авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 17 |

«P. Дж. КОЛЛИНГВУД АКАДЕМИЯ НАУК СССР R. G. COLLINGWOOD THE IDEA OF HISTORY AN AUTOBIOGRAPHY P. Дж. КОЛЛИHГВУД ИДЕЯ ИСТОРИИ АВТОБИОГРАФИЯ ...»

-- [ Страница 13 ] --

Одним из первых последствий этого была атака на философию морали. Моральная философия со времен Сократа вплоть до на­ ших дней рассматривалась как попытка осмыслить спорные про­ блемы человеческого поведения для того, чтобы действовать луч­ ше. В 1912 г. Причард объявил, что философия морали, как ее понимали до сих пор, основывалась на ошибке. Он предложил новый тип философии морали, чисто теоретический, в которой ме­ ханизмы действия морального сознания должны были исследовать¬ ся научно, так, как если бы они были движением планет. Пра­ вомерность вмешательства в действие этих механизмов им отри­ цалась. В том же самом духе Бертран Рассел предложил в Кембридже вообще исключить этику из философии, исходя из со Упадок реализма ображений, которые лишь внешне отличались от принципов При чарда.

«Реалистические» философы, принявшие эту новую программу, все или почти все были воспитателями юношей и девушек. Их ученики, чьи привычки и характеры еще не сформировались, стоя­ ли на пороге жизни, а многие из них — на пороге общественной жизни. Полустолетием ранее молодым людям, находившимся в их положении, говорили, что, обдумывая свое поведение или намере­ ния, они, вероятно, в общем смогут вести себя лучше. Им гово­ рили, что понимание природы морали или политического действия, попытки как-то сформулировать идеалы и принципы — неотъемле­ мое условие достойного поведения в этих областях. А учителя, вводя их в изучение моральной или политической теории, обычно говорили им (неважно, говорилось ли это ясно или же подразу­ мевалось, ведь о самых важных вещах часто не говорят откры­ то): «Отнеситесь к этому предмету серьезно, потому что от того, поймете вы его или нет, будет многое зависеть во всей вашей жиз­ ни». «Реалист» же, напротив, внушал ученикам: «Если этот пред­ мет вас интересует, то изучайте его, но не думайте, что он будет иметь какое-то практическое значение для вас. Всегда помните великий принцип реализма: познавательный акт ни на что не влияет. Это справедливо как в отношении человеческого дей­ ствия, так и всего остального. Философия морали — всего лишь теория морального действия. Люди могут вести себя морально безотносительно к тому, знают они ее или нет. Я выступаю перед вами в качестве философа-моралиста;

я попытаюсь рассказать вам, что значит действовать морально, но не ожидайте от меня, что­ бы я показал вам, как это делается».

В данный момент меня не занимают софизмы, лежащие в ос­ нове такой программы, — меня интересуют ее следствия. Ученики такого философа независимо от того, ожидали они или нет зна­ комства с философией, которая бы дала им, как давала школа Грина их отцам, идею, ради которой стоит жить, и принципы, ко­ торыми нужно руководствоваться в жизни, ничего не получали.

Им говорилось, что никто из философов (исключая, конечно, шар­ латанов) и не попытается даже дать им такую философию. Отсю­ да вытекало (и такой вывод любой ученик мог бы сделать сам), что в сложных жизненных ситуациях за указанием, как себя вести, надо обращаться не к мыслителям и мышлению, не к идеалам или принципам, но к немыслителям (следовательно, дуракам), немы­ слительным процессам (следовательно, к страстям), к целям, ко­ торые не суть идеалы (следовательно, капризы), к правилам, ко­ торые не суть принципы (следовательно, правила голой целесооб­ разности).

Если бы реалисты сознательно захотели воспитать поколение англичан и англичанок как потенциальных марионеток в руках любо­ го авантюриста в морали или политике, коммерции или религии 350 Автобиография авантюриста, который бы играл ими, апеллируя к их страстям и обещая им личные выгоды, не имея при этом ни возможности, ни намерения дать им их в действительности, то нельзя было бы придумать лучшего способа такого воспитания.

Результаты всей этой деятельности могли бы быть и худшими, если бы не то обстоятельство, что «реалисты» дискредитировали себя в глазах своих слушателей еще до того, как их поучения могли бы иметь какое бы то ни было воздействие. Это самора­ зоблачение было постепенным и осуществлялось по частям. Они не только отбросили всю систему традиционной этики, как только они приступили к разработке теории морали нового типа, они обнаружили после проверки, что ни одна доктрина морального действия не может стать частью их новой теории.

Другой традиционной философской наукой, которую они столь же смело выбросили за борт, была теория познания. Хотя «реа­ лизм» и начал с того, что определил себя как теорию чистого и простого знания, его приверженцы через очень короткое время обнаружили, что понятие теории познания было своего рода про­ тиворечием в терминах. Затем наступила очередь политической теории: они разрушили ее своим отрицанием концепции «общего блага», фундаментального принципа любой общественной жизни, и своим учением о том, что всякое «благо» есть частное благо.

В этом процессе, в котором все, что могло быть признано фило­ софским учением, подвергалось нападкам и разносилось в щепки «реалистической» критикой, «реалисты» мало-помалу разрушили все, что как-то стояло на пути позитивной философской доктрины, которой они никогда не обладали. Я еще раз вернусь к воздей­ ствию их деятельности на учеников. В результате их поучений у тех вырастало убеждение (да и как могло быть иначе?), что философия — глупая и пустяшная игра;

они вынесли презрение к ней на всю жизнь и такое же раздражение против людей, кото­ рые заставили их попусту тратить время, навязавшись им в учи­ теля.

Всякий может убедиться, что именно так и случилось. Школа Грина учила, что философия — не заповедник для профессиональ­ ных философов, а дело каждого. Ученики, прошедшие эту школу, постепенно создали устойчивую группу, влиявшую на обществен­ ное мнение в стране. Члены группы, хотя и не были профессио­ нальными философами, интересовались ею, считали ее важным делом. То, что они любители, не мешало им высказывать свое мнение публично. Когда же эти люди умерли, никто их не заме­ нил. И приблизительно к 1920 г. я стал задавать себе вопрос:

«Почему в современном Оксфорде никто, кроме 70-летних или са­ мих преподавателей философии, не считает философию чем-то бо­ лее серьезным, чем праздной салонной игрой?» Ответ было найти нетрудно, и правильность его только подтверждалась тем, что «реалисты» в отличие от школы Грина считали философию запо Упадок реализма ведником для профессионалов и высокомерно выражали свое пре­ зрение к философским высказываниям историков, естествоиспы­ тателей, теологов и прочих любителей.

Лиса была бесхвостой и знала это. Но духовная процедура лишения себя хвоста, когда люди расстаются со своей моралью, религией, знаниями, приобретенными в школе, и т. д., обычно рас­ ценивается нехвостатыми как улучшение условий их существова­ ния. Так было и с «реалистами». Им нравилось искоренять из философских курсов ту смесь философии и церковной риторики, которую несло с собою доброе старое учение о целях преподава­ ния этики. Этой целью объявлялось усовершенствование людей.

Они гордились тем, что придумали философию, настолько очищен­ ную от грязных пятен утилитарности, что они могли, положа руку на сердце, заявить, что теперь она никому не нужна. Она на­ столько научна, что никто, кроме чистого теоретика, не в силах оценить ее, и настолько трудна для понимания, что никто, кроме человека, посвятившего ей всю жизнь, и притом очень умного че­ ловека, не может сказать, что он понял ее.

История последних дней «реалистического» движения никогда не будет написана. Это — повествование о том, как люди, лучше всего понявшие идеи основоположников «реализма» и больше всех постаравшиеся остаться им верными, оказались в положении, когда почва пласт за пластом уходила у них из-под ног. Один из них — Бертран Рассел, одаренный и блестящий писатель,— описал этапы своего философского развития. Что же касается других, то они либо обладали меньшим словесным даром, либо страдания сде­ лали их немыми, но, когда они или их друзья умрут, никто ни­ когда не узнает, как прошла их жизнь. То же, что знаю я об их жизни, я, конечно, больше не повторю.

Но хотя «реализм» моей юности и мертв, он, однако, оста­ вил после себя не только распространенное предубеждение про­ тив философии как таковой;

остался и наследник части его иму­ щества. Его пропозиционная логика, разработанная Б. Расселом и А. Уайтхэдом, вдохновила одну школу мысли, продолжавшую славную работу «выбрасывания» всего того, что может быть при­ знано позитивной философской доктриной;

тем самым продолжа­ лась атака позитивистов на метафизику. После всего того, что я сказал о пропозициональной логике, мне нет нужды останавли­ ваться и объяснять, почему, с моей точки зрения, эта школа при всем ее искусстве и упорстве строит карточные домики из коло­ ды лжи. Но я и не думаю, что ее деятельность — полная потеря времени. «Идеалистическая» логика, которой противостоит эта школа, как оксфордский «реализм» противостоял школе Грина, представляла собою смесь истины и заблуждений. В своей основе она была пропозициональной логикой, но частично в ней была представлена и логика вопроса и ответа. Я лично предпочел бы, чтобы ее наследники устранили из нее заблуждения и развивали Автобиография бы истину, содержащуюся в ней. Они решили сделать противопо­ ложное, и я не могу не быть благодарным им за это. В логи­ ке я революционер;

но, как другие революционеры, я могу только благодарить бога за то, что есть реакционеры. Они делают спор ясным.

VII. ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ По своим философским идеям я был оторван теперь не только от «реалистической» школы, к которой принадлежали большинст¬ во моих коллег, но и от всякой другой школы английской мысли, если не мира. Но это не связано было с социальной изоляцией.

Я наслаждался в прямом смысле слова дружбой и обществом многих философов как в Оксфорде, так и в других городах бри­ танских островов и за границей. Я также наслаждался их фило­ софскими беседами, любил слушать их дискуссии и принимать уча­ стие в них.

Эти дискуссии проводились с неизменной регулярностью.

Каждую неделю я, как правило, встречался с 10—12 коллегами, чтобы обсудить какой-нибудь вопрос или чью-либо точку зрения.

В более официальной обстановке дискуссии такого рода проводи­ лись в рамках Оксфордского философского общества, собиравше­ гося по воскресеньям два или три раза в семестр для заслуши­ вания и обсуждения того или иного доклада. Раз в год все это превращалось в оргию. Так случалось, когда в каком-нибудь уни­ верситетском городе устраивались совместные заседания несколь­ ких философских обществ. Тогда доклады и дискуссии длились несколько дней подряд. Собрания такого рода позволяли каждому познакомиться с другими представителями своей профессии, и они были полезными. Они убеждали в том, как приятно может быть общество людей, чьи взгляды вы не одобряете, или же в том, ка­ кой пустой тратой времени было чтение трудов какой-нибудь зна­ менитости, если ему достаточно было открыть рот, чтобы сразу стало ясно, что перед вами мошенник.

Но эти дискуссии были бесплодны для философии. Viva voce * философии — великолепная вещь, когда речь идет об учителе и ученике. Он может быть ценным, когда общаются два близких друга. Он терпим, когда мы имеем дело с кружком товарищей, ко­ торые знают друг друга достаточно хорошо. Но во всех этих слу­ чаях единственная его ценность состоит в том, что он позволяет одной стороне лучше познакомиться со взглядами другой. Там же, где он делается аргументом, имеющим целью либо опровергнуть, либо убедить, он бесполезен, ибо (по крайней мере, если судить по моему долгому опыту) никто никого никогда не убеждал. В об * живой голос (итал.).

История философии щей же дискуссии он становится оскорбительным. Один из собрав­ шихся читает доклад, остальные обсуждают его с развязностью, прямо пропорциональной их невежеству. Чтобы блистать на таких сборищах, человек должен иметь довольно тупой, нечувствитель­ ный ум и хорошо подвешенный язык. Я не знаю, как дело об­ стоит с попугаями, но философы и историки, которые не могут говорить, по-видимому, больше думают, а те, кто много мыслит, говорят, конечно, меньше.

Поэтому, может быть, и не было таким уж большим невезе­ нием, что во всех еженедельных дискуссиях, в которых я участ­ вовал, проблемы, обсуждаемые нами, всегда ставились другими членами кружка, а не мною. И методы их решения принадлежали им, а не мне. Когда же я пытался поставить какой-нибудь во­ прос, особенно интересный с моей точки зрения, либо вести дис­ куссию в соответствии с методами, казавшимися мне правильными, то я сталкивался с большей или меньшей степенью непонимания или же с хорошо известными мне симптомами возмущенной фи­ лософской совести. Все это очень скоро научило меня тому, что очень важно было усвоить: я должен делать свою работу, пола­ гаясь на собственные силы, и мне не надо рассчитывать на по­ мощь коллег.

Но это не значит, что я перестал участвовать в дискуссиях.

В одной из предыдущих глав я уже объяснил, что, согласно моей «логике вопроса и ответа», доктрины философа суть ответы на вопросы, которые он задает самому себе. Всякий, кто не пони­ мает этих вопросов, не может рассчитывать и на то, чтобы понять его доктрины. Та же самая логика привела меня к выводу: лю­ бой человек может понять любую философскую доктрину, если сумеет ухватить те вопросы, на которые она отвечает. Эти во­ просы не обязательно должны принадлежать ему самому, они мо­ гут входить в комплекс идей, весьма отличных от тех, что могут спонтанно возникнуть в его уме;

но последнее обстоятельство не должно мешать ему понимать эти вопросы и оценивать, пра­ вильно ли люди, интересующиеся ими, отвечают на них или нет.

Такой подход делает вопросом чести для любого философа участие в обсуждении проблем, поставленных не им, и участие в разработке философских теорий, не являющихся его собствен­ ной философией. Следовательно, когда другие философы обсужда­ ли проблемы, возникающие из определений, которые мне каза­ лись ложными, или же в постановке этих проблем основывались на принципах, по моему мнению неверных, я обычно вступал в дискуссию точно так же, как включился бы в какой-нибудь древ­ ний философский спор, не ожидая, что его участники заинтере­ суются моими проблемами. Вместе с тем я считал необходимым проявлять должный интерес к их точкам зрения.

По-видимому, благом для меня было и то, что я не ожидал понимания от других философов. В то время любого человека, 12 Р. Коллингвуд 354 Автобиография противостоящего «реалистам», автоматически включали в разряд «идеалистов», т. е. представляли как анахроническое ископаемое школы Грина. Не существовало такой классификационной рубри­ ки, куда вы могли бы отнести философа, который, пройдя тща­ тельную подготовку в школе «реализма», восстал против нее и пришел к собственным выводам, совершенно непохожим, однако, и на то, чему учила школа Грина. Но именно к этой школе и стали, как я обнаружил, причислять меня вопреки моим протестам, которые я время от времени считал нужным делать. Затем я привык к этому. В противном случае я был бы слишком обижен, чтобы твердо придерживаться правила, которое должен вырабо­ тать каждый, кто делает свою собственную р а б о т у, — не отвечать критикам. Я мог бы забыть его, например, когда один из «реа­ листов» (не из Оксфорда), рецензируя мою первую книгу, в кото­ рой я попытался определить мою философскую позицию, несколь­ кими строчками отбросил ее с презрением, «как обычную идеали­ стическую бессмыслицу».

Этой книгой была «Speculum Mentis», опубликованная в 1921 г. Во многих отношениях это была плохая книга 1*. Мои взгляды, изложенные в ней были не до конца продуманы и не­ умело выражены. Обилие самых различных примеров не помогло, а помешало большинству читателей понять мои идеи. Я бы согла­ сился полностью с рецензентом, который заявил, что он не смог найти здесь никаких концов и характеризовал всю книгу как бес­ смыслицу. Однако всякий достаточно умный человек, понимавший, что я хочу в ней сказать, понял бы (не будь он полнейшим невеж­ дой) и то, что эта книга не «обычна» и не «идеалистична».

Но вернемся к дискуссиям. Привычка следить и принимать участие в спорах, где обсуждаемые проблемы и метод их реше­ ния принадлежали не мне, а другим, оказалась чрезвычайно по­ лезной для меня. Следить за работой современных философов, философов, придерживавшихся взглядов, весьма отличных от моих, писать эссе, развивающие их взгляды и ставящие вопросы, ко * После того, как я это написал, я прочел «Speculum Mentis» впервые с момен­ та ее опубликования и нашел, что она значительно лучше, чем мне пред­ ставлялось. Это отчет, и не очень уж плохо написанный, о большой умст­ венной работе подлинного мышления. Если многое в книге сейчас не удовлет­ воряет меня, то лишь потому, что с того времени, как я ее написал, я продол­ жал думать и, следовательно, многое в ней должно быть дополнено и уточнено. Но в ней не так уж и много такого, от чего следовало бы отказать­ ся. Теперь насчет ответов критикам. Я никогда не отвечал и не буду отвечать ни на какую публичную критику моих работ. Я слишком сильно ценю свое время. Время от времени я полагал, что будет невежливо не ответить кратким комментарием на критику, присланную мне в частном письме, или же на пуб­ личную критику, если автор прислал мне оттиск своей работы. Комментарии такого типа, конечно, не ответы, и ни при каких обстоятельствах я бы не разрешил их публикацию.

История философии торых сами они не поднимали, мысленно реконструировать их проблемы, изучать, иногда с самым неподдельным восхищением, как они пытаются решить и х, — все это было не только волную­ щей задачей для ума, но и великолепным его упражнением. Эта моя способность наслаждаться и восхищаться работой других фи­ лософов независимо от того, насколько сильно их учение отлича­ лось от моего, не всегда была приятна моим коллегам. Некото­ рые из них, может быть, обманывались на сей счет, ошибочно предполагая, что у меня нет никаких собственных серьезных убеж­ дений. Других она раздражала, как трусливый отказ защищать собственные убеждения. «Я хотел бы встретиться с Вами в чистом поле, в о т к р ы т у ю », — сказал мне на одной из наших еженедель­ ных дискуссий Причард голосом, в котором звучало раздраже­ ние. Тогда мы обсуждали две соперничающие теории (я забыл, какие), причем каждая из них, как мне казалось, основывалась на одной и той же ошибке. Двадцать лет знакомства с его сти­ лем мышления научили меня, что какие бы то ни было объясне­ ния с ним бесполезны. Если бы только я начал, он бы вмешался и через пять минут secundem artem * опроверг все, что, по его мнению, я собирался сказать.

Этот характер отношения к мыслям других людей, хотя фор­ мально и вытекавший из моей «логики вопроса и ответа», был для меня привычным задолго до того, как я начал разрабаты­ вать свою логическую теорию. Думать в этом стиле о философ­ ских учениях, принадлежащих другим, значит думать о них исто­ рически. Смею сказать, что мне было не более шести или семи лет, когда я впервые понял, что единственный метод решения любой исторической проблемы, скажем тактики Трафальгарского боя (я вспоминаю здесь Трафальгарское сражение потому, что воен­ но-морская история была моей детской страстью, а Трафальгар — любимым морским б о е м ), — это уяснить, что пытались делать те или иные люди, связанные с историческим событием. История — не знание того, какие события следовали одно за другим. Она — проникновение в душевный мир других людей, взгляд на ситуа­ цию, в которой они находились, их глазами и решение для себя вопроса, правилен ли был способ, с помощью которого они хоте­ ли справиться с этой ситуацией. До тех пор пока вы не сможете представить себя в положении человека, находящегося на палубе военного парусника с бортовыми пушками короткого боя, заря­ жающимися не с казенной части, вы даже не новичок в военно морской истории. Вы просто — вне ее. А если вы хоть на минуту позволите себе думать о тактике Трафальгара, исходя из предпо­ ложения, что корабли приводились в движение паром, а пушки были дальнобойными и заряжались с казенной части, то вы сразу же выйдете за пределы истории вообще.

* попутно (лат.).

12* 356 Автобиография Одним из принципов «реализма» (вот почему Причард был так сердит на меня) было отрицание существования истории фи­ лософии, если понимать историю именно так. «Реалисты» считали, что проблемы, которыми занимается философия, не меняются. Они думали, что Платон, Аристотель, эпикурейцы, стоики, схоласты, картезианцы и т. д. задавали себе одни и те же вопросы, но по разному отвечали на них. Например, они полагали, что проблемы современной этики те же самые, что и этические проблемы пла­ тоновского «Государства» или аристотелевской «Никомаховой эти­ ки». Они считали вполне серьезным делом спрашивать, кто был прав, Кант или Аристотель, давая разные решения вопроса о природе морального долга.

«Реалисты», конечно, считали, что философия имеет историю, но вкладывали в это понятие совсем иной смысл. Безусловно, различные философы по-разному отвечали на вечные вопросы фи­ лософии. Эти ответы давались в известной последовательности и в разное время. «История» философии у «реалистов» и должна была определить, какие ответы давали философы, в каком поряд­ ке, в какое время. В этом смысле вопрос, в чем суть теории долга у Аристотеля, мог бы считаться «историческим». И его можно было полностью отделить от философского вопроса, была ли его теория долга истинной. Таким образом, «история» фило­ софии представляла собой исследование, ничего общего не имею­ щее с выяснением того, была ли, к примеру, платоновская тео­ рия идей истинной или ложной. А между тем надо было уста­ новить сначала, в чем заключалась эта теория.

Оксфордская педагогическая традиция требовала от студентов глубокой философской эрудиции, знания ими по крайней мере некоторых классических работ по философии и способности пони­ мать их. При господстве «реализма» она, безусловно, сохранилась и фактически была наиболее ценной частью курса философии в Оксфорде. Но эта традиция слабела год от года. Сменявшие друг друга на протяжении ряда лет экзаменационные комиссии, при­ нимавшие экзамены по «классикам», жаловались мне, что уровень работ по греческой философии снижается. Когда я проводил эти экзамены в середине 20-х годов, то обнаружил, что очень немно­ гие экзаменующиеся сами читали произведения тех авторов, о ко­ торых они писали. В массе же они лишь знали записи лекций об этих писателях и критику лектором их философских учений. Па­ дение интереса к истории философии открыто поощрялось «реа­ листами». Именно один из их уважаемых лидеров, доказывавший, что «история» философии как предмет не имеет философского ин­ тереса, настоял на исключении студенческих письменных работ по этому предмету из учебных планов курсов философии, политики и экономики.

Во время войны, размышляя над мемориалом Альберта, я на­ чал пересматривать «реалистическое» отношение к истории фило История философии софии. Действительно ли правильно утверждение, что вопросы философии «вечны», беря последнее слово даже в самом его общем значении? И я скоро пришел к выводу, что это неверно;

такое утверждение было просто вульгарной ошибкой, плодом своего рода исторической близорукости, которая, обманутая поверхностным сходством, не смогла установить и глубоких различий.

Луч ясного дневного света блеснул для меня прежде всего в истории политических учений. Возьмем «Государство» Платона и «Левиафан» Гоббса, поскольку обе работы имеют отношение к политике. Очевидно, что политические теории, излагаемые там, не тождественны. Может быть, перед нами две разные теории одного и того же предмета? Можем ли мы сказать, что в «Государстве»

одно описание «природы государства», а в «Левиафане» другое?

Нет, потому что платоновское «государство» — греческий полис, а гоббсовское — абсолютистское государство семнадцатого столе­ тия. «Реалисты» отвечают на этот вопрос легко: конечно, плато­ новское государство отличается от гоббсовского, но то и другое — государство, поэтому обе теории — теории государства. И в самом деле, что вы имеете в виду, называя их политическими, как не то, что они — теории одного и того же предмета?

Для меня было очевидно, что такой ответ — всего лишь логи­ ческая путаница и что если вместо подобной топорной логики обратиться к более тонким инструментам анализа и разобрать понятие «государство» у Платона и у Гоббса, то обнаружится, что различия между ними не второстепенны, а касаются самой сущности. Вы можете, если хотите, объединять оба объекта под одним именем. Но если вы так сделаете, то вам придется при­ знать, что этот объект diablement chang en route *, ибо при­ рода государства в платоновские времена действительно отли¬ чалась от природы государства во времена Гоббса. Я имею в виду не эмпирическую природу государства, а именно его идеаль­ ную природу. Изменились цели деятельности даже у самых лучших и самых мудрых из людей, занимающихся политикой. Платоновское «Государство» — это попытка построения теории одного предмета;

гоббсовское государство — попытка построения теории чего-то совсем другого.

Безусловно, налицо и связь между этими двумя предметами;

но она совсем не того рода, о котором думали «реалисты». Вся­ кий бы признал, что платоновское «Государство» и гоббсовский «Левиафан» посвящены вещам, которые в чем-то тождественны, а в чем-то различны. Это бесспорно. Споры вызывает характер тождества и различия. «Реалисты» полагали, что это тождество было тождеством «универсалии», а различие — различием двух ее примеров. Но это не так. Тождество здесь — тождество истори­ ческого процесса, а различие — различие между одной вещью, ко * дьявольски изменился по дороге (фр.).

358 Автобиография торая в ходе этого процесса превратилась в нечто иное, и другой вещью, в которую первая превратилась. Всякий, кто игнорирует указанный процесс, отрицает различие между явлениями и дока­ зывает, что раз платоновская теория противоречит гоббсовской, значит, одна из них неверна, говорит вещи, не соответствующие действительности.

Следуя этой логике, я скоро понял, что история политиче­ ских теорий — не история различных ответов на один и тот же вопрос, а история проблемы, более или менее постоянно меняю­ щейся, и решение ее меняется вместе с изменением самой про­ блемы. Форма полиса не является, как, по-видимому, думал Пла­ тон, единственно возможным для разумного человека идеалом че­ ловеческого общества. Она не есть нечто, извечно исходящее с небес и являющееся целью хороших правителей во все времена и во всех странах. Она казалась идеалом человеческого общества лишь грекам платоновской эпохи. Ко времени Гоббса изменились взгляды людей не только на то, какие формы социальной орга­ низации возможны, но и на то, какие из них желательны. У них были иные идеалы. И, следовательно, представители политической философии, чье дело — дать обоснованное выражение этих иде­ алов, имели перед собою другую задачу, задачу, требовавшую для правильного решения других подходов.

Найдя этот ключ, мне легко было применить его и в других областях. Нетрудно было понять, что точно так же, как грече­ ское слово не могло быть адекватно переведено современ­ ным словом «государство» (если не сделано предостережение, что оба предмета существенно отличаются друг от друга, и не сказа­ но, в чем состоят различия), так и в этике такое греческое сло­ во, как, нельзя адекватно перевести словом «должен», если оно не включает в себя понятие так называемого «морального обязательства». Существует ли какое-нибудь греческое слово или выражение, чтобы передать подобное понятие? «Реалисты» гово­ рили, что существует. При этом они ставили себя в смешное по­ ложение, забывая, что «теории морального обязательства», раз­ рабатывавшиеся греческими авторами, отличаются от подобных теорий в философии нового времени у таких авторов, как Кант.

Но как они узнали, что греческие и кантовские теории касались одного и того же предмета? Очень просто — потому что слово (или любое другое того же значения) является грече­ ским эквивалентом слова «должен».

Все это напоминает кошмарную историю с человеком, которо¬ му пришло в голову, что слово — греческий эквивалент слова «пароход». А когда ему указали, что описанные греческими авторами триеры не очень похожи на пароходы, он торжествующе воскликнул: «А я что говорил! Эти греческие философы (или же „эти современные философы", в зависимости от того, чью сторону он принял в добром старом споре между древним и новым време История философии нем) были ужасными путаниками, и их теория пароходов никуда не годится!». Если бы вы попытались объяснить ему, что вообще обозначает не пароход, а что-то совсем иное, он бы отве­ тил: «Тогда что же оно значит?» И за десять минут показал вам, что вы этого не знаете. В самом деле, вы не можете изобра­ зить триеру, изготовить ее модель или даже объяснить, как она действует. И, уничтожив вас, он бы потом всю жизнь переводил как «пароход».

Если бы он не был так умен, то знал бы, что, тщательно отбирая и истолковывая свидетельства, вы можете сделать неко­ торые, хотя, конечно, и неполные, заключения насчет того, на что были похожи триеры. Точно так же, обрабатывая свидетельства, вы можете прийти к выводу о значении таких слов, как.

Но в обоих случаях вы обязаны подойти к вопросу с истори­ ческой точки зрения, а не с точки зрения мелких философов, и вместе с тем подойти с убеждением в том, что, каково бы ни было значение греческого слова, анализируемого вами, оно необя­ зательно (и даже маловероятно) будет обозначать то же самое, что может быть передано каким-нибудь словом или набором слов английского языка.

Идеалы личного поведения так же непостоянны, как и идеалы социальной организации. Не только содержание, но и само опреде­ ление того, что называем мы идеалами, постоянно изменяется.

«Реалисты» знали, что различные народы и даже одни и те же народы в разные времена придерживаются разных взглядов (и имеют полное право это делать) на то, как человек должен себя вести. Но они считали, что выражение «должен себя вести»

имеет одно значение, неизменное и вечное. Здесь «реалисты»

ошибались. Литература по европейской нравственной философии, начиная с греков, была у них под рукой, на их книжных пол­ ках, и она свидетельствовала об этом. Но они избегали ее уро­ ков, систематически искажая при переводе смысл тех отрывков, которые могли бы научить их.

В метафизике сделать подобные выводы человеку, с детства увлеченному историей науки, было легко. Мне было совершенно ясно, например, когда Эйнштейн заставил философов говорить об относительности, что их убежденность в вечности научных про­ блем и концепций столь же беспочвенна, как и уверенность моло­ дой девицы, что шляпки этого года единственные, которые вообще могут носить женщины, находясь в здравом уме. Они утверждали «аксиоматический», «самоочевидный» характер учений о материи, движении и т. д., которые впервые были выдвинуты три или че­ тыре столетия тому назад весьма отважными мыслителями, риско­ вавшими из-за них своей головой или свободой. Эти доктрины стали частью верований любого образованного европейца лишь после длительной и фанатичной пропаганды в восемнадцатом веке.

360 Автобиография Для меня стало очевидно, что метафизика (как показывает само значение этого слова, хотя люди все еще употребляют его как эквивалент «парафизики») — не бесплодная попытка познать то, что лежит за пределами опыта, но всегда является попыткой выяснить, во-первых, что люди данной эпохи думают об общей природе мира, причем эти представления оказываются предпосыл­ ками всех их «физик», т. е. конкретных исследований деталей;

во-вторых, какими были представления других народов в другие времена и как одна совокупность предпосылок превращалась в другую.

Какие предпосылки лежали в основе физики или естествозна­ ния того или иного народа в определенный период, это столь же исторический вопрос, как и вопрос о том, какое платье тогда но­ сили. На него и должны ответить метафизики. И в их обязанно­ сти не входит постановка следующего вопроса: были ли эти пред­ посылки вместе с другими верованиями, которых придерживались или придерживаются различные народы, истинными или кет. По­ следний вопрос всегда оказывался и оказывается вопросом, не имеющим ответа. Данному обстоятельству не приходится удив­ ляться, если моя «логика вопроса и ответа» чего-нибудь стоит:

представления, историю которых должен изучать метафизик, яв­ ляются не ответами на вопросы, а только их предпосылками. Вот почему разграничение между истинным и ложным к ним неприме­ нимо. Здесь речь может идти только о разграничении того, что предполагается, и того, что не предполагается. Предпосылкой од­ ного вопроса может быть ответ на другой вопрос. Верования, которые метафизик стремится исследовать и систематизировать, суть предпосылки вопросов, задаваемых естествоиспытателем, но не ответы на какой бы то ни было вопрос. Мы можем назвать их «абсолютными» предпосылками.

Но утверждения, которые любой компетентный метафизик пы­ тается выдвинуть или опровергнуть, обосновать или пошатнуть, сами по себе, безусловно, либо истинны, либо ложны, ибо они — ответы на вопросы об истории этих предпосылок. Это и было моим ответом на довольно избитый вопрос: «Как метафизика может стать наукой?» Если под наукой иметь в виду естественную на­ уку, то ответ заключается в том, что ей лучше и не пытаться этого делать. Если же науку понимать как организованную систе­ му знаний, то ответ будет таков: она это сможет сделать, только будучи тем, чем она всегда была, т. е. откровенно претендуя на подобающий ей статус исторического исследования. В этом иссле­ довании, с одной стороны, верования множества живущих в данное время людей, связанные с пониманием природы мира, представ­ ляются в виде единого комплекса, образующего некий факт совре­ менности. Точно так же, как британская конституция в ее ны­ нешнем состоянии. С другой стороны, здесь исследуются истоки этих верований, причем мы обнаруживаем, что они возникали в История философии течение определенного промежутка времени благодаря изменению некоторых других верований.

Постепенно я обнаружил, что нет такой признанной ветви фи­ лософии, к которой не был бы приложим принцип историчности проблем и их предлагаемых решений. Концепция «вечных про­ блем» исчезла полностью, если не считать, конечно, того, что лю­ бой исторический факт может быть назван вечным, потому что он происходит раз и навсегда. Так и любая проблема может быть названа вечной, потому что она возникает раз и навсегда и раз и навсегда решается 1*. Я обнаружил (а это потребовало тяже­ лой и кропотливой работы в области истории мысли), что боль­ шинство категорий, вызывавших споры в новой философии, кате­ горий, обозначаемых такими терминами, как «государство», «должен», «материя», «причина», появлялось на горизонте челове­ ческой мысли и в прошлом, часто не очень отдаленном, а фило­ софские споры в другие века велись вокруг концепций, хоть и не так уж непохожих на наши, но все же и отнюдь им не тождест­ венных. Не видеть их различия мог бы только человек, совершен­ но слепой по отношению к исторической истине.

Обнаружив таким образом, что «реалистическая» концепция истории философии с ее тезисом о предполагаемой вечности фи­ лософских проблем ложна во всех областях, где бы я ни прове­ рял ее, я обратился к другой стороне той же проблемы — к «реа­ листическому» разграничению между «историческим» вопросом:

«В чем суть теории того или иного мыслителя?» — и «философ­ ским вопросом: «Был ли он прав?»

Это разграничение вскоре было отброшено мною как ошибоч­ ное, Я не буду здесь объяснять, почему я это сделал. Читатель легко поймет сам, если спросит себя, как решаются так назы­ ваемые спорные вопросы в философии. Я задал себе такие вопро­ сы и обнаружил, что их можно решить лишь с помощью софи­ стических методов «реалистической» критики. Сейчас же мне бы хотелось скорее обратить внимание читателя на то, что преслову­ тое разграничение неверно, поскольку предполагает неизменность философских проблем. Если есть некая вечная проблема Р, то мы вправе спросить себя, что Кант, Лейбниц или Беркли думали о Р. Если мы способны ответить на этот вопрос, то можно перей­ ти к следующему: «Были ли Кант, Лейбниц или Беркли правы, решая проблему таким образом?» Но то, что считается вечной проблемой Р, на самом деле представляет собою серию преходя * Если слово «вечное» используется в его вульгарном и неточном смысле как эквивалент выражения «длящийся значительное время», то словосочетание «вечная проблема» может употребляться для общего обозначения серии проблем, связанных процессом исторического изменения. При этом их не­ прерывность заметна даже, может быть, и очень неискушенному взгляду че­ ловека, злоупотребляющего этим словом, а различия между ними не столь очевидны.

362 Автобиография щих проблем P1, Р 2, Р 3,... — проблем, специфические особенности которых затуманились в глазах исторически близорукого челове­ ка, который сгреб их в одну кучу под общим названием Р. Отсю­ да следует, что мы не можем выудить проблему из внеисто рической коробки фокусника, поднять ее и спросить: «А что та­ кой-то думал по этому поводу?» Мы должны начать так, как делают скромные труженики, и с т о р и к и, — с другого конца. Мы обязаны исследовать документы и истолковать их. Мы должны сказать себе: «Вот перед нами отрывок из Лейбница. О чем он? Какой вопрос здесь решается?» Возможно, мы обозначим эту проблему, как P 14. Тогда возникает следующий вопрос: «Решал Лейбниц проблему P14 верно или неверно?» И ответ на него не так прост, как кажется «реалистам». Если у Лейбница, когда он писал этот текст, была такая путаница в голове, что он решал стоящую пе­ ред ним проблему хаотически, то и ход ее решения оказался бы неизбежно запутанным. Поэтому ни один читатель не смог бы пол­ ностью уяснить, какую же именно проблему ставил перед собой Лейбниц. Ибо его решение и постановка проблемы содержатся в одном и том же отрывке. То, что мы можем сформулировать его проблему, является вместе с тем и доказательством того, что он решил ее, ибо мы узнаем, в чем суть проблемы, только восста­ навливая ход рассуждений, начиная при этом с решения.

Если кто-нибудь не согласится со сказанным, я не буду его убеждать. Для всякого, знающего, что такое историческое мышле­ ние, это очевидно. А человека, не умеющего мыслить историче­ ски, не убедят никакие аргументы. Как можем мы установить, ка­ кие проблемы тактики морского боя возникли перед Нельсоном в Трафальгарском сражении? Только исследуя тактику, которой он придерживался в этом бою. Здесь мы идем от решения к пробле­ ме. Да и что нам остается делать? Даже предположи мы, что в нашем распоряжении шифровки приказов, отданных его капитанам за несколько часов до начала боя, и то мы не могли бы, осно­ вываясь только на них, утверждать, что он не переменил своего решения в последний момент, сымпровизировав новый план с уче­ том возникшего нового фактора и поверив своим капитанам, что они поймут и поддержат его. Историки флота считают тактиче­ ский план Нельсона в Трафальгарском бою заслуживающим вни­ мания и изучения потому, что он одержал победу. План же Виль нева 23 не стоит обсуждать. Ему не удалось провести его в жизнь, поэтому никто и никогда не узнает, в чем он заключался.

На этот счет мы можем только гадать. А догадки — не история.

Преподаватель, дающий своим ученикам философский текст и обращающий их внимание на какой-то фрагмент его, может, ко­ нечно, сказать им: «Это запутанный отрывок;

здесь можно ви­ деть, что автор думал о таких-то и таких-то проблемах, и с изве­ стным основанием мы можем предположить, что здесь ставится проблема, которая рассматривается там-то тем-то и тем-то. Но История философии мышление автора путаное, и никто не сможет с точностью ска­ зать, что, собственно, здесь волновало беднягу». Он, конечно, мо­ жет сказать так. Но тогда его ученики без особой благодарности будут вспоминать о нем в последующие годы. Он не имел права тратить их время на отрывки такого сорта.

Или же, обращая их внимание на другой отрывок, он может сказать: «Вот перед нами автор. Он не невежда и не идиот (вот почему я прошу вас изучить его произведение). Здесь он пишет так, что можно понять: мысль, выражаемая им, заслуживает вни­ мания. На первый взгляд очень трудно установить, что он пы­ тается сказать. Но если вы тщательно вникнете в текст, то уви­ дите, что здесь содержится ответ на вопрос, который автор поста­ рался сформулировать для себя с большой точностью. То, что вы читаете, и есть его ответ. Теперь скажите мне, каков был вопрос».

Но наш преподаватель не может себя вести двояким образом.

Он не может сказать: «Наш автор пытается ответить здесь на следующий вопрос... Это вопрос, который все философы рано или поздно задают себе;

правильный ответ на него дан Платоном или Кантом, или Витгенштейном, и он состоит в... Наш автор дает один из неверных ответов. Опровержение этой ошибочной точки зрения таково». Его претензии на то, что он знает, какие вопро­ сы задавал себе автор, нелепы. Их очень просто разоблачить, если спросить, на чем они базируются. Фактически же его утверждение лишено всяких оснований;

он хватается за какой-то философский вопрос, который ему смутно видится в данном тексте.

Для меня поэтому не существовало двух отдельных групп во­ просов, исторических и философских. Была лишь одна группа, историческая. Изучение Платона для меня было исследованием того же самого типа, что и изучение Фукидида. Исследование греческой философии и исследование греческого военного искусст­ ва — исторические исследования. Но это не означает, что вопрос, был ли Платон прав, утверждая то-то и то-то, следует оставить без ответа. Хорошо было бы предложение оставить вопрос:

«Был ли прав Формион, обойдя на веслах выстроившиеся в круг корабли коринфян» 2 4, — без ответа на том основании, что это вне компетенции морской истории, ибо последняя интересуется только тем, что сделал Формион! Сколь безумна была бы идея об исто­ рии как о науке, если бы из нее вытекало, что факт маневра Формиона, обошедшего на веслах круг коринфских кораблей, при­ надлежит истории, а факт разгрома коринфского флота, явившего­ ся результатом этого маневра, ей не принадлежит. Разве мы все еще зачарованы призраком Ранке, что-то бормотавшим относитель­ но того, «как было на самом деле», разве он так запугал нас, что мы забыли, что не только морские маневры, но и победы — исторические события или по крайней мере были событиями до тех пор, пока современный прогресс в исторической науке не ли­ шил их этого значения?

364 Автобиография Все эти идеи, за исключением тех, которые родились раньше, пришли ко мне сразу же после возвращения в Оксфорд. Было бы совершенно бесполезно излагать их перед моими коллегами.

«Реалисты», чья критическая техника была безупречна, а владели они ею мастерски, не оставили бы от них камня на камне в те­ чение пяти секунд. Это, естественно, не заставило бы меня сдать­ ся, ибо я уже знал принципы «реалистической» критики и пони­ мал, что то, что они столь блистательно уничтожают, вовсе не обязательно является истинными взглядами тех, против кого на­ правлен их огонь. Атаке часто подвергалась извращенная версия этих взглядов, созданная самим критиком. Однако «реалист» ни­ когда не может провести грань между извращением и реально­ стью, так как извращение — это просто реальность, увиденная че­ рез искаженную призму. Если бы я познакомил лидеров «реали­ стической» школы со своими мыслями, то они сказали бы мне, как я уже слышал сотни раз: «На самом деле Вы не это имеете в виду, а вкладываете в свои слова следующий смысл...». За­ тем последовало бы карикатурное изложение моих идей, выражен­ ное в терминах «реализма», некое чучело с руками и ногами, на­ столько превосходно сделанное, что я вряд ли удержался бы от восторга.

Но я работал прежде всего не с коллегами, а с моими учени­ ками. В соответствии с очень давней традицией Оксфорда — тра­ дицией, более древней, чем сам О к с ф о р д, — философия изучается здесь путем чтения, объяснения и комментирования философских текстов. Поскольку это живая традиция, то тексты берутся не только из древних авторов. Такой набор учебных текстов, не об­ разующий никакого специального учебника и никем официально не утверждаемый, постоянно меняется, хотя и не очень быстро и не всегда правильно, ибо никакая книга не имеет шансов быть вклю­ ченной в этот набор до тех пор, пока она не утвердится настоль­ ко, чтобы стать классикой. Работа, появившаяся вчера, может революционизировать всю проблему, но и тогда лучшим способом изучения этой проблемы, получившей новую трактовку, считаются чтение старых классических произведений, где она находила отра­ жение, и комментарии преподавателя, касающиеся упомянутых из­ менений.

Такого рода деятельность вполне устраивала меня. Я всегда имел склонность скорее к частностям, чем к обобщениям;

общий принцип никогда не оживал в моем сознании до тех пор, пока он не облекался в свои особые формы, а каждая из этих форм не населялась массой конкретных случаев. Я не испытывал особо­ го желания излагать философские идеи, описанные в этих главах, кому бы то ни было, будь это мои коллеги или ученики. Как я уже говорил, я однажды попытался сделать это, но когда «Истина и противоречие» была отвергнута издателем, а мои нападки на «реалистические» принципы не были замечены коллегами, я счел История философии себя вправе обратиться к решению задачи, которая мне была боль­ ше по д у ш е, — к практическому применению моих идей и их эмпи­ рической проверке. Этим я мог теперь заниматься по нескольку часов в день, обучая моих учеников тому, как соблюдать извест­ ные правила при изучении философских текстов.

В одной из первых глав я уже сформулировал первое прави­ ло, которое я стремился внушить ученикам: «Никогда не прини­ май на веру критику любого автора до тех пор, пока не убедишь­ ся, что эта критика действительно имеет к нему отношение».

В результате размышлений над мемориалом Альберта я пришел ко второму правилу: «Реконструируй проблему», или, говоря иными словами: «Никогда не считай, что ты понимаешь утверждение лю­ бого философа, пока ты не решил с максимально возможной точ­ ностью, на какой его вопрос это утверждение должно было слу­ жить ответом».

Эти правила не выражались в длинных трактатах. Но они находили свое применение в постоянной практике. С момента мое­ го возвращения в Оксфорд до того момента, когда я стал про­ фессором, почти вся моя педагогическая деятельность как преподава­ теля Пемброк колледжа состояла в обучении студентов чтению философского текста. Это, конечно, интересовало учеников. Студент, испытывавший самое настоящее отвращение к заранее заготовлен­ ным опровержениям какой-нибудь доктрины, приходил в восторг, когда слышал, что его наставник говорил ему: «Давайте сначала по­ смотрим, действительно ли Вы знаете, что говорил этот автор, и в чем состоял вопрос, на который он пытался ответить». Затем приносилась книга, читалась, объяснялась, а оставшееся время консультации проходило, как одна минута. И для меня самого это было не менее полезно. Вновь и вновь я обращался к знакомому отрывку, значение которого, как мне казалось, я уже хорошо знал:

разве не был он уже объяснен бесчисленными учеными коммента­ торами и не были ли они все согласны в отношении его? И что же, я находил, что при свежем подходе старая интерпретация тая­ ла и начинало вырисовываться совершенно иное значение. Так и случилось, что история философии, которую мои «реалистические»

друзья считали предметом, не имеющим философского значения, стала для меня источником неизменного, строго философского ин­ тереса и наслаждения. Что же касается моих учеников, то, смею надеяться, и для них она была в какой-то мере поучительной и увлекательной.

Но, конечно, она перестала быть «закрытым» предметом, пе­ рестала быть сводом фактов, которые очень ученый человек мог заучить, а очень, очень большая книга перечислить во всей их полноте. Она стала «открытым» предметом, неиссякаемым источ­ ником проблем, старых проблем, которые она открывала передо мною вновь, и новых проблем, поставленных совершенно по-но­ вому. И, что самое главное, она стала ареной постоянной битвы 366 Автобиография против догм, догм часто совершенно откровенно ошибочных и всег­ да порочных именно из-за своей догматичности, превращающей живое тело исторической мысли в камень, в «информацию» для учебников. Ибо в истории философии, как и в истории всякого иного рода, ничто, что можно заучить наизусть, ничто, что можно просто запомнить, не является историей в собственном смысле слова.

И если кто-нибудь возразит мне, что в том, что было названо мною «открытой» историей, за деревьями нельзя увидеть леса, то я отвечу ему: «Ну и что!» На дерево можно смотреть, но на лес не смотрят, в нем живут.

VIII. ПОТРЕБНОСТЬ В ФИЛОСОФИИ ИСТОРИИ Делом моей жизни, как видится мне сейчас, на 50-м году, было прежде всего добиться rapprochement * между философией и историей. В предшествующей главе я описал одну сторону это­ го rapprochement, а именно требование, чтобы философы, думаю­ щие об истории своего предмета, понимали, что они думают о чем-то, бывшем историей, и должны думать о нем так, чтобы не нарушались нормы современного исторического мышления.

С самого начала, однако, я понял, что для осуществления моей программы нужно значительно большее. Вот почему я при­ шел к выводу о необходимости создания философии истории.

Это понятие в первую очередь обозначает особую область фи­ лософского исследования, посвященную специфическим проблемам, связанным с историческим мышлением. Они включают эпистемоло­ гические проблемы, проблемы, которые можно было бы сгруппи­ ровать под общим заголовком: «Как возможно историческое мыш­ ление?» Сюда относятся и метафизические проблемы 25, касаю­ щиеся природы предмета исследований историка и требующие разработки таких понятий, как событие, процесс, прогресс, циви­ лизация и т. д. Но эта задача создания новой области филосо­ фии очень скоро превратилась в задачу создания философии но­ вого типа. Что я здесь имею в виду, лучше всего объяснить, проведя аналогию с новым типом философии, возникшим в семнад­ цатом веке.


Вскоре после начала этого столетия целый ряд умных людей в Западной Европе пришел к твердому мнению относительно того, что до них осознавалось в разных местах и в разное время немно­ гими людьми, осознавалось ценой героических усилий и всякий раз заново, на протяжении всего предшествующего столетия или даже ранее, а именно: они поняли, что философские проблемы, которые со времени первых греческих философов получили общее * сближение (фр.).

Потребность в философии истории наименование «физических», сейчас могут быть переформулирова­ ны таким образом, что каждый человек сможет решить их, поль­ зуясь двойным оружием эксперимента и математики. То, что на­ зывалось природой, отныне, по их мнению, не имело секретов от человека, а было только загадкой, решать которую он научился.

Или же, выражаясь точнее, природа перестала быть сфинксом, задающим загадки человеку. Теперь сам человек ставил вопросы, а природу пытал до тех пор, пока она не давала ему ответа на поставленный вопрос.

Это было важным событием в истории человечества. Достаточ­ но важным для того, чтобы оправдать деление философов того времени на две группы — на тех, кто понимал важность происшед­ шего, и тех, кто этого не понимал. Первая группа включала в себя тех, чьи имена сейчас хорошо известны людям, изучающим философию. Вторая, неизмеримо большая масса хороших, ученых, тонких людей, спит сейчас долгим сном, неизвестная и неоплакан­ ная, не потому, что не нашлось поэта, дабы воздать им хвалу (с философами это случается редко), а потому, что они не поняли знамений времени. Они не поняли, что главным делом философии семнадцатого века было отдать должное естествознанию семнад­ цатого века, решить новые проблемы, поднятые новой наукой, а старые проблемы увидеть в новой оболочке, которую они обре­ ли или смогли бы обрести под воздействием новой научной ат­ мосферы.

Главная задача философии двадцатого века — отдать должное истории двадцатого века. До конца девятнадцатого — начала двад­ цатого века исторические исследования находились в положении, аналогичном положению естественных наук догалилеевской эпо­ хи 1*. Во времена Галилея с естествознанием произошло нечто такое (только очень невежественный или же очень ученый человек рискнул бы кратко сказать, что же именно), что внезапно и в громадной степени ускорило их движение вперед и расширило их кругозор. К концу девятнадцатого века нечто подобное случилось (хотя и более постепенно, может быть, менее драматично, но тем не менее вполне определенно) и с историей.

До этого времени историограф в конечном счете, как бы он ни пыжился, морализировал, выносил приговоры, оставался ком­ пилятором, человеком ножниц и клея. В сущности его задача сводилась к тому, чтобы знать, что по интересующему его вопросу сказали «авторитеты», и к колышку их свидетельств он был на­ крепко привязан, сколь бы длинной ни была эта привязь и сколь * Лорд Актон во вступительной лекции в Кембридже в 1895 г. очень верно сказал, что историческая наука вступила в новую эру во второй четверти девятнадцатого столетия. Было бы недооценкой случившегося сказать, что история с 1800 г. прошла через коперниковскую революцию. Оглядываясь назад, мы можем сказать теперь, что произошла гораздо более великая ре­ волюция, чем та, которая связана с именем Коперника.

Автобиография бы сочным ни был луг, на котором ему было дозволено пастись.

Если же научные интересы влекли его к сюжетам, не подкреплен­ ным свидетельствами авторитетов, он оказывался в пустыне, где ничего не было, кроме песка невежества и миражей воображения.

Я отнюдь не хочу сказать, что мое первое посещение места современных раскопок (их проводил мой отец там, где находилась северная башня римского форта, называющегося сейчас Харднот Касл;

мне было тогда всего три недели, и меня принесли туда в ящике плотника) открыло мне глаза и показало, что возможно нечто совсем иное. Но я рос в археологической атмосфере, ибо мой отец, не очень преуспевая как профессиональный художник, все более и более обращался с годами к археологии, будучи на­ делен блестящими способностями для занятий ею. А затем во время школьных каникул я научился отличать остатки древних стоянок и поселений от слоев послеледниковой гальки. Мне дове­ рили поиски доисторических остатков в исследуемых местах и их описание. Два сезона я работал помощником отца на его ныне ставших классическими раскопках одного сельского поселения пе­ риода римской Британии.

Эти и другие подобные уроки привели меня к мысли, что нож­ ницы и клей — не единственные орудия исторического метода.

Требовались, мне это было совершенно ясно, достаточно широкие и достаточно научно обоснованные исследования этого типа [типа археологических. — Пер.], и они бы научили нас если не всему, то очень многому в тех областях, само существование кото­ рых осталось бы навеки неизвестным историку, полагающемуся только на авторитеты. Мне было ясно также, что их методами можно пользоваться и для того, чтобы исправлять самих автори­ тетов, когда они ошибаются или искажают истину. И в том, и в другом случае, однако, само представление об историке как о человеке, полностью зависящем от того, что ему сказали его авто­ ритеты, было подорвано.

Всему этому, с тех пор как Буше де Перт 26 начал свои рас­ копки в гравиевых карьерах, можно было бы научиться и из книг.

Задолго до того, как все это пришло мне в голову, оно было известно даже читателям газет. Но мне всегда было трудно учиться чему-то из книг, не говоря уже о газетах. Когда я читаю статьи моих друзей об их раскопках на средних листах газеты «Таймс» или великолепно иллюстрированное пособие, объясняю­ щее мне правила ухода за мотором определенного типа, мой мозг, очевидно, перестает работать. Но оставьте меня на полчаса на месте раскопок со студентом, который мне скажет, о чем идет речь, или дайте мне в руки мотор с набором инструментов, и дело пойдет веселее. Так и эти идеи об истории, сколь бы элементар­ ными и банальными они ни были, я обрел во всяком случае достаточно солидным образом. Я узнал на собственном опыте, что история — не дело ножниц и клея, что она гораздо больше Потребность в философии истории похожа на то, что Бэкон называл наукой. Историк должен решить, что он точно хочет знать;

и если при этом у него нет автори­ тета, который ответил бы на интересующий его вопрос (а со временем каждый придет к выводу, что таких авторитетов не существует), то ему ничего не останется делать, как найти кусок земли или что-то другое, что в себе скрывает ответ, и добиться ответа любыми доступными ему средствами.

Моя философия истории дошла в своем развитии до этой точки, когда я прибыл в Оксфорд. Революция же в методах исто­ рического познания, которая уже привлекла мое внимание, про­ должала молча делать свое дело. Сэр Артур Эванс 27 в начале столетия продемонстрировал великолепный образец нового метода раскопок и реконструировал долгую историю Кносса бронзового века. Официальная реакция Оксфорда на работы Эванса состоя­ ла в том, чтобы изъять из греческой истории (как предмета, преподаваемого в университете и сдаваемого студентами) все, что предшествовало первой Олимпиаде. Затем археология начала вос­ полнять античную историю с другого конца ее временной шкалы.

Моммзен показал, как с помощью статистической и иной обработ­ ки надписей историк Римской империи может ответить на такие вопросы, которые никому и не приходило в голову задавать.

Драгендорф 28 классифицировал формы «самосской» керамики и начал — вместе с другими — ее датировать. Новым и волнующим фактом стала возможность с помощью раскопок восстановить историю римских поселений, не упомянутых никаким источником, и события римской истории, не упомянутые ни в какой книге.

Благодаря работам Хаверфилда 29, чьи интересы распространя­ лись на все области и уголки римской археологии, а искусство.

эрудиция и знание эпиграфики были сопоставимы, полагаю, лишь с искусством и эрудицией одного Моммзена, эти понятия прочно укоренились в Оксфорде и кардинально изменили изучение исто­ рии Римской империи.

Чисто компилятивный характер истории Древней Греции пред­ ставлял собой для пытливого ума юношества довольно пикантный контраст с исследованиями по истории Рима. Существовала гре­ ческая археология (разве у нас не было Перси Гарднера?) 30.

Но ею пользовались лишь для того, чтобы украсить повествова­ ния древних авторов. Лишь иногда какой-нибудь смелый револю­ ционер вроде Д. Хогарта 31 намекал, что в их рассказах могут кое-где встречаться лакуны. Но, в соответствии с ортодоксальной точкой зрения, последним событием в историографии Греции было открытие «Афинской политии» Аристотеля 32;

и единственное, что полагалось делать с т у д е н т у, — сравнивать два описания афин­ ской революции у Фукидида и Аристотеля и решать по пунктам, какое из них точнее. А великий тогдашний лектор по исто­ рии Греции Е. Э. Уолкер был изысканно вежлив к археологии, проявляя тот род вежливости, который мог описать только Поп.

370 Автобиография Для человека же более низкого ранга все было понятно, и ему оставалось лишь плакать, окажись он на месте Аттика 33.

Таким образом, волны новых методов не коснулись греческой истории. И еще в течение многих лет, до, как я надеюсь, надолго запомнившегося периода, когда старейшиной был А. Блейквей, почти все способные молодые люди в Оксфорде, желавшие посвя­ тить свою жизнь античной истории, обращались к эпохе Римской империи, оставляя Грецию представителям истории ножниц и клея. Такая специализация была печально известна в Оксфорде.


Сам Хаверфилд, может быть, наименее философски мыслящий из историков, совершенно не думал о принципах и возможностях той революции, которую он возглавил. Он даже, по-видимому, никогда и не осознавал этой революции. Однажды он жаловался мне, что экзаменаторы в «Школе Великих» как-то игнорируют его лекции, судя по тем студенческим работам, которые они представ­ ляют, и что вообще коллеги не разделяют его точки зрения на историю. Но я не думаю, чтобы ему пришло в голову такое со­ о б р а ж е н и е, — у этого невнимания могут быть глубокие причины, а различия между точками зрения историков на свой предмет заслуживают размышлений.

Что же касается философов, то их книги, лекции, беседы ни разу не дали мне ни малейшего повода считать, что хотя бы один из них понимал, что происходит. Они унаследовали традицию, восходящую к началу семнадцатого столетия, в соответствии с которой лишь методы естественных наук заслуживают самого при­ стального внимания. Считалось бы признаком грубейшего неве­ жества, если бы кто-нибудь из них не знал чего-то, касающегося так называемого «научного» метода, его роли в наблюдении и логическом анализе, не знал проблем индукции и т. д. Любой из них без особой подготовки мог бы читать курс лекций по пробле­ мам «научного» метода. А когда они обсуждали проблемы теории познания, то было ясно, что, как правило, слово «познание» в со­ четании со словом «теория» было для них более или менее эквива­ лентно знанию мира природы, или физического мира.

Их полное пренебрежение к истории как к одной из областей знания было, с моей точки зрения, тем более странным, что вряд ли хотя бы один из них получил естественнонаучное образо­ вание;

почти каждый из них (я говорю об оксфордских филосо­ фах) в свое время читал «Великих» и потому прошел углублен­ ный курс античной истории. Тем не менее из всей литературы «реалистической» школы того времени я вспоминаю только один отрывок, который еще как-то мог свидетельствовать об осмыслении и с т о р и и, — я имею в виду главу «Исторический метод» в «Логике»

Джозефа. Но когда вы переворачивали последнюю страницу этой главы, вы обнаруживали, что «исторический метод» не имеет ничего общего с историей, а представляет собой метод, используемый в естественных науках.

Потребность в философии истории Этот разрыв был, мягко говоря, не к чести английской фило­ софии. Мои «реалистические» друзья, когда я говорил им об этом, отвечали мне: никакого разрыва нет, их теория познания была теорией познания вообще, а не теорией какого-то определен­ ного вида познания. Следовательно, считали они, их теория отно­ сится в равной мере как к «научному», так и к историческому познанию или же к любому иному виду познания, какой бы я ни назвал. С их точки зрения, было глупо считать, что какой-либо вид познания может требовать специального эпистемологическо­ го исследования. Мне было ясно, что они ошибаются, что пред­ мет, который они называли теорией познания, фактически ориен­ тирован был главным образом на методологию естественных наук.

Я знал, что всякий, кто попытался бы «применить» его к истории, обнаружил бы, знай он, на что похоже историческое мышление, полную невозможность такого «применения». Но, может быть, я понимал все это только потому, что знал, как гласит пого­ ворка, где жмут ботинки. Моя голова уже была полна проблем исторической методологии. Разбирая их одну за другой, я мог спрашивать себя: «А что дают принятые теории познания для решения этой конкретной проблемы? Или той?» И всякий раз я отвечал: «Ничего». Но было бы неразумно ожидать подобной же убежденности у людей, которые не размышляли так много о методе исторического познания.

Мне казалось вполне правомерным специализироваться в об­ ласти исследования исторического метода, ибо я был особенно хорошо подготовлен к этому. Такая специализация была оправда­ на даже тем весьма скромным соображением, что история, как она бы ни уступала в достоверности, важности и полезности естественным наукам, все же есть форма интеллектуальной дея­ тельности, и философия могла бы обратить на нее свое внима­ ние. Далее, ничего плохого не случилось бы, если б из 30—40 фи­ лософов один посвятил себя столь туманной области. Подобные области, вроде римской Британии, всегда привлекали меня. Сама их неясность бросает вызов исследователю;

вам приходится искать новые методы их изучения, и тут-то вы, может быть, найдете, что причина их туманности кроется в каких-то дефектах метода, применявшегося до сих пор. Когда же эти дефекты будут устра­ нены, станет возможно пересмотреть общепринятые мнения о дру­ гих, более знакомых предметах и исправить имеющиеся в них ошибки.

В этом смысле познание — движение не от известного к не­ известному, а от неизвестного к известному. Неясные предметы, заставляя нас думать интенсивней и последовательней, обостряют наш ум и позволяют рассеять облако предрассудков и суеверий, часто обволакивающее наше сознание, когда мы думаем о чем-то привычном для нас. Тот простой факт, что методология историче­ ского познания находилась в полном небрежении, по крайней мере 372 Автобиография в Англии, будил во мне надежду, что, сосредоточивая внимание на ней, я смогу сделать такие открытия в теории познания, кото­ рые были невозможны для «реалистов» из-за банальности и за­ имствованности их идей о методах естественнонаучного познания.

Например, распространенные теории «научного метода» сходи­ лись на том, что ставили «научное» знание в зависимость от исто­ рического, хотя эта зависимость и была сформулирована таким образом, что закрадывалось подозрение: авторы трактатов сами не хотят, чтобы читатель обратил на нее внимание. Никто, гово­ ря о зависимости «научного» знания от эксперимента, не считал, что научная теория возникает у ученого одновременно с экспе­ риментом (или экспериментами), на котором она основывается.

Все исходили из того, что ученый, строя теорию, пользуется определенным историческим знанием об уже проделанных экспе­ риментах и их результатах. Положение о том, что всякое «науч­ ное» знание тем самым включает исторический элемент, было об­ щим, хотя и замаскированным местом методологических трактатов.

Мне было совершенно ясно, что любой философ, предлагающий публике теорию «научного метода», не давая ей в то же время и теории исторического метода, обманывает ее. Он ставит свой мир на слона и надеется, что никто не спросит его, на чем же стоит слон. Добавить теорию исторического метода к уже сущест­ вующей теории «научного метода» было непросто. Задача своди­ лась к тому, чтобы исправить дефект в распространенных теориях «научного метода», обратив внимание на некоторый элемент в «научном» знании, относительно которого, казалось, царил заго­ вор м о л ч а н и я, — на исторический элемент.

Но за моим решением обратиться к этой области стояло и нечто большее. За последние 30—40 лет наблюдалось необычай­ ное ускорение развития исторической мысли и расширение ее кругозора, которые сравнимы лишь с аналогичным развитием есте­ ствознания в начале семнадцатого столетия. Я был вполне уверен, насколько вообще могут быть достоверными наши прогнозы, что значение исторической мысли, постоянный рост которого был од­ ним из характерных признаков науки девятнадцатого века, будет еще более быстрыми темпами увеличиваться в двадцатом. Мы, может быть, находимся на пороге эпохи, когда история будет столь же важна для мира, как были важны для него естествен­ ные науки с 1600 по 1900 г. Но если так обстояло дело (и чем больше я думал над этим, тем вероятнее мне это казалось), то мудрому философу полагалось бы любой ценой сконцентрировать все свои силы на проблемах истории. Поступая таким образом, он примет участие в закладке фундамента будущего.

Фундамент будущего IX. ФУНДАМЕНТ БУДУЩЕГО Мое решение посвятить оставшуюся часть жизни этой задаче было не совсем делом свободного выбора. К 1919 г. я понял, что мне ничего другого не остается. В то время существовала особая причина (преходящего характера, как хотелось бы надеяться), почему человек, считавший себя способным предпринять работу такого рода, обязан был стремиться к ней. Не буду отрицать, что эта причина сильно повлияла на мое решение.

Только что кончилась война, в которой уничтожение жизней, разрушение материальных ценностей и разочарование в надеждах на создание мирного и хорошо организованного международного сообщества превзошли все, что было известно ранее. Еще хуже было то, что интенсивность битвы, казалось, подорвала, словно взрывчаткой, моральную энергию всех ее участников. И война (я пишу это как человек, который в последний ее период был занят подготовкой мирных переговоров), беспрецедентная по же­ стокости, завершилась мирным урегулированием, столь же бес­ прецедентным по глупости, когда государственная мудрость, даже чисто эгоистическая, отступила перед разгулом самых низменных и идиотских страстей. Еще до войны нас предупреждал Норман Анджелл 34, что в войне не будет победителей в том смысле, что плодов победы не будет пожинать никто. Теперь же мы уви­ дели, что победителей не может быть и в другом смысле: ни одна из участвовавших в ней сторон не вышла из нее морально обогащенной;

к концу войны не оказалось правительств, которые не превратились бы в сборище идиотов, способных только на то, чтобы выбросить как ненужный хлам все, завоеванное им их сол­ датами.

Эта война была беспрецедентным триумфом естествознания.

Бэкон обещал, что знание станет силой, и силой оно действи­ тельно стало — силой разрушать тела и души людей более эффек­ тивно, чем это достигалось прежними средствами. Этот триумф проложил путь и к другим триумфам: к улучшению транспорта, санитарных условий жизни, к усовершенствованию хирургии, ме­ дицины, психиатрии, коммерции и индустрии, но прежде всего — к усовершенствованию подготовки к следующей войне.

Но в одном отношении война была и беспрецедентным позо­ ром для человеческого разума. Чем бы ни считать ее, плодом преступного сговора шайки немецких милитаристов, как думали одни, или шайки английских коммерческих заправил, как думали другие, ясно было одно: никто, кроме самой ничтожной кучки людей в воюющих лагерях, не хотел ее. Она возникла потому, что ситуация вышла из-под контроля. А пока она продолжалась, люди все более и более теряли контроль над событиями. Когда был подписан мирный договор, ситуация стала еще более не­ управляемой;

сражение кончилось только потому, что одна из 374 Автобиография борющихся сторон была разгромлена, а не потому, что ситуация снова вернулась под контроль человека.

Этот контраст между успехами современного европейского духа в деле контроля над почти любой ситуацией, элементами ко­ торой являются физические тела, а действующими силами — фи­ зические силы, и его неспособностью контролировать ситуации, элементами которых оказываются человеческие существа, а дейст­ вующими силами — психические силы, оставил неизгладимый след в памяти всех, кто как-то почувствовал его. Я достаточно хорошо знал историю, чтобы оценить силу этого контраста.

Я знал, что очевидная бездарность Версальского договора пре­ восходит все другие договоры точно так же, как по своему тех­ ническому превосходству вооружение армий двадцатого века превосходит вооружение всех прежних армий. Казалось, что сила и способность человека управлять природой росли pari passu *, по мере того как уменьшалась его сила управлять ходом человеческих дел. Это, смею думать, преувеличение. Но фактом остается то, что гигантское усиление с 1600 г. контроля человека над приро­ дой не сопровождалось соответствующим усилением его контроля над людскими делами.

Столь же бесспорным фактом остается и то, что дурные по­ следствия слабого контроля над человеческой ситуацией стали сейчас более серьезными, чем когда-либо раньше, находясь в прямой зависимости от тех новых сил, которые с божественным безразличием вложили естественные науки в руки злых и добрых, глупых и мудрых людей. По мере того как естественные науки идут от триумфа к триумфу, любая ошибка в управлении людски­ ми делами не только будет приводить ко все более и более обширным разрушениям, но и ее последствия для всего хорошего и разумного в цивилизованном мире будут становиться все более уничтожающими, ибо зло всегда опередит добро в использовании машины разрушения, а дураки всегда окажутся здесь впереди умных. Мне казалось, что я вижу, как царствование естественных наук в кратчайший срок может превратить Европу в пустыню, населенную йеху 35.

Был только один способ отвратить эту опасность, и только он, если бы все это случилось, мог исправить положение. Способ­ ность европейца управлять силами природы являлась плодом трех столетий научных исследований в тех направлениях, которые были намечены в начале семнадцатого века. Расширение научного круго­ зора и ускорение научного прогресса во времена Галилея привели нас от водяных и ветряных мельниц средних веков к почти неве­ роятной силе и тонкости современной машины. Однако с себе подобными люди обращались точно так же, как в средние века с механизмами. Краснобаи, преисполненные добрых намерений, * равномерно (лат.).

Фундамент будущего толковали о необходимости замены человеческих сердец. Но беда, очевидно, таилась в голове. Требовалась не большая добрая воля и людская солидарность, но большее понимание людских дел и большее знание того, как справляться с ними.

В этом месте моих рассуждений, я чувствую, естествоиспыта­ тель может взять слово, чтобы восстановить свой падающий пре­ стиж. « Д а, — заметит о н, — все, что Вы сказали, верно. Мы дейст­ вительно, если хотим спасти цивилизацию, должны хорошо раз­ бираться в людских делах. А это значит — хорошо разбираться в человеческом уме и происходящих в нем процессах, знать раз­ личные формы этих процессов у разных типов человеческих су­ ществ. Подобно всякому подлинному знанию, оно должно быть научным знанием. Одним словом, оно должно быть психологией.

Психология — наука, которая, несмотря на свою молодость, пока­ зала несостоятельность претензий таких старых псевдонаук, как логика, этика, политическая история и т. д., и в то же время сумела извлечь все ценное из их наследия. Она и есть то знание, которого ищет мир».

Подобное заявление ни на минуту не ввело бы меня в за­ блуждение, и этим я обязан моим ранним занятиям теологией.

Как и все те, кто изучал ее тогда, я прочел «Разнообразие форм религиозного опыта» Уильяма Джемса 36 и кучу других книг, где религия рассматривалась с психологической точки зрения. Если книга Джемса и шокировала меня, то не потому, что в ней были описаны какие-то факты, о которых я бы предпочел не с л ы ш а т ь, — они в общем были забавны. И не потому, что я считал работу Джемса неумелой. По-моему, он выполнил ее очень хорошо. Мой шок был вызван тем, что вся книга являла собой образец мошен­ ничества. Она обещала пролить свет на определенные вопросы и ничего не проясняла. И причина этого — примененный в ней ме­ тод. Предмет исследования в книге остался невыясненным не из за того, что она была продуктом плохой психологии, а как раз потому, что она была результатом хорошей психологии. И в своей работе «Религия и философия» я нападал не только на Уильяма Джемса, но на любую психологическую трактовку религии, отра­ женную в формуле: «Дух, рассматриваемый таким образом, пере­ стает быть духом вообще».

Книга Джемса вывела меня на верный путь. Мне стало ясно, что любая попытка подвести этику под психологию (а попытки такого рода делались достаточно часто) либо сделать то же самое с политикой неизбежно приведет к неудаче. Я прекрасно знал, что мольба: «Не критикуйте эту науку, она еще в п е л е н к а х », — основывается на лжи. Психология весьма далека от того, чтобы считаться молодой наукой. Как термин «психология», так и она сама существовали с шестнадцатого века. Она не только давно признанная наука, но и наука, которая в течение столетий была респектабельной и даже вполне уживчивой. Она была создана Автобиография (и это явствует уже из ее названия, как легко может заметить каждый, достаточно хорошо знающий греческий язык) для изу­ чения того, что не является ни умом в традиционном смысле слова (сознание, рассудок, воля), ни телом, ко *, или же такими психическими функциями, как ощущения и влечения. Она шество­ вала, опираясь, с одной стороны, на физиологию, а с другой сто­ роны, на науки об уме в собственном смысле слова — на логику и этику, науки о разуме и воле. И она не обнаруживала никакого желания вторгнуться на соседние территории до тех пор, пока в начале девятнадцатого столетия не возобладала догма, что разум и воля представляют собой только сгустки чувств и влечений.

Если дело обстоит таким образом, то тогда логику и этику можно устранить, а их функции передать психологии. Ибо «духа» как такового не существует, а то, что им называлось, на самом деле » 37.

есть только « Вот что лежит в основе нынешней претензии психологии ре­ шать проблему тех наук, которые когда-то именовались «логикой»

и «этикой», в основе современной тенденции выдать психологию за науку о духе. Люди, выступающие с такими притязаниями или же соглашающиеся с ними, должны знать, что из этого вытекает.

А из этого следует систематическое устранение таких категорий мышления, которые, будучи действительны для разума и воли, но не для чувства и влечения, образуют особый предмет логики и этики: категории истинного и ложного, знания и невежества, науки и софистики, правильного и неверного, доброго и злого, целесообразного и нецелесообразного. Категории такого рода — арматура любой науки;

никто не может их устранить, оставаясь в то же время ученым;

психология поэтому, рассматриваемая как наука о духе, не является наукой. Она то, чем была «френо­ логия» в начале девятнадцатого века и астрология и алхимия в средние века и в шестнадцатом с т о л е т и и, — модное наукообразное мошенничество эпохи.

Все эти замечания вовсе не вызваны враждебностью к психо­ логии в собственном смысле слова, к науке об ощущениях, о вле­ чениях и эмоциях, связанных с ними, или же враждебностью к фрейдовским и другим формам лечения некоторых заболеваний, о которых стали так много говорить и которым позднее я уделил столько внимания. В то время, о котором я говорю, Фрейд был для меня всего лишь именем. Но когда я стал изучать его работы, я был уже подготовлен к мысли, что они имеют очень высокую научную ценность, когда касаются проблем психотерапии, и не заслуживают даже презрения, когда обращаются к проблемам этики, политики, религии или социальной структуры. Не прихо­ дится удивляться и тому, что подражатели Фрейда и его сопер * душа (греч.).

Фундамент будущего ники, менее умные и менее совестливые, чем он, авторы, в этих областях стоят еще ниже.

Помогает ли изучение истории лучше понимать людские дела? Является ли история тем предметом, который сможет в будущем сыграть в жизни цивилизации роль, аналогичную той, которую сыграли естественные науки в прошлом? Очевидно, нет, если история — только предмет, создаваемый ножницами и клеем.

Если историк может лишь повторять в различной аранжировке, пользуясь декорами разных стилей, то, что сказано до него дру­ гими, то вековая мечта использовать историю как школу полити­ ческой мудрости тщетна. Это знал уже Гегель, которому принад­ лежит знаменитое изречение: единственная вещь, которой учит и с т о р и я, — то, что никто никогда ничему у нее не научился.

Но что если история не создается ножницами и клеем? Что если историк напоминает естествоиспытателя, задавая свои во­ просы и добиваясь ответа на них? Очевидно, это меняет положе­ ние. Но не может ли он задавать вопросы, ответы на которые, сколь бы интересными они ни были сами по себе, не имеют ни­ какого практического значения?



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |   ...   | 17 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.