авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 26 |

«FB2:, 01.13.2012, version 1.0 UUID: PDF: fb2pdf-j.20111230, 13.01.2012 Бектас Ахметов ...»

-- [ Страница 8 ] --

– Кул Сафиевич, я не знала, что вы такой.

– Какой такой? – не понял Аленов.

– Умный. – Она вновь прыснула. – Ой, не могу!

– Ты что, крестьянка?! – Аленов покраснел. – Что ты хочешь этим сказать? По-твоему, я из Гондураса?

Умка, запрокинув голову, укатывалась.

– Ну не из Гондураса, конечно. – Она уже не могла остановиться. Раньше вы мне казались ужасным пошляком.

Фая, Ушка, Альбина переглянулись. Умка не дает никому слова сказать.

…Прошел час. Все женщины, кроме Умки, разошлись по домам. Водка кончилась. Мужики скинулись и я побежал в магазин.. Когда вернулся, в комна те уже и мужиков не было. Умка сидела одна.

– Где все?

– Кто где… – ответила Умка и спросила. – У тебя есть сигареты?

Она курила, копалась в сумке и вздыхала.

– Кажется, я перебрала.- сказала она и спросила. – Ты проводишь меня домой?

– Провожу. Только сначала мне надо в одно место сходить.

– Пожалуйста, побыстрей. Туда и обратно.

На улице тепло. Я нес портфель аспирантки, а она почему-то плакала. "Умка женщина с придурью, но красивая. – думал я.- Что это ей взбрело взять меня в провожатые?".

Дошли до ее дома, я передал ей портфель. Глаза у нее высохли.

– Передавай привет тете Шаку. – сказала Умка.

У Шефа одна за одной две поездки. Первая – на две недели командировка на Запорожский металлургический комбинат. Вернулся довольный.

– Хохлы гостеприимный народ. Особенно хохлушки. Жаль не получилось съездить в Херсон.

В Херсоне живут братья Зелинские. Шеф не переписывался со школьными друзьями, но от кого-то слышал, что Микола с Серегой по окончании инсти тута в Одессе осели в Херсоне.

Через неделю из Запорожья пришло письмо с фотографией девицы в купальнике. На обороте надпись: "Коханный мий".

В конце августа Шеф поехал на картошку в Кокчетав. Остановился на один день у Нурлахи, который не преминул его отвести к дяде Абдулу.

Шеф расцеловал дядю, последний прослезился и подарил племяннику четвертак.

– Гляжу, – рассказывал о встрече Шеф, – навстречу канает наш Валера. Так похожи, что чуть не офонарел.

– Нуртас порадовал кокчетавскую родню своим нравом. – говорил позже Нурлаха. – Все думали, что приехал задавака. А он всех целует, зовет в Ал ма-Ату в гости.

А что задаваться, если дают деньги? Опять же, Шеф никогда не выпендривается. Тем более перед родичами. Я – другое дело. Подумал бы, прежде чем лезть с поцелуями.

Шеф переправил Доктору тридцать рублей и советует мне и Ситке не переживать за него.

– Ничего с ним не случится.

Доктор с год как в Долинке, сангороде для туберкулезников.

"Забота и цель здесь одна – убить время. – писал Доктор. – Здесь оно течет медленно. Зэки ничего не делают, слоняются и живут мыслью, где перехва тить плаху чая, пачку сигарет…".

Письма Доктора образец проникновенности. Язык обогатился ударными, точными словами, которые у Доктора пригнаны так прочно и компактно, что поневоле спрашиваешь себя: "Зачем он пошел учиться на инженера?".

Доктора я мало, когда видел с книжкой в руках, читал он больше газеты, журналы. Присущая ему легкость, с которой он заговаривал зубы своим жерт вам, проявляется и в письме.

В сангороде Доктор пишет зэкам надзорные жалобы, письма любимым.

Самому ему, кроме нас, писать некому.

Зэк живет письмами с воли. На воле живут мечтами.

О загранке я не помышлял. Было не то, что не до нее – реальность такова, что я не пройду спецпроверку. В анкете туриста выезжащего в капстрану указывается место работы и адрес всех без исключения родных. Из-за Доктора в капиталистическую страну меня не выпустят.

Кроме того сведения о Ситке Чарли и Джоне в КГБ усугубят интерес к самому млашему представителю семейства – может и он ненормальный?

Матушка об анкете не слышала и говорила о поездке за границу, как о вполне реальном мероприятии.

– Саган шетелге барпкелю керек.

Папа против: "Рано еще". Мама мотает головой: "Самый раз". Потом, мол, поздно будет.

Пришел домой на обед, а в квартире запах корвалола. На кухне соседка, тетя Софья и мама. На соседке лица нет.

– Тетя Софья, что с вами?

– Успокой маму. – соседка чем то перепугана.

Держа руку на сердце, тетя Софья ушла.

– Что случилось?

– Вздумала меня запугивать. – Матушка быстро дышала и ставила сковородку на плиту. – Я ей показала.

Обычный разговор соседок перешел в невинный спор, после которого тетя Софья потеряла осторожность и пригрозила маме, что скажет мужу, дяде Асету, чтобы тот приостановил выход в издательстве Валериного перевода. На что Ситок не замедлила выставить заслон:

– А я тебя посажу. – спокойно сказала мама.

– Как? За что? – опешила тетя Софья.

– За взятки.

– Какие взятки?

– Думаешь, я не поняла, почему ты все время болтаешь о взятках в твоем институте? Мне все про тебя известно. – Ситок брала неустрашимую тетю Со фью на арапа с присущей ей прямолинейностью и легкостью, с которой маме привычно говорить о вещах малоприличных, но необходимых для того, чтобы создавать вокруг себя пространство порядка и справедливости. – Сейчас позвоню в ОБХСС. Хочешь?

– Шакен, что вы делаете?

– А ты что делаешь? Муж твой главный редактор издательства. И что? Тьфу! Ты понимаешь, кому угрожаешь?

Тетя Софья все поняла и попросила корвалол.

Соседка с первого этажа Фирюза, жена поэта Гарифуллы, работает в библиотеке. Женщина лет тридцати, в самом соку. От Гарифуллы у нее маленький сын. Поэту под пятьдесят, он хорошо выпивает, мало зарабатывает и часто впадает в ревность.

Мама рассказала Фирюзе, как ей удалось пресечь самоуправство Софьи. Молодая соседка посмеялась, и как видно, ничего не поняла.

Потому как сама по секрету поведала Ситку о том, что у нее появился любовник. Любовник не простой, не трухлявым писателям чета.

Берикполу под 60 и работал он начальником отдела кадров Министерства торговли. Кадровик регулярно снабжал Фирюзу сервелатом, свежей кони ной, растворимым кофе, индийским чаем в полукилограммовых металлических банках и еще чем-то еще таким, от чего мама немедленно загорелась и сказала соседке:

– В ЦУМ поступили немецкие ковры и морозильники "Минск".

– Ну и что? – спросила Фирюза.

– Как ну и что? Пусть твой Берикпол достанет мне ковры и морозильник.

Соседка обиделась и сказала, что мама не заслужила почестей от Минторга.

На следующий день матушка позвонила Берикполу.

– Это апашка твоей Фирюзы. Ты не поможешь мне с немецкими коврами и морозильником?

Кадровик, как и его любовница, не слышал анекдот про Обком, который звонит в колокол, почему и послал Ситка далеко подальше.

Есть упоение в борьбе. Мама позвонила в отдел торговли ЦК. Попала на заместителя заведующего.

– Куда смотрит Центральный Комитет? Номенклатурная единица Берикпол Бопешев позорит звание фронтовика, на взятки содержит любовницу, разрушает семью уважаемого в республике писателя.

Замзавотделом послушал маму и сказал, что ЦК не занимается сплетнями.

– Гражданский сигнал вы называете сплетнями? Та-ак. Сегодня же Кунаеву будет известно, как отдел торговли прикрывает взяточника.

На следующий день к нам домой пришел инструктор ЦК. Мама сидела на диване, болтала ножкой и диктовала. Инструктор понуро записывал.

Через два дня, в воскресенье, ближе к обеду, в дверь позвонили.

На пороге стояли два старика. Один из них давний знакомый, профессор консерватории Букен. второй – черный толстяк с орденскими планками на груди.

Валера удивился:

– Букен? Ты откуда?

Букен и толстяк прошли в столовую. Орденоносец поклонился маме и попросил прощения.

– Мен Берикпол.

– А-а-а…! – торжествовала мама. – Сен цундым, ким мыхты?

– Цундым, цундым. – состоятельный крот робко склонил голову.

На следующий день маме позвонили из ЦУМа и попросили оплатить стоимость двух ковров производства ГДР и морозильника "Минск". А еще через день с ней связалась замдиректора гастронома "Россия".

– Я звоню вам из кабинета Берикпола Бопешевича. Мы всегда рады видеть вас у себя.

– Записывайте. – Ситок диктовала на память. – Казы, пятнадцать килограммов, сервелат, пять палок, кукурузное масло, двадцать бутылок, чай индий ский… Шеф узнав о том, как мама загнала в угол состоятельного крота, обнял Ситка.

– Матушка, ты – шантажист.

– Энде. – сказала она.

"Энде" означало у Ситка что-то вроде "что поделаешь?", или "да, я такая".

Глава Д– Придет с работы, попьет чаю и пренебрегаетот нее рассудок как Марьяш не перестает рассказывать о том, как много работает муж.

ля Альбины не секрет, как судорожно теряет Шастри. Но она безжалостно им. В то время снова до утра за работу.

– Твой муж говорит, что запросто поднимает штангу весом в сто пятьдесят килограмм. Ты слышала об этом? – спросил Руфа.

– Он больше может. – ответила Марьяш.

Марьяш маленькая, даже меньше Шастри. Она наполовину татарка и народ зовет ее татарчонком.

…Альбина вбежала в комнату.

– Я на минутку. Володя, мне нужен твой ножик. – сказала профорг лаборатории и уселась на стол. Через минуту она вновь боролась с Семеновым. Володя пыхтел, Альбина хохотала.

Прошло минут пять и с места поднялся Шастри. Подошел к володиному столу, взял в руки перочинный ножичек и, потупив глаза, сказал:

– Вот он ножик. А ты вместо того, чтобы взять его, мнешь и трешь Володю.

Альбина спрыгнула со стола и, уперев руки в боки, нагнулась над Шастри.

– Что-о?! Я тебя…! Что завидно?

Шастри, опустив нашкодившим школьником, голову, вертел в руках ножик.

– Завидно. – признался шалунишка.

Фая поначалу не воспринимала меня. Одно время казалось, что я ей неприятен. Перелом наступил после того, как у них в комнате пересказал самый смешной у Чехова рассказ "История одного торгового предприятия". Смеялась из всех только она.

"Игра сборной Голландии – зрелище для футбольных гурманов". – писал в 1974 году "Советский спорт". Мужчины лаборатории единодушно сходились во мнении: Фая как никто другая мила и умна. Так нежнейше, с чарующим лукавством, улыбаться одними глазами, как Фая, может только она одна. К ли цу ей и наигранная капризность, с которой, впрочем, Фая не переигрывает. Иногда она заходит к нам в комнату просто помолчать. Встанет у окна и за думчиво смотрит во двор, куда-то поверх крыш институтского стенда.

Фая ценит в мужчинах ум, но больше красоту. Ни с кем не делится сердечными тревогами, но все почему-то чувствуют, о ком она думает.

Последние два лета она ездила в Фаны. Это где-то на Памире. Из институтских альпинизмом увлекаются Таня Ушанова, ее ближайшая подруга, Михай лов, Муля, Зяма, Гера Шепель. Ходил в горы и Ерема.

На восхождения Фая не ходила, сидела в базовом лагере, там же кашеварил Муля. На скалы взбиралась Ушка. Тане, как уроженке Рыбинска, первое время горы были в диковинку. Поахала и увлеклась альпинизмом всерьез.

Если синеглазой Ушановой что-то втемяшится в голову, то ее ничто и никто не остановит. Она упорная, как сборная ФРГ – не обращает внимания на счет матча и раскатывает мяч по полю до последней секунды.

Толян у себя в клубе не из первых горовосходителей. Но без таких, как Зяма, на восхождении не обойтись. Толик и по горам лазил как заводной, и но чью в дождь спускался в одиночку из базового лагеря в кишлак за водкой.

Больше всех за Зяму беспокоится его отец, в прошлом работник проектного института, ныне пенсионер и известный в городе держатель большой кол лекции редких марок. Георгий Владиславович тревожится:

Толик никому не отказывает составить компанию – пьет с нами, пьет с альпинистами, с шоферами, с незнакомцами. Про Нину Павловну, маму Зямы, мне известно только то, что она человек мужественный и что работает она профессором педиатрии Алма-Атинского мединститута.

Старший брат Толика Валера тоже врач, но психиатр и то только в прошлом. Шизофренией заболел Валера, как рассказывал мужикам Зяма, после то го как увлекся серьезными наркотиками – морфином, промидолом. Была у него семья, растет сын, единственный и любимый племянник Толяна.

Зяму обожает весь институт. Женщин, любя, он называет тетками.

Они его – каждая на свой лад: Зяма, Зяблик, Толян, Толик.

С Таней Прудниковой Зяма подружился три года назад на картошке в Кугалинском районе. Вот здесь загадка. Загадка не в том, что Таня излишне вульгарна, а в том, что никакой загадки в Прудниковой нет, и, таких, как она, много можно встретить. Хотя опять же, дело вкуса.

Есть и такие, кто от Тани Прудниковой без ума.

А Толик просто привык к ней.

Мещанская Европа накануне перемен.

"Прозвучавшая ранним утром на армейской волне песня "Грандула вила морена", послужила сигналом к выступлению военных. Едва отзвучала пес ня, танки выкатились из казарм и пошли на Лиссабон, к полудню стало известно о бегстве из страны премьер-министра Марселу Каэтану".

"Литературная газета", N 20, 1974.

Мне нравится читать о майоре Отелу Сарайву де Карвалью.

Командующий Оперативным командованием на континенте (КОПКОН) на митингах и по телевидению призывает брать пример с настоящих револю ционеров, выступил против назначения социалиста Соареша премьер-министром, побывал в гостях у Фиделя Кастро.

Володя Семенов действительно собрался уходить из института, Чокин не хочет его отпускать и заставляет по закону о защитившихся аспирантах отра батывать до конца года.

Озолинг научный руководитель Шастри и попросил Володю прочитать последний вариант диссертации Шастри.

Озолинга теребит Чокин – ходят слухи о намерении ВАКа прикрыть Совет по присуждению кандидатских степеней по общей энергетики, Шастри надо поторапливатьсяся с защитой.

– Что Володя скажете? – спросил Озолинг.

– Прочитал я. – Семенов приложил ладонь к виску. – Что могу сказать? У Нурхана много чего про эксергию, но взгляда своего нет.

Это еще полбеды… Идеальный аналог, которым вы предложили ему заняться – пустая декларация. Но настоящее несчастье Нурхана в том, что в работе нет изюминки. Надо переделать.

Шастри полагает, что Володя разоткровенничался не истины ради.

Шастри жаловался: Семенов недолюбливает его. Сейчас, когда Володя камня на камне не оставил от диссертации, Шастри, в темпе, как ни в чем не бы вало, заносит в тетрадь критику.

Досталось шалунишке и от Каспакова. Завлаб тоже прочитал работу и сказал: "Нурхан, ты какой-то бестолковый".

Альбина, так и ничего не добившись от Володи, уволилась. Она, Володя, Шастри живут в институтском доме в микрашах. И дачные участки у них по соседству. Шастри советуется с Ринатом, мужем Альбины, как после зимы открывать виноград, куда деть камни с участка.

Я отнюдь не заработался и не завален неотложными заботами, но мало-помалу забываю о школьном друге. Между тем Бика третий месяц не звонит.

Омир сказал, что наш друг попал в больницу. Позвонил к нему домой, Канат что-то темнит.

– Он не хочет, чтобы к нему приходили.- объясняет он.

Скорее всего, Бика лечится от туберкулеза. Пятно в легких, которое он заработал летом 70-го в тюрьме, на фоне пьянки дало о себе знать. Канат мог бы и не идти на поводу у младшего брата.

Халеловым я не чужой. Если он скрывает от меня факт болезни, то значит Бика сомневается во мне. А мы ведь не только друзья. Так что Бика удивляет меня. Мне узнать в какой больнице лежит Бика пара пустяков – врачуют в городе от ТБЦ в диспансере и туберкулезном институте. Тем не менее, объяснив себе, что Бике пока неловко видеть меня, успокаиваю себя тем, что может и в самом деле еще не время навестить друга.

Как-нибудь потом.

Матушка вернулась из Карловых Вар, а дома колхозом расположилось Нурлахино семейство – он сам, жена Кульшат, дочери Эльмира и Жулдыз.

По возвращении из армии Нурлаха первым делом занялся образованием. Дядя Боря устроил его в учетно-кредитный техникум, по окончании технику ма нашел место экономиста в кредитном отделе Целиноградского областного банка. Нурлахе понравилось банковское дело, и он с намерением глубже познать основы денежного обращения продол жил учебу в институте народного хозяйства. Закончил заочно нархоз и при дядиной поддержке занял место заместителя начальника отдела.

В 69-м Нурлаха решил жениться. За неделю до свадьбы зашел в местный универмаг за костюмом. В магазине он привередничал, переругался с продав цами, те вызвали милицию. Нурлаха, переполненный ожидания свадьбы, оказал сопротивление милицейскому наряду и по неосторожности чувстви тельно ударил мильтона.

Старший брат очутился сначала в следственном изоляторе, а затем его перевели для освидетельствования в психбольницу. Врачи сочли, что ломать челюсть милиционеру из-за костюма, пусть даже и свадебного, способен только человек с длинным приветом и, узнав при этом, что Нурлаха кандидат в члены КПСС имеет еще и двух братьев-шизофреников, дали заключение о невменяемости банковского работника.

Невеста не оценила по достоинству, происшедшего по сути из-за нее скандала в магазине, и выходить замуж за Нурлаху передумала.

В партию Нурлаху не приняли, на работе сотрудники на него косились и он переехал на жительство в Кокчетав. Здесь спустя год Нурлаха все же женился, но на другой. Жена Кульшат моложе его на 11 лет, работала продавцом в овощном магазине. С виду ничего, но из тех апаек, что черт те, что мнят о себе.

Родители внешне поменяли к нему отношение. Как же, без их благословения и поддержки старший сын проявляет упорство, самостоятельно устраи вается в жизни. Отца, я так думаю, более всего обрадовало появление внучек. Хоть сын и отрезанный ломоть, но дети его кровь родная.

Дядя Боря продолжал помогать племяннику. Наказал ехать в Шевченко. Там освободилось место начальника отдела денежного обращения Облбанка, ждала нурлахино семейство и новая квартира.

Нурлаха добродушный, но жуткий моралист. Он переписывался с Доктором. Зэк просит прислать ему денег, а Нурлаха отписывает ему, как это неправильно и нехорошо иметь в неволе деньги. От них, мол, вся зараза.

"Откуда этот е…ля взялся на мою голову! – писал Доктор из Долинки, – Осточертел со своими проповедями. В последнем письме я насовал ему х…в во все дырки и пообещал, что если не прекратит мне писать, то оторву бошку и ему, и его Кульшат".

…Мама приехала с курорта и увидела на своем диване ребенка-грудничка. Жулдыз описалась, болтала ножками и плакала.

– А ну всем марш на место! – скомандовала Ситок.

Кульшат забрала с дивана дочку, а матушка у всех на глазах распаковала чемоданы. Один из них – самый большой – набит чешским хрусталем. Мама вынимала и внимательно осматривала привезенное – рюмки-свистульки богемского стекла, бокалы под тонкое вино, наборы из фарфора, – не разбилось ли что в поезде из Праги до Москвы и при перелете из Домодедова до Алма-Аты.

Потери небольшие. Разбилась только одна, расписанная эмалью, рюмка-свистулька. Поездка и лечение оказались успешными. Матушка продала гор ничной санатория колечко за три тысячи крон и вместе с деньгами, которые ей обменяли накануне в Алма-Ате, имела на руках около семи тысяч, сумму, позволившую ей кроме стекла привезти нам одежду и обувь.

Делая за границей покупки, она и не думала привезти что-либо для двух единственных внучек. Отношение к сыну у нее автоматом перешло и на Эль мирку с Жулдыз. Она открыла второй, за ним и третий чемоданы.

Много чего там было. Кроме десятка модных рубашек, футболок с рисунками, пяти пар осенних туфель, нескольких кримпленовых отрезов, дюжины мотков мохера, половину третьего чемодана занимало мужское белье: хлопчатобумажные трусы, майки, носки всевозможных расцветок Трехлетняя Эльмира беспокойно переводила глаза то на фарфоровые безделушки, то на коробки с туфлями фабрики "Цебо" и ждала, когда бабушка до гадается и ее с Жулдызкой одарить каким-нибудь, пусть и маленьким, но заграничного происхождения, пустяком. Ее родная бабушка, словно не замечая волнения ребенка, вытаскивала вещи из чемодана со словами: "Это тебе, а это ему", и игнорировала Эльмиру с младшей сестренкой.

Эльмирка надула губы и, глядя во внутрь чемодана обиженно сказала:

– Я маме скажу, и она мне тоже что-нибудь купит.

Ситок на моей памяти впервые почувствовала неловкость перед родными, но вместо того, чтобы повиниться и дать что-нибудь ребенку, вспоминая вечером раздачу вещей, смеялась до слез:

– Мне даже жалко стало ее… – Мама, ты что делаешь? – упрекнул ее Шеф. – Нельзя обижать внучек.

– Родных внучек? Ай! – брезгливо поморщилась Ситок. – Добро я собираю для твоих и Бектаса детей.

…Пришло письмо из Ленинабадской области от Розы. Папа переписывается с ней с 65-го года.

"Из Хорога мы переехали в Бустон. Дали нам коттедж с садом. Хаджи получил место управляющего районным банком. Бахтишка перешел в третий класс, Эллочка пойдет в школу на следующий год.

Тетя Шаку, с нами по соседству живет семья районного прокурора.

Они казахи. Дочь их закончила в Душанбе университет. Работящая и скромная. Вот бы вам такую невестку… Главное, что она казашка… Я вспоминаю 61-й год… Приехала искать отца, а нашла вас. Дядя Абдрашит в одном из писем назвал меня своей дочкой… Самый тяжелый для меня день в году – 9-е мая. Народ празднует День Победы, а я плачу и думаю: как жаль, что на войне не убили моего отца Тетя Шаку, вы бы приехали к нам. В саду у нас растет виноград, полно абрикосов. Вы сидели бы в тени и пили чай из большого самовара…".

Дядя Кулдан здорово бы обрадовался, прочитав последнее письмо дочери. Определенно отцы, как бы они не провинились перед детьми, нужны по следним для записи в автобиографии. "Служит на погранзаставе" или "погиб смертью героя…".

Роза или наивная, или не соображает, как обрадовала и мою маму находкой для нее снохи. "Главное, что она казашка…". Подумать только.

Очередь освещать международное положение дошла до Лал Бахадур Шастри. Два дня Шастри не выходил из институтской библиотеки: конспектировал подшивки еженедельника "За рубежом". В лаборатории политин формация.

– А дело было так. – Шастри начал с революции в Португалии.

Прошло два месяца после апрельского выступления офицеров,многое что изменилось с тех пор, самих военных социалисты успели отстранить от госу дарственных дел, а аспирант Озолинга рассказывал об апрельских событиях так, как будто по секрету посвящал нас в свежайшие новости клуба сильных мира сего. Оторвав голову от тетради с конспектами, Шастри сообщил. – Кто-то позвонил на радиостанцию и сказал: сегодня будем петь песню.

Хаки разбирал смех. Муля заинтересовался:

– Кто звонил?

– Личность звонившего до сих пор не установлена. Известно только то, что именно он предупредил о песне.

– А-а. – протянул Муля.

– Это что такое? – Каспаков повернулся к докладчику. – Что еще за песня?

– Песня… – заморгал глазами Шастри. Он листал тетрадь. Название забыл… Жаркен Каспакович плохо переносит неточности, не любит намеки и двусмысленности в политике.

– Я что-то не пойму. Ты о чем Нурхан? – Каспаков надулся. – Ну и что, что сегодня будем петь песню? Причем здесь песня?

Поднял руку Ерема.

– Можно, я расскажу, как было дело? – Ерема светился таинственностью. – Песни никакой не было. Все началось с того, что сбежал Катаэну.

– Жаркен Каспакович в задумчивости почесал нос.

– Катаэну? Что за Катаэну?

– Кандидат технических наук. – расшифровал Зяма.

Ерема снисходительно улыбнулся.

– Не-е-ет… Толик, ты не понял. Катаэну бывший премьер-министр Португалии.

– О. господи… – облегченно вздохнул Каспаков. – Надо же умудриться. Катаэну. – повторил Жаркен Каспакович и поправил Ерему.

– Каэтану. Марселу Каэтану.

– Да… Катаэну… – согласился Ерема и продолжил вещать заговорщицким голосом. – У меня еще для вас новость. Ночью я слушал "ГолосАмерики". Брежнев продает оружие Мумуару Каддафи.

– Не Мумуару, а Муамару. – уточнил завлаб и цвиркнул сквозь зубы.

– Еще один путаник.

– Мой муж не путаник! – крикнула с места Марьяш.

Каспаков хмуро посмотрел на нее, что-то неразборчиво буркнул под нос и повернулся к Шастри.

– Ты вчера смотрел программу "Время"?

– Он вечером гулял с сыном! – вновь возмутилась жена Шастри.

– Эй, ты что лезешь! – Каспаков сердито смотрел на Марьяш.

– Я не лезу! – Марьяш плевать на то, что политинформация и думала она только о том, как помочь Шастри. – Это вы лезете к моему мужу!

Каспаков занервничал – Во что превращаете политическое мероприятие? А? Один тут песни поет, другой тоже, бог знает что, несет. – Он обозлено посмотрел на Марьяш. – Тут еще эта… – Я вам не эта!

– Татарчонок разбушевался. – засмеялся Хаки.

– Фальсикаторы истории за работой. – подвел черту Зяма.

Каспаков бросил ручку на стол.

– Так оно и есть.

Марьяш ревниво охраняет мужа и принимает за чистую монету любые его слова. В женской консультации, куда она пришла в третий раз на аборт, ей посоветовали уговорить мужа пользоваться презервативами.

– Ему нельзя носить резиновое. – заявила татарчонок.

– Почему? – спросила врач.

– Муж говорит, что от презерватива у него ревматизм.

…Хаки живет на квартире у Саяна. У двоюродного брата семья, тесная трехкомнатная квартира в центре, которую Кунаев дал Ташеневу взамен предсе дательской, после снятия с должности. Жумабек Ахметович с лета 61-го работает в Чимкенте заместителем Председателя Облисполкома по каракулеводству.

Ходят слухи, будто Хрущев снял Ташенева из предсовминов за то, что последний поскандалил из-за намечавшейся передачи шести северных областей Казахстана Российской Федерации с первым секретарем Целинного крайкома Соколовым.

– Из всех казахов только Жумабек мог так поступить. – сказала Ситок и добавила. – Он дал квартиру твоему отцу, но не дал своему старшему брату Касену.

Старший брат Жумабека Ахметовича рядовой железнодорожник, его большая семья живет в Целинограде, в натуральной землянке.

Ташеневу в свое время говорили: "Почему не сделаешь квартиру Касену?". "Не положено". – отвечал предсовмина.

Похож или нет характером на своего отца Саян, я пока не знаю.

Посмотришь на него, вроде флегма. Щелкает как орехи кроссворды в "Огоньке", много знает о кино.

Хаки сын железнодорожника Касена. У него привычка по пьянке терять часы. Жумабек Ахметович хорошо наслышан, как пьет племянник и, когда за мечает его без часов, то догадывается, при каких обстоятельствах он их в очередной раз потерял.

Шеф не любит носить часы. Всякий раз, когда у него они появляются, отдает их мне. Я тоже легко обхожусь без часов и к очередному приезду в Ал ма-Ату отца Саяна страхую Хаки: "Возьми и больше не теряй".

Хаки умеет подкалывать, хотя трезвый – мямля из мямлей. Когда же выходит из пьянки, превращается в профессора Плейшнера – озирается, вздраги вает. Вот когда напьется, тогда превращается в форменного генерала Гудериана.

В июле прибежал утром на работу переполошенный.

– Быстро пошли.- он схватил меня за руку.

– Куда?

– Я болею.

– Погоди. Придет шеф – отметимся и пойдем.

– Да он не скоро придет. Хочешь, я узнаю?

Хаки позвонил Каспакову домой.

– Жаркен Каспакович, мы вас ждем. Вы когда придете? Да… Беспокоимся мы… Есть и вопросы… Что? После обеда? Ладно… Что ладно? Будем ждать и работать. – он положил трубку. – Слышал? Пошли.

На Весновке пиво наливает в стаканы автомат. Выпили мы всего ничего – огнетушитель "Таласа" и по паре стаканов пива. Вернулись на работу и Ха ки, которого на старых дрожжах развезло, скривел и уселся во внутренней каморке.

Прошло минут двадцать и в комнату залетел Каспаков. Завлаб хорошо знает Хаки и как чуял: неспроста с утра Ташенев такой внимательный.

– Где Хаким?- спросил меня Каспаков.

– В библиотеке.

– А. – сказал и вышел.

Через десять минут завлаб опять залетел в комнату.

– В библиотеке его нет. Где он может быть? – спросил сам себя Каспаков и, зайдя в комнату, приоткрыл дверь внутренней, смежной каморки. Хаки увидел его и поднял руку. То ли приветствуя, то ли наоборот, де лая знак "пока не заходи".

– О, да он здесь. – сказал завлаб. – И пьяный.

Хаки недовольно забормотал.

– Жаркен Каспакович, я вас не понимаю… – Что?

– Обещали прийти после обеда, а сами что делаете? Посмотрите на часы… Еще десяти нет.

– Быстро уходи!

Хаки закрыл глаза и продолжал бормотать:

– Так нельзя делать… Я вас не понимаю… – Вон отсюда! Ты уволен!

– Ну и увольняйте себе на здоровье. Я не против… Только оставьте нас в покое… Я вас не понимаю… Жаркен Каспакович ошалело переводил глаза то на Хаки, то на меня.

– Ну и наглец… Ты это… уведи его отсюда.

Формально Хаки не числится ни за какой группой. Занимается он то ущербами от ограничений энергоснабжения, то перескакивает на энергобалансы.

Аленов называет его блуждающим форвардом. Среди наших понимает Хаки только Зяма.

– Хакимушка блаженный… – говорит Толян.

Ерема недоволен не только состоянием научной школы в Казахстане, но и тем, как оплачивается его личный вклад в энергетическую науку.

Однажды он пошел устраиваться в Госплан к начальнику отдела некоему Вильковискому. Вернулся из Госплана смурной.

– Приняли? – спросил Хаки.

– Нет… – Почему?

– Этот Вильковиский каверезные вопросы задает.

– А ты что?

– Что я? Оброзел конечно.

Хаки повернулся ко мне.

– Записывай.

– Что записывай? – Ерема встрепенулся.

– Да… так. Бек работает над новым словарем.

С недавних пор я записываю за Еремой его перлы. Тяга к возвышенному приносит свои плоды. Кроме "мелькашки", "сизофа труда" словарь пополнил ся новыми словечками и фразеологизмами. Такими, как например, "лаврировать", "от меня тошнит". Лаврировать у Еремы означает лавировать. Сей гла гол Ерема соорудил, рассказывая о том, как он катался в горах на лыжах. Теперь к нему прибавились прилагательное "каверезный" с глаголом "оброзеть".

Ерема неизъяснимый доброхот.

Я как-то похлопал его по животу и неосторожно заметил:

– Ты не сильный. Ты жирный и злой.

Ерема укоризненно взглянул на меня.

– Агайга сндай соз айтама?

Ерема вовсе не злой. Говорю же, он доброхот, что истинно желает людям истинно добра, а ежели, что из этого получается иногда совсем наоборот, так все потому, что опять же он подлинно доброхот. Пошутил же я так, потому как он сильно докучает нравоучениями. По какому праву Ерема поправляет, делает замечания – понятно. Он считает, что заслужил это право тем, что вырос без отца, знал нужду и потому мы с Хаки должны называть его не иначе как своим учителем.

Хаки прочитал в "Казправде" репортаж с родины Еремы – Киймы.

– Ерема, почему бы тебе не поехать в Кийму, поработать учителем?

В газете пишут, как не хватает на твоей Родине школьных работников.

Вы знаете, Ерема обиделся. Обиделся так, что у него проступили слезы.

Глава П– Ты немного похож наСаток живет на одной с нами площадке. Пишет на русском, известность получил лет пять назад. Младше на год Ситки, который исатель и киноактер сказал ему:

Олжаса Сулейменова.

– Да… Меня иногда с Олжасом путают.

И Ситка промахнулся, и Саток что-то путает. Ничего общего у соседа с Сулейменовым, кроме того, что оба пишут на русском, нет.

Тридцать лет спустя один человек скажет про Сатка: "Зерно в нем есть. Но оно не окультурено". Другой человек при этом заметит:

"Саток наш нарцисс".

Саток недавно снялся в роли якутского оленевода и рассказывал:

– Иду по Якутску, а на меня оглядываются женщины и говорят:

"Какой красивый якут".

Сосед купил неделю назад стенку и позвал меня. Открыл бар – зажглась лампочка, внутри белым-бело и бутылка казахстанского коньяка.

– Как в Европе, правда? – похвастался Саток.

Я не стал спорить.

– Даже хуже. – поддержал я соседа и спросил. – Коньяк будем пить?

Мы выпили с пол-бутылки, когда пришел приятель Сатка.

– Сарымулда Парымбетов. – представил гостя Саток. – Писатель, сценарист, кинорежиссер. Его последняя короткометражка получила главный приз на фестивале в Локарно.

Парымбетов хлопнул коньяка и спросил:

– А ты юноша кто будешь?

– Сосед. – ответил за меня Саток. – У Чокина работает.

– У Чокина? – приятно удивился Сарымулда и пальцем поправил очки-консервы. Удивился так, будто он с Чокиным по вечерам чай пьет и встретил в моем лице любимого ученика нашего директора. – И как?

– Хорошо.

– А скажи мне, пожалуйста, за что Чокина сняли с Президентов Академии?

– В вытрезвитель залетел.

– Чокин попал в вытрезвитель? – Парымбетов недоверчиво посмотрел на меня. – Ты шутишь?

Режиссер весь какой-то на шарнирах. Похоже, он и сам это чувствует, почему и напускает на себя туман. Аульный мэтр.

– Конечно шутит. – сказал Саток и разлил по рюмкам остатки коньяка. – Но я слышал: Чокин много пьет.

Где он такое мог слышать? Чокин за всю свою жизнь выпил столько, что едва ли с пол-литра наберется.

– Жаль старика. – сочувственно покачал головой кинорежиссер.

– Сарымулду называют казахским Аланом Роб-Грийе. – сказал Саток.

– Кто такой Алан Роб-Грийе? – спросил я.

– О, юноша, ты не знаешь кто такой Роб-Грийе? Невероятно.

– Не знаю и знать не хочу! – Ни с того ни сего я разозлился на режиссера. Додик он лакшовый, а не Роб-Грийе.

Я рассказал о Сарымулде Карашаш, соседке со второго подъезда.

– Какой-то он повторюшкин. Представьте, Сарымулда всерьез полагает, что хорошо быть казахским Роб-Грийе.

– Деточка, ты не справедлив. – мягко возразила Карашаш. Сарымулда хорошо пишет, снимает кино. Он пахарь. Потом ведь все мы повторюшкины.

Карашаш работает в издательстве, муж ее тоже писатель. Тридцать ей исполняется только в декабре, но меня она называет деточкой. Она обожает на шего отца, к матушке покровительственно снисходит.

– В роскоши человеческого общения наиболее милая вещь – сплетни. говорит Карашаш.

Матушка и она сплетничают про воровство писателей. О том, как, к примеру, известный казахский прозаик Д. перекроил роман модного латиноаме риканца на аульный лад, перевел на русский и в англоязычной версии запустил на Запад. Литературоведы Европы в экстазе от степного Жоржа Амаду.

– Они, что там, в Европе ни черта не соображают? – спросил я.

– Да они все там поверхностные… – ответила соседка. – Думаешь, кому-то это надо копаться, сравнивать, сличать?

Повторюшкины выдают чужое за свое и идут по следам чужих ошибок..

Карашаш не больно то поверяет Ситку свои сердечные тайны. Но некоторыми вынуждена делиться и даже просить совета. Соседка затеяла разводить ся с мужем Асланом.

Аслан у нее из тех, кто за словом в карман не лезет. Мало того, у друзей слывет он гением. Карашаш, как можно понять из ее слов, он любит. Но для нее мало быть умным и талантливым. Это так, с виду она мягкая, обходительная.

Карашаш знает чего хочет, внутри она непоколебимо стальная. Чего она хочет? Соседка хоть и говорит, что ей ничего не нужно, но тяга к роскоши у нее налицо – она то и дружит с мамой из-за способности Ситка извлекать выгоду из ничего. С Асланом же внутрисемейный коммунизм не построишь. В этом все и дело.

Ныгмет и Магриппа Габдулины живут на четвертом этаже в одном подъезде с Асланом и Карашаш. Ныгмет заведует кафедрой казахского языка в пед институте. Личность малопримечательная, жена у него, тоже не сказать, что чем-то выделяется среди остальных соседок, но, какой-никакой, характер имеется.

На первом этаже, прямо под нами семья поэта Бахадыра Кульсариева.

Маленький как наш Шастри, но важный как Чокин, Бахадыр слывет глубокой личностью. Работает по ночам, днем отсыпается, к вечеру выходит на прогулку. Жена его Балтуган чистюля, каждый день моет площадку на первом этаже, в квартире держит образцовый порядок и ловит кайф от скандалов.

"Если с кем-нибудь за день не поругаюсь, – признавалась она, – всю ночь не могу заснуть".

Словом, не злюка, а из числа тех особ, что закончив библиотечный факультет Казахского женского педагогического института и выскочив удачно за муж, ведут себя со всей природно присущей мыркамбайкам развязностью.

Сдал экзамены по философии и немецкому в объеме кандидатского минимума. Каспаков предложил доложиться на семинаре по результатам напи санного реферата. Реферат простенький, об энергетике технологических процессов медеплавильного производства. Докладывать особо не о чем, но мой реферат включен в план лабораторных семинаров.

Не по душе мне энергобалансы. Выловить что-то для себя лично из них трудно.

По-прежнему изучаю энергетику по журналу "Наука и жизнь" и научно-популярным книгам. Шастри дал почитать книжку "Под знаком необратимо сти". В ней рассказывается, откуда берется потенциальная энергия. Отметил множество неувязок и недомолвок. Особенно неубедителен автор книги, рас суждая об энергии положения. Но главное дошло до меня – все мы живем под знаком необратимости.

В последнем письме Роза вновь просила матушку приехать в Таджикистан. Папа в Кисловодске. Мама недолго думала и на скорую руку приняла решение:

– Поехали к Розе.

…Глаза у Розы слегка замученные, а так она мало чем изменилась.

Она встречала нас в аэропорту Ташкента с детьми. Бахтишка мальчуган забавный. Лупает глазенками и расспрашивает меня про дедушку-погранич ника из Алма-Аты. Сестренке его Эллочке шесть лет.

Девочка-куколка.

Заехали в Чиланзар поздороваться с мамой Розы. Тетя Галя и Ситок увидели друг дружку и прослезились. Отчим Розы – дети зовут его бобошкой – до родный ошский узбек. Любитель поговорить. Положил ладошку на голову Эллочке и вводит нас в курс: "Таджики узбеков мало любят… Можно сказать, совсем не любят".

Чтобы матушке было с кем поговорить, поехала с нами в Янтак и тетя Галя.

Центр Матчинского района Ленинабадской области Бустон местные таджики по старинке называют Янтаком. Один-два века назад на полдороге в Ташкент здесь останавливались на отдых караваны из Ходжента. Погонщики поили колодезной водой верблюдов, задавали им в корм местной верблюжьей колючки – янтака. Верблюжьей колючки сегодня почти не видать, по обе стороны дороги плантации хлопчатника.

Хаджи мировой парень. Кроме того, что с ним не скучно, муж Розы не дурак выпить. Может поэтому тетя Галя и он собачатся без перерыва на обед.

Про бобошку Хаджи говорит, что знать его не желает.

– Басмач он. – говорю я.

– Злодей. – соглашается Хаджи.

Таджики народ церемонный. При встречах друг с другом на улице прикладывают ладонь к левой стороне груди. Как и казахи, они трепещут перед на чальством. Традиции и привычки у них, однако, намного глубже, крепче наших будут. Да и вообще они другие.

Пребывают вне реальности. Что до казахов, то мы только-только расседлали коней, а ветер продолжает свистеть в ушах, голова, сознание до сих пор со всех сторон продуваются насквозь и мы еще удивляемся, от чего напрочь отчуждены от исторических процессов.

Хаджи и я здорово набрались, вышли со двора.

– Жаль, Рахима в отъезде. – сказал он.

Рахима это дочь районного прокурора, протеже Розы.

– Сто лет мечтал увидеть ее… – Так не скажи. Ты же не знаешь ее. О, Рахима – это идеаль.

На следующий день бабушка, мать прокурора, принесла фотографию внучки.

Такой "идеаль" можно увидеть только в фильме "Пятеро из Ферганы".

Если бобошка басмач, то курбаши – это Рахима. Я сделал открытие: с Розой следует быть начеку и вообще для близких опасно, если она задумается о прекрасном. Только крайне простодушный человек способен доду маться, что матушка может решиться взять себе невестку из кишлака. Даже в том случае, когда обликом своим она стопроцентно повторяет свирепо неподражаемого предводителя ферганского басмачества.

Мама, однако, не оскорбилась строем мысли Розы и вынула из кошелька золотое колечко с камушком.

– Это мне? – удивилась Роза.

– Тебе.

– За что?

– За все.

Прошло больше тридцати лет, а тетя Галя не может забыть дядю Кулдана.

– Бросил он нас с Розой, отнял у меня сына, а я до сих пор люблю его.

Ни за что бы не подумал, что дядя Кулдан, этот солдафон и бачбан, способен навсегда разбивать сердца. Что делается? Натворил делов, а Бахтишка с Эллочкой наперебой галдят о том, какой у них добрый дедушка-пограничник.

Чокин соглашается на командировки сотрудников в Москву со скрипом. Повод для Москвы младшим научным сотрудникам и инженерам нужен се рьезный, лучше экстраординарный.

Ереме пришло приглашение в Москву на конференцию по электрификации быта. Он занимается эффективностью электропищеприготовления и ни разу не был в Москве. В программке конференции, присланной из Академии коммунального хозяйства имени Памфилова, пропечатан пункт и о докладе Еремы. Жаркен Каспакович уговорил Шафика Чокиновича отпустить человека в Москву.

Вернулся Ерема через неделю и в тот же вечер позвонил.

– Приходи. Посидим.

Кроме Еремы, его жены и меня, за столом был и четвертый – с.н.с. лаборатории Устимчика Алдояров. С.н.с. строит во дворе Еремы гараж для своего жигуленка, мой друг помогает ему.

Про Алдоярова по институту идет жеребячья слава. Он берет количеством. И с той, и с этой, и даже ту… К слову, жертвы его все, кроме, пожалуй, одной, далеко не фонтан. Особенно та, что носит кличку "Мать".

У Алдоярова глаза затянуты прозрачной сальной пленкой, от чего они кажутся взятыми напрокат у курицы, сам он из той породы мамбетов, что из ко жи вон лезут, только чтобы понравиться всем, а потому и напропалую сыпят умными словами. Он знает наизусть множество высказываний великих и без умолку цитирует:

– Фирдоуси по этому поводу сказал так… А Навои писал следующее… Сейчас он хлебал суп и нахваливал хозяйку. От водки он отказался.

Бутылка опустела и я внес предложение:

– Ерема, давай, пока магазин не закрылся, я сбегаю за пузырем.

Ерема за. Алдояров поглядел на часы, засобирался и напыщенно объявил:

– Вынужден вас срочно покинуть.

Он ушел и я не замедлил сказать:

– Задолбал он цитатами.

Ерема пошел дальше.

– Жадный он… Я ему помогаю, а он ест наш суп и ни копейки не платит.

– Как тебе Москва?

– Кул правильно говорит… В Москве пачкой нельзя щелкать. Я там чуть не оброзел.

Через два дня Ерема отчитывался на семинаре по командировке.

– Первый раз в Москве… Было очень интересно. – начал он с радостью в глазах.

Каспаков поощрительно кивнул головой.

– Интересно? Хм… Ерема, не сворачивая, двинулся тропой Хо Ши Мина.

– Сходил в Сандуновские бани… Побывал на спектакле в театре Сатиры… Еле билет достал… Каспаков поднял голову, задумался.

– Потом… Потом пошел в Оружейную палату… Понравилась Бородинская панорама… Рубо писал ее несколько лет… Завлаб нахмурился, недоуменно оглядел сидящих и, встрепенувшись, повернулся к Ереме.

– Постой, постой… Я что-то не пойму… Какой-то Рубо, какие-то Сандуны… Ты что нам рассказываешь? Мы что тебя в Москву в баню посылали? Ты на конференции был? Отвечай!

Ерема спохватился.

– Ой… Совсем забыл… В конференции участвовал. Сидел недалеко от президиума… Каспаков что-то вспомнил и быстро записывал. Не поднимая головы, он спросил:

– В Академии Памфилова был?

– Был… Взял материалы… – Ерема продолжал хранить радость на лице. – Командировкой доволен… Одним словом, много полезного для себя исчерпал.

С последними словами Еремы комната погрузилась в безмолвие.

Каспаков оторвался от бумажки и силился сообразить, что же с ним и с нами, только что, произошло. Он попал впросак. Снял очки, округлил глаза и, втянув голову в себя, еле слышно проговорил:

– Кончится Ермек тем, что ты всем нам окончательно все провода в голове перепутаешь. Что значит "много полезного для себя исчерпал"?

Хоть убей – не пойму.

– Почерпнул. – с места подсказал Муля.

– Ах, да… – облегченно вздохнул Ерема.

– Что за люди? – Жаркен Каспакович повысил голос.- Слово в простоте не молвят.

Поднял руку Шастри.

– У меня вопрос к докладчику.

– Ну. – Каспаков устало смотрел на Шастри.

Шастри хитро сузил глазки.

– В театре ты был… Так?

Ерема почуял подвох, но ответил:

– Так.

– Какой спектакль смотрел?

– Затюсканный апостол. – Ерема вновь повеселел.

Шастри еще больше сузил глазки.

– Какой, говоришь, апостол?

Ерема ухмыльнулся:

– Ну ты и лопух, Нурхан! Говорю тебе, затюсканный апостол.

– Затюсканный, говоришь. – Шастри повел глазками в сторону Каспакова. – Все ясно. Вопросов больше нет. Предлагаю отчет утвердить как многообещающе исчерпывающий.

Зяма через день обедает дома у Прудниковой. Обед у нас с часу до двух, а у Зямы с Таней с пол-двенадцатого до пол-четвертого.

Возвращается Толик с обеда и Ерема понимающе спрашивает:

– Как сегодня?

– Пойдет.

Хаки говорит, что Зяма доиграется.

– Кончится тем, что Прудникова женит его на себе.

Зяма во всех смыслах не дурак. Таня ему нужна, но только пока.

Наиграется, а жениться на ней ни за что не женится. Тем более, что, провожая взглядом удаляющуюся по коридору Прудникову, говорит коллегам:

– Очко у нее, скажу я вам, мужики, завидное.

Зяма человек широких взглядов, но все равно так о будущей невесте не решится сказать и отчаянный либерал.

Что у них общего? Определенно только постель. Чем кроме колыхающейся кормы она могла волновать Толика? Пожалуй, что своей раскрепощенно стью.

Зяма, Муля и Таня гуляли в зоопарке.

– Гляди, Муля, – обратила Прудникова внимание на дикое животное, – кочерыжка у зебры как у моего Зяблика.

Прудникова единственная дочь своей мамы, буфетчицы. Папа то ли умер, то ли развелся с мамой. Образование у Тани хоть и среднее, но по части бы тового ума, который для счастья куда как важней красных дипломов, она на сто очков впереди женщин нашей лаборатории. Потом наглая она. И это ху же всего.

Ерема любит повторять:

– Блядь блядует, блядует, но счастье свое никогда не проблядует.

Фая тихушница и не умеет бороться за свое счастье. Ей бы взять, да и установить персональную опеку Зямы по всему полю. Так нет же, доверилась ожиданию счастливого случая. Толик и сам внутренне понимает, что лучше Фаи на свете девчонки нет. Нежная, ласковая, умная, тонкая… Подходят друг к дружке идеально.

Когда они встречаются взглядами, то кажется, будто между ними все давным-давно обговорено и оба ждут единственно подходящего случая, чтобы объявить во всеуслышание о своем решении.

В газете "Казак адебиети" напечатана статья о проблемах художественного перевода. Для примера приводится папин перевод чеховской "Лошадиной фамилии".

Валера задумчиво говорит: "В "Казак адебиети" дискуссия… Вспомнили о моем переводе "Лошадиной фамилии"… Папа загнул. Одна статья не дискуссия. Но все равно приятно.

Переводил то отец для денег, но вспоминаются не деньги.

Отец только что закончил перевод пьес Михаила Шатрова, на очереди у него книга Виталия Озерова "Тревоги мира и сердце писателя".

Озеров критик и секретарь Союза писателей СССР. Какой он критик не знаю, но его "Тревоги мира" это передовица для "Правды".

Папа написал письмо вежливости Озерову. Написал, верно, только потому, что критик секретарь Союза писателей. Через неделю от Озерова пришел ответ: "Рад был узнать о том, что за перевод взялись именно вы. Наш Олжас говорит: "У Абдрашита Ахметова слова рождаются как му зыка…".

Если это правда, то Олжас Сулейменов фантаст. Говорит так, как будто читал папины переводы. Насколько мне известно, "Порт-Артур" Степанова, "Блуждающие звезды" Шолом-Алейхема на казахском читают только в аулах. Сулейменов вырос в городе и казахского не знает.

Так или иначе, Озеров подыграл папе и Валера без раскачки взялся за "Тревоги мира и сердце писателя". Все было бы хорошо, если бы не Алимжанов.

Он отправил Есентугелова на пенсию. Дядя Аблай ничуть не огорчился, а скорее, обрадовался. Прибавилось больше времени клепать свои историче ские романы.

Первый секретарь Союза попросил уйти на пенсию и Валеру.

Алимжанову нужен новый директор Литфонда. Папа удивился – с Алимжановым у него давно хорошие отношения – и напрочь отказывается уходить. Еще больше он удивился, когда уговаривать написать заявление принялся Есентугегов. Доводы у отцовского земляка простейшие: даже, я, мол, ушел на отдых с поста второго секретаря Союза, а ты, что, дескать, вцепился за должность директора Литфонда?

Не солидно. Папа ему в ответ: если по-вашему, не солидно держаться за столь ничтожную должность, тогда чего же вам с Алимжановым не оставить меня при ней? Занимайтесь мировыми литературными процессами и не опускайтесь до мелочей.

Подослал дядю Аблая к отцу Алимжанов, Первый секретарь знает:

Валере нужна не столько работа, сколько общение, без людей он не найдет себе места. К Алимжанову не придерешься – папе 62 года, перед законом все равны. Так что, так или иначе, и без Есентугелова первый секретарь спровадил бы отца, только напрасно дядя Аблай разъяснял Валере как младенцу, что почем и кто откуда. Отец хоть и рядовой переводчик, но сам с усам и уж кому-кому, а Есентугелову с Алимжановым цену знал.

На следующий день после ухода на пенсию папа был злой как тысяча чертей и не по делу возник на Пленуме против первого секретаря.


Алимжанов пожурил отца: "Абеке, мне стыдно за вас". Через полчаса к Валере подошел Ахтанов и попросил подписать письмо в ЦК против Алимжанова. Сказав: "У вас свои дела, а у меня свои", письмо папа не подписал.

Тетя Софья говорила: "Человек на пенсии, что на помойке". Кто не забывал отца так это в первую очередь Галина Черноголовина и поэтесса Руфь Тама рина. Первая поменяла квартиру, жила где-то у пивзавода и регулярно приходила проведать пенсионера. Вторая присылала на праздники открытки, да рила при встречах новые книги.

Часто приходил к отцу и переводчик Хамза Абдуллин. Приходил первое время больше от того, что жил Абдуллин один, без семьи. В войну Хамза попал в плен, перешел на сторону немцев и служил в газете Мустафы Чокаева "Милли Туркестан". Отсидел около 10 лет, после лагерей долго не мог устроиться на работу. Семья, что была у него до войны, отказалась от него. Помыкавшись без работы, Абдуллин пристроился в институт литературы, писал стихи и переводил грузинских авторов.

Ему за пятьдесят и на голове ни одного седого волоса. У моложавого Абдуллина недавно вышел перевод "Витязя в тигровой шкуре" Руставели. Два года назад у него в квартире появилась молодая жиличка, студентка Женпи, которая одним за одним родила мальчика и девочку и объ явила, что дети от Хамзы. Он спрашивает у отца, что ему делать – Абдуллин не верит в свое отцовство. Валера ответил: "Дело твое".

После недолгих колебаний переводчик признает детей от жилички родными и дает им грузинские имена Шота и Тинатин.

Сам по себе Хамза тип малоинтересный, занудный, рассказывать о которых нечего, но так уж сложилось в дальнейшем, что упомянуть о нем необхо димо.

Чтобы не оказаться не нужным родным, надо доказать, что ты нужен вне дома. Папа закончил перевод книги Озерова, но мама не давала ему покоя:

"Ищи работу". Отец недоумевал. Вроде гнул спину на семью всю жизнь, да и заработал немало, а его вновь гонят на поиск добычи.

Матушке все мало.

Положение папы в доме поменялось. Если раньше он и подумать не мог, что мама может осмелиться когда-нибудь насмешничать над ним, то теперь привыкал к ее покрикиваниям. Она требовала от отца продолжать содержать давно уже взрослых детей, папа оправдывался: "У меня персональная пен сия", на что матушка пренебрежительно фыркала:

"Какие-то сто двадцать рублей".

Определенный резон в мамином надоедании имелся. Деньги, что лежали на сберкнижках, можно спустить быстро. И что тогда? Тридцать или сорок тысяч, которые имелись, нужны не на черный день или на сверхпокупку. На черный день за глаза хватит и двух тысяч. Эти деньги подпирали мамину уверенность в себе, ее право жить так, как ей хочется. Пропадут эти деньги, тогда и миф о маминой состоятельности рассеется в один день, а это уже хуже всего.

Если бы у отца была конкретная специальность, то подыскать работу может было бы и несложно. Такой специальности папа не имел и везде, куда бы не обращался к друзьям или знакомым, получал ответ: "Надо немногого подождать".

"Писатель оторвался от пишущей машинки и произнес:

– Что-то не идет, не пишется повестушка. Давненько я в народ не ходил, слова заповедного не слыхал. Эй, жена!

– Что тебе, дорогой?

– А ну принеси-ка мне мой командировочный тулуп.

– Далеко собрался-то?

– В народ пойду за заповедным словом.

– Надолго?

– Не знаю, не знаю. Может совсем в нем растворюсь.

– Ты там не больно-то растворяйся. У нас за квартиру три месяца не плачено".

Анатолий Эйрамджан. "Дремучесть". Рассказ.

– Пока не защитишь диссертацию, о писательстве можешь и не мечтать. – предупредила год назад мама.

Мечтай не мечтай, но никто не может мне помешать писать. О чем пишешь – не главное. Главное, как писать. И с тем и с другим у меня ничего не вы ходит. В школьных сочинениях меня вела новизна впечатлений. Она то и маскировала бессвязность слов. Сейчас я буксую на втором слове, не могу за кончить предложение. В чем дело? В отсутствии новых впечатлений? Не могу понять. В 9-м и 10 классе я ощущал в себе то, за что мама нахваливала Са тыбалды. Да и сегодня внутренне я чувствую, что намного мощнее, могущественнее матушкиного самородка. Даже если для писательства внутренняя мощь важнее таланта, то, что толку? Что-то тут не так. Почему я топчусь на месте? Может стоит снова начать?

О чем я хочу написать? Для начала ни о чем. К примеру, рассказ.

Начну, а там, куда кривая выведет.

Итак… Начинаем снова. Я написал два предложения и больше ничего не могу извлечь из себя. Предложения невообразимо выспренные. Вряд ли еще кто-то способен столь противно писать. Ужас. В самом ли деле для писательства обязателен талант? Но тогда литературу надо оставить в покое и по прежнему заниматься вышучиванием сатыбалдыобразных типов.

Какую книгу мечтал я написать? Ту, которую бессознательно жду от других. Книгу, какая способна успокоить, образовать порядок во мне, примирить с жизнью. Вообще-то с жизнью можно примириться, если не думать о том, что тебя мучает. Есть ведь люди, которые обходятся без этого и не обращают внимания на насмешки окружающих. Живут себе и живут, делают свое дело. Да, но не у всех на шее такие, как у меня, обязательства перед родными.

Если хорошенько подумать, то прихожу я каждое утро на работу единственно отвлечься от мыслей об этом. Никто ведь не поверит, что мне по душе работа, которая едва ли принесет хорошие плоды. Наука вознаграждает за усердие, пытливость и поворачивается спиной к тем, кто намерен кавалерий ским наскоком завладеть трофеями. Старший научный сотрудник получает триста рублей. Если мне удастся защититься, то мой вес в науке, в жизни и будет определяться этой суммой. Потом что? Потом телевизор и кефир на ночь.

Авторитет науки в обществе держится на корпоративной осведомленности ученых, и еще на слухах о заработках. Как результат: "Посткуам докти про диран, бон дезан". После того, как появились люди ученые, нет больше хороших людей.

Монтень писал, что тому, кто не постиг науки добра, всякая иная наука приносит лишь вред. По нему, возвышенные занятия не могут и не должны преследовать прямую выгоду. Монтень странный. На что прикажете жить, если эти самые возвышенные занятия приводят к нищете? В одном он прав.

Наука – занятие далеко не возвышенное.

Ученые такие же, как и все, рабы, чье настроение целиком и полностью зависит от щедрот хозяина.

"Таким образом, по-настоящему уходят в науку едва ли не одни горемыки, ищущие в ней средства к существованию. Однако в душе этих людей, и от природы и вследствие домашнего воспитания, а также под влиянием дурных примеров наука приносит чаще всего дурные плоды.

Ведь она не в состоянии озарить светом душу, которая лишена его, или заставить видеть слепого: ее назначение не в том, чтобы даровать человеку зрение, но в том, чтобы научить его правильно пользоваться зрением, когда он движется, при условии, разумеется, что он располагает здоровыми способ ными передвигаться ногами. Наука – великолепное снадобье: но никакое снадобье не бывает столь стойким, чтобы сохраняться, не подвергаясь порче и изменениям, если плох сосуд, в котором его хранят. У иного, казалось бы, и хорошее зрение, да на беду он косит: вот почему он видит добро, но уклоняет ся от него в сторону, видит науку, но не следует ее указаниям".

Мишель Монтень. "Опыты".

Монтень неспроста взъелся на людей науки. На самое науку он не в претензии. Какие к ней могут быть придирки, если она всего лишь такое же заня тие, как вышивание по канве? Философ предъявляет счет к ученым, которым он отказывает в понимании каких-то, по его мнению, гораздо более важных и сущих, нежели сама наука, вещей. Неужели и про философов нельзя сказать то же самое? Они ведь тоже вроде как ученые. Не-ет… Монтень отделяет се бя философа от ученых и восклицает:

"Душа ублюдочная и низменная не может возвыситься до философии".

Вот это более чем любопытно. Взять того же дядю Макета. Злыдень, а признанный в республике философ, член-корреспондент Академии наук.

Людям надо верить. Потом ведь народ зря не скажет. Озолинг говорит: "Люди равнодушно переносят чужой ум, талант. В жизни они завидуют только деньгам". Но это люди. Они практичны и хотя бы за то заслуживают уважения, что отделяют сущее от пустого. Правда в том, что ценнее всего на свете только то, что вызывает зависть.

Монтень пишет: наука не учит нас ни правильно мыслить, ни правильно действовать. Она сама по себе, мы сами по себе. Едва только отрываем голо ву от умной книжки, как срочно хочется бежать на колхозное поле зябь поднимать.

Еще об одном. Монтень заявил, что наша цель стать свободным и независимым. Только как прикажете стать независимым, если ты целиком зави сишь от то и дело высыпающих на лице, прыщей? Из-за них хоть из дома не выходи. Я умывался сульсеновым мылом, протирал лицо спиртом – эффект ноль. Не печень, не какой-то эндокринный недуг тому причина. Понимал я, что нужна женщина, но для этого надо быть мужчиной. Заколдо ванный круг. Прыщавый юнец настолько противен окружающим, что от него особо утонченную натуру может и вырвать.

На субботнике я подметал тротуар в отдалении от наших – горело лицо от прыщей. Скорей бы нас отпустили по домам. Аленов рассказывал женщи нам анекдоты и вдруг, прервавшись, подошел ко мне и спросил:

– Что у тебя с пачкой?

Я не в силах поднять голову.

– Тебе, друг мой, надо жениться. – сказал прогнозист и вернулся к женщинам.

Глава 3 июня 1975умер. – сказал Омир. – Квтебе звонили, но тыОмир.ушел на работу. на площадку.

года. Дверь открылась, комнату заглянул Я вышел за ним – Как дела?

– Халелов уже Необычным было то, что я ничего не почувствовал. Словно скорая смерть Бики не неожиданность, а событие, которого избежать невозможно.

– Надо нашим сообщить. – сказал я.


– Кому? Где их сейчас найдешь?

– Кеше надо позвонить. Он знает, кто и где.

– Позвони. Похороны завтра.

– Пошли к нему домой. – сказал я и спохватился. – Погоди, я отпрошусь.

Мы шли домой к Бике и я думал и о том, что плохо, что умер единственный друг. Больше тревожила меня встреча с его мамой, братьями. Что я им ска жу? Почему за последний год ни разу не пришел к их сыну и брату?

…– Принесли мыло, одеколон? – пожилой санитар равнодушно смотрел на меня и Адика Джемагарина.

– Принесли. – ответил Адик.

Санитар распахнул дверцу. В полумраке холодильного отсека лежал Бика. Как он похудел! От горла до низа живота тянулся, перестеганный грубым, с крупным шагом, шов. "Обычно так хозяйки защипывают пирожки". – подумал я. Бика покоился на носилках в красновато-желтой лужице, образовавшейся от натеков сукровицы и крови.

Санитар выдвинул из камеры носилки.

Адик побледнел. Еще ничего не произошло, а я уже забеспокоился.

Дальше от меня потребуется уже не наблюдать за действиями санитара, но и активно помогать, касаться руками, хоть и друга, но покойника.

Надо немедленно убираться отсюда. Я вышел на крыльцо.

У входа в морг туберкулезного института стоял грузовик, рядом Елик, подруга Женьки Шура, Кеша Шамгунов.

– Кеша, ты прав. – сказал я.- Я что-то не могу. Давай вместо меня.

Кеша молча зашел во внутрь.

Почему я ровным счетом ничего не чувствую, а только и делаю все, чтобы отгородиться от смерти? Бика часть моей жизни, его больше нет, а меня зно бит от прикосновения к смерти.

Мне глубоко наплевать на Бику? Не совсем так, но похоже. Беда в том, что я чувствовал: меня сильно задели подробности самой смерти, но не факт то го, что случилась она с единственным другом. "Скорей бы все кончилось". – думал я и понимал: смерть Бики ничего не меняет в моей жизни. Без его при сутствия я легко обойдусь.

После похорон я напился и размазывая по щекам слезы, признался кооператорским друзьям Бики в том, какой я шкура. Я думаю лишь о сбережении собственного спокойствия. Между тем спокойствие оно мнимое, любой пустяк способен его легко разрушить, довести меня до исступляющего страха за самого себя.

3 июня 1975-го стало днем нового знания самого себя. А ведь еще в четыре года я, придя с улицы и держа ладонь у груди, сказал Ситке Чарли: "Сердца нет". В 57-м Ситка вспоминал и смеялся над моим бессердечием. Ужас в том, что в 54-м я совершил главное открытие в самом себе. Пол беды в том, что я трус. Несчастье непоправимое в том, что думаю я только о себе.

Для тех, кто знал Бику близко, непонятно, почему так с ним обошлась судьба? Бика во многом сам ускоренно разыграл свою карту.

Но почему? Зачем? Он многое мне спускал, прощал, под конец освободил от тягости прощальной встречи, ушел без жалоб и просьб, потому как парень он крепкий. А может больше от того, что делал ставку на дружбу, а ведь она явление преходящее, непостоянное, вещь ненадежная, как и всякая другая условность.

Годом раньше в поезде, по дороге на шабашку погиб Гевра. Талас, тот, что снимался в "Дикой собаке Динго", завязал пить. Куда делся Акоп сказать никто не мог. В будке у "гармошки" работал другой сапожник, нелюдимый трезвенник. Потап приходил к "Кооператору" все реже и реже, предпочитая высматривать угощающих с широкого балкона отцовской квартиры над двадцатым магазином.

Остальных детей генерала Панфилова продолжал гонять у "Кооператора" участковый Гильманов.

Группировка Баадера-Майнхофф захватила посольство ФРГ в Стогкольме. Застрелен атташе Мирбах, племянник того самого Мирбаха, посла Германии в России, которого убил в 18 году левый эсер Блюмкин.

Почему-то кажется, что активизация ультралевых произошла из-за разочарования ими последствиями революции в Португалии. Командующий КОПКОН Сарайву де Карвалью поднял мятеж и едва не угодил за решетку.

Куда движется Европа? Для мира это намного существеннее, нежели то, что происходит в Штатах. Европа задает мотив, курс, темп движения Запада.

Американцы те же, что и Парымбетовы, повторюшкины.

Я ошибся. Европа не желает перемен. Она хочет спокойствия. Того же хотят и Советы. На дворе эпоха детанта.

Хорошо говорить о политике с нашим завлабом. Он много знает и рассуждает о ней серьезно.

– Разрядка – понятие динамическое. – говорит Каспаков. – Многие этого не понимают.

Мы пьем с ним пиво из стаканов в автоматах на Весновке.

– Тебе надо определиться. Почитай книгу Штейнгауза и Савенко "Энергетический баланс". – завлаб обсасывает половинку вяленого леща. – Черт, пиво теплое… Опять твоя мать звонила… Запомни, за тебя диссерта цию я писать не буду.

– Я и не просил никого писать за меня.

– Да. Займись вторичными энергоресурсами. Возьми в нашей библиотеке дисер Семенова. Постарайся вникнуть.

– Хорошо. Вы сейчас куда?

– Домой. Куда же еще?

Я пришел домой, бросил портфель и следом раздался телефонный звонок.

– Завтра сходи в "Спутник" к Дамиру Бейсенову. Скажешь, что от меня. – из Аркалыка звонил двоюродный брат Нурхан.

– В чем дело?

– Есть места на круиз номер два по маршруту остров Борнхольм-Копенгаген-Осло-Стогкольм-Турку-Хельсинки.

Сын дяди Абдула секретарь Тургайского Обкома комсомола. Мама просила его помочь с загранкой. Скандинавия… Вот это да!

– Круиз начинается первого октября в Ленинграде.

– Спасибо, Нурхан. – возбужденно поблагодарил я.

Круиз стартует в Ленинграде… Я заволновался.

Владимир Буковский писал о том, как спасался в тюрьме на допросах у следователя и когда оставался один на один с собой в камере.

Внутренним убежищем для Буковского служило мысленное возведение недостроенных в детстве замков. Следователь склонял его к раскаянию, а он, глядя мимо него, думал о том, какой чепухой занимается кэгэбэшник и представлял, как вернется в свою одиночку и продолжит сооружение смотровых башен, как будет рыть оборонительный ров вокруг замка.

К чему это я?

А к тому, что в "Орленке" существовало негласное правило петь наши песни только в свой час. Прощальную – при расставании, костровую – у костра.

Иначе, говорили вожатые, песня до срока теряет себя. Я не трогал Таню в воспоминаниях, она являлась сама в редкий, но трудный час. Я как чувствовал и неосознанно понимал, что ворошить нашу последнюю встречу ни в коем случае нельзя.

А что, если я вдруг поеду в Ленинград? Почему нет? Мне могут и разрешить отправиться в круиз. Увижу ли я ее неизвестно, но найти Таню проще простого – где-то у меня должен остаться адреса Бори Байдалакова и Игоря Конаныхина, а если и адреса утеряны, то в конце концов есть Ленгорсправка. Что делать? Надо оформлять документы на поездку.

Зяма женится на Прудниковой. Толик как будто и сам немного удивлен своим решением и показалось мне, что поступил он так, ради того, чтобы ко му-то что-то доказать. В лаборатории никто не решается его поздравить. Конечно, это его личное дело, но, кроме того, что такие парни на дороге не валя ются, они еще принадлежат всем. Потому, когда он объявил кто его невеста, в комнате установилась тишина.

Зямина невеста ходит по институту словно пава. Наши женщины молчат. Хаки схватился за голову: "Толик пропал. Что он делает?" Его двоюродный брат Саян высказался о решении Толика более определенно:

"Зяма идиот".

Идиот не идиот, но Толян кроме того, что крепко удивил всех, погрузил, по крайней мере, одного мне известного человека в растерянность.

Не трудно догадаться, почему меня занимала свадьба Радзиминского и Прудниковой. В глубине души я был рад, что все так и произошло.

Фая мне нравилась, а разговоры с Хаки и Саяном о зяминой неразборчивости я поддерживал исключительно для маскировки.

…Опасения оказались напрасны. Наличие отбывающего срок брата не оставило меня за бортом круиза. За две недели до намеченного отплытия из Ле нинграда дизель-турбоэлектрохода "Балтика" позвонили из "Спутника" и попросили оплатить путевку.

Мама сообщает знакомым:

– Бектас курьезга баражатыр.

– Ситок, не курьез, а круиз. – поправляю ее я.

– Ай, кайдан блем. – машет рукой матушка.

Перед дорогой меня опекает Фая. Напоминала: это не забудь, и о том всегда помни. Она чувствует, а это никак не скроешь, как бы ты не таился, как я к ней отношусь. В свою очередь, я не чувствую, но могу только предполагать, что в последние дни происходит с ней.

– Обязательно возьми с собой фотоаппарат. – сказала она и предложила. – Хочешь, я дам тебе свою "Смену"? Аппарат простенький, но надежный.

Таня Ушанова присела рядышком.

– Счастливчик… Копенгаген, Стогкольм… Увидишь Ленинград… Там прошла моя юность… Гостиница по Чапыгина? Так это на Петроградской стороне… Накануне Фая принесла баночку красной икры.

– Продашь и что-нибудь купишь.

Зря я устроил на работе отвальную. С другой стороны без отвальной нельзя. Чай, не в Баканас еду. От водки ли с вином, но наутро зазудилось лицо и вновь высыпали прыщи. Как знать, но утром 29 сентября 77-го случилось возможно так, что вульгарным прыщам суждено было изменить течение моей жизни бесповоротно и навсегда. Страшно подходить к зеркалу. И думать нельзя появляться с такой пачкой перед Власенковой.

Забегая вперед. Таня являлась ко мне до декабря 77-го. Позже я и сам вызывал ее из памяти. Но это было уже не то. С началом 80-х о Власенковой я и вовсе перестал ее вспоминать.

В аэропорт вызвалась отвезти тетя Рая. Мама посмотрела на подкатившую с тетей машину и сказала папе:

– "Волга" белая. Бектас счастливым будет.

…В вестибюле гостиницы меня остановила спортивная девушка.

– Ты из Казахстана?

– Да.

– Привет. Меня зовут Нина. Я раньше жила в Джамбуле.

– Ни за что бы не подумал, что в Джамбуле могут жить такие интересные девушки.

– Ладно врать! – землячка зарделась. – Ты сам-то из Алма-Аты?

– Из Алма-Аты. А ты?

– Живу в Череповце.

– А… Вологодская область? Слышал.

– Ладно. Еще увидимся.

В Стогкольме принимающая сторона свозила круиз на фильм малоизвестного в Союзе Вилгота Шемана "Веселые дети природы".

Начинается кино со сцены в сауне. Главный герой Чарли с друзьями обсуждают, как помочь Кубе прорвать блокаду экспорта сахара на Запад. Чарли живет на барже на озере Меларен в центре Стокгольма, по ходу действия друзья подселяют к нему беременную женщину. У беременной где-то есть муж, с ним она в ссоре и сейчас до родов ей надо где-то перегодить. Натурально самого соития в фильме не показывают. Ходят голые, и в мо мент акта между Чарли и беременной камера крупным планом показывает глаза женщины. Играет глазами беременная выразительно.

…Взлетающее с карканьем воронье над взгорком и валкий бег Любы Байкаловой. Байкалова бежит, расплескивая из пригоршней воду, и причитает сердцем.

Год назад в Швеции "Калина красная" прошла под названием "Судьба рецидивиста". Наши критики обиделись за Шукшина, но, по сути, шведы оказа лись безжалостно точны. Рецидивист – это аллегория на тему бесконечного сюжета о России. Сюжета, повествующего о том, что вновь, когда после долго го одоления тропы снежного перевала, когда, казалось бы, все выправляется, – на самом интересном месте, как всегда, опять все срывается, летит верх тормашками в тартарары. Да, это не трагедия, не театральный ход, а именно рецидив – нескончаемое повторение одних и тех же попыток.

И когда Егор Прокудин с веселой злостью, клацая зубами, как затвором трехлинейки Мосина, спрашивает себя и нас: "А есть ли он – праздник жизни?":

то он, как будто, подмигивает нам – не мыльтесь, бриться не придется.

Праздника опять не будет.

Не будет праздника, может быть еще и потому, что праздник жизни – это и есть та самая чеховская "общая идея", тоска по которой – наше единствен ное сожаление, воспоминание о котором и заставляет всегда и везде из последних сил цепляться за жизнь, сколь бы пресыщенно горька она ни была.

Показушными прокубинскими демонстрациями, тем как Чарли равнодушно воспринимает происходящее с ним и вокруг него, Вилгот Шеман внушает зрителю мысль: человеческая жизнь не стоит того, чтобы ее можно было принимать всерьез. Словом, никогда не оглядывайся, живи и радуйся.

По Шеману сама жизнь и есть праздник.

Говорят, великим простительна глупость. В свою очередь нам ничего не остается, как бездумно повторять ахинею гигантов. Льву Толстому принадле жит немало откровенных в своей простоте суждений. В том числе и знаменито известное – "Человек рожден для счастья".

Предвзятость к Толстому возникла после прочтения воспоминаний Горького. "Зашел разговор о Достоевском, – писал Алексей Максимович, – "Он сумасшедший", – сказал Лев Николаевич про Федора Михайловича". Ей богу, в "зеркале русской революции" есть что-то от Сатыбалды. По Толстому счастье это как у Пьера Безухова: жить с Наташей Ростовой, девочкой не сумасшедшей, но с симптомами прогрессирующего слабоумия.

"Кто ты такой? Ну, кто ты такой?! Бумажная твоя душа!".

Х.ф. "Чапаев". Сценарий и постановка братьев Васильевых.

Безухов напомнил Болконскому о фразе князя, сказанную им на прогулке в Лысых горах.

– Да, я сказал, что падшую женщину надо простить. – сказал князь Андрей. – Но при этом не сказал, что я могу простить.

Что верно, то верно. Попользовался падшей женщиной, верни туда, откуда взял и при этом не забудь простить.

Шкодные автор и его герои.

…В книжном магазине в Хельсинки я провел полдня.

"Один день Ивана Денисовича", издательство "Посев". Пролистал за полчаса и неизвестно почему запомнилось слово "возносчиво". Это так молится Иван Денисович, возносчиво обращаясь к небесам. Где Солженицын откопал это словцо? В религии я ни бельмеса, но, по-моему, "возносчиво" меняет местами зэка и бога – непонятно, кто из них двоих Гос подь, а кто каторжанин?

"Бодался теленок с дубом" куда как интереснее "Ивана Денисовича".

Жаль, денег не хватит купить, да и провозить опасно.

Ага, Твардовский… Ничего такого про Александра Трифоновича Александр Исаевич не пишет, но опять же тон… Человек дышит ядом на своего благодетеля. Это не новый тип пассажира. Солженицын Долохов из "Войны и мира". Пожрал, поспал в хозяйском доме, да и навалил кучу у порога. Вот почему засела во мне "возносчивость". Солженицын никого не желает оскорбить, унизить, это у него само собой получается – заблудившийся "ик" помимо воли превращается в "пук".

Вторая книга истории злоключений писателя запомнилась репликой Г.М., папиного старшего товарища. На правлении Союза писателей СССР, где исключали Солженицына из членов Союза, земляк отмочил: "У Солженицына все плохо… Казахстан освоил целинные просторы и идет от успеха к успеху".

Тоже хороший мальчик.

В музыкальном салоне по телевизору показывают выборку матчей одной восьмой финала европейских кубков.

– Скучно. – за спиной раздался капризный женский голос. Показали бы лучше то кино… Особенно, что было в мужской бане… Я обернулся. Позади стояла, держась за спинку кресла, и весело смотрела на меня Нина Трошинская. Надутые губки и притворно-жалобный голос зем лячки свидетельствовали: от жизни не спрятаться за футболом. Круиз свободно может превратиться в курьез, когда в легкий шторм на пути в Ленинград рядом с тобой плывет столь опасное создание.

Нина, Нина, Ниночка… Березка вологодская… На черта я тебе сдался? Я не Чарли из "Веселых детей природы", я – черт знает что.

…Мы спускались на берег по трапу в Ленинграде, кто-то тронул меня за локоть. Это была она. Трошинская деловито сказала:

– Дай мне свой домашний адрес.

Сейчас думаю: не повстречайся в круизе Нина, и вспомнить о Скандинавии было бы нечего.

С Варваром обмывали возвращение из-за границы.

Вспомнилась недавний разговор с Кенжиком.

– Пару раз в одной компании встречался с Ольгой Срединой. Знаешь, она еще не замужем. Ты помнишь ее?

Помню ли я Средину? Средина – это "2-85".

"2-85" не замужем? Мне то что? Хотя… Напился с Варваром изрядно. Было что-то около десяти вечера. Я остановился возле дома, где живет Средина. Подумал: "Прошло тринадцать лет. Самое время ей позвонить. Что она скажет? Ничего не скажет. Я руки у нее просить не собираюсь".

– Алло.

Я узнал ее грудной голос.

– Оля, ты?

– Да.

– Это Бектас. Ты помнишь меня? Мы с тобой учились до четвертого класса.

В трубке воцарилась тишина.

– Ты меня слышишь?

– Слышу. Я помню тебя.

– Выйди… Я жду тебя у арки твоего дома.

– Прямо сейчас? Но я только что из ванной.

– Я подожду, пока ты обсохнешь.

– Пока я обсохну, ты замерзнешь. – засмеялась "2-85".- Хорошо, через пять минут я выйду.

Я во все глаза смотрел в арочный проем. Силуэт Ольги Срединой возник в арке внезапно, "2-85" быстро приблизилась и… дальше как отрезало.

Проснулся утром – ничего не помню и ни капли сожалений.

С тех пор я не видел ее и больше никогда не звонил.

Проявил пленку и отпечатал круизные фотографии приятель Шефа по работе.

– Димка удивился, – сказал Шеф, – почему на фото ты везде один.

Умка не уложилась в срок, не защитилась и из очных аспиранток перешла в инженеры. Проработала недолго и перешла в нархоз.

– Нас, чистых экономистов никто не ценит. – говорит она.

Умка заходит к нам поболтать с мамой.

– Тетя Шаку, у них в плановом отделе работает татарка. Та еще бестия… Это она про пампушку-хохотушку Кэт, что заглядывает к нам в лабораторию покурить. Кэт не татарка, но сильно на нее похожа. С ней мы учились в институте. Живет она с мужем-узбеком Гапуром и младшим братом Маликом.

Полуеврей-полуказах Толканбаев заприметил Кэт, но связь продолжалась недолго – Кэт забеременела, решила рожать от смазливого метиса и легла на сохранение.

Кэт хотелось, чтобы ребенок был похож на красивого и умного Толканбаева. Как при этом она собиралась выкручиваться перед Гапуром не известно, но институтские подружки дружно сходились во мнении, что Кэт выкрутится. Ей не впервой. Рисковала она сильно. Узбек парень здоровый, горячий и если бы узнал об измене, как пить дать, настучал бы по голове Толканбаеву.

Гапур ничего не узнал, но зато, прослышав, что Кэт дожидается от него ребенка в больнице, перепугался Толканбаев. Перепугался и перестал дружить с экономистом планового отдела.

В свою очередь Кэт жаловалась подругам на бесплодие мужа и говорила о том, как сильно желает завести ребенка. Ребенку от Толканбаева не суждено было появиться. Случился выкидыш и из больницы моя однокурсница вернулась при своих.

Вернулась и продолжала приходить к нам покурить. Естетственно, старался первым поднести ей горящую спичку Шастри, который открыто заявлял о том, как ему нравится Кэт. Мысли об Альбине его не оставляли, но одно другому не мешает. Ушла от нас Альбина, как ушел в преподаватели и Володя Се менов.

Набравшись спирта в Чимкенте, куда мы с Шастри ездили сдавать отчет по свинцовому заводу, он признался мне:

– Альбина хочет меня. Может даже любит… – Не может быть.

– Это большой секрет. Однажды я смотрел у нее дома телевизор, мужа ее не было и я почувствовал, как сильно она хочет меня.

– Надо было ее затюскать.

– Что ты, братишка! Муж ее почти друг мне, наши дачи по соседству. Не мог же я сделать ему подлость.

– Бедный… Тебе было тяжелей, чем Володе.

– Намного тяжелей… Но я выстоял. – Шастри сделал мужественные глаза, вздохнул и мечтательно закончил. – Все равно она будет моя.

Он не желает ставить рога мужу Альбины и говорит при этом, что сделает ее своей. В чем правда Шастри? Правда в том, что он неисправимый роман тик.

…Кэт не слепая и видит, что с ее появлением у нас в комнате, Шастри мгновенно дуреет.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 26 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.