авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
-- [ Страница 1 ] --

А. М. ЛЮЦКО

ПОЛИНЕЗИЙСКИЙ

РЕЙС

МОСКВА

1998

ЛЮЦКО А. М.

Полинезийский рейс. — М.: изд-во "Диалог", 1998.—228 с.

Автор предлагаемой читателю книги не профессиональный писатель. Физик по

специальности, он с 1978 по 1986 год работал на Дальнем Востоке в одном из научно-

исследовательских институтов и участвовал в некоторых рейсах на морских судах, выполнявших исследования в тропиках Тихого и Индийского океанов.

В центре фабулы книги - взаимоотношения людей, ученых в силу обстоятельств живущих и работающих на экспедиционном корабле в течение долгих месяцев. События разворачиваются на фоне экзотической природы, необычных ситуаций. Автору удалось достоверно и в увлекательной форме показать насколько интересна, и в то же время трудна жизнь научных коллективов, работающих долгое время в столь непривычных, а иногда и экстремальных условиях.

Для широкого круга читателей.

© А. М. Люцко, ПРЕДИСЛОВИЕ Предлагаемая читателю книга написана почти 15 лет тому назад, когда автору было чуть больше сорока. Толчком к ее написанию (хотя личные заметки он писал постоянно) послужили переполнявшие его впечатления морских научных экспедиций в тропические районы Индийского и Тихого океанов. Специфика научной работы на судах, в открытом море — это был следующий, освоенный им полигон стихии. Поэтому основа-канва книги - первая и незабываемая морская экспедиция в Полинезию — райский для мечтающих романтиков уголок нашей планеты.

Жажда познания... И собственное осмысление происходящего в различных условиях человеческого общения с жизнью...

Жизнь на судах всегда экстремальна. Поэтому и отступления в книге — это экстремальные события, основные штрихи собственной жизни Александра Люцко, выраженные в собирательных образах, а иногда и совершенно конкретных спутниках всей его жизни.

Книга без комментариев. Она рассчитана и посвящается, как подписал сам автор:

«...Любознательным, романтикам, друзьям, товарищам», непосредственным участникам событий, в ней описанных. В таком виде ровно десять лет назад в 1988 году он еще раз сделал попытку напечатать ее в полном объеме. Но потом решил, что есть дела поважнее.

Это раннее произведение. Его видение. Его субъективное восприятие, но... личное и достаточно смелое.

«Память устроена так, что остается только светлое и радостное!..». «Пусть меня обвинят в субъективном идеализме...» Это слова из книги автора и они присутствуют с Вами постоянно.

« Спасибо, что ты был» - такой задумана следующая книга, непосредственно связанная с Сашей Люцко.

Мы больно ощущаем, как его не хватает, поэтому чувствуем необходимость дать возможность каждому, кто общался с Сашей, побыть с ним наедине. Кроме воспоминаний родных, товарищей, друзей, коллег по работе, студентов, в книгу войдут его многочисленные неопубликованные стихи и посвящения, литературные эссе, путевые заметки путешествий и восхождении, пьеса для студенческого театра, научно-популярные статьи, рисунки, картины, фото и слайды.

Мы приглашаем принять участие в книге Памяти всех желающих.

С уважением ко всем читателям, близкие и друзья «...Мне представляется, жизнь Саши на этой Земле была актом непрерывного подвижничества во имя светлых идеалов которым противодействовала вся окружающая реальность. Будучи крайне чувствительной натурой, он чрезвычайно болезненно воспринимал традиционно лицемерную, жестокую, подлую и предательскую действительность закулисной борьбы в высших научных и политических сферах (вынужденный интенсивно соприкасаться с ней) и все более замыкал это отчаяние в себе.

Как говаривал более поздний и молодой друг по философии религии Женя Волков: «В связи с демографическим взрывом и переходом многих продвинутых душ к выполнению более важных задач, астральные врата между животным и человеческим царством были раскрыты шире. И массы вчерашних зверей просто балдеют от неизмеримых возможностей, предоставляемых человеческой формой». Но несмотря на все эти капканы, обманы, предательства и удушия, Саша всю свою жизнь боролся как Истинный Воинъ.:

— В Белорусском Государственном Университете он создал и читал новейшие, им созданные курсы лекций по многим разделам ядерной физики, и их слушателями были сотни студентов, десятки из которых сейчас, быть может, уже составляют суперэлиту действительной науки братской Беларуси — земли, которая потеряла своих никогда не порабощенных сынов и дочерей в Великую Отечественную неизмеримо больше, чем кто либо когда-либо еще на этой Планете.

— Бросив все свои звания, достижения и благополучие, в 1978 году он устремился во Владивосток на строительство новых грандиозных научных проектов, надеясь собрать вместе всех единомышленников, и основал с полного нуля в Дальневосточном институте биоорганической химии единственную по ту сторону Урала радиометрическую научную лабораторию, оснастив ее по последнему слову современной науки, техники и интеллекта.

— Сразу после Чернобыльской Трагедии он еще раз смог бросить все созданное и помчаться один-одинешенек на помощь Родине (будучи ведущим в Стране ученым радиологом), и сумел-таки основать в 1992 году с полного нуля и в условиях развала Великой Державы международный учебный центр Радиоэкологии во имя исправления последствий чудовищной Катастрофы и предотвращения нашей Матери-Земли от подобного. Стоит надеяться, что часть его студентов впитала его всепобеждающие славу, благородство, добродеятельность, романтизм и альтруизм.

Часто видится, как погиб Саша. В прекрасной солнечной и благословенной земле, в древней стране истинных и веротерпимых воиновсельджуков во имя Правой Веры в Единого и Невыразимого Бога Аллаха (Элохим - но Библии на древнем иврите, триединый Святой Дух-Отец-Сын — но христианскому канону), с прекрасными и сильными друзьями, на пути к прекрасной Вершине он Вдруг и Навсегда понял: «Я страшно устал. Я все уже сделал и показал - стремиться больше не к чему. Все остальное - не более чем ненужное навязчивое повторение. Более чудесного мгновения уже может не представиться. Прощайте собратья!» Это - как внезапная вспышка – сердце замирает от моментального прозрения и душа устремляется в царство Свободы и Абсолюта.

Все года и века и эпохи подряд, Все стремится к теплу от морозов и вьюг, Почему ж эти птицы па Север летят, Если птицам положено только па Юг!

Слава им не нужна и величие.

Вот под крыльями кончится лед, И найдут они счастье птичье, Как награду за дерзкий полет!

Что же нам не жилось, что же нам не слалось, Что нас выгнало в путь по высокой волне?

Нам сиянье пока наблюдать не пршлось.

Это редко бывает - Сиянье в цене!

Тишина - только чайки как молнии.

Пустотой мы их кормим из рук.

Но наградою нам за безмолвие Обязательно будет звук!

Как давно снятся нам только белые сны.

Все иные оттенки снега занесли, Мы ослепли давно от такой белизны, Но прозреем от черной полоски земли.

Наше горло отпустит молчание, Наша слабость растает как тень.

И наградой за ночи отчаяния Будет вечный полярный день!

Север – воля, надежда, страна без границ.

Снег без грязи, как долгая жизнь без вранья, Воронье ним не выклюет глаз из глазниц, Потому что не водится здесь воронья.

Кто не верил в дурные пророчества, В снег не лег ни на миг отдохнуть, Тем наградою за одиночество Должен встретиться кто-нибудь!

Из «Баллады Во Славу Саши Люцко и Его Славного Времени»

Алексея Кулаичева От автора Все здесь правда. Может быть, слишком много сюжетов? Да, они теснятся, мешают друг другу. Я это понимаю. Но так было. Оглянитесь на свою жизнь — разве она не такая же запутанная цепь сюжетов, сквозь которую проламывает себе дорогу судьба? Случаются боковые улочки, неожиданные повороты и даже тупики, но без них не узнать магистраль!

Куда-то уходят друзья — одни вверх, другие вниз, третьи... Это грустно. Редко-редко кто-нибудь из нас спохватывается, напишет или придет, чтобы вспомнить особенно дорогое, оставившее след. Но магистрали разойтись, надо возвращаться на свою дорогу, потому что так предопределено. Они себя узнают, хотя все имена изменены. Я не имею права влиять на чью-либо жизнь, а оставь я настоящие имена, и эта невольно скажется. В физике есть борцовский принцип дополнительности:

вмешательство инструмента неизбежно изменяет изучаемую материю! Пусть все останется в неприкосновенности.

Я не изменил только святые фамилии тех, кого не стало. Говорят, существует критический возраст поэтов. Почему-то лучшие — а они всегда поэты — уходят безвременно, несправедливо рано. Наверное, не выдерживает за все болеющее сердце...

Четыре дня в Японском море Обстоятельства заставляют совершать удивительные маневры. В час ночи прошли Босфор Восточный и взяли... на норд-ост-норд, А все из-за токаря, застрявшего после отпуска в сервисных безднах Аэрофлота. Без токаря в рейс - рискованно. Замену обещали в «Каллисто». Сейчас это судно-ветеран находится где-то возле Преображения. Недалеко, но с рассветом получили радио: во-первых, капитан уже передумал отдавать своего токаря, а во-вторых, снимается и уходит еще севернее. Преследование затягивалось.

Курильщики на корме острили насчет Берингова пролива, а четвертый механик предлагал девушкам науки «чэйндж» — меховушку за торты с содержимым. К счастью, скорость у «Каллисто» намного меньше, и рандеву состоялось на рейде Ольги. Токаря все же взяли.

И разочаровались мужик как мужик, худой — даром сутки потеряли...

Сколько ни читал о море, весь этот пассажирский восторг от бескрайних снних просторов и лохматости водяных валов так неприкрыто красноречив, что сам предмет описания «суровость морских будней» малоубедителен. Вот разве тяжелый на подъем коллежский асессор Иван Гончаров, вдоволь насмотревшись на мачты и паруса, на штили и штормы. в сердцах написал, что думал: «...может быть, оно и поэзия, если смотреть с берега, по быть героем этого представления, которым природа время от времени угощает плавателя, право, незанимательно».

Не знаю, как в прошлом, а в наше время «героев» с избытком. То ли потенции у современника больше, чем надо в обыденной повседневности. то ли сама повседневность стала серой обыденностью. А может, причина в неистовом желании овеществить неповторимое «я», обезличенное в растущей энтропии всеобщей уравниловки? Как бы это ни было, современное «мы» генерирует растущее число «я», устремляющихся кто в горы, кто в пустыню или тайгу, а большинство — к морю Немало их, с золотыми руками и ясной головой, готовы поменять квартиры и удобства, недописанные диссертации и лаже любимых на неустроенность портовых городов, чтобы приблизиться к океану, по берегам которого расположены удивительные страны... Я и сам знал такого, прикатившего через всю страну на мотороллере (что крепко озадачило руководителя уважаемого учреждения:

« написал бы, подъемные бы выписали..»). Уже на Дальнем Востоке купил себе замшелый дырявый ботик и старательно готовился к кругосветному плаванию Учли его необыкновенное желание, способности и взяли в тропический рейс, откуда пришла вопиюще счастливая радиограмма «Нахожусь посередине Атлантического океана» Вслед отправился шеф, кляня романтиков и свою доверчивость, собирал по городам брошенные приборы и ломал голову, как отчитаться за невыполненную часть программы. А вернувшийся «романтик» тихо уволился, стараясь не попадаться на глаза, долго еще мыкался между отделами кадров и, вконец отвыкнув от благ цивилизации, возвратился в самое ее нутро, где и проживает, по слухам, в палатке...

Вот типичное письмо с сухопутного, «дикого», как говорят на Дальнем Востоке, запада:

«Могу работать радистом, кочегаром, электриком. При случае могу и повара заменить.

Физические данные: рост 180 см, вес 76 кг. Имею второй разряд по плаванию, легкой атлетике третий — по вольной борьбе. Увлекаюсь горным туризмом. Если понадобится, пройду школу подводного плавания (аквалангистов). Я холост, не пью. Нет, надо быть честным: пью, но только по праздникам и исключительно сухое вино». Честное слово, я взял бы такого в моряки! Но каково кадровику? План выполнять надо и по рыбе, и по грузоперевозкам. Свои портовые ребята без затей и лишних талантов, да и что греха таить, не всегда сухое пьют по праздникам, зато море знают от третьего поколения.

Бывали, конечно, такие, кого по ошибке родили в сухопутном месте — адмирал Макаров, например. Но кто даст гарантию, что, отхлебнув от «суровых морских будней», не покатит прибывший мечтатель через неделю в горный туристский поход?

Однако проблему «романтиков» как-то решать надо, хотя бы изза растущего их числа. И еще потому, что море требует таланта, увлеченности, а главное — хороших специалистов, которых, увы, не всегда хватает в портах. Никто не знает, как это сделать. И я не знаю.

Просто думаю, что призвание способно преодолеть любые преграды. Только это редко.

Чаше дело в самоутверждении непризнанного окружением эгоистичного инфанта. При перегрузках такие просто ломают себе жизнь.

Вспомнил, к месту, как потрясло однажды своей простотой рассуждение старого друга:

«Жалуются на судьбу кто? Нытики! А как я посмотрю, каждый в точности занимает ту экологическую нишу, которой заслужил. Обстоятельства виноваты? Не преодолел, значит, обстоятельств, инициативы мало. Шеф условий не создал? Стало быть, своей идеи нет или доказать ее не сумел;

на худой конец, шефа поменять. Л уж недоброжелатели... Врагов наживают, если собственный характер не сахар!» Древние индусы утверждали, что человек над своей судьбой не властен: «...гунны движутся между гунн...» Конечно, обстоятельства тоже важны, но скорее всего в жизни действует закон «фифти-фифти»:

половина судьбы зависит от этих самых обстоятельств, зато другая половина - в собственных руках! Другое дело, что один свои пятьдесят шансов использует на полную катушку, а другой сразу складывает руки. И движется «между гунн», как броуновская частица.

Первый завтрак уже съеден, но в десять будет «экспедиционный чай» в четыреста двадцатой. Это — самая большая лаборатория на судне и нечто вроде кают-компании научного состава. В 11.30 — обед, в 15.10 — судовой чай, а и половине восьмого ужин.

Режим напряженный!

За обеденным столом напротив нас — упитанных Молина и переводчика, а также меня (тощей упитанности) — Оля и две Нади. Молин выразил мнение, что девяноста процентам мужчин нравятся полные женщины и только оставшимся десяти — очень полные. Беглый осмотр по указанным критериям удовлетворения не оставил, так что решили, чтобы девушки кушали больше мучного и меньше двигались. В Полинезии начнем кормить их плодами таро.

Итак. поисками пиши заниматься не нужно. Само собой, отпадают магазины, очереди, кухонная возня, а образовавшийся избыток времени можно потратить на что-нибудь общественно целесообразное.

За двое суток суеты не стало меньше: поиски третьего помощника, помощника по науке (помпона)... Уже все ищут друг друга, незнакомы». 'щи множес1во. трудно соединить имя, лицевую вывеску, а с ними и должностное бремя, поэтому срочно решили организовать анкетированное фотознакомство. Но для этого опять же анкеты нужно вручить, потом собрать, затем сфотографировать, да и фамилию при этом нег перепутать адова работа по идентификации лиц!

Реактивы следовало развешать на берегу. Взвесить соду — еще куда ни шло. но что делать с метолом, если его нужно три грамма, а весы пляшут на все десять? Кстати, уже и не десять, а больше двадцати: что-то неладное в природе... В подтверждение самых дурных мыслей ожил динамик, с минуту в нем шуршало, слышался далекий разговор и, наконец, громко раздалось: «Судно входит в штормовую зону. Возможна сильная бортовая качка. Оборудование раскрепить по-штормовому!»

По трапам забегали Четверых отправили во второй трюм для раскрепения реактивов, остальные — в лабораториях. Оля обхватила колбу, дёрнула Славин халат:

- Как это закреплять? Колбу вот, куда ее?

- Да поставь на полку и обложи поролоном, чтобы не двигалась.

Судно накренилось на правый борт и пошло на циркуляцию.

- А корабль не может перевернуться?

- Можнт!

Оля едва не выронила стекло и вдруг привалилась к переборке:

— Мальчики, мутит что-то...

В проеме вырос Молин:

— Все! Берем обратный курс!

Дернув за веревочку, которой Ребанюк старательно обмотал испаритель, Толя Степаненко вдруг взъярился:

— Тайфун на пятки наступает, а ты дурака валяешь! Тряхнет — только осколки посыплются. Где я посреди океана новый найду?

Серость за иллюминатором незаметно перешла в сумерки но так и не превратилась в абсолютную черноту. В желтом пятне от фонаря на верхушке мачты темень перечеркивают снежинки.

— Задраить лобовые иллюминаторы!

Я представил себе затемненный мостик, прилипшие к широким стеклам фигуры вахтенного матроса и третьего помощника. Обычно здесь много рыболовных сейнеров — рядом японский берег. Впрочем, они уже укрылись в бухтах. Самое время прятаться и нам, тем более, что до ближайшего южно-корейского порта ходу всего часа три. Но мудрый помполит рассудил: «Лучше в ад тайфуна, чем в пасть дракону!»

Октябрьская ночь неспокойна, и те, кого море не укачало, не спят. В курилке старые морские волки вспоминают Ванкувер, Окленд и Фиджи. По моим сведениям, в Новой Зеландии холодно, как у нас за бортом. Фиджи звучит теплее. Туда и держим путь.

Правда, если быть точным, в данный момент бежим от тайфунов в прямо противоположную сторону... По ночной метеокарте огромный «паук» вошел в Корейский пролив. Его зовут «Винне». Кажется, это все же женское имя. Недавно эмансипация распространилась и на тайфуны: им стали давать и мужские имена! Давление у этой «девушки» ниже всякой критики — 930 миллибар, зато скорость ветра в центре больше узлов! Хуже всего, что немного восточное сформировался подходящий жених, а еще хуже, что мы можем оказаться на свадьбе.

Держась за переборки и друг за друга, на утреннюю линейку пришли Оля с Надей маленькой.

— Ну, теперь все? — посмотрел на дежурного начальник экспедиции Юрии Петрович.

— Должен вас обрадовать. Только что получена сводка: оба тайфуна пересекли район, где мы с вами вчера располагались, ушли на Кюсю и там слились.

На минуту я представил себе, что произошло на месте «слияния». Оля с Надей попытались обрадоваться, но у них ничего не получилось. Галантный Молин проводил их до каюты...

По трансляции сообщили полученную информацию:

—До порта Сингапур — 2800 миль, от начала рейса пройдено 835 миль, до порта...

Владивосток осталось 200 миль.

Как говорится, покатались — и к родной причальной стенке? Но нет, старики объяснили:

— Граница у нас закрыта, так что отстоимся на рейде где-нибудь у Витязя.

До бухты Витязь мы не дошли. Минут двадцать у начальника экспедиции совещались, после чего судно развернулось и взяло курс зюйд.

Тучи немного разошлись, а вскоре появилось и солнце. В его лучах барашки, венчающие водяные хребты, засветились пронзительной белизной. Все выходы на палубы задраены, и смотреть на эту свинцовую красоту, насквозь прозрачные гребешки, пену, расползающуюся неровными серо-зелеными пятнами, можно только в иллюминатор. А то вдруг нависнет над бортом страшная стена и с силой обрушится сверху. И тогда проседает корабль, и жутко смотреть в кружочек иллюминатора, в котором темно...

Падаю и встаю — это, как на качелях, все выше и выше. Пора бы и остановиться, но вот уже много часов мы на этих качелях, а не знающий усталости партнер раскачивает все сильнее! Из желудка поднимается что-то неприятное. Кажется, пора...

Молчи уже лежит, а я до койки не дошел — стошнило. Зато сразу полегчало. В конке — тоже не сахар: тело валяет из стороны в сторону или вдруг ударит головой в переборку.

Никакую позу организм не приемлет. Нет уж, так можно проваляться весь рейс. Лучше жить стоя!

— Сколько сейчас баллов?

На миг оторвавшись от сатуратура, знающий человек, из механиков, ответил:

— Семь!

Потом, после рейса, часто интересовались впечатлениями от качки. Я был из счастливых от неведения новичков, полагавших, что на то оно и море: в нем. надо думать, всегда качает. Значит, нужно приспосабливаться к тому, что дает природа! Теперь я знаю, что многое в этом деле решается в самом начале: поддашься слабости, захочешь перележать — и будешь лежать весь рейс, а если пересилишь себя ничего! Рассказывали о морских болезнях Мити Галина, «мэнээса» из соседней лаборатории. Вообще-то, Митя превосходный аквалангист, трижды бывал в гропических рейсах, но как только вступал на палубу, укладывался на «собачий ящик» — рундук для инвентаря — возле теннисной площадки и не вставал до ближайшего порта. Сердобольные приносили и клали корочки хлеба, до которых он иногда дотягивался губами. Как -то увидел его там капитан:

— Надо же что-то делать. А если шторм настоящий. Смоет!

Ну, привязывали его в непогоду - и только. Это, конечно крайний случаи, но в шторм редкий человек не страдает.

Судно идет уже по следам недавно пронесшихся тайфунов Инерционное водное месиво все никак не успокоится и волнуется на шесть баллов. Но к вечеру стало стихать. Справа на южнокорейском острове Улынду замелькал маяк. Вчера, когда мы разворачивались на север он был слева и ближе. И сразу пейзаж оживился: огоньки, прожекторы там и тут — это рыбаки ловят на свет кальмара.

15 октября, полдень, плюс двадцать два, по курсу погода ясная. Палубная команда красит верхнюю палубу — «манки айлэнд» («обезьяний остров», как окрестили ее в одном из сингапурских ремонтов). Врач уже призывал понемногу загорать, чтобы не менять кожу в тропиках. Завтра в адмиральский час это можно попробовать, наслаждаясь свежевыкрашенными плоскостями.

Узость Корейского пролива сблизила траектории судов, и теперь они, большие и малые, толпятся, мешают друг другу, как грузовики на городском проспекте.

Справа вот уже третий час тянется Цусима, отсюда совсем безжизненная. Лишь гигантская ажурная антенна над неровным синезеленым основанием — свидетельство обитания. А на другом островке — Ики — преждевременно, в светлом еще небе заблистал маяк. Оба они, как и все острова Японии, плотно заселены. Но как сообщаются между собой островитяне — самолетом? Морем? Ведь перейти этот оживленный морской перекресток небезопасно!

По радио говорит помполит:

— Товарищи! На этом месте 27-28 мая 1905 года русская военная эскадра под командованием адмирала Рождественского доблестно сражалась с превосходящими силами императорской Японии. Предлагаю почтить погибших соотечественников минутой молчания...

Может быть, именно здесь перевернулся вверх килем броненосец «Ослябя», бился в агонии объятый пожарами флагман «Суворов», уже не управляемый никем. Может быть, сидя в дымной броневой башне, думал растерянный адмирал о жестокой несправедливости судьбы, благоприятствовавшей переходу огромной эскадры через три океана только лишь для того, чтобы за два майских дня от нее ничего не осталось!

Было еще три рейса, когда наше судно бросало якорь в бухтах, где почти восемьдесят лет назад отдыхала эскадра Рождественского на своем фатальном продвижении к Цусиме.

Я всматривался в берег этих бухт и хотел найти какие-нибудь следы. Нет, следов почти не осталось - пальмы и мангры, солнечно и безлюдно. И все же память о русских моряках в этих местах существует! Но это другой рассказ...

Только что нас облетал гидросамолет, низко над самыми палубами. А по правому борту появился и сблизился до полукабельтова сторожевой катер. На корме флаг с солнцем посередине, а у зачехленной пушки скопились японцы и тычут в нашу сторону пальцами.

Ага снимают на фотопленку! Профиль «Профессора Окатова» им, конечно, известен, видно, еще что-то интересует. Через полчаса сторожевик так же внезапно, как и появился, развернулся и ушел к Цусиме.

Ночь совсем теплая. Ярко летит в небе элегантный крест Лебедя, а низкие звезды у горизонта плавно переходят в далекие береговые огоньки. Но вот и они отстают. Курс — 228°, широта северная 33°97' долгота 128°42' восточная Спокойной ночи неизвестное Восточно-Китайское море.

Полнарода в шортах — Судовое время семь часов. Сегодня четверг, 16 октября. Температура воздуха за бортом плюс 19 градусов, маловетрие. Команде — подъем!

Молин — редкий экземпляр межвидового скрещивания «жаворонка» с «совой». От такого скрещивания получаются тараканы: он уже бегает по каюте, брызжет водой над раковиной и хлопает дверью. Глаза не раскрываются даже, когда кожу обжигает мокрая рука.

— Иезуит!

— Вставайте, граф, на завтрак подадут бекон!

Пол народа уже ходит в шортах. Остальные пока стесняются и потеют в шерсти и сукнах. Из-за отсутствия единообразия в униформе в кают-компании напряжение и неловкость.

Разливая борщ. Молин рассказал несвежий анекдот про тещу и ядовитые грибы. После шторма Оля появилась за столом первый раз, сейчас с трудом отпила две ложки и отодвинула тарелку.

—В твоем репертуаре поаппетитней ничего нет?

—А мучное? Знаю кошмарные подробности про тещины блины… В привычном шуме работающих машин, мелкой дрожи перебосок возник посторонний звук, и на мостик попросили капитана В обелен ное время зря его не беспокоят. Мы бросились на палубы. Так и есть: от кормы, выпустив дымный шлей отработанных газов удалялся и заходил на новый разворот самолет. Вот он затмил солнце и чёрным гудящим жуком пронесся над самыми головами, едва не задев мачты. «US NAVY» — американский, с ближней военно-морской базы на Окинаве.

— Наш рейс не коммерческий. Мы не везем ни грузы, ни топливо Государство поручило нам выполнение важной научной программы, и теперь от каждого зависит, чтобы значительные валютные затраты на экспедицию оправдались.

Капитан внимательно посмотрел на плотно сидящих вокруг столов на ковре и тех, кто стоял в прохладе:

— Обстановка, товарищи, очень сложная. Вы сами видели, что судно трижды облетали военные самолеты, эскортировала японская канонерская лодка. Нас снимают на пленку, всячески прощупывают... В соответствии с План-программой экспедиции, которую доложил Юрий Петрович, предстоят заходы в порты иностранных государств, правительства которых проводят политику, далеко не всегда дружественную к СССР.

Используются афганские события, надуманная проблема прав человека. В последнее время участились провокации с советскими судами. В одном из портов США произошел взрыв мины, установленной неизвестными лицами под днищем корпуса танкера. На рейде Манилы в результате нападения пиратов на два советских корабля был убит капитан и тяжело ранен старпом. Недавно обстрелян сухогруз в Южно-Китайском море. Это заставляет нас проявлять повышенную бдительность, быть готовыми к любой провокации!

На рейде Манилы пираты... С умыслом, значит, вчера крутили «Пиратов XX века»!

Оказывается, они водятся в Малаккском проливе и где-то на бесчисленных островах к востоку от Минданао. Дикость какая-то! Кораблик маленький, беззащитный, и с суперменами у нас на борту не густо Есть конечно, кое-кто. Толя Ребанюк, например, по кличке Древний грек. Коренастый Толин торс венчает скульптурная голова мыслителя с мелкими белокурыми завитками вокруг протершегося «от времени и шапки» темени. Или третий помощник Игорь - тоже могуч, и анкета хорошая! Да и другие проверены. А все ли проверишь? Пока мы мало знакомы, еще были только намеки к взаимной приязни, обрывки фраз и всего один сильный шторм...

Мы, оцениваем жизнь по цепочке итоговых результатов, вершин и падений, пропуская километры пути между ними. На самом деле это непрерывная бесконечность. Разум не может вместить в себя многие бесконечности, с которыми пересекается его собственное существование. Он довольствуется дискретными точками, хотя их длительность так ничтожна.

Обыкновенные в дырявых от кислоты халатах, учёные, мэнээсы и стэнээсы, не завидуйте нобелевским лауреатам: и у не всё лучезарный, кровопотный, изнурительный труд. Разве что результат – миг краткий и истинное счастье! — в шкале общественных ценностей имеет мужество превосходных степеней. Но как описать бесконечность пути?

Я хочу объясниться с читателем. Пусть он не думает что на борту белого парохода ковыряются от безделья в душевных болячках праздные пассажиры, быт которых составляют обеды и обозревание неровностей океана. Пусть он поверит на слово, что есть еще экстракция и синтез, роторные испарители и спектрофотометры, биоиспытания и лиофильная сушка. И так двенадцать-пятнадцать часов (вчерашним приказом начальник экспедиции запретил работать в лабораториях после двадцати трех и лично их опечатывает). Просто я не чувствую в себе уверенности, что сумею толково написать о рутинной бесконечности труда. Скорее всего получился бы производственный роман с трубами и мартенами, как любовная киношка, которую крутят сейчас в кают-компании.

Ну, для чего, в самом деле, влюбленным непременно надо бегать по полям, цветам или между берез? Вы разве бегали? А никто не бегал. Это — режиссерский прием, позаимствованный из передачи «В мире животных», где показывают брачные игры.

Я не буду писать о работе. Мне интересны линии судеб, пересекшихся в малом пространстве океана. Пусть останутся дискретные точки этих траекторий - разве один результат не влечет за собой другой? Ни палубные впечатления, ни экзотические берега, ни даже человеческое общение, если иметь в виду течение времени, для рейса не типичны, но мы так договорились и, значит, провалы в двенадцать-пятнадцать часов неизбежны.

Зато остаются другие девять-двенадцать часов, вечера и ночи, а они - продолжение дня и всякого начала… Душно. Механики обещали включить кондиционер, как только наружная температура стабильно превысит двадцать пять. Все двери – нараспашку!

Заглянул в триста вторую. Там в любовно выгороженном лабораторном уголке под яркой лампой еще колдует с ядами Молин, на что Юрий Петрович, в порядке исключения, выделил ему десять сверхсрочных минут.

«На улице» настоящая парилка. В тяжелой влажной атмосфере сверкают зарницы, хотя туч почти нет. Изменилось небо: Лебедь сместился к корме, на его место пристраивается Орион, а с юга поднимаются совсем неизвестные звездосочетания.

Скорость — двенадцать узлов. Но вблизи, за фальшбортом, мили черной бархатной бездны скользят стремительно. Оглушительно, с заданной периодичностью зарывается нос, от него пенный вал расползается пятнами и проносится мимо, к корме. Вздох волны, вздох корпуса, пена... Легкие корабельного организма работают ровно, в такт могучему дыханию моря.

— Проветриваешься? Тебя стармех в гости зовет!

Дед Мы пришли первыми.

— Как сауна, дед?

Вопрос для приличия: достаточно посмотреть на распаренное тело, прикрытое полотенцем, которым дед время от времени сушит подмышки. Мелкие капли на лбу и висках стекают вниз и, образуя струйки, пропадают в дебрях мускулистой волосатой груди.

— Правильный четверг — святое дело!

Известно, что по четвергам с восемнадцати парится стармехова компания. А еще раньше, часа за два, номерная запирает сауну, чтобы воздух по температуре и сухости приобрел кондицию. Баня — непростой ритуал с травками, «лопушками», вениками, сухим и мокрым паром, заканчивающийся обильным восстановлением потерянной влаги.

У деда коллекционный запас хороших чаев — китайских и цейлонских, зеленых, желтых и черных, приобретенных в местах их произрастания. Для знатоков здесь составляются сложные душистые смеси жасминового, липтона, личэ блэк, блю сапфир...

Мне нравится просторная уютная стармехова каюта с мягким ворсистым ковром, веничным запахом из душевой, хорошей музыкой, диваном в виде буквы «Г» рядом с низким столиком. Когда шторы «алькова», как сейчас, раздвинуты, в полумраке над койкой рельефно проблескивает золоченый парусник - подарок какой-то фирмы. Так же у изголовья намертво приклепан к переборке массивным аппарат личная связь деда с «машиной».

Иногда его зовут по отчеству – Тихонычем. Но это редко, во флоте издавна принято называть стармеха дедом. Тихоныч... какой он дед? Ему чуть за сорок - как раз тот возраст мужественности, который в сочетании с ранней сединой нравится женщинам. Они и не замедлили появиться. «Они» - буфетчица Тамара, к приходу которой дед успел высохнуть и облачиться в стерильно белоснежную сорочку. Я подумал что он обладает полным арсеналом соблазнов, и если бы захотел, все буфетчицы ФЕСКО валялись бы у его ног. А каков собеседник!

— Однажды трое суток несло на боку. Крен — за тридцать градусов! Ну, думали, все.

Мечтали уже, чтобы скорей наступил какой-нибудь (дед сделал ударение) конец. Потом, когда попали в обычную зыбь я на четвереньках вполз в каюту капитана. А он обхватил ножку стола и спал под ним на ковре...

Этот рассказ, должно быть, произвел сильнейшее впечатление на Тамару. Я подсмотрел, как расширялись зрачки ее глаз в самых жутких местах. А дед разгреб на письменном столе бумажный завал, вытащил альбом и темпераментно, как-то по-комсомольски, срываясь на высокие ноты, стал комментировать снимки:

— Вот это мы в Монако, в Океанографическом музее с Жаком и Филиппом Кусто.

Потом Филипп трагически погиб, кажется, года через два...

Мы с Молиным уже кое-что знали о первых атлантических рейсах «Профессора Окатова», а больше всего — о его первом, умершем после тяжелой болезни капитане, которого команда боготворила.

- Больше такого капитана не будет!

- А теперешний?

- Что теперешний?

В отношениях стармехов с капитанами есть какие-то заложенные в их функциях противоречия. На некоторых судах иногда они доходят до неприязни, а то и до открытой вражды. Может быть, просто не уживаются два лидера? Стармех — лидер, так сказать, техногенный, за ним доскональное знание не только судового сердца — машины, но и всей остальной сложнейшей начинки. Капитан царствует в рулевой руоке, где находится мозг корабля, а заодно безраздельно владеет всем остальным, включая стармеха и его дизеля. Хорошо, когда знания навигации и механики у капитана сравнимы, тогда формальное лидерство подкрепляется авторитетом и становится безусловным.

Я понимал, что приглашен не зря. Элита судовой интеллигенции давно притерлась, выговорилась и справедливо рассчитывала на разнообразие. Желанным контрастом в океане является поднебесная твердь - как раз та стихия, в которой я чувствую себя в эквивалентной степени профессионально. Рассказывая альпинистские истории, я ной сте себя на мысли, что, как и дед, излагаю правдивые события, действительно происходившие со мной, но не все, выбирая самые броские ракурсы.

Отступление первое На третьем курсе предстояло выбирать специальность. Дело было добровольным, но, как водится, у кафедр имелись планы по количественному составу. В том году их пришлось скорректировать с учетом образовавшейся кафедры ядерной физики. По университету прошла волна цунами: «ядерная физика» еще звучало, как музыка.

Пока новая кафедра состояла из двух человек, которых ректор лично присмотрел в Ленинграде. Эти двое и выглядели, и вели себя необычно. Веремеев (тогда лишь кандидат!), маленький, лысоватый, с резкими манерами и невзрачным лицом в очках, обедал в студенческом буфете — факт для университета небывалый. Его помощник Кошин — совсем молодой человек, которого издалека можно было узнать по лыжной шапочке. Преподаватель спортивного вида выглядел и вовсе нетипичным. Вдобавок молодой человек запросто знакомился и общался со студентами.

Для кафедры освободили арткласс, откуда добровольцы с гиканьем выкатили гаубицу.

Следующее отложившееся в памяти впечатление — груды свинцовых кирпичей, которые студенты, образовав цепь, передавали друг другу по одному, как арбузы при разгрузке вагонов. В углу помещения выложили двухтонный сейф (для радиоактивных источников!). Утром обнаружили, что сейф провалился в «тартарары». Кошнн почесал затылок и энергично заруководил фундаментальными работами. В хаосе новоселья рыжая машинистка строчила письма с экзотическими адресами: Вена, Токио...

Скоро стали прибывать ящики. Приборов в них было немного, в основном конденсаторы, сопротивления, триоды. Эти ящики и сломали немногочисленных университетских радиотехников: сначала они заглядывали, потом зачастили, да как-то и остались в бывшем артклассс насовсем. Там студентам разрешили самим паять схемы, круить ручки приборов, сколько влезет, и даже ломать их, не опасаясь выволочки. Царила благожелательно-уважительная атмосфера. Оптики, с опаской прикасавшиеся к дорогим мастодонтам, каким-нибудь эшелонам Майкельсона, зеленели от зависти. Их лаборатории напоминали вавилонские музеи, где в неприкосновенности сохранялись давние традиции и когда-то достигнутый уровень. Прорыва они не намечали. Пока… Когда построили главный физический корпус, кафедре ядерной физики выделили его двухэтажное крыло, на входах в которое установили электронные замки.

Молодая кафедра жила по-молодому и весело. Здесь работали без всяких журналов посещений, учили и учились, засиживались допоздна, знакомились естественно и крепко, а семейные неудачники даже ночевали и стирали носки.

Через два года двух этажей оказалось маловато. Приборы стояли в коридорах, уплотнение достигалось путем молниеносных переездов. Студенты уже выдавали «в железе» первые отечественные анализаторы, на семинарах выступали многочисленные приезжие знакомые Веремсева. Темы семинаров были неожиданными, потому что шизофреники, долго не пробивавшиеся со своими идеями, вроде «Проекта яйцевидной вселенном» почуяли для себя просвет в новых веяниях. Над ними, как и положено, едко издевались, но со знанием дела, с выкладками. Шизофреники потели и уходили «дорабатывать»... Веремеев тонко чувствовал, что нужна и разрядка. К тому же на таких семинарах вырабатывались навыки неординарного мышления, оригинальные способы решения неожиданных ситуаций. Сдавать экзамены ему было трудно: отложив в сторону билет, он задавал совершенно неожиданные вопросы, вроде эффективности бомбардировки мишени калифорниевымн пулями.

Смех и остроумие — хороший признак здоровья. Шутки иногда случались грандиозные и вовлекали многих. Долгое время по университету ходила легенда, наверно, приукрашенная при пересказах, о двух незадачливых лейтенантах. С этими лейтенантами после футбольного матча на стадионе задрался и получил приличный подглазный синяк кафедральный техник Никитич. Откуда офицеры узнали, что побитый ими мужик — «атомщик», неизвестно, только на другой день они пришли извиняться. Электронный замок на двери доконал их окончательно. Случайно вышел сам Веремеев и, выяснив, в чем дело, ответил:

- Не знаю, ребята, чем вам помочь. Федор Никитич сейчас занят.

«Ребятам» пришлось ждать долго, а Веремеев, разыскав Никитиякш, в то время готовил его к роли в споем кабинете. Часа через два он вышел опять, «с трудом» узнал лейтенантов и посочувствовал:

- Никак не освободится! Может, сами попробуете?

Пока оробевшие военнослужащие в кабинете переминались с ноги на ногу, Федька, не обращая на них внимания, нажимал клавишный телефон и орал в трубку: «Совмин? Мне нужен Совет Министров!»

— Вот видите, — скромно шепнул Веремеев, — может быть, вы пока сбегаете в гастроном, и мы как-нибудь уладим это дело.

Лейтенанты притащили ящик коньяку и были счастливы.

Шутили и с Веремеевым. По-видимому, докторскую он заканчивал ночами, отсыпаясь на Ученых советах. Во время одной такой веремеевской отключки Кошин заклеил ему черной бумагой очки. Проснувшийся с последней фразой докладчика, всегда готовый задать вопрос в самую точку (никто не знал, как это у него получалось), Веремеев не обнаружил дня и пришел в форму только после дружного смеха, прокатившегося до отдаленных университетских корпусов.

Легенды о себе Веремеев не поддерживал, но и сам не мешал их распространению. Был ли он счастлив лично? Ходили слухи, что его первая жена — знаменитая балерина.

Вторая, профессор химии, никогда не появлялась на кафедре, да, вероятно, и дома бывала не часто. Как-то, заметив взгляд гостя, блуждающий по хаосу квартиры, Веремеев махнул рукой:

— А! Бабы не хватает.

Его рабочий стол тоже являл собой образец беспорядка: свежие журналы, рекламные проспекты, оттиски, рукописи на нем не умещались. В этом информационном море подвижный веремеевский интеллект находил зародыши завтрашних научных сенсаций, переваривал идеи до практического конца и тут же подбирал подходящего исполнителя.

Как он умудрялся одновременно держать в поле зрения каждого из двухсот своих сотрудников? Организм так устроен, что ему нравится отдыхать, поэтому лучше всего не знакомить его с этим искусом. Отдых и безделье для Веремеева обозначали одно и то же.

Из-за опасения потерять темп в веремеевских владениях запрещались даже ремонты! А принципом «морковки» он владел в совершенстве. Принцип распространялся на всех — от лаборанта до доктора: каждому маячила прибавка к зарплате, диссертация или лаборатория. Как только «заглатывалась» одна «морковка», перед носом повисала следующая. Впрочем, не все мог и он. Однажды сказал: «Два рабочих на одинаковых станках по производительности могут отличаться на сколько? Ну, максимум в два раза. А два научных сотрудника — в, сто! Я бы и вилку в зарплате установил такую...» Своих учеников, если они перерастали кафедральные возможности, Веремеев щедро поставлял в другие организации на самые престижные должности вместе с «приданым» — на первый случай. К слову, большинство ни за какие блага не хотели рас. ставиться с коллективом, в котором выросли.

Мне не довелось близко знать другого такого ученого и организатора. Последователи копировали те или иные стороны его стиля, но повторить это невероятное многообразие не сумел никто. Что говорить, не один из многочисленных веремеевских учеников по крупному не предал своего учителя, что, согласитесь, бывает редко. Вероятно, он рос быстрее учеников.

На третий год в Ученый совет с кафедры валом пошли диссертации. Через пять лет кандидатов там оказалось больше, чем на всем остальном факультете, и уже дозревали доктора.

Вместе с успехами множились недоброжелатели.

Ничто не вечно, но когда в одночасье разваливается крепкое с виду сооружение, полезно постоять над обломками и поразмышлять над механизмом разрушения. Бывает, что крепеж не выдерживает внутреннего напряжения (сколько перпетуум-мобиле не заработало от того, что в ответственных местах выпали детали!). Но, как правило, причины до обидного примитивны. Шерше ля фам! Женщины, конечно, тоже атрибут разрушения, но, увы, лишь в следствиях причин...

В то время, как ядерщики роскошествовали на собственные хоздоговорные средства, соседи переживали большие неудобства. Мелкие усовершенствования по поданному примеру не помогали: раковая опухоль электронщиков, ядерных энергетиков, теоретиков и радиационных биофизиков разрасталась и поглощала лучших студентов. Шутки соседей становились оскорбительными. Дошло до того, что стареющею доцента Баранова и его жену Овечкину подписали на журнал «Овцеводство». Об этой выходке в деканате стало известно от самого Баранова, который принес злополучный журнал и уверял ответственную за подписку, что принесли его по ошибке.

Теперь ни одно событие на ядерной физике не оставалось ее внутренним делом Партком особенно интересовали «аморалки». А такие были. Господи, как бились очки из-за младшей сотрудницы Галочки! Галочку, в которую были влюблены все, не исключая студентов (она была профессорской принадлежностью и надежд студентам не оставляла) зоркии Версмеев приобрел на химфаке для активационного анализа. В партком звонили и писали жены, и недоброжелатели потирали РУК1Г Первым уволили Котина. Потом началось наступление на главном фронте Ректор возглавил его лично.

Ректора в университете тоже прозвали Дедом. Чтобы не путаться, мы обозначим его с большой буквы. Личность это была значительная, но и противоречивая. Дед пришел в науку в довоенное время. Национальных кадров тогда почти не существовало, и в Ленинград на обучение к академику С.И.Вавилову направили группу молодежи. Многие из этого целевого десанта стали впоследствии крупными учеными, родоначальниками собственных школ. Делясь впечатлениями о ленинградском периоде. Дед сожалел, что по собственной глупости, случайно не стал нобелевским лауреатом. Выходило, что тему исследования неизвестного излучения Сергей Иванович первоначально предложил ему.

— Я был молодой, в темноте сидеть не любил. А Ч... — посредственность, ему все равно, где сидеть, и получилось открытие...

Из сообщения студенты делали самые разнообразные выводы, потому что такое признание ни с какой стороны нельзя назвать педагогичным. До конца своих дней Дед так и воспринимал науку через призму юности. Никто никогда не видел, чтобы он листал монографию или статью. Получалось, что «все давно сделано у Вавилова», а теперешние молодые люди только «исследуют грязь». Непонятное он не принимал.

Для университета назначение Деда ректором было благом. Он не стеснялся входить в любые верха, и корпуса университетского городка росли, как грибы. Располагали его национальная принадлежность и происхождение из деревенских низов. Дед и сам не жаловал интеллигентов, а питал слабость к «талантам из народа». Науке это не всегда шло на пользу: его многочисленные земляки и племянники непригодностью к обучению вселяли ужас в преподавателей.

Отечественных авторитетов для Деда не существовало, а заграничных он, по-видимому, даже не знал. И все же, сообразуясь с какой-то природной интуицией, он нередко принимал дальновидные и мудрые решения.

Когда стало очевидным, что ректор — тормоз прогресса, сместить его оказалось нелегко. Для этого придумывались хитроумные ходы. Предположили, что к юбилею Дед дожидается высокой награды, после чего самостоятельно отправится на покой. Его удостоили звания Героя, но при вручении звезды. Дед вдруг неожиданно заявил, что это — аванс, ч он приложит все силы, чтобы дальнейшим трудом оправдать высокую награду.

Тогда нашли другой выход — для Деда создали институт при физическом факультете: человек — не двадцать тысяч! Под новостройку вырубили девственный лес. Дед сказал:

«Будем садить дубовую рощу!» Это было не смешно.

Дубовую рощу сажали позже, через несколько лет после злосчастного Ученого совета...

Был дождливым осенниё день, через окна просачивалась серость. Набитый до отказа зал гудел. Начальник отдела кадров, укрывшись за монументальной кафедрой, монотонно бубнил:

— Веремеев Александр Николаевич, доктор технических наук, профессор, список опубликованных работ двести двадцать четыре, монографий шесть. Не рекомендуется к избранию в должности заведующего. Рудой Эдуард Викторович, кандидат физико математических наук, список научных работ восемнадцать, рекомендуется...

Эдика Рудого на кафедре знали два-три человека Разница у нас была всего три года, я делал у него диплом. Жены у него ещё не было, и диплом мы правили в обширной мрачноватой квартире родителей. Папа у него был министром.

За пару дней до совета Эдик появился на кафедре потоптался, и, увидев знакомое лицо, обрадовался, как родственнику. Отлично помню тот разговор. «Эдик, — говорил я ему, — одну ядерную реакцию ты, конечно, знаешь в совершенстве. Но сколько может понадобиться специалистов по этой реакции? Еще один, много — два... Здесь целый институт, в котором разбирается только Веремеев! Как ты собираешься справиться? И вот еще, авторитет Веремеева станет твоим крестом, его придется нести...»

Похоже, разговор повлиял: Рудой забрал документы. Но скоро подал их снова.

Говорили, что через папу гарантировали ему успех.

Через месяц Веремеев вернулся в Ленинград. Некоторые поменяли квартиры и поехали к нему: он оказывал помощь даже в сложившихся обстоятельствах. Ему помочь не мог никто.

Мой небольшой жизненный опыт подсказывал, что разговор с Рудым не останется без последствий. Предсказания, увы, сбывались: пророков не прощают. Недавно цветущая могучая кафедра разваливалась стремительно. Созиданию требуются годы, на разрушение достаточно дня. Кто-то попытался завязать отношения с новым завом, даже нанес ему визит в домашней обстановке. С ним перестали здороваться, и визиты прекратились.

Особенно тягостными стали кафедральные задания, на которых царили молчание и враждебность. Иногда, когда Рудой делал явные ляпы, высказывались язвительные замечания. Чаще это делал острый на язык Шунич, вокруг которого формировалась оппозиция. Заседания стали редкими, а потом прекратил совсем.

Свою должность Рудой возненавидел и на кафедре появлялся украдкой, в дни зарплаты.

У преподавателей образовались личные контакты с деканатом по учебному процессу.

Снесли перегородки, электронные замки и сделали ремонт. Теперь по вечерам никто не задерживался.

После защиты моей диссертации прошло немного времени, и мы еще по инерции с увлечением работали, находя удовольствие в результатах и взаимном общении. Несмотря на всеобщее уныние, у нас ставились новые эксперименты, строились спектры, обсасывались гипотезы, а в углу за анализатором постоянно кипела двухлитровая колба с ароматным кофе по четыре пятьдесят за килограмм. Трижды в неделю я ходил в секцию, а по воскресеньям мы отправлялись за город, где облюбовали для скалолазанья заброшенный костел. Мои альпинистские увлечения не осуждались. Спорт вообще на кафедре любили. Даже Веремеев, несмотря на занятость, по утрам играл в большой теннис, и его кабинет украшала целая коллекция ракеток.


С альпинизмом в вузах туго: разрядные нормативы в этом спорте выполняются долго, так что студенты-выпускники едва набирают на второй разряд, а угроза аварий, которые, как известно, могут случиться и на ровном месте, — козырь в руках ретроградов.

«Самоубийцы», — говаривал Дед, и на кафедре физвоспитания альпинизм не жаловали.

Однако, когда тренировки взялся проводить я. стало проще: всетаки преподаватель, а не какие-нибудь безответственные хухрымухры.

С марта мы усиленно готовились к майским сборам на Кавказе. Перед летним сезоном они были кстати, и в планах секции значили много. Праздничных дней по календарю было четыре, форточка между моими лекциями даже есть. так что времени достаточно. Я списался с Васей Гровичем, работавшим на приэльбрусской противолавинной станции МГУ в Азау. и он взял на себя обязанности выпускающего, а также формальности, связанные с контрольно-спасательной службой.

Накануне отъезда случилось небольшое, но имевшее значительные последствия событие. В сборы неожиданно вклинилась Галочка. С отстранением Веремеева работы по активационному анализу прекратили. и Галочка возвратилась на химфак. Она появилась в учебной лаборатории, где у меня были занятия с третьекурсниками. На всякий случай, я поискал глазами, соображая, кто бы мог ее интересовать, но Галочка пошла прямо на меня, и не обращая внимания на пяливших глаза студентов, сообщила:

— Саша. я страстно люблю горы, возьми меня с собой!

По-видимому у нее не возникало сомнения, что этой просьбы достаточно. Спортивные восхождения — и совершенно не приспособленная для этого финтифлюшка! Правда, Галочка уверяла, что она крепкая. Знала бы она какие конкурсы бывают у нас при сдаче спортивных нормативов. И потом, откуда взялась это страстная любовь, если горы она видела только в кино? Однако Грович решил дело просто: «Фигура ничего? Тогда бери!»

Грович встретил в Минводах, так что в Азау мы ехали на станционной машине. Я уже столько раз здесь бывал, что почти перестал переживать сосновую красоту Приэльбрусья, отмечая лишь знакомые точки дороги, вьющейся по берегу грохочущего Баксана.

Промелькнул посёлок Эльбрус, мостик, устье ущелья и альпинистский лагерь «Адыл-су».

В этом лагере зимой 1961 года мы, разрядники, оказались в гуще созвездия советских альпинистов — встречали первовосходителя на Эверест, знаменитого тигра снегов Норгея Тенсинга… Дальше Тегенекли, турбаза, где мы ночевали в ожидании своих из-за перевала, чтобы вместе пойти в горный туристский поход. Памятный поход! Мы свалились в Сванетию и, в конце концов, оказались в Сухуми. Из Сухуми в Ррым, а если повезет, то и до Одессы пролегал популярный морской маршрут студентов. Билеты покупали самые дешевые, до соседнего Сочи, на палубу. Питание - помидорное. На огромном пароходе, а подгадывали самые большие - «Адмирал Нахимов» или «Россию»' выявить «зайцев» немыслимо. Подозреваю, что пассажирские помощники капитанов знали студенческие хитрости, но махали рукой: «Что взять, не миллионеры!» Там, на палубе и возникало ощущение совершенной гармонии высокогорья и моря — двух достойных, противостоящих стихий! Наверное, тогда подспудно зарождалась вторая любовь, первой, юношеской, были горы.

Ну, вот и альплагерь «Баксан», корпуса фешенебельного горнолыжною отеля «Иткол», ледниковая «семерка» со склонов Донгузоруна. домики поселка Терскол. Теперь проскочить вычищенный лавинами километровый участок — и все.

Противолавинная станция Московского университета на поляне Азау великолепна, как Эльбрус, у подножия которого она расположилась. На превосходном альпийском склоне ярко движутся свитера. куртки и пуховки. На плечах загорелых обитателей элегантно лежат сверкающие лыжи. «Райское место» — подумаете вы. И, возможно, не ошибетесь.

Я сказал «возможно», потому что коротко знал этих людей,. а сейчас еще знаю морские экипажи. Те и другие покинули люднын берег. Один сорт, просто эти выбрали горы.

Впрочем, о них еще будет время рассказать.

Ущелье Сакашиль на периферии Главною Кавказского хребта альпинистами освоено недавно, описания первовосходителей на здешние вершины украшены устрашающими подробностями с избытком крючьевых участков. У нас всего одна команда, а по правилам требуется еще одна, на всякий случай. К счастью, авторитет Гровича на контрольно спасательном пункте безусловный. А и правда, в ущелье сейчас пятигорские сборы Якубовича — дружите и взаимно спасайтесь!

На тренировочную «двойку» (по трудности в альпинизме все вершины классифицируются на 11 полукатегорий от «единички» до самой трудной «шестерки») Вася разрешил «прогуляться» и Галочке: «Ничего, затащим!»

К маршруту подошли, когда стало припекать. Две связки с руководителем Стасем во главе ушли первыми. Минут сорок они стучали молотками без видимого прогресса в движении.

— Сложновато для «двойки», — заметил я и, посмотрев в маршрутку, сообразил. — Не с той стороны подошли, это ж «тройка Б»!

Грович зевнул и глубже надвинул на глаза кепку.

—Угу.

— Может, вернуть пока не поздно?

— Пускай идут, мы их на разборе покритикуем.

— А что делать с Галей?

— Не бросать ж девушку...

Для новичка шла она совсем неплохо, даже не визжала на скальных стенках. В таких местах Вася брал веревку и тащил на себя. Я подпирал снизу.

Когда на разборе восхождения Галочка подслушала, что первая Iее жизни вершина оказалась «тройкой Б» (уровень второго спортивно го разряда!), у нее возник «синдром значкиста» — все горы нипочем Она даже засобиралась на Сакашиль. Но тут Грович в первый рарешительно отказал.

Вставать надо было ночью, и засветло, часов в шесть, мы залезли в спальники. Спать не хотелось, а тут еще сверху прибежал посыльный от Якубовича.

— Ладно, все в порядке, — сказал ему Вася и сунул записку под лежащие в изголовье веревки.

— Что он там пишет?

— Ничего особенного. На его сборах один третьеразрядник и значкиста. Никто права подниматься на «четверку» не имеет, так спасать нас, в случае чего, некому.

Галочка заворочалась:

— Мальчики, когда вернетесь? Я обед приготовлю.

—Вечером. Спи!

Собирались быстро, вышли в три. В горах ночи не тихие, гулкие от бегущей по дну ущелья речки. Днем гул почему-то тише, хотя воды в реке прибавляется, — много других звуков. Или к тишине мы предъявляем большие требования.

Звезды перемигивались, луна спускалась низко, но всё ещё освещала выбритые лавинами склоны. В теле легкость, упругость, ноги в вибраме постукивают по камням...

Вдруг издалека, с противоположных склонов, раздался одинокий птичий всхлип. Он многократно, усилился в изгибах ущелья и затих. Жуткий звук — так, наверное стонет нечистая сила! «Дурной знак», — подумал каждый, потому что все альпинисты немного суеверны и придают значение приметам. Вслух никто ничего не сказал, только кто-то сбился с шага...

Ледник проскочили быстро, начался снежник. Весенний снег даже ночью промерзает только сверху, проваливается глубоко, иногда до пояса. Пришлось чаще менять ведущего, но все равно к маршруту подошли, когда солнце встало и заслепило даже через очки.

Темп слабый — стена северная, с натечным льдом, припорошена над камнями снегом.

Трудно искать трещины для крючьев: сперва разгребаешь снег, скалываешь лед — не то...

На страховку уходит бездна времени. Вдобавок задубела и колом стоит веревка. Чтобы её согнуть приходится снимать рукавицы и отогревать участок голыми руками. Вперед вышел Стась, очень долго возится. Сверху льются ручейки сухого снега, шуршат по капюшону пуховки, забиваются за шиворот. Солнце спряталось за гребень и стало холодно. Если еще немного повозимся, ночевать на стене!

Наконец, вертикальный участок кончился, вышли на крутую - градусов пятьдесят — широкую снежную полку. Я едва успел подумать о кошках, как вибрам скользнул, и тело, соскабливая снежный порошок, поехало по темнеющему льду.

— Держи!

Клюв ледоруба только расцарапал наледь и скорости не сбавил. Вдруг я повис на веревке. Молодец, Вася! И крюк, на счастье, не выскочил.

До вершины было уже недалеко, но стало совсем темно. В верхней части скалы попроще;

возможно, где-нибудь в них удастся переждать ночь. Зря не взяли палатку — можно было бы набросить ее на себя. Стоп! Нашлась полка — ширина почти полметра, но стоя перемещаются все шестеро. Грович даже присел, пристроив на коленях примус. На всякий случай забили десяток крючьев: если кто задремлет, далеко не улетит!

Внизу — густая темень, только вдалеке на западе в лунном свете алебастровая женская грудь Эльбруса. Ну, и мороз! Не спать, не дремать, двигаться! Сначала стоим на правых ногах и машем над бездной левыми, потом по команде разворачиваемся. И еще поем — во всю глотку,чтобы согреться!

В предрассветных сумерках неожиданно быстро засверкал купол вершины. К нему вел остроконечный снежный гребень, который мыпробежали минут за двадцать.

Отсюда Кавказ даже грандиозней! С Эльбруса он вообще кажется мелкобугристым.

Узнаю прекрасные профили чегемских и безенгийских вершин, черный клык Джайлыка в соседнем ущелье Адыр-су. Жаль, что задерживаться никак нельзя. Так всегда:

нечеловеческое физическое напряжение, двенадцать-пятнадцать часов труда подряд, и даже больше. Разве не для того, чтобы посмотреть на мир сверху? Нет, не для этого.

Вопрос «для чего» обсуждался многократно и, в основном, не альпинистами — альпинистам все ясно. Скорее, скорее вниз: сначала глиссером на пятках, ниже — на выполаживании — бегом ухая в глубокие снежные провалы, и дальше на морене...

Галочка и не думала поздравлять, а только плакала и целовалась. Она решила, что раз мы не вернулись вечером, как обещали, значит, погибли:

— Как бы я без вас выбралась из этих гор?

Мысли об этом время от времени возникали. Помню, как однажды на спуске с Джантугана, глубоко внизу на снежном плато мы заметили черные точки гляциологов.

Двое копали шурф, еще один ставил рейки в снегу. «Дикость какая, — подумал я. — Двадцатый век — и палки, лопаты!..»


Среди альпинистов, особенно старшего поколения, много ученых. Когда-то этот спорт был элитарным;

почти все академики отдали дань горам. Некоторые из них — даже мастера спорта и до сих пор проводят отпуск на Кавказе или Памире. Иной раз в альпинистском лагере профессоров собирается больше, чем на Ученых советах! Ходим в горах, любуемся ими, дружим, завязываем научные контакты по профессиональным интересам, чтобы продолжить их в равнинных столицах для разрешения равнинных проблем. А тут палки, лопаты...

Грович вот плюнул на все и устроился на противолавинную станцию: провоцирует лавины, подрезая их на склонах лыжами, и даже что-то считает на станционной вычислительной машине. А что? Диссертация у меня защищена, свободен, тема исчерпана, высасывать мелочи на усовершенствованиях не интересно. Узнать, что ли, чем онизанимаются?

В Азау, в квартире начальника станции МГУ, мы проговорили до утра. Проблем оказалось даже больше, чем на веремеевской кафедре: формы снега, элементарный состав, лавины и причины их схода, изморози, магматический купол над Эльбрусом... Кстати, когда он извергался последний раз? На древнегреческих ресурсах эта гора чёрная, и у балкар есть какие-то письменные источники, что лет триста назад… Мы отхлебываем душистый кофе вчетвером: хозяин и мы с Громовичем и Галочкой. Остальные после восхождения и бессонной ночи всхрапывают, свалившись в кучу на тахте. В самых интересных местах чей-нибудь глаз приоткрывается, и оттуда, с тахты, вставляют свои «две копейки». А отвечать бесполезно – снова спят… Тропик Рака - Наверное проспал!

Всякие бывают сенсации, но чтобы переводчик не явился на завтрак- такого еще не было!

Апполинарий Владимирович нашелся на верхнем мостике, где занимательно рассматривал в бинокль цепочку далеких островов. Оказывается вес в порядке, просто по субботам теперь у него будет разгрузочный день. Пожаловался: «Не влезаю в зеркало!»

Окинув фигуру, главной достопримечательностью которой являлся живот, я мысленно согласился, что какие-то меры принимать надо. Правда, результаты голодания сомнительны. У меня сестра решила худеть. Крепилась целый день. а вечером с голодухи съела целую кастрюлю картошки. Значит, ее организму требовались эта кастрюля. Лижут же некоторые известку! Надо доверять организму, а не бороться с ним! Я, например, люблю кофе Видимо в нем содержатся все необходимые мне витамины, белки и жиры с углеводами.

Мы еще немного поразглагольствовалн. Я выразил мнение, что Япония очень длинная, на что Апполинарий Владимирович любезно сообщил, что скоро пройдем Тайвань. Беседа мне не понравилась, и до линейки я еще побродил по палубам, быстро нагревающимся в зное жаркого утра.

На баке в опасной близости к борту боцманская команда заканчивает сооружение бассейна. Хоть бы не промахнулись, если станут бросать в него на экваторе! Акулы, говорят, здесь водятся во множестве Ребята видели летающих рыбок. Я не видел, зато заметил что-то большое, существенное. Токарь, за которым мы гонялись по Японскому морю, небрежно так сказал:

— Касатка балует.

На линейке прочитали очередную порцию приказов и инструкций. Кажется, они созданы уже на все случаи жизни, а сочиняют всё новые. Вон только для рейса сброшюровано несколько томов! Это наш инжеер по технике безопасности постарался.

Большой специалист, профессор в своем деле, хоть и старенький! Если 6 не он, никакая бы экспедиция через бумаги не продралась. Как-то к концу августа в бархатный сезон, когда на Дальний Восток собираются все командировочные, приехала большая комиссия из Москвы. Перед купанием они все-таки решили показать нашему дедушке кузькину мать и устроили проверку:

— Инструкция номер тэ-рэ-пэ дробь надцать...

— В этой голубенькой папочке, там бумажкой заложено — А инструкция пэ-рэ-тэ от энтого года?

— А как же, размножено и на все лаборатории имеем Они еще немного попроверяли и, чувствуется, подрастерялись тогда самый находчивый выложил козыря:

— А скажите, милейший, что предписывает инструкция рэ-пэ-тэ за номерком...

Тут уж наш инженер беспомощно развел руками. Но проверяющие друг другу улыбнулись и снисходительно объяснили:

— Мы ее только вчера перед отъездом издали, до вас еще могла и не дойти. Вот с собой захватили, в помощь, так сказать...

Наш ТБ-дедушка брошюрку чуть с руками не оторвал:

— Вот уважили, только копии снимем и тут же подошьем!

Потом эта комиссия возила его по институтам и показывала, как надо работать.

Ну, а теперь на линейке начальник отряда читает, там, где бумажками заложено. Может, оно и полезно, но в большом противоречии с романтикой. В полезности я тоже сомневаюсь — все это запомнить невозможно, а тем более, применить при нужде. Чем больше инструкций, тем они, по диалектике, чаще вступают друг с другом в противоречие. Так и должно быть...

В сущности, любое мгновение жизни — выбор поступка, оптимума между лучшим и худшим, верным и ложным, добром и злом, как каждый из нас это понимает. Просто иногда выбор бывает особенно острым. Почитайте разборы несчастных случаев в горах:

там почти никогда не виновата стихия, все — сами. Например, страховку требуется организовать везде, если есть куда падать. Что ж это за горы, что некуда падать? А страховка отнимает время. Начнешь страховаться по инструкции — нарушишь другую заповедь по тактике восхождения и угодишь под камни или в лавину, которой пришло время сойти. Так что разумнее учить мудрости поведения, полагаясь на здравый смысл, чем собирать подписи в журналах инструктажей. Нет, не для охранения человека от опасности бурно развивается этот жанр! – чтобы легче найти виноватого.

Нехорошее у меня сегодня настроение: новичок, а развожу демагогии. Есть правила игры: прочитают — распишемся, нетрудно... Вот оптимальность поступка нужно осмыслить. Помните, у Чаковского в «Блокаде»? Юный хлыщ поехал к девушке, которая была на каникулах в деревне, началась война, и они возвращаются в Ленинград. Поезд попал под бомбежку. Пешком они идут в село. Попутчик — чекист, забросив чемоданчик в болото, просит парня непременно добраться до Ленинграда, что бы ни случилось: в чемоданчике тысячи жизней! — и сообщить об этом, куда следует. Ночью в село пришли немцы, на глазах у парня насиловали любимую девушку, а он клялся, что всегда ненавидел коммунистов;

ему вложили в руку пистолет: убьешь чекиста — поверим! И пусть, по Чаковскому, «рука его задрожала», но ведь стрелял! Жив он остался, задание выполнил. И оказался в конце концов подонком.

А как поступили бы вы? Драться за честь любимой, за то, что воспитывалось с детства, впиталось с кровью? Ничем бы он все равно не помог. Наверняка бы казнили, может быть, еще и мучили. Либо спасение тысяч жизней (и своей!), либо бессмысленная гибель! Так как же нужно было поступить? Я не думаю, что ответ очевиден.

Жестокий, нетипичный пример, скажете вы. Конечно, за срок, отпущенный каждому из нас на земле, судьба предъявляет к решению всего одну-две такие альтернативы. Тоже немало! Ну, а ежедневно, при смягченных обстоятельствах, разве мы не оказываемся перед выбором, не мучаемся перед поступком? Огромную ответственность принимают на себя разум и сердце! Разум помогает выжить, но сердце часто не выдерживает.

Сегодня романтиков бьют по самым чувствительным местам. Весь день ждали тропик, но как раз тогда, когда должны были появиться «буи» (есть такая дежурная острота для доверчивых новичков о наличии буев на тропической параллели), объявили учебную тревогу. Сначала у нас «горело» в подшкиперской, потом мы боролись за выживаемость судна на корме и, наконец, «подводили пластырь» под условную пробоину с правого борта. Во время этих захватывающих событий ученые мирно сидели в спасжилетах в 420 й, наблюдая на дистанционном табло, как неумолимо тропическая широта проходит под днищем.

17 часов 25 минут 16 секунд на долготе 124 градуса и далее с минутами и секундами.

Форма одежды объявлена тропическая, и теперь уже все кто самодовольно, кто стесняясь недостаточной стройности дефилируют голыми ногами.

Работы в лабораториях отставлены, вместо них на палубах осуществляется любование природой. Над судном ясно, а по всему горизонту — восходящая кучевая облачность.

Ватные столбы, сталагмиты!.. Волна длинная, маслянистая, только разлетаются во все стороны летучие рыбки. Говорят, они могут так планировать полмили, как ласточки перед грозой Врут.

Во всех средах — плюс тридцать!

У нас еще одна тропическая привилегия — заработал бассейн. Открытие плавательного сезона сделал радист Коля. Но вторым был я. Краска еще, правда, не высохла, и приклеиваешься ко дну. Все же бассейн — большая радость! Вот разделить ее трудно, потому что в адмиральский послеобеденный час судно вымирает. Как был, прямо в плавках, побежал разыскивать каютного соседа.

Молин бастует: утром прочитали инструкции — не работать в одиночку, не принимать пищу в лаборатории и что-то еще, ущемляющее права и свободу личности. Надя большая вывесила на 302-й объявление: «Молина нет и не будет три дня!» Пришлось будить, чтобы вывел женщин к водоему: они слушаются его, как дети.

Мы прыгали в этот водоем с разбегу, создавая волну, забивавшую женщин в угол.

Поднялся такой шум, что капитан не выдержал, демократично пренебрег сном, впервые нарушив послеобеденную традицию, и лично посетил новое общественное место.

Женщины потеснились, уважительно поглядывая на шикарные плавки, украшавшие могучее основание.

— Жирею, — пожаловался капитан, — мало движения...

Я рассказал ему, как англичанин Блай во время известного плавания на «Баунти» к Таити в борьбе с обездвиживанием заставлял своих матросов по три часа танцевать на шканцах. Опыт коллеги капитан обещал рассмотреть положительно.

Молина вызвали на совещание.

— Подбирай девушку для прогулок по Сингапуру, — сказал он со значением.

— Давай всех возьмем!

— Всех нельзя, на берег увольняют тройками.

- Тройками? Почему тройками?

_ Положено так.

Оказывается, что советские моряки за рубежом должны ходить только втроем.

- А если нам с тобой в туалет захочется?

- Втроём пойдём, - хмуро ответил Молин. Подумав, он объяснил, что двое всегда могут сговориться и сделать какой-нибудь запрещенный «чэнндж» - обмен значит. А третий – заложит.

Погода установилась тропическая: по всех средах плюс тридцать, а сейчас в воздухе даже тридцать четыре. Нормально. Бывало жарче в Ташкенте или в Душанбе, откуда лежит путь к памирским семитысячникам. Море без края, пустынное — ни корабля, ни даже летучих рыбок. Море — это тоже нормально. Но что-то есть непривычное, неиспытанное раньше. Солнце! Да, солнце слишком высоко! Он е поднялось до градусов и каждый день будет подниматься еще на два градуса к зениту. В этих тропиках все измеряется в градусах. Например, сейчас мы проходим двенадцатый градус северной широты.

Доктор Лекция о тропических болезнях, которую прочитал доктор, оказалась не только полезной, но и занимательной. К докторам у меня сложное отношение. Мне нравится, что они такие стерильно чистые. Люблю хирургов и не понимаю, чем, например, занимаются терапевты. Никогда не видел, чтобы терапевт от чего-нибудь вылечил: у него и инструментов для этого никаких — одни бумажки с анализами. Еще не люблю аптечные порошки и таблетки — разрушительницы печени. Если что и стоит принимать внутрь, то не до и не после, а вместе с пищей как пищу - «живую химию», созданную природой для саморерегуляции в организме.

- Малярией болеют 300 миллионов человек, лепрой — 15, а для 80 миллионов африканцев существует риск заболеть сонной болезнью в районах распространения мухи цеце.

- На вакцинацию от холеры и жёлтой лихорадки перед рейсом мы ходили без всякого энтузиазма, а хорошо бы привиться от всех этих болезней, о которых говорит доктор, особенно от проказы, хоть ею и болеют всего пятнадцать миллионов.

- Известен простой рецепт избавления от паразитов – переносчиков заболеваний: не есть того, кто ест сам, то есть хищников и всеядных. Мусульманская заповедь «ни один правоверный не должен есть свинины» имеет оздоровительный смысл — свиньи всеядны.

Ну, это зря: может, и вредно, зато вкусно.

— Как вы насчет свиной отбивной? — шепнул я сидевшему рядом Апполинарию Владимировичу. Переводчику тоже было наплевать на мусульманскую религию.

Доктор еще рассказал, что промежуточные хозяева паразитов содержат червей плоских, круглых и квадратных- Некоторые, например комары, обожают чистую воду. После постройки высокой Асуанской плотины в затопленных верховьях Нила расплодилось огромное количество комаров, феллахи стали болеть, и это имело неблагоприятные политические последствия...

Отбивная все вертелась в голове. От навязчивого представления захотелось пить, но кто то из слушателей для профилактики вывернул сосок в сатураторе.

Я опрометчиво пообещал выпустить веселую стенгазету. Сегодняшняя ночь как раз выделена для этого. Днем, кроме рабочей рутины, было много мероприятий: выбрали членов редколлегии во главе с Молиным, потом заседал судовой комитет, интернациональная группа. Лекцию тоже пропускать не хотелось, а после нее помполит потребовал собрать редколлегию в полном составе. Между прочим, ни один избранник газет никогда не выпускал. Я уже расстелил в промерной склеенные листы, и они заняли все пространство от переборки до эхолотов. Пришлось попросить Молина, если уж так надо, собрать всех восьмерых и увести их куда-нибудь в полном составе, чтобы не занимали места.

Звучали голоса на трапе, хлопали дверью на верхнюю палубу, и шумело в голове. За переборкой у радиста попискивали точки и тире, и хотелось спать. Ну, просто ничего не лезет в голову! Я приоткрыл дверь в штурманскую. Там было темно, только нежно зеленели лампочки. Вдруг, захлебываясь затарахтел телетайп, и на табло спутникового навигатора засветились цифры координат. Второй помощник включил лампу, осветившую круглое поле на столе.

— Заходи, сейчас будем пить чай!

Он сделал отметку в карте, поколдовал с калькулятором и что-то записал в вахтенный журнал.

Матрос посветил мне фонариком, чтобы не опрокинуть чайник. Отхлебывая из кружки, я подошел к широким лобовым иллюминаторам. Там были только тьма и звезды.

— Нормально идем? — Задал я нейтральный вопрос, чтобы завести разговор.

— По плану. Все о'кей, Леша, до Синигапура четыреста восемьдесят миль, пустяки. Уже и суда появляются. Видишь вправо по курсу?

Конечно, я ничего не увидел. Вахтенный матрос подал бинокль:

— Чуть правее, спереди...

Глаза стали немного привыкать к темноте, и я уже различи контуры лебедок на баке, наполненный до краев бассейн с выплёскивающейся водой, в котором отражались звезды, вспыхивали искорки фосфоресцирующего планктона...

В промерной, перешагнув через лежащие на полу листы, радист принимал метеокарту.

Но он уже не мешал. К пяти утра газета была готова. Внизу загудел пылесос - значит, встали номерные чистят ковры и переборки. Два-три ранних читателя сразу углубились в содержание.

— Арабы вы что ли, чего с конца читаете? Тут и сначала хорошо!

Реакция нормальная, можно на заслуженный отдых.

От иллюминатора по каюте распространилась сумеречная предрассветная серость. За шкафом, разметав руки и ноги, почмокивал губами Молин. Душно. Я упал навзничь, выбросил подушку из-под головы и. вытянувшись, каждой клеточкой кожи ощутил приятную шелковистость простыни. Вот, наконец, пришла усталость, и я с наслаждением почувствовал, как сливается тело с мелко содрогающимся телом корабля...

Проспал я часа четыре. Молин не будил, но в знак признательности по редакторской должности притащил кофе. Это совпало с заключительным кадром цветного барского сна, в котором тоже подавали кофе в постель и пора было вставать для дел повседневных, праведных. И вот. завернувшись простыней, я пью по чуть-чуть, с наслаждением вдыхая аромат и улыбаясь каждому новому глотку.

После вчерашней лекции накопились вопросы, и в час послеобеденного отдыха я заглянул в изолятор, где из-за отсутствия другой жилплощади и заразных больных постоянно квартирует доктор. На кушетке обессиленно распластался Юрий Петрович.

Глаза его были закрыты, и он изредка мычал, когда доктор применял слишком энергичное потряхивание или рубление. Массаж - это модно! На очереди Виктория Романовна, а Надя большая, оказывается, раньше других массировала пятку там у нее располагаются какие то нервные узлы. Доктор назначил встречу минут через двадцать на «манки-айлэнд».

Коротая время, я пошел к бассейну, где уже никто не толпился. Попытался, набрав воздуху, сидеть под водой. Получается! Но ест глаза.

Почему фамилия у доктора Криворукое? Очень даже ровные руки, мягкие и сильные Мы лежим с ним на рундуках с боцманским имуществом, голова к голове, и беседуем.

- Много клиентов на массаж?

— Женщины в основном. Юрия Петровича они за компанию уговорили.

- А от чего помогает?

- Да ни от чего. Немного повышается тонус, но, в общем, все это - мнительность.

Раньше женщин к флоту близко не подпускали, а теперь уравнение в правах... Беда в том, что физиология не изменилась.

—Какая физиология?

— Да мужик им нужен, балда!

Доктор помолчал, надвинул поглубже панамку. Я не понукал, сам скажет, если захочет.

Он еще поерзал, подставляя солнцу незагорелые места, и продолжил:

— Научные женщины, в экспедициях то есть — это недавно. У этих сверх того обидчивость, нервозность, особенно в критический период, месяца через два. Хорошо, что ненадолго — рейс и все. А в экипаже...

Разведенные, брошенные, иногда даже койко-места нет, не то что квартиры. В общем с берегом ничего не связывает. Не все, конечно. Я профессионально говорю — есть такая проблема.

Он еще подвигался, устраиваясь в жарких лучах, и с горечью закончил:

— Здесь у каждой теплится надежда подобрать кого-нибудь — алкаша например. Даже лучше — они слабые бывают, размазни, в семьях конфликты. Тоже не всегда везет;

якорь вира, и на рейс — пожалуйста, а якорь майна — прощай, подруга! Они это знают, привыкли, на большее не претендуют. Но счастья хочется, хоть бы и малого...

Я подумал, что доктор на судне вроде попа в царском флоте: ободрит, утешит, погладит... Должно быть, у него это здорово получается. Внимательные глаза, хорошие руки. Надо же — Криворуков!

Доктор окончил институт три года назад и сразу попал в судовые врачи. Правда, успел жениться, есть дочка. Живут у тещи в двухкомнатной квартире. С тещей, конечно, нелады. А в море, наверное, теряется квалификация.

— В институте была практика, а здесь... Здесь все болезни душевные. Один раз, правда, электрик, совершенно пьяный, в сильную качку поскользнулся с бутылкой в заднем кармане. Принесли, а он и боли не чувствует, улыбается. Большая кровопотеря. Стекла я вынимал прямо из задницы, даже горлышко торчало!

— А где его напиться угораздило?

—Вино, тропическое довольствие! За ним и раньше такое значилось. Капитан вместо вина приказал выдавать ему свекловичный так все жалели. На берегу этого электрика сразу списали.

Взяли и списали человека, как протухшую селедку… - Я вот чего хочу спросить…Только ты не отвечай, если не хочешь. Тебе нравиться плавать?

— Нравится.

— А если придется вернуться к сухопутности? Ну, там мало ли что, жене, например, надоест - вроде вдова при наличии мужа?

Я почувствовал, что сказал что-то нетактичное. Доктор не ответил. Вдруг он показал вниз:

— Капитан с дамами гуляет!

Действительно, капитан с двумя женщинами — одна взяла его под руку, другую он галантно поддерживал сам — в святой адмиральский час прохаживался по палубе.

Кажется, пример Блая стал заразительным. Спутницы потом жаловались, что совершили сорок кругов по судну.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.