второго тай ма Нина Еремина истошно завопила: "Иван Едешко через всю площадку посылает мяч Александру Белову…!" Олимпийские игры ЦТ показывало утром, вечером и ночью. Какая тут практика?

Работать невозможно.

Сначала не знал, как объяснить на станции, почему опоздал с появлением. Потом ломал голову над тем, как выкрутиться за месячное отсутствие на ТЭЦ. Оглянуться не успел – четыре месяца практики как не бывало. Мне нужны исходные данные на дипломное проектирование, а кроме меня на Ал ма-Атинской ТЭЦ из наших на кафедре никого не оставили.

С каким лицом появлюсь на станции и буду просить выдать показатели на проектирование?

Неувязка с практикой породила незадачи в институте. Что я покажу руководителю диплома? Поймет ли он, что я тут ни причем и так сложилось, что во всем виноваты Едешко, Белов, Курнуайе с Эспозито и организация "Черный сентябрь"?

Отходя ко сну, я вспоминал о дипломе, на мгновение становилось страшноватенько. Минут пять настраивал себя перед сном: обязательно на следую щей неделе, в понедельник, схожу к начальнику планового отдела ТЭЦ, уговорю его, возьму исходные данные, а там и с руководителем диплома позна комлюсь.

Наступал понедельник, с утра которого находились удобные отговорки не торопиться – дело то серьезное, основные мероприятия переносились на вторник, со вторника – на среду, и новая неделя один к одному повторяла предыдущую.

Однокашники Пила с женой Жанкой четыре месяца работали и собирали материал для диплома на Ермаковской ГРЭС, староста Валихан проходил практику тоже на блочной станции, но уже в Джамбуле, Витька Варвар честно оттрубил на Топарской теплоэлектроцентрали.

"Ничего, – успокаивал я себя, – посижу безвыходно пару деньков и наверстаю". Меня не смущало меня то, как я не различал отличий между основны ми категориями и понятиями экономики энергетики. Экономика сущая ерунда.

Чем был занят? Днем смотрел телевизор, читал газеты, к вечеру ехал к Бике или встречался с Омиром.

Врачи у Бики в легких нашли подозрительное пятно. Похоже на туберкулез. В больницу ложиться Бика не хочет, работает на укладке асфальта. У Оми ра порядок – все дома и в университете дела на мази.

…Шефа родители перестали донимать с женитьбой. С начала 73-го они переключились на меня. Ситок считает, что я излишне стеснительный и мне необходимо помочь… Девчонок на факультете раз в шесть больше парней. Одни за одной они выходят замуж. После третьего курса женился и Пила на Жаннке. С соседом по старому двору дружим с первого курса. Поджарый, хорошего роста Пила самый видный парень на потоке. С Жаннкой из второй группы он ходил два го да. И сейчас они все время вместе. Дома, в институте за одной партой, гуляют по коридору, держа друг дружку за руки.

Отец Пилы Курмаш замначальника городского ОБХСС. Мужик с крутым характером: властный, в два счета любого может послать до евбазы.

До женитьбы Пилы я часто пропадал у него дома.

– Вчера опять твоя мать звонила. – сказал Курмаш.- Что это она тебя всегда ищет?

– Да так. – Сказал я так, будто ищет она меня постоянно по делу.

– Нет, не так. – Резко поправил обхэсэсник. – По-моему, ты непорядочный.

В зале, на видном месте висит подарок Курмашу от друга юриста – чеканка с портретом Сталина. Внизу к портрету приклеена, отпечатанная на ма шинке, сопроводиловка: "Пусть Солнце скрыли облака, едва ли это на века".

Пила не в отца, он в мать. Мама у него тихая.

Пила считает, что я им помыкаю. Есть такое дело. Помимо всего прочего он помогает мне по учебе. У него склонность к техническим предметам. Дела ет за меня лабораторные, помог дочертить курсовой по ТММ.

На втором курсе я крупно расстроил его.

На экзамен по теоретическим основам электротехники (ТОЭ) я шел готовый получить "неуд". ТОЭ предмет серьезный, куда как серьезней курса физи ки Путилова. Мало того, что необходимо вникать в природу процессов, так и описываются процессы неизвестным нам, экономистам, математическим аппаратом. На лекции по ТОЭ ходил я через раз и вместо того, чтобы записывать, как все, делал вид, что слушаю старшего преподавателя Альберта Алек сандровича Меттуса. Меттус преподносил предмет мягко, ненавязчиво, так, словно рассказывал о вещах нам доступных, понятных.

Подобная манера подачи материала размагничивала, но некоторые из сказанных вещей волей-неволей застревали в голове отдельными, несвязанны ми между собой, обрывками.

Пила лекции по ТОЭ не пропускал, сказанное под диктовку успевал записывать, и в том, куда и как бегут сильные токи разбирался от природы хоро шо.

…Меттус не обращал внимания, что все мы списывали. Подходил к экзаменующимся, спрашивал, как думается. Ему отвечали, что думается прекрасно, лучше и не надо. Хорошо бы только, чтобы и дальше никто не мешал списывать. В парте у меня лежал, пронесенный с собой учебник Атабекова. Списал я быстро. Раз пять прочел, повторил про себя и уселся перед старшим преподавателем.

Память великая вещь. Рассказывал я, не заглядывая в списанное из Атабекова.

– Ответами вашими я удовлетворен. – сказал Альберт Александрович.

– Послушаем теперь, как вы ответите на дополнительные вопросы.

Я перевел дыхание.

– Скажите, в чем сущность метода симметричных составляющих?

Мне повезло. Метод симметричных составляющих как раз застрял в голове именно так, как об этом поведал на лекции Меттус.

– Та-ак… – Альберт Александрович улыбнулся. – А сейчас ответьте мне, какое из ряда вон выходящее событие происходит в цепи "эр-эль-цэ"?

– Вы имеете в виду емкостной эффект? – Я сделал умное лицо.

Мне не просто повезло. Мне крупно повезло. Емкостной эффект тоже засел во мне с лекции.

– Да, да… – Меттус расплылся от удовольствия. – А теперь для проформы, – он посмотрел на меня извиняющимися глазами. – изобразите в операторной форме методом контурных токов уравнения цепи "эр-эль".

Такие уравнения для Пилы, что для меня сага о Коминтерне.

Я попался. Меттус смотрел с полминуты, как я застыл с ручкой в руке, вглядываясь, как баран на новые ворота, в схему. Да забодай коза эти контурные токи! Альберт Александрович что-то понял.

Придвинул к себе листок с ответами и сказал:

– Вы перезанимались.

Я промолчал.

– Я ставлю вам отлично. – Альберт Александрович вручил мне зачетку. – Ответили вы лучше всех.

Лучше бы он не говорил последних слов. Потому, что их слышал и Пила, который готовился вслед за мной отвечать.

Он получил четверку и дня два я не решался смотреть ему в глаза.

– Пила сказал, что у тебя просто язык подвешен. А так ты… Витька Варвар передавал настроение Пилы. – Особенно понтовался он из-за того, что Меттус додумался сказать, что ты ответил лучше всех на потоке.

Пила прав. Хотя язык тут ни причем. Надо учить уроки. День и ночь. И тогда будет все хорошо и отлично.

Если Меттус по стечению вопросов принял меня за книжного червя, то заведующая выпускающей кафедрой Майя Николаевна Выползова восприни мала мою особу намного проще. На ее лекции я вообще не ходил, встречались мы только в коридоре. Не посещал занятия по экономике энергетике не только потому, что предмет излишне примитивен, но еще и потому, что сама завкафедрой казалась мне специалистом схематичным.

На экзамене она спросила про структуру управления тепловой электростанции, а я ей в ответ:

– Уместно напомнить о трудностях, которые сопровождают изыскания советских ученых, работающих над проблемами термоядерного синтеза. Я без зазрения совести отвергал структуру управления электростанции, как мелочь, мешающую понять, над чем действительно следует задуматься. – Установ ки ТОКОМАК – будущее энергетики… Но проблема в том, что… – Достаточно. – осадила меня Майя Николаевна. ТОКОМАКи хоть и крыть нечем, но в моей редакции они ей решительно не нравились. Она отправила меня с глаз долой, поставив четверку.

Был случай и другого рода. Со второго курса за мной хвост по электрическим машинам. В электромашинах я ни капли не соображал – слова из курса не поддавались запоминанию. До третьего курса все мы были студентами инженерно-экономического факультета, с 71-го наши две группы передали в ведение чистых энергетиков. Декан энергетического факультета Сергазы Жиенкулов и его заместитель Михаил Пак взялись за задолжников.

Я дважды просил направление на пересдачу у Пака. Тот отправлял меня играть в футбол. Пришел я и в третий раз к замдекана. Он и в третий раз по гнал меня на стадион.

Вернулся домой к двенадцати.

– Сдал электрические машины? – спросила мама.

– Никогда мне не сдать эти долбанные машины. – Сказал я и улегся на кровать.

– Почему?

– В третий раз направление на экзамен этот засранец не дает.

– Кандай засранец?

– Есть там один. Пак, замдекана.

– Почему Каира не попросил с ним поговорить?

– Сколько может он просить за меня? Каиру Махметовичу я надоел.

Исполняющий обязанности доцента кафедры теплоэнергетических установок Каир Махметович Омаров уважает моего отца. Но надо знать меру. Он и без того немало сделал для меня.

– Что теперь? – матушка не отставала.

– Что-нибудь придумаю. – Я повернулся к стене. – Не мешай… Хочу спать.

Проснулся я через три часа. Разбудила матушка. Она стояла в пальто и совала мне в нос какую-то бумажку.

– На.

Это было направление на экзамен. Внизу подпись заместителя декана "М.Пак".

– Ты что, ходила в институт? – Я соскочил с кровати.

– А ты что думал?

В деканате находились Жиенкулов, Пак, другие преподаватели, когда вошла мама.

– Кто тут Пак? – спросила матушка.

– Я. – Поднялся заместитель декана. – Что вы хотели?

– Я ничего не хочу. – Мама смерила его презрительным взглядом. Это ты хочешь, чтобы мой сын стал бандитом.

– В чем дело? – На защиту заместителя встал Жиенкулов. – Вы кто такая?

– Это ты кто такой? – Матушка развернулась на декана.

– Я декан факультета Сергазы Ахметович Жиенкулов.

– Так ты брат Шары?

– Да.

Шара Жиенкулова известная танцовщица.

– Брат Шары и тоже хочешь, чтобы мой сын стал бандитом?

– Апай, подождите. В чем дело?

– Вот этот Пак не дает моему сыну направление на экзамен. Хочет, чтобы сына выгнали из института… Пак спросил:

– Как фамилия сына?

– Ты лучше напиши мне на бумажке свою фамилию.

– Зачем?

– Завтра я пришлю к вам комиссию из ЦК.

…Утром я пришел на кафедру электрических машин к преподавателю Борисову.

Он взглянул на направление и присвистнул.

– Это твоя мать вчера приходила в деканат?

– Она.

– Мамаша у тебя не подарок. – Борисов хихикнул. – Давай зачетку.

Трояка тебе хватит?

– За глаза.

Из однокашников один только Валихан принимал меня таким, какой я есть и возражал против устоявшегося мнения о том, что я оболтус, которому место на историческом факультете КазГУ. Староста наш служил в десантных войсках, после армии работал на производстве и говорил:

– Бека, ты – большой балдежник.

Витька Варвар не варвар. Носил он фамилию Курако. Хоть и учился Витька примерно так же как и я, но человек он любопытный.

Кличку получил он на просмотре румынского фильма "Колонна". По равнине скакали с топорами на лошадях, натянув на лица лисьи морды, варвары.

Витька спросил:

– Это кто?

– Ваши предки. – ответил я.

– Ужас. – прошептал Курако.

Мама его преподавала математику в 28-й школе, отец Виктор Степанович отставной подполковник медицинской службы вел занятия по медицине в институте иностранных языков, а на досуге лихорадочно рас сказывал о богатеях – Ты слышал о начальнике ХОЗУ Совмина? Его фамилия Бабник.

– Виктор Степанович, – уточнял я, – не Бабник, а Бабкин.

– Так я и говорю, Бабник. – взахлеб повествовал старший Курако. Знаешь сколько у него денег?

– Сколько?

– Миллионы.

Виктор Степанович прихрамывал на одну ногу. Не как "Твист о гейн", но заметно. С утра он пил портвейн, к вечеру наливался до краев, бродил по округе пьяненький, но милиция его не трогала.

– Мария Леонтьевна, – говорил участковый маме Варвара, – вашего мужа мы не забираем.

– Что его забирать? Тихий инвалид войны.

Варвар парень экономный. Когда я рассказал маме, как Витька умудрился прожить в Топаре четыре месяца на десять рублей, то Ситок, видавшая вся кие виды, не удержалась от восхищения.

– Жадный молодец! Бери с него пример.

Прожить на червонец в чужом городе и при этом поправиться на четыре килограмма Варвару бы не удалось, если бы с ним в одной комнате не жили однокашники Канат Дильдабеков и Жусуп Калымбетов.

Они привезли с собой тушу барана, несколько кругов любительской колбасы, два ящика макарон. Колбасу они просили Витьку без их ведома не тро гать. Витька просыпался с уходом Каната и Жусупа на ТЭЦ и первым делом нарезал себе на завтрак любительской. Отрезал он так, чтобы не было замет но. Дильдабеков и Калымбетов возвращались со станции и возмущались:

– Опять нашу колбасу ел!

Колбаса висела у окна на веревочке. Витька не мог понять, откуда они узнавали про его баловство с любительской. Нарезал то он аккуратно. Пригля девшись, увидел еле заметную, сделанную ножом, метку. Посмеялся про себя Витька, да и стал делать свою метку, ту что повыше оставленной Жусупом с Канатом. Канат и Жусуп продолжали хмуриться, но попрекать обжорством прекратили Что касается бараньей туши, то Витька говорил друзьям:

– Вы езжайте себе спокойно на станцию. А я пока приготовлю бешбармак.

– Любишь бешбармак? – беспокойно спрашивал Калымбетов.

– Я люблю казахов. – говорил Варвар. – У вас и кухня хорошая. Еще мне нравится казы.

После Топара Жусуп разочаровался в однокашнике.

– Твой друг Курако нехороший. – говорил он мне.

– Жрет много?

– Откуда знаешь?

– Знаю.

…– Ленка болела. Пока с Любкой искали ампициллин – ни до кого не было дела. – Коротя расставлял шахматы.

– Ребенок болеет – плохо. – Шеф сделал ход. – Сейчас как?

– Любка колет ее десять дней… Хрипы прошли. Та-ак… Что ты мне тут готовишь? – Коротя задумался и сказал. – На той неделе я звонил тебе на работу.

Сказали, что ты на базе.

– Ну да… Два дня с Димкой там проторчали.

Вовка Коротя геофизик и работает в трех километрах от города в Волковской экспедиции. Жена его Люба физик. У них две дочери Лена и Катя.

Женился в 71-м и Мурка Мусабаев. Мурка заведует отделением в инфекционной больнице. Полчаса назад звонил, обещал подойти.

Матушка зовет меня на кухню. Передача готова. Сегодня я иду кормить Ситку и Джона.

В столовой третьего отделения пожилая женщина беседует с молоденьким парнем. Женщина встает, подходит к умывальнику, моет руки, возвраща ется за столик. Паренек доедает коржик.

Мы сели через стол от них, Ситку госпитализировали позавчера, глаза у него зашмаленные, он суетится, Джон психует.

– Джонни, погоди… – Ситка соскочил со стула. – Сейчас я возьму у буфетчицы ложки.

Джон ничего не говорит и руками лезет в кастрюльку с бешбармаком.

– Джонни, говорю тебе, погоди… – Ситка нетерпеливо стучит в задраенное фанерным листом окошко раздаточной.

Джон продолжал ковыряться в кастрюльке.

– Вера, нам с братишкой нужны ложки!

Окошко раздаточной открылось.

– Вот ложки, Джонни… – Ситка Чарли глянул на Джона и сказал. Что не мог подождать?

– Иди на х…! – алюминиевая ложка полела на пол.

– Ты что?!

– Ты мне остох…л! Иди в п…! – Джон замахнулся на Ситку Чарли.

Семейно-психический камнепад перегородил дорогу через перевал. В эти минуты для меня четко и ясно обрисовалось положение, в какое угодила на ша семья. Это даже не несчастье, а последствия непонятной природы разрушительнейшей катастрофы в горах. Глыбины продолжали валиться с вершин и спереди и сзади. Перевал закрыт навсегда.

"И это только начало, – думал я, – Впереди бесконечная зима".

Картина цапающихся моих безумных братьев отображалась во мне внутренним грохочением. Я уже не испытывал жалости ни к себе, ни к сумасшед шим братьям. В эти минуты я ненавидел и Ситку, и Джона.

Сейчас я по-настоящему понимал, что подлинный ужас существования нашей семьи возможно ощутить только здесь, в пропитанной кислым томат ным духом столовой третьего отделения.

И умереть нельзя, и жить невозможно. "Прощай, труба зовет..".

Положение трубовое.

…Я миновал проходную больницы и чуть ли не бегом преодолев три квартала, пытался собрать, воссоединить себя. Мама не понимает, где мы нахо димся. Она хорохорится. А папа…? Валера все понимал… Бедный, бедный папа… В какой мы очутились западне, по-моему, лучше всего понимал один только я. Потому, что все надежды родителей сомкнулись на мне и, что из этого могло получиться, знал только я один.

Я замедлил ход и задумался.

Внезапно, ни с того, ни сего передо мной далеким видением промелькнула Таня Власенкова. Она возникла не на секунду-две, – на короткий миг, – и тут же рассеялась.

"С неба лиловые звезды падают…". Я вздохнул и быстро пошел.

29 или 30 мая 1973 года. Позавчера приезжал пьяный Пила. Он был за рулем.

– Ты в своем уме?! – кричал Пила. – Выползова не включила тебя на защиту. Дурак, без диплома останешься!

Он прав. Тянуть больше нельзя, промедление смерти подобно. Надо идти к руководителю.

– Жигер Айтказиевич? – остановил я мужчину с портфелем.

– Да.

– Я Ахметов, ваш дипломник.

– Ахметов? О-о! Наконец-то. Давно мечтал с тобой познакомиться. Он протянул мне руку. – Пошли.

Поднялись к нему в квартиру. Руководитель бросил портфель на диван.

– Хорошо, что пришел. Вчера Майя Николаевна говорила о тебе. Я был против твоего исключения из списка… Сказал ей, что надо сначала послушать тебя, разобраться. – Руководитель распахнул окно.

– Жарко сегодня. – Он повернулся ко мне лицом.- Так. Хорошо, что пришел. Мы могли бы и не встретиться… Через неделю я улетаю в Москву. Ладно, показывай, что принес.

– Жигер Айтказиевич. – Плести венские кружева поздно. С этим мужиком вроде можно договориться. – Я болел. Почти год болел… Короче… На днях диплом будет готов.

– Что? Ты пришел ко мне без дипломной работы? – Руководитель присел на диван.

Нельзя сказать, что он чересчур удивлен, но и не без этого.

– В том-то все и дело… То есть, не совсем… – Моя домашняя заготовка рассыпалась. – Говорю же, я болел, но о дипломе не забывал, работал… – Э-э… Да ты парень проблемный… Майя Николаевна говорила, что ты шалопай порядочный, но что столь запущенный, я и предположить не мог. – Ру ководитель стукнул по диванному подлокотнику. – Если так, то что остается? Бери академический.

– Нельзя мне академический брать.- Мне стало жутко холодно от слова "академический". Нет, только не академический. – Поверьте, я сделаю диплом за два дня. И вы еще успеете его почитать.

– За два дня? – Преподаватель рассердился. Я переборщил, я оскорбил экономику энергетики. Руководитель встал с дивана. – Не много ли на себя бе решь?- хмуро спросил он. – Я, например, не взялся бы сделать диплом и за три месяца.

– Что вы… В самом деле? Это же… – Я чуть было не сказал уничижающее слово про экономику, но остановился и переключился на работоспособность. – Я за одну ночь курсовую делаю.

– Ты можешь делать все что хочешь. Я тут причем?

– Мне нужен отзыв на проект.

– На несуществующий проект отзыв я не дам. Пока не поздно, бери академический.

"Налетели вдруг дожди, наскандалили…". Я не по уму выстроил разговор с руководителем и перегнул палку. Диплом не только об экономике. Есть там и техническая часть. Но все равно при встречном движении на арапа можно было проскочить.

Все беды враз отступили, померкли. Высшее образование обернулось несчастьем – на ровном месте я потерял диплом. Надо подготовить маму. Что я ей скажу? Что бы я не сказал, этого она не перенесет.

Вот тебе и Едешко с Беловым.

Теперь все.

Папа и мама, не перебивая, слушали меня. Матушка не охала и не вздыхала. Отец гладил подбородок.

– Я так и знала. – Сказала мама.

– Выхода нет. – Сказал папа. – Надо брать академический.

– Академический? – встрепенулась Ситок. – Ни за что! – отрезала она и сурово посмотрела на Валеру.

Мама отодвинула в сторону пиалушку с чаем и заключила:

– Ты сделаешь диплом и защитишь со всеми!

Папа побледнел.

– Он заболеет.

Матушка тряхнула головой.

– Пусть заболеет, пусть сдохнет! Но смешить народ я больше никому не позволю.- Она гневно взглянула на меня и вновь рубанула без замаха. – Умри, – но сделай!

Фу-ф…Мама…А я боялся за нее. Я то думал она начнет плакать, хвататься за сердце, но матушка не только не заплакала – она даже не растерялась, не запаниковала. Такой я ее еще не знал. "Так победим!". "Революционный крепче держите шаг!". Как я сделаю диплом, я еще не знал. Но матушка сказала так, что теперь-то я был уверен, знал, что диплом сделаю.

Итак, перед нами стоит задача в стиле Едешко – Белова одной передачей, через всю площадку, решить исход матча на последней секунде. В роли Ива на Едешко Ситок, я – Александр Белов.

– Что нужно от меня? – Мама внимательно смотрела на меня.

– Первым делом надо уломать руководителя дать отзыв на диплом.

Потом – кого-то подослать к Выползовой. Дальше что? Дальше нужно надавить на начальника планового отдела ТЭЦ, чтобы мне выдали данные на проектирование. Остальное я вытяну сам.

– Кого можно подослать к твоей… Ползовой?

– Каира Махметовича.

– Хорошо. Я поговорю с Каиром. – Она озабоченно посмотрела на папу. Он молчал. Перевела взгляд на меня. – Иди спать.

Наутро я заявился в институт. Давненько здесь не бывал. На площадке первого этажа разговаривали Майя Николаевна и Каир Махметович. Выползова заметила меня, Каир Махметович стоял спиной ко мне. Они говорили обо мне.

Майя Николаевна упиралась: "Думайте, как хотите, Каир Махметович, но последняя группа защищается тринадцатого июня…".

– Майя Николаевна, по-моему, вы путаете диплом с кандидатской диссертацией. – это были последние слова исполняющего обязанности доцента, ко торые я слышал, поднимаясь по лестнице.

День прошел незаметно. Мама ничего не говорила, а я и не спрашивал. С кем она без меня разговаривала, мне было неизвестно, но что работа прово дится, ощущалось по ее спокойствию.

Утром следующего дня позвонил дядя Боря.

– Приезжай ко мне в банк.

Кабинет дядьки на втором этаже. Первый заместитель управляющего Республиканской конторы Госбанка читал "Казахстанскую правду".

– Твоего Жигера Даирбекова неплохо знает Мукаш, начальник нашего ВЦ. – Дядя Боря снял очки, отложил газету в сторону. Он был краток.

– Сейчас он у себя разговаривает с Жигером. Спустись к Мукашу. После того как договоритесь, снова зайдешь ко мне.

Руководитель диплома, опустив глаза, с кислой физиономией слушал начальника вычислительного центра. Мукаш под стать дяде Боре, мужик дело вой.

– Ты знаешь, кто за него просит? Если бы ты знал, какой человек наш Баке!

Жигер Айтказиевич поднял на меня глаза.

– Приходи ко мне в семь часов.

Я поднялся к дяде Боре.

– Только что я звонил к управляющему Алма-Атаэнерго. Он дал указание Веселовой помочь тебе. Езжай на ТЭЦ. В плановом отделе тебя ждут.

Начальница планово-производственного отдела теплоэлектроцентрали нервничала.

– Мне звонила из Алма-Атаэнерго Веселова. Ругалась. Вы, говорит, почему Ахметову не даете учиться? А я вас знать не знаю. – Она подошла к шкафу с папками. – Какие показатели вас интересуют?

– Пока точно не знаю. Лучше давайте все. Желательно за последние десять лет.

Жигер Айтказиевич отзыв написал, но будущему проекту рекомендовал поставить не пять, хорошо или трояк, а положительную оценку.

Страхуется. Вместе с отзывом дал дипломную работу позапрошлогодней выпускницы, написанную на ту же, что и у меня, тему по автоматизации про цессов на электростанции.

Чертежи трубы Вентури и электрофильтров вместе с плакатами мама поручила заботам дочери Есентугелова Флоры, арифмометр выдали в Госбанке.

Понеслась.

Дипломная работа, которую дал руководитель, упростила задачу.

Тормозила техническая часть – вычисление критериев Прандтля, Рейнольдса занимало много времени. Подумал и плюнул на точность. Что они там с логарифмической линейкой будут проверять? Порядок цифр вы держивается? Выдерживается. Что еще надо?

Писал диплом набело. Мама сидела на диване, напротив и все двое суток, что я провел в столовой, не смыкала вместе со мной глаз.

Приносила кофе, сигареты, сидела рядом и наблюдала.

На столе ворох бумаг. Я потерял листок с данными для диаграммы.

Рылся в бумагах минут десять. Не могу найти. Мама приподнялась с дивана, наугад подняла бумажку: "Не эта?".

– Не лезь! – крикнул я.

На всякий случай взглянул на ее бумажку. Что ты будешь делать!

Это был тот самый листок.

На третий день я пошел собирать подписи руководителей экологической, экономической и технической частей проекта. Собрал, вернулся и залег на сутки спать.

Меня поставили в предпоследнюю группу защищающихся. Дядя Боря позвонил насчет меня начальнику планово-производственного управления Румянцеву. Юрий Сергеевич председатель ГЭКа. Защита прошла ровно.

Придирался только Сысков с кафедры теплоэнергетических установок.

Мол, почему взялся сравнивать трубы Вентури с электрофильтрами? Я, дескать, предупреждал не делать так. Я разошелся и эзоповым языком посове товал ему внимательней почитать учебник по экономике энергетики, там все ответы. Сысков разозлился. Румянцев велел ему отстать от меня.

Совещалась комиссия долго. Вышла секретарь и сказала:

– Спорят из-за тебя.

Румянцев настаивал поставить мне отлично, Выползова умоляла комиссию не делать этого. Сошлись на четверке.

Каир Махметович пришел к нам в гости обмывать диплом и сообщил:

– Сысков жаловался на тебя… Говорит, наглец этот Ахметов. Я ему объяснил: это не наглость, а уверенность в своих силах.

Глава "Подавляющее большинство публикацийдля исследованияпониманияэнергоиспользованиясих пор уначала термодинамики… И этоприменяетсякогда в указанных авторов свидетельствуют за то, что до многих ученых и специалистов (как в нашей стране, так и за рубежом), нет единого физического смысла второго в то время, КазНИИ энергетики более десяти лет назад состояния металлургических процессов успешно метод анализа термодинамических систем с учетом первого и второго законов термодинамики".

Такими словами начиналось введение к отчету "Энергетический баланс Балхашского горно-металлургического комбината". На титульном листе штамп с грфом "секретно", надпись: "отпечатано в 5 экземплярах". Внизу – "Научный руководитель, канд. техн. наук И.Х.Озолинг".

Кому Озолинг посылает под грифом "секретно", тиражом в 5 экземпляров недовольство учеными и специалистами, не понимающими смысла второго начала термодинамики? Отчет должен пройти обсуждение на секции Ученого Совета института, значит, прочитает его рецензент.

Один экземпляр отсылается на завод. Там-то, скорее всего, отчет никто не будет читать. Остается рецензент, которому до лампочки, как и, кто понима ет физический смысл второго закона термодинамики.

Балдежный этот Озолинг.

Иван Христофорович Озолинг родился и вырос в семье обрусевшего прибалтийского немца в Москве, учился в Петроградском политехническом ин ституте на инженера-электротехника. В 1927 году с Ландау и другими менее известными учеными по делам закупок экспериментального оборудования находился в Германии, позже работал в Наркома те путей сообщения. С началом войны Озолинга выслали в Казахстан, где в конце 41-го осудили на 10 лет с дальнейшим продлением срока заключения. Наказание Иван Христофорович отбывал под Джезказга ном.

Освободили его в 56-м. Спустя два года Озолинга позвали руководить филиалом нашего института в Караганде. В начале 60-х он переезжает в Алма-Ату заведующим лабораторией промышленной энергетики, позднее лабораторию разукрупнили и передали в лабораторию оптимизации развития энергети ки КазНИИ энергетики.

3 сентября Озолингу исполнилось 70 лет. На пенсию Иван Христофорович уйдет в декабре, а пока он работает над новым отчетом и обучает меня основам эксергетического метода анализа термодинамических систем.

Рабочий день у него начинается с просмотра газет "Юманите диманш", "Морнинг стар" и "Нойес Дойчланд". Иван Христофорович посвящает десять ми нут пересказу прочитанного, мы внимательно слушаем.

Сотрудница патентного отдела Майя Иосифовна восхитилась выправкой Озолинга:

– Иван Христофорович, вы прекрасно сохранились!

На что он ответил:

– Это не я, это меня сохранили.

Сталина он хоть и называет "усатым", но, по-моему, до сих пор боится. Хрущеву благодарен и не поддерживает в своем присутствии ругательных раз говоров про Никиту Сергеевича.

Заведует лабораторией оптимизации развития энергетики любимчик директора института энергичный Жаркен Каспакович Каспаков, кандидат наук, выпускник МВТУ. Принимать к себе меня у Каспакова желания не было. Накануне папа звонил ему, – Жаркен двоюродный брат жены Есентугелова – Каспаков однако ворчал на то, что экономистов в лаборатории и без меня полно.

Директор института Шафик Чокинович Чокин. До осени 73-го я много слышал о Чокине и полагал, что он естественник: физик, математик, на худой конец – химик. Широкая известность бывшего Президента Казахской Академии наук в моем представлении не вязалась с энергетикой, у которой, как я тогда думал, солидной науки быть не могло.

На газетных фотографиях у директора КазНИИ энергетики молодое, целеустремленное лицо. В жизни Чокин другой. По коридору института шел, мед ленно поднимая ноги, 61- летний седой старик. Сотрудники замедляли ход, останавливались, здоровались. Директор в упор не видел подчиненных, смот рел только вперед и ступал так, словно главной заботой его было, как бы ненароком не оступиться.

Группа наша занимает, отделенную от лаборатории коридором, комнату за железной дверью.

Второй по значимости сотрудник в группе промэнергетики Володя Семенов. Ему 35 лет, весной он защитил кандидатскую. В декабре он должен принять от Озолинга группу.

Володя, прежде чем усесться за бумаги, отпирает правый верхний ящик стола, достает нарукавники и протирает влажной тряпочкой рабочее место.

Усаживается, звеня связкой ключей, отпирает левый верхний ящик. Достает остро заточенный перочинный ножичек, логарифмическую линейку, каран даши, ластик и поворачивает голову к сидящему через проход Озолингу. Спрашивает, как ему понравилась вчерашняя передача "Очевидное-невероят ное". Иван Христофорович уважает Володю и за глаза называет его старшим братом.

Третий в группе – сорокалетний маленький торопыга Нурхан, по прозвищу Лал Бахадур Шастри. Если Володя основательный и правильный тугодум, то Шастри, напротив, думает быстро, но не всегда правильно.

Озолинг поругивает его, и Шастри, чтобы думать в правильном направлении, напропалую переписывает учебники по теории металлургических про цессов и термодинамике. Переписывает книги днем и ночью он не только потому, что желает научиться мыслить, но еще из-за того, что хочет отвлечься от дум, по впившейся занозой в его сердце, профоргу Альбине.

Марьяш, жене Шастри 26 лет. Она и машинистка, и материально ответственное лицо лаборатории. От Шастри у нее трое детей. Она постоянно забо тится о муже.

– Нукуш, ничего не нужно? – Марьяш гладит по голове Шастри.

Шастри нужны две вещи. Защитить диссертацию и завладеть сердцем Альбины. Что важнее – он для себя еще не решил, потому продолжает яростно переписывать книги.

…Эксергия, анергия – понятия, на которых строится метод Озолинга по анализу термодинамических систем. Читаю отчет и скучаю по экономике энергетики.

– Ты не сильно занят? – спросил Володя.

– Изнываю от безделья. – ответил я.

– Тогда посчитай эксергию соединений. Вот список… Твои расчеты пригодятся. Впереди работа с Чимкентским свинцовым заводом… Список химических соединений на ста страницах. Володя показывает, как рассчитывается эксергия. Задание для роботов.

– Покурим? – Шастри вызвал меня для разговора в коридор.

Шастри курит не в затяг. Дым у него валит изо рта, из носа, глаза слезятся.

– Ты считаешь для Володи эксергию?

– Считаю.

– Делай копии.

– Зачем?

– Семенов уходит от нас и никакой Чимкент делать не собирается.

– Ну и что?

Шастри прокашлялся, сплюнул на пол.

– Он заберет с собой твои расчеты.

– Пускай забирает.

Шастри замотал головой.

– Нельзя. Это твой труд.

– Какой еще труд? Любой дурак в два счета сделает.

– Все равно делай под копирку.

Неделю идут холодные дожди, рабочие меняли батареи и в неподключенных к отоплению институтских комнатах мерзли сотрудники.

В коридоре стоял запах карбида.

Из комнаты напротив в белом плаще с башлыком вышла инженер Фая.

– Ты комсомолец?

– Вестимо.

– Вестимо? – она поправила завиток над ухом. – Принеси свой билет, я поставлю тебя на учет.

У Фаи голосок избалованной барышни.

– Пошли со мной на стенд.

– Там что?

– Сегодня комсомольское собрание. Надо оповестить всех под роспись. – Она капризно наморщила носик. – Надоело… Теперь ты вместо меня будешь народ собирать.

Фая, выгнув шаловливым котенком головку, вышла через низкую дверь во двор института и зажмурилась.


Светило Солнце, институтский двор пересыхал после ночного дождя.

У автомобильной ямы лениво разговаривали шофера с механиками. То тут, то там блестели черные лужи. Фая обходила их плавно, не спеша и, каза лось, будто испытывала желание поводить носком туфель по воде.

Остановилась у входа на стенд и сказала:

– Хорошо.

– Что хорошо?

– На воздухе хорошо. Ты разве не чувствуешь?

– Немного душновато.

– Фу, какой ты противный! – Она огляделась. – Ладно, на тебе список комсомольцев. Обойдешь… А мне надо в магазин. Засмеявшись, Фая протянула мне листок и повернула обратно. – Ну я побежала.

Самая боевая из лабораторных женщин татарка Альбина. Ей 36 и она жена завлаба Рината Шарафутдинова. По ней то и изнемогает Лал Бахадур Шастри. Раза три-четыре за день под разными предлогами Альбина вбегала к нам потискать Володю. Семенов как будто не понимал, чего от него хочет профорг. Альбина весело болтала и быстро переходила к борьбе с преемником Озолинга. Володя молча сопротивлялся, Альбина распалялась и видимо досадовала на присутствие в комнате посторонних – тогда бы Семенов уж точно не отвертелся.

Шастри, не поднимая глаз на борцов, молча переписывал книгу Вольского "Теория металлургических процессов". Альбина пыталась стащить со стула Семенова. Она гибкая, сильная, Володя тоже не слабак, к тому же мужчина. В один из моментов Альбина чуть было не уронила со стула Семенова, последним усилием он вырвался из рук татарки и выдохнул: "Ты ме ня чуть не задушила"! Пунцовый, взлохмаченный Семенов отряхивался, поправлял сбившиеся нарукавники.

Альбина, верно, не знала, за чем ей нужно стаскивать со стула Володю – с другой стороны, по иному ей не растормошить Семенова.

Кроме Альбины заходили в нашу комнату и другие женщины лаборатории. Надя Копытова, Таня Ушанова, Умка и Фая.

Надя не замужем, работает в институте с 59-го года. Володя называет ее Шемонаихинской – она из Восточного Казахстана, по образованию математик, и сейчас в группе прогноза Аленова.

Таня Ушанова, или как ее называет лабораторная молодежь, Ушка, приехала в Алма-Ату из Ленинграда вслед за мужем, чимкентским парнем, с кото рым познакомилась на втором курсе политехнического. В настоящее время чимкентец защитил кандидатку, получил доцента энергофака политеха.

Ушла от него Таня три года назад и сейчас замужем за сэнээсом лаборатории плазмы Михайловым.

Умка, как и первый муж Ушки, чимкентская казашка, училась в Москве, в Плехановском. Шесть месяцев назад вышла замуж за моего дальнего родственника Мерея, сына дяди Сейтжана, известного писателя. Сего дня Умка очная аспирантка Каспакова.

Фая окончила политех два года назад. Из всех четверых она единственная коренная алма-атинка. Живет неподалеку от нашего старого двора, в быв шем Военном городке. Папа и мама у нее врачи.

Кроме нее в семье есть старший брат и сестра.

Никто из них не помышлять тискать Семенова. Заглядывали они что-то спросить, поболтать. К примеру, Надя Копытова рассказывала, как отдыхала в Алупке, куда она ездит каждое лето лечить легкие.

Ушка приходила поспорить насчет прогнозных показателей выработки электроэнергии тепловыми станциями на 1980 год. Умка не энергетик и гово рила больше о Карле Марксе, которого сильно почитала, трепалась и о Франце Кафке, которого она еще не читала, но рекомендовала всем обязательно прочесть.

Фая заглядывала реже. Капризуля, как я про себя ее называл, приходила звать пить чай.

– Индийский заварили! И молоко есть.- Зазывала Фая.

– Конфеты есть? – спрашивал Шастри.

– Конфет нет. Будем пить с тыблоками. Ушка принесла.

Тыблоками Фая называет яблоки. Она их опускает нарезанными в чай.

Фая любит поесть что-нибудь остренькое. Корейскую морковь, чимчи, фунчозу.

Папа вторую неделю в Кисловодске, а в Алма-Ате конференция афро-азиатских писателей. Маме дали три пригласительных билета на открытие кон ференции, во дворец имени Ленина с нами пошла тетя Шафира. Бывшая соседка остается самой близкой подругой Ситка.

В прошлом Шафира танцовщица. Мать у нее узбечка, отсюда наверное у маминой подруги и редкая обходительность – с тетей Шафирой Ситок ни разу не перекинулась худым словом. Мало того, подруга для мамы образец дляя подражания. Тетя Шафира умеет красиво обставить быт.

Дом у Курмангалиевых полная чаша. Посуда венецианского стекла, саксонский фарфор Х1Х века. Но самое главное достижение дяди Урайхана и тети Шафиры дети. Они у них сверхблагополучные, хорошо устроили свою жизнь.

Старший Мурат, сам по себе шикарный мужик, у него молодая красивая жена. Защитил кандидатскую, работает стоматологом. Идущий за ним Булат парень не промах. Женат на очень интересной и умной узбечке. Он архитектор, с кем попало не водит дружбу, хоть и молод, но принимает у себя дома людей исключительно значительных и перспективных. Сестра Мурата и Булата Ажар медик и замужем за тренером и судьей по водному поло. Под стать мужу спортсмену.

Крупная, энергичная. Прекрасная хозяйка.

Папа говорит: "Курмангалиевы просто так в гости никого не зовут".

Последние годы завсегдатаями застолий в доме замначальника областной милиции стали супруги Сарсенбаевы, те, что продали маме столовый гарни тур. Из-за них Валера не хочет идти в гости к Курмангалиевым.

– Опять придут эти Сарсенбаевы и будут весь вечер хвастаться своими детьми. – Жалуется папа.

Сарсенбаевские дети поголовно кандидаты наук.

– Пусть хвастаются. – Мама надевает на левую руку золотой браслет с рубинами. – Тебе нечего стыдиться своих детей. – Она внимательно всматривает ся в трюмо. – Они не виноваты, что у них такая судьба… Я всем говорю, что дети у меня особенные.

Да уж. Когда нечего сказать, то мама запросто выдаст нужду за добродетель.

…Матушка недовольна отцом. Валера не нашел лучшего времени поехать в Кисловодск, – как раз перед писательской конференцией.

Поначалу ворчала, а потом прониклась подозрением: это неспроста. В два телефонных звонка она дозналась о том, что на курорт папа поехал не один.

Подозрения укрепились после того, как ей стало известно, что новая кассирша Литфонда, не проработав и недели взяла на двадцать дней отпуск без со держания.

Мама надоедала звонками бухгалтеру Литфонда. Фарида Абдрахмановна не знала, что говорить. Закладывать директора ей неудобно, но и отвечать за отца ей тоже не с руки. Мало-помалу бухгалтер раскололась:

– Не знаю, где Абеке нашел эту… Женщина одинокая, кассир исполнительный… Но… Матушка торжествующе воздает по заслугам своей бдительности:

– Говорила же: сколько волка не корми… Слушать одно и то же противно и я попросил ее:

– Мама, завязывай! Пусть папа немного развлечется. Ты что ревнуешь?

– Никто никого не ревнует! Фи-и! Нужно очень… Ты бы знал, какая она страшная!

– Тогда почему ты никому покоя не даешь?

– Глупый! Отец твой тратит на нее наши деньги!

– На курорте без денег нельзя. Луна-парк, лимонад, мороженое… – Прекрати сейчас же! – закричала она.

– Ты провокаторша!

Говорят же: "Что мать вобьет – никакому отцу не вытащить".

Оставшиеся до возвращения отца две недели не прошли для меня бесследно. Валера прилетел ночью, и наутро он с улыбкой подошел ко мне, собира ясь обнять. Я всего лишь увернулся и не подал ему руки.

Всего лишь. Зачем я так сделал? – ведь был я не против того, чтобы отец развеялся. Этого я до сих пор не понимаю, но папа не то, чтобы обиделся, – он срубился. Он посмотрел на меня так растерянно и подавленно, что я тут же догадался, что натворил.

Исправлять положение было поздно, извинения отец не принимал. С мамой через три дня он уже разговаривал, но меня в упор не замечал.

Через десять дней играя в преферанс, папа потерял сознание и упал со стула. Ситка и кто-то из гостей отнесли отца в кровать, вызвали скорую. Врачи измерили давление, послушали сердце и сказали:

"Гипертонический криз".

Отцы для нас, что вывеска над магазином или ателье. Для меня отец даже не вывеска. Не пойму себя. Мама определенно самодур, но она намного бли же, роднее, иногда я и сам чувствую себя мамой – ее слова, мысли, поступки, любого сорта – дурные или не очень – мне понятны и, что там говорить, ми лы. С отцом давно у меня все не так.

Чем дальше, тем больше я отдаляюсь от него и самое примечательное – нет желания понять, что с ним происходит.

Если бы не так, довел бы я его до гипертонического криза?

Эль Пуэбло!

Унида!

Хамаси равансида!

Та-та, та-та, Та-та-ра-та-та!

Марал, Омир и я миновали "Кооператор" и поднимались по Панфилова к Оперному театру, Шли и во все горло отпевали прощальную Народному един ству.

Марал остановился, поднял над головой гитару и закричал:

– Товарищ Альенде! Ты проиграл, потому что в руках правых оказались экономические рычаги. Но мы победим!

Навстречу спускались два мужика лет за тридцать. Один высокий с бородкой, в очках, второй – ростом поменьше, но покрепче, с сумкой в руках.

Они остановились. Марал полез объяснять, почему победил Пиночет.

Очкарик улыбался, его спутник достал из сумки скомканные трусы, расправил и надел их на голову Маралу. Наш друг и товарищ сквозь трусы не пере ставал голосить за Альенде.

– Ты что делаешь?! – закричал я.

– Мне так хочется. – сказал тот, что поменьше.

Вмешался длинный.

– Не обращайте внимания… Я его еле-еле из трех компаний вытащил. Драться лезет… – Он весело протянул руку. – Эдуард Максимовский, журналист.

Его друг тоже представился.

– Анатолий Лукьянович.

– Ты не футболист? Играл за чимкентский "Металлург", за "Кайрат"?

– Угу. Откуда знаешь?

– В шестьдесят третьем тебя снесли в штрафной киевлян и Степа забил пенальти Банникову.

Лукьянович осклабился.

– Смотри, помнят меня.

Раз такое дело, надо бы по быстрому разойтись. Лукьянович не торопился уходить, как не прекращал говорить за Альенде и Пиночета Марал. Трусы он снял, но Лукьянович вновь надевал ему их на голову.


Я отвел в сторону Омира.

– Этих надо наказать.

– Согласен. Но они нас в шесть секунд в арыке утопят.

– Сбегай к гостинице… Найди кого-нибудь из казачат… Скажешь: русаки казахов бьют.

– Уже полдвенадцатого… – Омир взглянул на часы. – Кого я найду?

– Кого-нибудь да найдешь. Заодно поищи какую-нибудь палку.

Длинный не оттаскивал футболиста от Марала. Поглядывал по сторонам и ухмылялся. Марал с трусами на шее приближался к Лукьяновичу, тот крутил его за нос. За разговорами мы переместились к забору, за которым недостроенный фонтан Оперного театра.

Омир вернулся с худеньким казачонком Кайратом. Под курткой, за спиной у Омира горб – за ТЮЗом он выломал штакетину.

Максимовский забеспокоился.

– Что это у тебя там?

– Я горбатый с рождения. – захныкал Омир.

Длинный поверил. Хотя десять минут назад у моего одноклассника никакого горба не было. Максимовский отошел к Лукьяновичу. Марал продолжал вести репортаж с трусами на шее, я давал установку Омиру и казачонку:

– Ты берешь на себя очкарика. – сказал я Омиру. – Мы с тобой, – Я обратился к казачонку, – выключаем второго.

– С кого начнем? – спросил Омир.

– Вырубаем одновременно по моему сигналу. Идите к ним и не зевайте.

Максимовский вновь почуял неладное, подошел ко мне.

– Вы парни что?

– Да ничего. Я вот думаю, надо бы замыть недоразумение. Как считаешь?

– Я – за. А где возьмем?

– Это не военный вопрос. Возьмем в ЦГ у сторожа.

Пятерка удалялась от Оперного театра к ЦГ. Марал не умолкал, Омир вел под руку Максимовского, справа от журналиста – казачонок и с левого края шел Лукьянович.

Я зашел за забор. Поискал глазами подходящую палку. Валом валялись шершавые доски с вбитыми гвоздями, палок не было. Глянул вправо и увидел хорошую вещь: вдоль забора лежала тонкая, метра два длиной, водопроводная труба.

Позднее я думал, кто кроме меня более всего повинен в эпизоде у Оперного театра? Лукьянович простодушно пьяный хам, не более того. А вот его друг Максимовский, что не думал увести от греха подальше друга, а только что и делал, что наблюдал и ухмылялся, – мерзавец.

Глумливый мерзавец.

Пятерка удалилась метров на двадцать. Я быстро догонял компанию.

Только бы раньше времени никто не обернулся. Никто не обернулся.

Когда между мной и пятеркой осталось метра полтора, я крикнул:

– Толик! Получай!

Лукьянович обернулся, удар пришелся слева по голове. Футболист подался было вперед, но, еле слышно ойкнув, стал приседать, откидываясь тулови щем назад. Омир забыл про установку. Вместо того, чтобы двигать Максимовского, он ударами штакетины в лоб добивал Лукьяновича.

Журналист спохватился, поднял брошенную мной трубу и заорал на все Калинина. Омир отпрыгнул от него, бросил штакетину и рванул через сквер, казачонок побежал к ТЮЗу, Марал удалялся в сторону гостиницы "Алма-Ата", Максимовский размахивал трубой, Лукьянович лежал на спине.

Я догнал Омира.

– Куда пойдем?

– Пошли ко мне. Предки на даче.

… С утра Омир пинает мяч на зовете. Часа два я ждал, пока он набегается. После игры попили пива и вернулись домой.

Надо узнать, как и что у Марала. Омир снял трубку и в этот момент хлопнула входная дверь. В коридоре появилась моя матушка.

Откуда она узнала, что я здесь? Омир и я застыли на месте.

Ситок села на тахту.

– Что вы натворили?

– Ничего не натворили.

– Тогда почему вас ищет милиция?

Милиция? Я в миг позабыл обо всем на свете. "Я убил Лукьяновича?!". – бешенно застучав, внутри меня сломались ходики, допреж мерно шедших часов. То был не страх за себя, а непоправимая безнадеж ность. Я – убийца.

Скрывать ничего нельзя.

– Нашего товарища обидели… Была драка, я одного ударил по голове трубой.

– А ты что хорошего сделал? – Мама уставилась на Омира.

– Я тоже разок ударил… Палкой по лбу.

Вновь стукнула в прихожей дверь и в комнате появилась тетя Зауре, мать Омира.

– Я приехала с дачи, а в дверь звонит участковый Жуков. Сказал, что Ахметова и тебя ищут. Я позвонила Шакен и пошла на работу.

Участковый? За убийцами участкового не посылают. Но все равно к черту Марала с его бандера росами. Выживет ли Лукьянович? Он, как и Максимовский, нас не знает. Вложил нас Марал, из-за которого все и произошло.

– Шакен, что будем делать? – спросила тетя Зауре.

– Ничего делать не будем. – спокойно ответила мама. – Говорила ему: не ходи с Омиром. Вот результат. Ничего, пусть посидят в тюрьме.

– Шакен, что вы говорите? Какая тюрьма?

– Кыдымга тюрьма. Заслужили. – она поднялась с тахты и бросила мне. – Пошли.

Тетя Зауре остановила ее у дверей.

– Шакен, у вас связи. Надо выручать детей.

– И не подумаю…Что заработали, то и получат.

Матушка велела мне идти к дяде Боре, а сама направилась к Курмангалиевым.

Я побежал к Бике. Дома его не было. Женька сказал, что младший брат играет в торчки у "Кооператора". Так и есть – Гевра и Бика пинали асыки у вхо да в магазин.

– Ты сегодня какой-то обшуганный. – сказал друг.

– Будешь тут обшуганным, если человека чуть не убил.

– Рассказывай.

Бика выслушал и сказал:

– Ничего страшного. Вали все на Омира.

– Он тоже перепугался.

– Еще бы. В тюрьму никто не хочет. А там ой как х…во.

– Хреноверть в том, что мы с Омиром были в тот момент правы. Но сейчас… – Да брось ты думать о терпиле. Если бы даже и убил его, то и х… с ним. Выкручивайся, как можешь.

У Курмангалиевых матушку выслушали, но дядя Урайхан сказал, что начальник Советского РОВД вряд ли послушается его. Мама пошла к Курмашу. Отец Пилы не стал прибедняться и ссылаться на выходной, а сразу же позвонил начальнику райотдела Иванову и попросил его вывести из дела Ахметова.

Звонок Курмаша оказался для меня решающим. Родители Омира через знакомых вышли на замминистра внутренних дел только во вторник, когда материалы дела от участкового успели поступить к дознавателю.

На руках дознавателя было указание меня не трогать, а с остальными разбираться по закону. Омиру понадобился месяц хождений на допросы, убла жать Максимовского, который требовал, чтобы отец Омира, как писатель помог ему с изданием поэтического сборника.

Его друг Лукьянович, пролежав неделю в больнице, наказания для нас не требовал и у Омира ничего не просил.

Что до Марала, то он после избиения футболиста побежал искать спасения от Максимовского в гостиничном пункте милиции. Там его и настиг журна лист. Наш друг и товарищ вложил Омира и меня с потрохами.

Глава ИТолик сидит едвавыкидывая далеко вперед длинные ноги. НаХодит делом Зяма идет к друзьям в альпинисткий клуб. В клубе на нем висит составле нженеру Толику Радзиминскому, по прозвищу Зяма, 26 лет.

Зяма быстро, рабочем месте ли более двадцати минут. Дел у него полно. Первым ние заявок в горспорткомитет, печатание фотографий с последнего восхождения в Фанах, отдельным пунктом визита в клуб посиделки с Шепелем, Дзара хоховым, Колеговым и другими альпинистами.

После чего Толик спешит на работу. В институтском дворе он помогает шоферам ремонтировать машины. Между делом заскакивает на пять минут в лабораторию, справляется о текущей ситуации и вновь пропадает на час, а то и два. Толик всем нужен и он вездесущ. Только и слышишь:

"Зяму не видели?" "Да только что здесь был". При этом ежечасная занятость Радзиминского не означает, что Толик не любит основную работу. В разра ботке экономико-математических моделей в энергетике, которые он ведет под руководством Каспакова, – Зяма единственный специалист в институте.

Объем исследований большой, в московских НИИ подобную тематику поручают, как минимум лаборатории или отделу в человек двадцать, но никак не, сколь бы недюжинных способностей он ни был, одному человеку.

Потому-то на годовом отчете Чокин подводит итоги обсуждения выполнения институтом темы по ЭММ такими словами:

– Мы прослушали выступление ответственного исполнителя. Что могу сказать? За артистизм Радзиминскому смело можно ставить пять с плюсом, но по содержанию… Как и год назад наблюдается отставание.

Что будем делать? Объективность такова, что думаю, придется вновь просить головной институт продлить сроки выполнения отчета.

Уже год как директор при встрече с Зямой спрашивает:

– Ну как, Анатолий Георгиевич, наука и водка совместимы?

На что Толян отвечает:

– Никак нет, Шафик Чокинович! Наука и водка несовместимы.

В прошлом году Зяма и Хаки возвращались в институт из ресторана.

До ресторана побывали в клубе, где приняли по пол-литра белогвардейца на брата. В ресторане обедать не стали, но добавили еще три раза по сто.

До института им оставалось метров пятьдесят – могли бы и потерпеть, но Зяме вздумалось отлить у стен хореографического училища. Хаки, не сходя с тротуара, за компанию с ним тоже справил нужду.

Рядом с ними притормозила "Волга" с матовыми по бокам, задними стеклами. Это была машина замдиректора института Хмырова. На переднем сиде нье рядом с шофером Чокина Аскаром никого.

Аскар крикнул:

– Уходите отсюда!

Зяма, застегивая на ходу ширинку, подошел к машине:

– Аскар, как дела?

Толик бы понял, почему Аскар притормозил, если бы заглянул внутрь салона. Но он не заглянул. На заднем сиденье "Волги" возвращались в институт Чокин и Хмыров.

Хаки не стал заходить в лабораторию, а сразу пошел на стенд к электрикам, где и заснул. Зяма же, покрутившись в коридоре, поднялся к себе. Едва он появился, по внутреннему телефону звонок из приемной:

– Радзиминского и Ташенева к директору.

Чокин разговаривал по телефону, Хмыров и другой замдиректора – Резняков сидели напротив. Зяма поздоровался и уселся в кресло.

Чокин еще разговаривал, когда Толик, разморившись в тепле директорского кабинета, уснул.

Директор положил трубку и спросил:

– Он что спит?

Хмыров просветил Чокина:

– Да вы что Шафик Чокинович, не видите, – он пьяный?

Старшему инженеру Хаки Ташеневу 31 год. Закончил в Москве энергетический институт, работал несколько лет во ВНИПИИ энергопроме, служил в армии. Хаки родной племянник Жумабека Ташенева, того что, дал нам в 60-м квартиру. Работает в нашем институте и Саян – родной сын бывшего председателя Совмина республики.

Привел в КазНИИ энергетики Хаки одноклассник Ерема.

Вообще-то одноклассника Хаки зовут Ермек. Назвал Ермека Еремой Зяма. Назвал так, потому что знает, как сильно сердит на русских Ермек из райцентра Кийма Тургайской области. Кроме того, что Ерема болезненно принимает засилье русских, он еще и переживает за судьбу казах станской науки.

– Школы нет. – сокрушается Ерема.

Еще любит Ерема работать над словом. По вечерам он занят переводами с русского на казахский. Казахский литературный он знает, что касается рус ского, то и здесь он прочный рекордсмен по крылатым фразам. Например, ему принадлежат знаменито по институту известные фигуры речи и слова, та кие как: "сизоф труд", "одиннадцать бабов", "танкероз", "мелькашка", "икабена", "динайзер". За наукой не забывает Ерема и про искусство. Недавно признался: "Мои любимые композиторы Теодо рикис и Мусогорский".

Зяма его хорошо понимает и как-то, расчувствовашись, обнял лабораторного златоуста: "Ерема, ты динайзер моего сердца!".

Ерема работает в прогнозной группе у эконометриста Кула Сафиевича Аленова.

Аленов ровесник Семенова, защитил кандидатскую три года назад в Москве. Подумывает о написании монографии, докторскую намерен защитить в ближайшие пять лет. Печалится об отсутствии научной школы Ерема не случайно. Пример Кула и Володи свидетельствует о том, что благополучный ученый в общей энергетике обычно защищается в возрасте за тридцать лет. В то время как теплофизики, гидрики нашего института управляются, не выходя за пределы тридцати годов. Аленов по нашим меркам за щитился быстро, как быстро стал негласным заместителем завлаба. Ибо неостепеннные возрастные сотрудники кроме Шастри в лаборатории еще Саша Шкрет и Руфа Сюндюков.

Саша работает, не поднимая головы. Отлучается с места только на обед. Шкрет по специальности теплотехник, но общая энергетика ему нравится больше. Таня Ушанова говорит, что из всех нас Саша самый порядочный.

Это так.

Руфа Сюндюков ведет сельскохозяйственную группу. Каспаков говорит, что в лице Руфы лаборатория и институт имеют крупного специалиста, опыт и знания которого высоко ценит Чокин. Если Саша Шкрет никогда не отвлекается на непроизводственные разговоры, то Руфу Сюндюкова хлебом не корми, а дай поговорить про войну на Ближнем Востоке, про Магду Геббельс с Риббентропом, Субудэя, шахиншаха Ирана Пехлеви и транспозицию линии электропередачи в предместье Благовещенска до кучи. К примеру, он заявил, что министр пропаганды Третьего Рейха Йозеф Геббельс своим карьерным ростом обязан жене Магде, ко торую фюрер хотел было поначалу назначить министром, но порешив, что его не поймут товарищи по партии, доверил портфель беспутно несерьезному Йозефу.

Руфа насмотрелся "Семнадцать мгновений весны" и рассказывал нам о разговоре Адольфа Гитлера с Магдой Геббельс так:

– Не будем Магда мешать твоему бабельсбергскому бычку. – сказал фюрер. – Нехай. Пойдем-ка лучше несгибаемая, ко мне в рейхсканцелярию и еще раз поработаем над планом операции "Барбаросса".

– Врешь ты все, Руфа! – возмутился Хаки.

– Точно тебе говорю! – выпятил губы Сюндюков. – Лично сам читал.

– У кого?

– Не помню. Кажется, у Вирты.

– А твой Вирта при разговоре Магды и Гитлера стоял рядом? – съехидничал Муля.

– Вирта не мог стоять рядом с ними. Он советский корреспондент.

– Тогда значит ему сама Магда или Гитлер интервью дали. – пришел на помощь Хаки.

– Не морочьте мне голову! – важно ответил Руфа. – Точно вам говорю! Разговор такой был, а как о нем узнал Вирта – дело десятое.

Большой знаток Руфа и религии. Однажды зашел спор на тему жил или не жил Иисус Христос. Сомнения развеял опять же Сюндюков:

– Точно вам говорю: был такой. Жил и работал Иисус Христос в Иерусалиме простым сутенером.

– Ты это что, Руфа… – расхохотался Зяма. – За что же тогда его в боги произвели?

– За скромность. – сказал Сюндюков.

Фая в группе Руфы и обожает своего руководителя. Кроме нее подчиняется Сюндюкову и зямин однокашник Муля. Плотненький, с вздернутым носом Муля считает на логарифмической линейке тепловой баланс коровника и напевает: "Я тучка-тучка-тучка, а вовсе не медведь…". Все бумаги у него строго по папочкам, карандаши всегда отточены, скрепки не разбросаны как попало по ящику стола, а хранятся в коробочке из под монпансье.

Шастри кроме того, что изнемогает по Альбине, почитает Мао.

Цитирует два-три раза в день изречения Председателя. Любимая его цитата "острием против острия". Нравится Шастри и подкалывать Озолинга.

– Иван Христофорович! – с порога объявил Шастри. – Я принес вам книгу по эксергии товарища Нягу. Хотите ознакомиться?

– Конечно. – Иван Христофорович нацепил очки. – Давайте поглядим.

Шастри раскрыл книгу.

– Очень любопытно… – Озолинг шевелил губами. – А что это… перевод с румынского? Нягу, что румын?

– Румын.

Иван Христофорович брезгливо отбросил книжку.

– Что может хорошего написать какой-то румын?!

22 декабря – День энергетика. С утра семинар, после обеда праздничные мероприятия: общеинститутское собрание, внутрилабораторный стол, вечер с танцами.

В повестке семинара обсуждение статьи аспирантки Умки о влиянии структурных сдвигов в промышленности на энергопотребление.

Умка поставила в известность собравшихся:

– Тенденция прощупывается.

Шастри поднял руку и шаловливо спросил:

– А кроме тенденции у тебя больше ничего не прощупывается?

Умка, а вслед за ней и все остальные, рассмеялись.

Председательствующий Каспаков недовольно постучал карандашом по столу:

– Ты это… Нурхан, можешь без своих… как там… – Что и спросить нельзя?! – вступилась за мужа Марьяш.

– Марьяш, не мешай! – попросил Жаркен Каспакович.- Это семинар или что? Давайте посерьезнее.

– А ты не пробовала применить коэффициент регрессии? – задал вопрос Аленов.

– Забодал ты своей регрессией. – подал голос Володя Семенов.

– Крестьянин! – отозвался Аленов. – Без регрессии нет прогноза!

Поднялся Озолинг.

– Я не разбираюсь в экономике. И все же… Кхе-кхе… Полагаю, объективность экономических расчетов стала бы, если не абсолютной, то близкой к ней, начни мы наконец считать исключительно по энергозатратам. Я имею в виду эксергию… Каспаков усмехнулся.

– Иван Христофорович, все это давно и всем известно. – Завлаб выпятил губы.- Предлагают производительность труда считать в джоулях. Ха… Предла гать предлагают, но сами не знают, как это делать.

Озолинг замахал руками, снял очки.

– Как не знают? Я знаю.

Каспаков смерил Озолинга пренебрежительным взглядом.

– Что вы знаете? Опять будете говорить, что кроме вас никто не знает второго закона термодинамики?

Озолинг огляделся по сторонам и сел на место.

– Иван Христофорович, напомните определение второго начала термодинамики.- попросил Аленов.

Озолинг вновь снял очки и благодарно посмотрел на Аленова. Ему страсть как хочется выговориться.

– Энтропия стремится к бесконечности. – сказал он. – И дело в том, что энергобаланс, составленный методом… Жаркен Каспакович затарабанил пальцами по столу, что означало: семинар отклонился от русла.

"Энтропия стремится к бесконечности". У Нащокина энтропия стремится к некоторому максимуму. Кому верить? Какая существует разница между некоторым максимумом и бесконечностью? Никакой. Потому что это совершенно разные, несравнимые вещи.

Семинар рекомендовал статью к публикации. Умка, размахивая сумкой, подошла к Озолингу.

– Иван Христофорович, вы слышали о журнале "Сайенс"?

Озолинг надел очки и весело посмотрел на Умку.

– Не только слышал. Я его постоянно читаю.

– Как здорово! – воскликнула Умка и вплотную приблизилась к Ивану Хрстофоровичу. – Говорят, там пишут обо всем.

– Обо всем. – подтвердил Озолинг и добавил. – Пишут там даже о запахе из влагалища.

– Какой ужас! – брезгливо поморщилась аспирантка.

– Никакого ужаса. – не согласился Озолинг. – Очень даже интересно.

Он расплылся в широкой улыбке Большой ценитель женской красоты Иван Христофорович рад любой возможности поговорить с интересной женщиной. Умка красива и сознает, почему слезятся глаза у некоторых муж чин, стоит ей ненароком заговорить с ними о пустяках.

Первый год аспирантуры подходил к концу. Весной она родила дочку, но Умка не помышляла с головой уходить в материнство, продолжала собирать материалы, просиживала часами в институтской библиотеке, писала статьи.

Сейчас она сидела по правую руку завлаба и вместе со всеми слушала его тост. Каспаков говорил о науке, о Чокине, с которым беседовал полчаса на зад, о задачах лаборатории на предстоящий год.

Говорил долго, сбивчиво, отвлекаясь на нудные подробности. Хотелось выпить, а завлаб тянул кота за хвост. Когда он с горем пополам выпутался из последнего сложносочиненного предложения, Умка захлопала в ладоши.

– Жаркен Каспакович, вы замечательно сказали о традициях в науке!

Каспаков с довольством крякнул и взглядом поблагодарил аспирантку. Умка правильно поняла научного руководителя. Хотя, если честно, то, что он там наплел про традиции, было менее всего понятно из сказанного.

Поднялся Аленов. Прогнозист взял быка за рога.

– Большую часть сознательной жизни мы проводим на работе. Так ведь? Предлагаю выпить за науку.

Умка прыснула.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.