авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«А. М. ЛЮЦКО ПОЛИНЕЗИЙСКИЙ РЕЙС МОСКВА 1998 ...»

-- [ Страница 3 ] --

Ничего, названия ледников и вершин перевода не требуют. А Терехов уже терзал телефон, звонил одному, другому, в промежутках нахваливая наши дела, потом вдруг сказал, что должен показать меня в Гидромете «самому», и так же стремительно исчез.

«Самого» на месте не оказалось, Терехов организовал кофе, а сам по-свойски устроился в приемной и уже кричал в один из девяти телефонов. На другом конце кто-то терпеливо выслушивал его сегодняшнее расписание: после визита к маршалу нужно показать памирские слайды приезжему из... (это мне), потом забежать в Госкомитет, а оттуда к академику такому-то...

В Душанбе мы летели спецрейсом из Клина. Было холодно и лил дождь, под крылом АН-12 прятались участники экспедиции. Среди них мне показали ректора МГУ Рема Викторовича Хохлова. Его сопровождал Богатов. Их восемнадцатилетние сыновья держались рядом. Вылет задерживался из-за каких-то неувязок. Махая портфелем, появлялся и исчезал Терехов, Вылетели ночью. В огромном салоне вперемешку спали «великие» и «не очень», лежало снаряжение, научная аппаратура и другой экспедиционный груз. Два или три раза садились на аэродромах но отходить от самолета не разрешалось.

Кажется, пролетали Кавказ. Я проснулся от того, что рядом метался Юра:

— Сердце... Болит...

— Потерпи. Наверное, уже скоро.

Открыли люк, и палящей жарой дохнула Фергана. Подъезжали машины, мелькали тюбетейки, метался все с тем же портфелем Терехов. Просто удивительно, сколько энергии помещалось в этом малюсеньком человеке! Кто-то неодобрительно фыркнул:

— Зря пар выходит!

Подошли летчики:

— Здоровые вы ребята — альпинисты! Ночью из-за непогоды над Эльбрусом пришлось подняться на шесть с половиной тысяч, а машина не герметизирована. Глянули в салон — хоть бы что, дрыхнут!..

Нас разместили на ферганской базе альплагеря «Варзоб», и Терехов бросился организовывать обед для Хохлова и Богатова. Мы тоже не ели от самой Москвы ч отправились в ближайший ресторан. Нас накормили тихо и бесшумно, официант получил расчет, а за соседним столиком покорно сидели голодные и дисциплинированные академики. Перед ними лежали чистые салфетки, в зале шумел и что-то организовывал Терехов...

Я прошу простить меня за эти детали. Я вообще хочу подробнее рассказать об этой экспедиции не только потому, что по составу она была необычной. Мне кажется, что без деталей невозможно понять трагические события, до которых оставался всего год, ровно год… В следующем, семьдесят седьмом, наука потеряла человека, перед которым не нужно приводить титулы, достаточно назвать имя – Хохлова.

Итак, мы прилетели в Душанбе. Над городом стоял «афганец» - песчаная завеса, сквозь которую, как при затмении, тускло просвечивало солнце. Из-за афганца план воздушного пути в Джиргиталь пришлось отменить. Пока Терехов ездил на правительственные дачи, в ЦК и Совмин республики, мы закупали продукты. Помогал Володя Мешков — хозяин пика Коммунизма (он начальствовал тогда в Высокогорной медико-биологической экспедиции на леднике Фортамбек).

Наконец, с музыкой и фанфарами появился Терехов: по горной дороге автомобильная кавалькада растянулась на полкилометра! Впереди ехала милицейская машина с «мигалкой»...

Лагерь разбросал свои пожитки прямо на краю грунтового джиргитальского аэродрома.

Вторые сутки не было вертолетов, и Эдик Мысловский (через шесть лет ему вручат орден Ленина за восхождение на Эверест) уже набирал компанию для перевального похода — отличная, мол, акклиматизация! Как вдруг они залетали один за другим.

Внизу все было по-памирски гигантским — реки, ледники и вершины. Иллюминатор перекрыл массив семитысячника Корженевы;

вдали, незыблемо установленная на пьедестале Памирского фирнового плато, показалась грандиозная заледеневшая палатка пика Коммунизма. Плавно огибая белоснежные гиганты, вился заглаженной грязноватой дорогой ледник Фортамбек. Между ним и пустынными рыжими осыпями бокового хребта уютно зазеленело пятнышко — травянистый оазис поляны Сулоева.

Быстро разгрузиться: вертолет лишь присел, создавая винтом ураганный ветер, ему — в следующий рейс! Великолепно, и как хорошо дышится! Ледник Трамплинный, двухкилометровая стена, обрывающаяся с плато, дальше — цепочка серых палаток «мешковцев» медико-биологичской экспедиции над озерком, в котором отражались облака и невероятной красоты алмазный пик Москва!

Первое дело — оглядеться, взбежать на морену! Побежали, пошли... выдохлись: все таки четыре тысячи метров над уровнем моря.

Лагерь обстраивался, прилетали все новые и новые «звезды» — академики, членкоры, просто профессора. Сюда-туда летал Терехов: в прошлый раз он забыл портфель, теперь — шляпу... Прибыли и остальные ребята из нашей части экспедиции, Марк Догеров. Мы приступили к работе. В перерывах складывали каменные склепы для овощей, оборудовали кухню, обеденный стол, над которым укрепили ярко-оранжевый полиэтиленовый тент. В бытовых делах постоянно были заняты Хохлов с сыном. Когда очередная работы была выполнена, Хохловы придумывали новую. В крайнем случае Рем Викторович брал нож и помогал дежурному готовить обед.

Яблоко от яблони - младший Хохлов ни единым жестом не подчеркивал звучания своего имени, зато юный Богатов… Нет, он, конечно, тоже бросался на подвиги в присутствии родителей, но когда их поблизости не было, колосья славы знаменитого папы пожинал снопами.

Рем Хохлов неспешно ходил по лагерю, беседовал с интересом осматривал приборы.

Потом я узнал, что к Памиру он готовился основательно: с весны в его кабинете в главном корпусе на Ленинских горах появились книги по специальностям, в которых он как физик не чувствовал себя профессионалом. В экспедиции каждый делал свою конкретную работу;

Хохлову виделись подспутниковые полигоны, где эти работы составляли главное.

По-видимому, он обдумывал детали грандиозного плана, а для начала... Для начала нужно готовиться к первой советской научно-спортивной экспедиции в Гималаи! Раз возникнув, эта идея все чаще стала обсуждаться в «кают-компании» —за кухонным столом, особенно вечерами, когда зажигались звезды и люди в пуховиках теснее прижимались друг к другу.

Заговорили о сроке — 1978 год: еще нужно было конкретизировать исследования, сделать тренировочные восхождения на Памире и в приближенных условиях, скажем, на шеститысячник Мак-Кинли на Аляске...

Сколько раз гималайская сборная была близка к цели! Совместно с китайскими альпинистами на Эверест собирались еще в пятидесятых: в Тибет тогда даже выезжали советские представители, исследовали пути подъема через ледник Ронгбук! Позже мешали кашмирские события, забастовки шерпов на маршруте. Или не было валюты, а когда ее поступление обеспечила система международных альпийских лагерей, на Эвересте уже побывали женщины. В спорткомитете выразились ясно: «Зачем, если туда ходят даже домохозяйки?»

Но то был спорт. Рем Викторович предлагал научную экспедицию в неизученное высокогорье, в которой спортивная часть — безусловная необходимость, но не главная задача. Все понимали, что его авторитет мог, наконец, оказаться решающим в осуществлении мечты, с которой за двадцать лет состарились поколения восходителей!

Что ж Богатов? Его, похоже, на поляне Сулоева интересовал только сам Хохлов: от Терехова он требовал обеспечения единственно его личности. Рема Викторовича это коробило - он не любил потрясать титулами в горах. С остальными Богатов был подчеркнуто вежлив, но в его лице и голосе что-то отчуждало.

С начала июля на поляну Сулоева снова зачастил вертолёт - прибывали участники Международного альпийского лагеря. Пространство между ними и «мешковцами»

украсилось яркими жёлто-зелеными палатками, расцветилось пуховками. На поляне стало оживлённо, слышались голоса всех континентов.

Приближалось время подниматься наверх. Мы заканчивали подготовку аппаратуры, то и дело бегали к «мешковцам» за тем, за другим, на ходу перекидывались фразами с иностранцами. Для акклиматизации сходили с ночевкой на Белый Камень — небольшую ближайшую вершинку. Небольшая... Ее высота — 5200 метров, на Кавказе таких вершин — раз, два и обчелся! С Белого Камня открылась грандиозная панорама хребта Петра Первого — пламенеющие вечерние краски Рериха! Красота красотой, но Володичев успел сделать измерения космического фона, а многие по очереди помогали Догерову вырыть шурф, в котором Марк с интересом рассматривал корочки льда. Ночевали тут же, рядом с вершинной частью из ракушечника. Сохранилась же такая сверхнепрочная порода, и откуда она взялась на пятикилометровой высоте?

Среди ярких и именитых фигура Хохлова на поляне Сулоева была, безусловно, главной.

15 июля ему исполнилось пятьдесят! Сознаемся, что немногие из нас решились бы в юбилейный день находиться не среди почитателей в банкетном зале, а вот здесь — в нерукотворном хаосе вздыбленной природы!

С утра «мешковская» радиостанция принимала официальные, частные и правительственные поздравления, а вертолет доставлял снизу важных гостей. Суета вокруг юбиляру не нравилась. Он смирился, правда, с неизбежностью символического торжества, но чувствовал себя не в своей тарелке. Окружающие постарались создать непринужденную обстановку: нарисовали газету с хохмами, украсили линейку, а кинооператор Саша Бакланов из ящичных дощечек соорудил указатель расстояний до всех известных ему населенных пунктов (он даже упросил вертолетчиков, чтобы захватили снизу ненужные ящики!). Целых три часа Саша приставал ко всем, уточняя эти расстояния, и успел еще сплести венок из эдельвейсов — кажется, самый дорогой для Хохлова подарок.

В полдень состоялось построение, на флагштоке подняли вкладыш от спальника с гуашевым портретом юбиляра, зачитали приветствия и тесно уселись за стол под тентом.

Гости навезли с собой множество бутылок. Все это были баснословно дорогие коньяки, которые Рем Викторович решительно потребовал убрать. Тост был единственным, и сказал его сам Хохлов:

— Я понимаю, друзья, что вы хотите сказать мне приятные, хорошие слова. Наверное, даже готовились. Я их услышал. А уж если так положено, то выпьем один раз, но не за меня, а за эти горы, которые, в отличие от нас, значительны и прекрасны вечно!

Назавтра, в четыре утра, мы покинули лагерь пересекли ледник и вышли на ребро Буревестника, ведущее на Памирское фирновое плато. Шли медленно, нагруженные сверх обычного гляциологическим оборудованием и аппаратурой. Ночевали на Верблюде – снежной площадке примерно посередине маршрута. Дальше начинались крутые скальные и ледовые участки. Только к вечеру следующего дня достигли западного края плато— пика Парашютистов. Здесь почти шесть тысяч метров высоты!

С плато — этого чердака Памира, уходящего до подножия высшей точки Советского Союза, открылась грандиозная панорама - склоны пика Ленинград рядом, сзади красавица Москва — тоже без пяти минут семитысячник настоящий — пик Евгении Корженевской!

Догеров с Володей Сорокиным принялись бурить лед, потом мы вместе рыли шурфы и отбирали пробы, зависнув на веревках в бездонной трещине. Нурис с ребятами из «Азау»

считали лавины;

с ледника Трамплинного они шли каждые полчаса и получили название дежурных. Временами в двухкилометровую пропасть Фортамбека оглушительно обрывались кромки ледового потока, не уместившегося на плато. Влодичев измерял космический фон. Формально Влодичев числился начальником экспедиции МГУ. но был замкнутым, безынициативным. Его начальства никто не замечал, все подчинялись Богатову.

Хохлов на высоте чувствовал себя неважно. В застегнутом от ветра палатке с ним находились Богатов и профессор Широков. Иногда туда заглядывал Леша — жизнелюбивый, могучего сложения альпинист, в Москве — хирург, исполнявший обязанности экспедиционного врача.

Посовещавшись, боссы решили, что для акклиматизации двух суток наверху достаточно.

Мы спустились в лагерь, оставив еще на неделю Марка Догерова с Сорокиным. Скоро, закончив работу, спустились и они, обезвоженные высотой и обгоревшие до волдырей, научная часть программы оказалась выполненной, и большинство участников экспедиции покинули поляну Сулоева. Улетели мои ребята: Коля. Юра, Володя Сорокин, Саша Бакланов... Остались спортсмены, считавшие глупым не воспользоваться случаем для восхождения. Они были поделены на две группы. Богатев возглавил восхождение на Корженевскую.

Собрались быстро. Врач Международного альпинистского лагеря «Памир-76» Свет Петрович осмотрел и дал дооро. В путь.

На ледник Москвина нас перебросили вертолетом. Отсюда начинался утомительный подъем по осыпям. Первую ночевку на отметке 5800 разделили с югославскими альпинистами. Югославы, однако своих сил не рассчитали, и на следующее утро начали спуск. Вторую организовали на 6200 метров. Здесь по ночам уже держались тридцатиградусные морозы! В палатке шестерым тесно, зато теплее. С краю — я, рядом Широков, с которым мы ведем беседы по специальности (он тоже ядерщик), дальше мастер международного класса, еще Влодичев. а с другого края — два «снежных барса».

Такая разнородная компания... По связи передали, что у нас все в порядке, и прослушали разговор с пиком Коммунизма. Там разыгралась трагедия: с предвершинного гребня сорвался и улетел на ледник Сталина участник австрийской команды. Группа деморализована и спускается вниз. Развернуты спасательные работы, на плато поднимается команда Мешкова и международники.

А нас накрыла непогода. Идем в тумане. Очередной, вынужденный бивак пришлось устроить на высоте 6800. Снова связь. В эфире услышали голос Богатова;

наши прекратили восхождение и подключились к транспортировке пострадавших. Широков сказал:

— Эх. опять не повезло Рему с Коммунизмом!

—А он и раньше пробовал?

— Вторая попытка. Пойдет и еще: бог троицу любит.

В сплошном молоке мы месили крутой сыпучий снег. До вершины оставалось сто метров, как вдруг сверху угрожающе зашуршало:

— Держаться!

Лавина сбросила нас недалеко, но рисковать «барсы» больше не хотели. Как назло на другое утро прояснилось и установилась погода. Перед нами сверкал ледяной кристалл пика Коммунизма, контрастный в иссиня-черном, космическом небе. Я складывал негнущуюся от мороза палатку. В долине под нами мухой жужжал вертолет. На гигантских плоскостях горных склонов его не было видно...

На морене совсем тепло. Я выташил спальник, расстелил прямо на выровненной от камней площадке и с наслаждением вслушался в ночной гул Памира. Из палатки вылез Влодичев. потоптался и бросил свой спальник рядом Мы тихо переговаривались о чем-то земном и хорошем, глядя прямо в разверзшуюся звездную бездну.

Все же это превосходно, когда специальность и хобби находят друг друга' Как близость по любви. Если бы не тот разговор в «Азау». жизнь оказалась бы раздвоенной — лаборатория, а горы в отпуске. Верно, конечно, что природу можно изучать и в лаборатории, только здесь она ближе — ледяная, вздыбленная, таежная, морская... Такая древняя и привычная поверхность, которую понимать только начинвют! И на этой поверхности натоптано множество путей и дорожек – значит, неизбежны любопытные, обогащающие встречи… От ледника Москвина до поляны Сулоева всего два часа ходу, но должны были прилетать вертолеты В первый из них с «международниками» успел вскочить Широков.

Ровно через два года тот же вертолет поднимал отсюда, с Москвина, его тело: сердце Юрия Михайловича остановилось внезапно.

Посреди лагеря сидел по-детски расстроенный Хохлов. Любимая гора снова не покорилась. Она не покорилась ему и в следующем году. Третий раз оказался последним — гора победила!

Эвакуацией экспедиции руководил Эдик Мысловский. Непрерывно летали вертолеты.

Мы едва успевали загружать их ящиками, тюками, газовыми баллонами. Бивак опустел, на его месте остались пока две палатки, кухонный стол с тентом и баклановский указатель. С очередным рейсом из Джиргиталя Эдику доставили так не пригодившуюся медицине карманную фляжку спирта. Врач Лёша развел его водой до крепости ситро (чтобы хватило на всех!), разлил в бутылки оставшиеся от гостей хохловского юбилея, и в каждую набросал эдельвейсов.

Пели песни. У прощального костра собрались все, кто еще оставался на поляне:

«мешковцы», «международники», последняя, поспевшая к шапочному разбору «экзотика»

— седой математик- с двумя молоденькими спутницами. Тренер «Памира-76» Анатолий Георгиевич Овчинников от «эдельвейсовки» вначале энергично отказывался, но сдался:

— Разве что за зарядку...

Тут же скомплектовали команду добровольцев для последней сулоевской зарядки. Но она не получилась. С раскладушки, на которой я дрожал от утреннего августовского холода, было видно, как кто-то попытался бежать, но за камнями бег переходил на шаг и там по-простому делали «маленькое дело» — кончился спортавныи сезон.

В университете произошла реорганизация. Прежде формальности с хозяйственными договорами выполнял один Василь-Василич - отставник, которого мы все любили за четкость и и порядок. Но объём договоров увеличился. Василь-Василича уволили и его функции поручили научно-исследовательскому сектору — НИС. Штат НИСа, чтобы не мелочиться, определили в 80 человек. На такое же число уменьшилось число сотрудников, непосредственно выполнявших договора. У меня меня отобрали 4 ставки.

Упорядочение началось с делопроизводства: НИС разрабатывал бланки отчетности, требовал акты и справки. Нам пришлось выделить двоих, чтобы они реагировали на повалившие сверху бумаги. Руководители договоров с тоской вспоминали Василь Василичевы былые времена.

Не знаю, как бы мы преодолели бюрократические рогатки, если бы не Шунич. От него никто не уходил с нерешенным вопросом. Шунич никогда не оставлял дел для «додумывания», а все решал прямо в кабинете, используя, если надо, телефон.

У нас появилось несколько аспирантов, первая волна СНИЛовцев окончила университет и пополнила коллектив. Сорокин всем нравился аккуратностью, зато за Витю Меньшикова пришлось побороться: учился он средне, а Шуничу не показался его внешний вид:

— 11 зачем тебе этот грязный тип?

Но я знал за Меньшиковым качество, которого не было у других: он имел какую-то практическую смекалистость, которой всегда не хватало, чтобы сделанное окончательно заработало.

Удачным было и еще одно кадровое приобретение. На кафедре давно и тихо работал Валера Хладов. Его дипломная работа у Кошина оказалась великолепной. Если честно, она даже тянула на диссертацию. После увольнения Кошина Валеру не трогали, он копался в одиночку, продолжая совершенствовать свое детище. Но время ушло, такие приборы стали производить за рубежом, к нам они поступали уже за валюту. Я ходил сужающимися кругами, советовал кончать и не терять зря времени. Но он просил обождать еще чуть-чуть, до последней доводки. «Чуть-чуть» затянулось на год, но, наконец, Хладов сдался сам.

В работу он включился горячо, сразу «пошли» датчики, где требовалось хорошее знание физики процессов. Точной механикой попрежнему заведовал Юра Голубков. По электронике у Шурика с Колеи стажировались младшие сотрудники и студенты.

Сложилась глубоко эшелонированная команда.

В ноябре меня вызвали в Москву: в Доме ученых собрались все, имеющие отношение к предстоящей гималайской экспедиции. Пришли «памир-цы». вспоминали Фортамбек.

Саша Бакланов показал отснятый там кинофильм. Почему-то изображение шло быстрее фонограммы, и когда погасли заключительные кадры с эдельвейсами и включили свет, внезапно раздалась песня. Уже расселся президиум, приготовился выступать Е.Н.Тамм, на сцене заметались, пытаясь отключить звук, но в зале пели уже все:

Ты идёшь по кромке ледника, Взгляд не отрывая от вершины...

У Хохлова заседало партбюро, и в Доме ученых его не было Он приехал позже на квартиру Широкова, где собралась наша экспедиция. Здесь же оказался Терехов. Он много пил за дружбу, дарил фотографин, снятые с вертолета, и выражал уверенность, что присутствующие встретятся на Эвересте. Это напоминало пьяную агонию, тревожило.

Остальные пили мало, особенно Андрюша Михайлов, которому предстояло отвезти нас к поезду.

С Хохловым мы разговаривали о будущем, в котором Гималаи планировались лишь как начальный эпизод. Рем Викторович стал вице-президентом, и ходили упорные слухи, что скоро он возглавит Академию.

На кавалеровском полигоне с нашим «железом» столько информации, что не знали, куда ее девать. Саенко писал, что в сильный тайфун система сорвалась и «ляснулась о мать сыру землю, но подошличирикает...» Юрий Петрович, с которым мы близко сошлись во Владивостоке, тоже писал хорошие обстоятельные письма о дальневосточных и семейных новостях, о погоде...

Теперь часто приходилось ездить в Москву, где мы с Догеровым обивали пороги «нужных» организаций, а Грович предлагал новые и новые знакомства. Грович уже успел съездить в Америку по обмену альпинистами, собирался в Италию. У него вообще было много планов, которые накладывались и мешали друг другу.

Из газет и радио мы следили за восхождением на Мак-Кинли. Экспедицией на Аляске руководил Эдик Мысловскни. Гималайский план осуществлялся. Вообще все шло превосходно — я еще не знал, что уже вступил на извилистый путь. который неизбежно приводил на Дальний Восток...

У берега Австралии География пока ощущается теоретически, вокруг море и море. Только в проливе Ломбок острова подошли так близко, что можно рассмотреть крутые песчаные склоны и джунгли.

В двух милях позади, провожая до выхода из территориальных вод, за нами следует индонезийский военный корабль. И еще один — мирный дельфинин эскорт. Апполинарий Владимирович снова с биноклем, но против обыкновения рассматривает не дельфинов и даже не корабль. Несколько лет он работал в Джакарте переводчиком, а до того в Египте.

Каир Апполинарий Владимирович вспоминает с удовольствием, а об индонезийском периоде помалкивает. Был на островах, или только в столице.

- Приходилось… Разговорить его не удалось. А вроде и день не скоромный — не суббота.

При ясном небе — сильная зыбь: так встречает Индийский океан! Четыре или пять баллов — это меньше, чем было в Японском море, но вполне достаточно, чтобы слабого вышибить из седла. Многих тошнит, а обе Нади уже в лежке. Воды нейтральные, и можно начинать промер глубин. Курс проложен специально по белым пятнам морских навигационных карт. Глубоко — в среднем три тысячи метров, а ведь это только самый край океана!

В первую декаду ноября было особенно много работы, но еще прошла полоса праздников. Пятого отметили первый за экспедицию день рождения. Как-то он не получился. То ли еще не отошли после экватора, или просто виновата качка, но обстановка натянутая. Да, видно, и нет пока коллектива: водолазы с водолазами, Славу знают плохо, пришли и посидели для приличия — у них свое подводное братство.

Буфетчицы Полина с Тамарой вообще чувствовали себя не в своей тарелке. Вот Виктория Романовна молодец — заводит песни. Но слов никто не знает, по бумажкам и песенникам не идет, а вкусы разные, как и возрасты. Известно: каждый любит песни своей юности.

Слава, кажется, расстроен, тем более, что пришла ему всего одна радиограмма.

Убрали посуду и вышли на палубу. Сегодня первый раз за последние дни хорошо видны звезды, но они сильно мерцают в черном круге над головой, а по горизонту скрыты облачностью. Совсем незнакомое небо.

Ранним утром шестого ноября вошли в Тиморское море, а я заступил на промерную вахту. Едва сделал часовую отметку, как прошел навигационный спутник: координатная привязка с точностью в треть корпуса судна! Щелкает звучными каплями эхолот, и капли возвращаются слабым эхом. Иногда, когда корабль проваливается в волну, они растворяются в глубине, и слышно только размазанное шумовое шуршание, загрязняющее диаграммную ленту. От работающих приборов душно, подташнивает. Сегодня еще предстоит выпускать праздничную газету.

Газету закончили в полночь, а в четыре утра я снова на вахте. Вообще-то очередь Толи Степаненко, но у него пошел эксперимент, не спит почти неделю, и так ходит с выпученными глазами — жалко...

Удалось поспать целых три часа, но после обеда неутомимая Виктория Романовна организовала спевки для художественного номера на вечере. Кроме того, от меня в самодеятельность потребовали авторских стихов. Жаль, что я не поэт. Правда, местоположение на глобусе приводит в состояние такого душевного смятения, что попробовать можно.

Поэму, или как там ее, я сочинял уже на праздничном вечере, на салфетке. Но вот объявили, я вышел с этой салфеткой и стал читать, сильно волнуясь и на ходу меняя слова. Стихи заканчивались тостом:

... За тех, кто по ночам Нас ищет у Австралии, За наших милых дам Другого полушария!

Начались танцы, и я убежал на вахту. В промерной перебывали все. Суровый старпом доверительно выкладывал профессиональные секреты:

— Команду сейчас надо держать в вожжах, а вот через два месяца плавания можно дать маленькую слабинку — устают люди!

Старпом — человек воли железной: бросил курить, как обрезал. Толя Степаненко притащил торт, по-братски разделенный с радистами, помпоном, доктором и дедом.

Зашли проведать Юрий Петрович и Надя большая. А потом с верхней палубы ввалилась женская компания с идеей положить выше читанные стихи на музыку. Ну, это уж извините: назначили поэтом — ладно, но композитором!..

Попозже заглянул помполит и стал, как с коллегой, делиться собственным литературным опытом. Дались эти стихи!

— Как сказали, так и сделал. Но ей-богу больше не буду!

— Нет, уже не бросишь, — знающе сказал помполит. — Главное начать, а потом и будешь сочинять всю жизнь. По себе знаю. Слава — такая вещь: вкусил и поехало...

Хорошо, что в эту минуту вошел капитан, беззлобно выругал помполита за разложение коллектива, и тот убежал смотреть, правильно ли идут танцы. Зато капитан расслабился сам:

— Хорошие стихи у тебя про капитана получились. О капитане вообще надо побольше писать — тяжелая у него работа!

Мы договорились после вахты искупаться в бассейне, но в четыре утра я его будить не решился. Зато сам выкупался с наслаждением! Тихая морская вода теплая и светится от сине-зеленых водорослей, которых за бортом целые поля.

Назавтра судно останавливали, спускали бот и сачком собирали сине-зеленые водоросли. Воспользовавшись случаем, Апполинарий Владимирович ловил спиннингом рыб. Я еще таких рыб не видел. Попалась коралловая с нежным женским ртом, но когда отвернули прелестные губки, показались здоровенные зубы, которыми они откусывают целые куски кораллов. Знающие люди сказали, что, сжимаясь, они развивают усилие в килограмм.

10 ноября. Кончается Арафурское море и залив Карпентария, с ними Индийский океан, впереди — Тихий. Непохоже, что он будет тихим. Сильный ветер и зыбь, пролился тропический ливень, после которого небо расцветилось фантастическими красками — опаловыми, желтыми и оранжевыми всех оттенков, красными и зелеными! Так сейчас дома выглядит тайга на сопках: дома — осень... Под расписным небом и море превратилось в живую, подвижную сирень.

На берегу прерывисто заблистал маяк. Судно резко ушло с курса, сделало плавную циркуляцию и легло в дрейф. На клотике подняли австралийский флаг, и от маяка понесся навстречу быстроходный лоцманский катер.

Нет, краски все-таки невероятны, они становятся пронзительно яркими! Люди, высыпавшие на палубы, прописаны до деталей, бронзовые и чистые!

Здоровенный негр подал чемоданы босса, их подхватил вахтенный матрос, за которым последовал сам лоцман мистер Смол. Правда, он совсем не маленький, наоборот, холеный и здоровый.

Пролив Торреса мелководен, и его избегают капитаны. Обыкновенно они идут севернее или, огибая Австралию, с юга. В крайнем случае, требуется опытный лоцман.

Так вот о лоцмане. Он полностью дезорганизовал обеды за капитанским столиком.

Поскольку заранее неизвестно, на чье место он усядется. Юрий Петрович старается прийти как можно позже, а Надя большая вообще питается тайком в лаборатории.

Временами с мостика раздается мощный просоленный английский рык. Помполит попытался обратить мистера Смола в нашу веру и подбросил ему заковыристый вопрос о Рейгане, на что получил дипломатичный ответ: «Для нас, лоцманов, самое лучшее место — вне политики!»

Между прочим, из-за этого мистера мы теряем целые сутки, так как его необходимо доставить в Порт-Морсби — таково условие.

В Порт-Морсби мы пришли на рассвете и бросили якорь в миле от берега: Папуа-Новая Гвинея после афганских событии не приветствует суда под советским флагом. В сереющей еще ночной дымке видны только огоньки сонной тропической столицы.

Лоцман улетит отсюда в Сидней, откуда и появился по нашему вызову.

Коралловое море Еще вчера в бассейне была папуасская вода а сегодня ее всю выплескало качкой. Все еще идем вдоль Новой Гвинеи – второго после Гренландии острова в мире. Зато из морей Коралловое – самое большое. Сейчас оно Пушкинское, очень синее с белыми барашками.

Такое море художники рисуют к «Сказке о царе Салтане».

Встретился большой пароход - первый за много дней путч. В Порт-Морсби он придет только завтра. Новая Гвинея по недоразумению остров- это целый континент! Есть там высокие горы даже пятитысячники, живут в центральных районах первобытные, неизвестные науке племена. Юрий Петрович рассказал, что Миклухо-Маклаи научил папуасов русским словам «топор» и «арбуз», которые до сих пор в обиходе. Два этнографа, которых взяли на «Каллисто» в экспедицию к берегу Маклая, написали об этом целую книгу. Вообще на Папуа хлынули сейчас экспедиции со всего света. Толя Степаненко при этом не удержался и ввернул анекдот:

— Знаете состав нынешней папуасской семьи? Нет? — Абориген, жена, этнограф и дети!

Наш кораблик содрогается, тяжко взбирается на волну, и тогда появляется ощущение невесомости. Если в качку подниматься по трапу, сначала подбрасывает, и легко пролетаешь несколько ступенек, и вдруг, не доходя до верха, останавливаешься, не в силах преодолеть притяжение Земли и океана. Когда-то с Шуничем на «Советском Союзе» мы тоже попали в шестибалльный шторм. Это было по пути на Камчатку в Охотском море. Даже огромный кораблище бросало в волнах. Да, любой корабль — только щепка в океане!..

Последний промерный планшет едва доделал: тушь летает по столу, катаются ручки, карты дрожат, рулоны раскручиваются! Ну, теперь все скорее на палубу!

Звезды качаются, и мачты перечеркивают целые созвездия. Сейчас как раз новолуние, но если постоять подольше, глаза привыкают. Совсем не наше небо: слева от Ориона — Возничий с Капеллой, чуть выше и левее — Альдебаран Тельца, и на горизонте неузнаваемая, перевернутая вверх тормашками Кассиопея. Справа вообще ничего не узнать. Второй помощник притащил мне звездный глобус и справочники. Ну, вот хорошо видны две самые яркие звезды неба — кроме Сириуса, еще и Канопус в созвездии Арго. У нас его не видно никогда. Близко к утру на «палубе» Корабли Арго ярко засиял Ложныи Крест. Он похож на настоящий, но всего лишь похож: Южный Крест в это время восходит в Коралловом море на рассвете...

Сегодня четверг, тринадцатое. В полдень мы находились в точке с координатами 11° южной широты. 151°31' восточной долготы. От начала рейса прошли уже 6950 миль, от Сингапура — 3280, а до Сувы - еще 1650! Я смотрю на расстеленную в промерной карту Мирового океана. Господи! Сколько пройдено, но какая это ничтожная малость в сравнении со всей заливающей планету водой!

Море прекрасно в сочетании с берегом. Пошел второй месяц плавания. Пять дней мы простояли в порту и еще три-пять берега были видны. Лишь несколько судов, джонки в Яванском море, неведомо как оказавшиеся вдали от островов — вот и все. Остальное — бесконечная водная... Язык не поворачивается сказать «гладь»! Скоро Новые Гебриды. но пройдем и мимо них...

В лабораториях все равно невозможно работать: при ясном небе — сильная болтанка.

При этом постоянно хочется есть, прямо наказание какое-то! Мы с Молиным съели по десятку бутербродов, так еще и обопьешься. А Молину ничего — загорает, как ненормальный! Он оповестил оказывается все судно, что решил обставить меня по черноте: даже механики интересуются, как идет соревнование. Юрий Петрович посоветовал Молину «мазь»:

— Солнца не надо: гуталин называется!

Пускай загорает;

и издали заметно, что скоро облезет.

Пить хочется здорово. Сатуратор на ремонте, воду что ли экономят^ Что-то такое старпом говорил об экономии. II в бассейне сухо — это уже капитан распорядился, чтобы случайного пловца не выплеснуло за борт Я вспомнил, что сегодня четверг, то есть дед в сауне. Точно. С Криворуковым и дубовыми вениками!

В сауне приятные 120 градусов и не сильно качает: она удобно расположена в геометрическом центре судна. Я забрался на полок. Слева дед. справа доктор. Потеют. А чем потеть мне? От жары и треклятых бутербродов вдруг почувствовал такую жажду, что даже начал бредить: виделись чистые горные ручьи среди эдельвейсов.

Так вот о жажде. Самое сильное такое ощущение было в юности. Мы спускались по перевалам в Свачетию. полдня вылезали по скалам из какого-то гиблого места, маятником перепрыгивая опасные участки на веревках, и когда, наконец, оказались наверху, вдруг застигла ночь. Организм обезвоживался и после обычной тренировки, а тут такая гимнастика!.. Попытались идти по тропе, но, едва не переломав ноги, решили дождаться утра. В каньоне, глубоко внизу из-под ледника грохотала недосягаемая речка. Покрапал мелкий дождик, но капли испарялись в открытых раскаленных ртах. Лизали влажную палатку и жевали листья, а как только забрезжило, бросились вниз. Скоро попался стекавший со склона тонюсенький ручеек К нему приложились обе наши девушки, а мы, мужики, стояли, отвернувшись… Немного ниже, всего в ста метрах, бушевал нарзанный источник!

— Слышь, деда, пойдем к тебе чай пить!

- Тамара должна заварить. Сейчас кончим, по последнему заходу!

Еще кое-что про деда Тамара? Доктор и правда выразился на счет того, что мол стармех - «многоженец».

Семейная жизнь у него действительно складывалась коряво. Первая жена. как говорится, не дождалась. Трезво рассуждая больших прав требовать верности не было: дома дед от силы бывал месяц-два в год. Он и закрывал глаза на то, что давно не являлось тайной для соседей, пока соблюдалась видимость приличий: радиограммы жена посылала регулярно — одну в десять дней. Но когда, вернувшись неурочно, застал домового или как его там.

прощать не стал. Некоторое время стармех жил на судне. Заходить на старую квартиру надобности не было: джентльменский набор — рубашки, два костюма и бритвенные принадлежности — всегда при себе, в каюте.

С Варей познакомились в пароходстве: она работала в кадрах. Варя по профессии знала, на что шла, по-своему любила, и вынужденное одиночество заполнила, погрузившись в общественную работу. Выполняла она ее с редкой самоотверженностью. В дни стоянок стармех обстирывал себя сам и готовил яичницу. Варя приходила поздно с какого-нибудь важного мероприягия. доедала на кухне приготовленный им ужин и. забираясь под одеяло, тормошила: «Клавка знаешь. что выкинула? Завтра будет приказ!..» По утрам дед с тоской смотрел на разбросанные в ванной комбинации, на гору грязной посуды, сваленной в мойку, и читал записки. Записки были похожи, вроде тон, последней, текст которой отложился в памяти: «Колюня! Сегодня задержусь: V Воиновой день рождения.

Если сможешь, приходи тоже»

Черт побери! Отчего женщина не может быть просто женшиной — чистой, уютной, хорошо пахнущей и ласковой. Быть может, дед терпел бы и это супружество, если бы...

Хотелось сына. Дочка тоже хорошо: девочки любят отцов, но сын — это сын.

продолжение фамилии...

Суд долго тянуло с разводом, не находя поводов для расторжения брака, и, наконец, констатировал свершившийся факт. Но Варя отомстила: сработало заявление в партком, и в очередной загранрейс деда не пустили. Теперь не стало и каюты. На счастье, старый друг Макарычев надолго уходил с плавбазой в Атлантику:

— Жена с детьми на западе, пока пользуйся!

Год пришлое!, поработать па маломерках, а потом снопа открыли визу. Недавно дед женился и третий раз. Без иллюзий - жена чуть не вдвое моложе! Зато он любит сам. И, в конце концов, есть на кого тратить валюту...

Стол был застелен мокрым полотенцем, как это всегда делается в качку. На полотенце потренькивали чашки, несколько покрытых салфетками заварных чайничков. Вкусно пахло «шанешками» и жасмином. Тамара слушала музыку, поджав под себя ноги, на диване. Здесь она имела на по право. Но крайней мере, стармех ничего не имел против.

Наверное, у них что-то было.

Я смотрю на деда и удивляюсь его жизнелюбию. Сохранил он и себе что-то детски хулиганистое, от дворовой шпаны. Даже па манера утрировать:

— Качка у нас даже приятная, ничего не ломается! Помню, как однажды шли па «грузовике». Скорость — 19 узлов. Полна как трахнет — и фальшборт положило, вторая и его вообще смыло!..

А ведь он, и правда, помни г каждый рейс. Морс и морс — год, два... десять! Неужели не надоедает? Мои знакомые, далекие от альпинизма, листая альбомы, сначала внимательно рассматривают фотографии, а дальше теряют интерес: «Горы да горы - все одинаково!» А для меня они все разные, каждая вершина связка, друзья, с которыми идешь не на восхождение и «разведку». На надежность легко проверни, в трудных обстоятельствах;

в домашней обстановке — пока еще три пуда соли съешь! Сами по себе горы, как, наверное, и море, — только фон, на котором происходит естественный отбор. Что и говорить, фон живой, обновляющийся и прекрасный, по переживается он не глубоко, То есть, как бы это выразить? - фон чувствуется поверхностно и запоминается: красиво... В компьютере тоже есть память;

больше, чем машина в состоянии запомнить, в неё не заложишь. И у человека бывает насыщение впечатлениями: интересно одни раз, другой... а потом -- все одинаково!

Плохо, если теряется первозданная острота ощущения. Каждый обязан знать о себе, сколько может переварить, и не пытаться съесть больше. А если не знает? Тогда кто-то должен помочь друг или шеф...

Словно прочитав мои мысли, стармех произнес:

— После того шторма списался па берег четвертый механик. Общее впечатление мол, о море имею, что такое настоящий шторм, теперь знаю, а штили или раньше видел! Старым можно стать и в двадцать лет. Старость - когда все было, не ново и ничего не интересно!

Позвонили с мостика. Дед переспросил:

— На сколько? Я и говорю — двадцать две!

Он извинился и по собственной связи вызвал вахтенного механика:

— Алексей, пресной воды только па трое суток. Ну да, если не экономить. Долго еще с опреснителем? Я понимаю, что возится... Ладно, с восьми займемся сами.

— За опреснитель у тебя этот, что ли, Витек отвечает? — поинтересовался Криворукой.

— Кто ж еще? — дед чертыхнулся. — Взяли недоросля, а его за каждый спуск в машину хвалить надо. Сколько раз позволил, столько полезного и наделал. И все считает:

«Мама, я в этом месяце пол два раза драил!» Детство только тогда и кончается, когда человек начинает нормально выполнять работу, без понуканий и поощрений! Котел уже неделю, как должен варить...

Судно тряхнуло, и со стола посыпались чашки. Дед не обратил на них внимание.

Банное настроение улетучилось: чувствовалось, что выплескивается наружу долго копившееся раздражение. Он уже не был похож на комсомольца, почти кричал, пропуская неподбирающиеся слова:

— Только на нас еще и держится вся эта!.. Старики устали, молодые не хотят! Знаешь, что они говорят о нас? Да-да, о нашем поколении!

Пронзительно посмотрев на меня, дед, яростно захлебываясь, перечислял:

— Что это мы, оказывается, во всем виноваты: в дефицитах, черт бы их побрал, что жрать нечего, что бюрократия цветет и никто ни за что отвечать не хочет! Что все воруют — кто по малости, кто машинами! Это еще не все! Один... Он мне в лицо бросил, что я и в партию вступил, чтобы легче было чины брать! Я, говорит, ваши лозунги наизусть знаю!

Нас, мол, в пассивности вините, а я не желаю двуличествовать, как вы!

— Какого хрена он тебе это выложил? — спросил доктор. — Мог бы прилюдно, на собрании.

— На эту тему этот... тоже ясно выразился: «Попробуй, скажи! Вы слов, кроме тех, что в ваших докладах, не понимаете. Весь ваш словарный запас — сто слов: повысить, удобрить, улучшить...»

Тамара сидела бледная, окаменевшая. При этих словах она встала и бросилась из каюты. Доктор выскочил следом.

— Ну, дед, в самом деле! Качка сильная, а ты орешь!

Дед осел, глубоко выдохнул:

— Это не качка. Это... Вадим. Да-а...

Сейчас он не казался моложавым:

— Я не понимаю чего-то. Бездуховность... У молодежи потеряны социальные ориентиры, а человек хоть во что-то должен верить — в бога и мать. в порядочность!

Вадим прав: сейчас за все в ответе наше поколение.

— Отец жив? — спросил он вдруг без всякого перехода.

— Погиб.

— У меня тоже. И оба сто брата. Я иногда сожалею, что не воевал.

Война сразу расставила всех по позициям: вот наши, вот — враги! Нам тоже досталось и борьбы и трудностей. Я имею в виду поколение. Просто бороться стало труднее! Мне, знаешь, строгача влепили. Ты неправильно подумал — не за аморалку. Я подлеца хотел вывести на чистую воду, только взять его не просто. Вообрази: начальник не тянет, уважения никакого, а начальствовать хочется, тем более, что должность хлебная. Я еще яснее скажу — есть доступ к неконтролируемой валюте. Как он должен поступить? Вот вот, тем, от кого зависит, возить заграничные подарки. А в команде, чтобы помалкивали?

Если знаешь слабые места человека, его нетрудно держать на крючке. Или еще метод:

иметь рапорта одного на другого и держать их в сейфе — на всякий случай! Это легче легкого сделать: сломалось что-то или нарушение техники безопасности — желающие свалить свою вину на товарища всегда найдутся. Вот так — разделяй и властвуй себе на здоровье! А Вадим... не говорил так. Даже совсем не так, больше молчал. Он вообще закрытый, свои цели... Наверное, из-за этого все и вышло. Я сидел тихо, стараясь не мешать, и ни о чем не спрашивал деда. Связь между его яростной вспышкой, бегством Тамары и каким-то Вадимом была на лицо. Что-то здесь было не забыто — несправедливость или обида. Дед рассказал сам. Наверное, пришло время выговориться, а другого собеседника не оказалось.

Вадим В отпуске на западе он ходил по гостям, развлекая хозяев морскими рассказами.

Была какая-то гостиная, по-сухопутному добротно и уютно. Вадим подошел к нему сам, в прихожей, куда дед удалился покурить. Очень красивый и ухоженный мальчик, с большими серыми глазами на чистом смуглом лице. Этими глазами мальчик смотрел на него и ждал ответа. Просьба оригинальностью не отличалась: поехать на Дальний Восток и, если возможно, «плавать вокруг света». Красавчиков дед недолюбливал:

балованы, эгоисты... Девкам души травить — куда ни шло, а работать... Чистюля!

Окинув стройную фигурку в «фирме», вслух произнес:

— Плавать — это сколько угодно! Правда, чтобы заслужить визу, год надо на берегу работать. Вот так. А где жить собираешься?

— Где-нибудь в общежитии, мне только угол — переспать...

— Э, парень, о палатах, в которых ты здесь обретаешься, никто не говорит. У нас и углы — проблема: там семьями по десятку лет живут!

Навряд ли Вадим вообще представлял себе бытовые неудобицы. Насмотревшись, как ломаются такие при первых трудностях, дед и не собирался портить ему биографию. В тот раз о Владивостоке он специально рассказывал самое плохое, напирая на житейские неурядицы:

— Значит так, климат — перевернутый: в июне, когда у нас на речках загорают, промозглая морось — это и есть самый холодный месяц;

в июле сплошные дожди, а потом начинается «баня» — жара и влажность. От лета остается гулькин нос: пол-августа с сентябрем. Правда это бархатный сезон! Бархатный сезон у нас полагается проводить на сельхозработах — уборка урожая, ну и, само собой, овощебазы — святое дело, если, конечно, не оказался в рейсе. Зимой на лыжах не покатаешься: мороз, ветер, а снега, извини, не держим!

Теперь второе. Владивосток — город романтиков, так что в любой момент может отключиться вода, отопление или электричество. Между прочим, газа нет — все на электричестве, поэтому иногда приходится перебиваться без обеда. Телефонов, кстати, тоже почти нет: маме не позвонишь, а девушкам свидания будешь назначать только при личном контакте. Или письма писать. Письма тоже приходят в любом порядке, могут чохом доставить за весь месяц!..

Насчет еды не скажу: рыбы, по крайней мере, всегда хватает. А вот там сырнички, творожок — это из головы выбрось!»

Нагромоздив такого негатива, дед даже ужаснулся про себя: сам-то он как живет? Все это должно было подействовать, но назавтра Вадим явился снова: аргументы его не убедили. Родители, оказывается, сдались давно, не возражали. А, черт с тобой!..

«Поживешь пока со мной», — сказал дед Вадиму. Сказать «у меня» он не мог, так как располагался в Макарычевом жилище. Подходящую работу нашли сразу: в соседней плавмастерской рук всегда не хватало. Вадим работал с удовольствием и хорошо.

Говорили, что парень хватает на лету: «Наши бы так!» Вечерами он корпел над книжками, времени на гулянья не тратил. «Надо же, — думал дед, — стереотип маменькиного сынка не прошел. Интуиция подвела?» Намыкавшись в семейных неудачах, дед был связан с людьми краткими встречами, недолгим общением. К Вадиму он привязался. В мальчишке были веселость и безразличие к неудобствам. Нравилась даже его самоуверенность, независимость, без чего не бывает вознаграждаемой успехами целеустремленности. У парня был железный режим: в одиннадцать он укладывался и мгновенно засыпал. Вот и неодин, есть близкий человек... Слушая безмятежное сопение Вадима, дед успокаивался и даже пугался задним числом, что мог отговорить его тогда: «Ничего, все у тебя, сынок, будет. Счастье приходит к человеку, а не к местности!»

Но вынужденные отгулы кончались, предстоял рейс. Месяца три Вадим поживет один. «Не к добру», — предчувствовал дед. Основания для беспокойства уже появились.

В первый раз, когда пришла Тамара, возникло ревнивое чувство. Но Тамара сумела как-то к себе расположить: вытеснила мужиков их кухни вместе с устоявшимся запахом холостяцкой снеди. «О, отличный корм!» — своеобразно хвалил дед. После ужина Вадим «самоутверждался», иногда дерзил, заводил разговоры о бюрократизме, заевшем комсомол, а однажды задал вопрос, какова дедова роль в партии — для массовости?

Тамара смотрела, как все влюбленные по уши, но мягко сглаживала углы. Похоже, она уже стала членом семьи.

— Ладно, — подумал дед, — может, и к лучшему!

В рейсе сначала приходили радиограммы от них обоих, потом — только от него. Что то случилось?

Вернувшись, перемен в Вадиме дед не заметил: все так же — книжки, тренировки, хвалили на работе. Правда, куда-то исчезла Тамара. На прямой вопрос Вадик не ответил.

Наверное, разошлись, бывает в этом возрасте... Зато больше обычного стало приходить писем — писала девушка. Обманул, что ли, когда говорил: «Я один». Или обманывал себя, убежав на Дальний Восток? Э, брат, от себя не убежишь!.. В Вадиме шла какая-то внутренняя борьба: учиться он стал еще упорнее — до одури, и, наверное, укрощал себя, потому что с остервенением таскал железо на тренировках. Потом начал заниматься йогой, бросил и переключился на аутотренинг... Он стал скрытнее, чаще дерзил, и тогда появилось отчуждающее «ваше поколение». Вот тебе и семейная идиллия. Дед уже чувствовал, что Вадим уйдет, как и появился.

Перед отпуском Вадим собрал свои вещи и куда-то отвез. Куда? Зачем? Он подсчитал еще что-то на калькуляторе и положил на стол деньги: «Мой долг». Потом спохватился, что сделал что-то не то, потому что все-таки взял их назад. «Сколько жили вместе, а оказалось — чужой, посторонний человек», — подумал дед. Это было оглушительное разочарование.

Его не было месяц. На вопросы «как отдыхает, что пишет и не женился ли Вадик?»

дед отвечал общими словами. Он сам ничего не знал, как не узнал потом, что Вадик уже возвратился, и не один. Случайно встретившись на проходной, пожали друг другу руки:

«Привет!» Привет так привет. Вадикова «Комсомолка» перестала приходить: он выписал ее только на квартал — значит, рассчитал давно. «Может, я его чем-то обидел?» — терялся в догадках дед. Впрочем, чего там, свою роль он уже выполнил. «Ну да, разные поколения...»

Однажды пришла Тамара, плакала... Есть ли у него душа? Хотя... если заниматься аутогенной тренировкой, ее можно успокоить! А, переживать можно о человеке, а когда человеческого ничего... Дед поговорил с кем надо: Тамара устроилась в научный флот. — Ты говорил, что Вадим хотел плавать. Ну, влюбился, женил- ся... Любовь всегда эгоистична. И потом проверку человека как раз хорошо делать в рейсе. Взял бы его в свой экипаж!

— Зачем? Добротная современная вычислительная машина! Машин на судах хватает.

А если захочет, пойдет в плавание и без моей протекции: он хорошо рассчитывает...

Нет, дед не простил и еще переживал. В полумраке поблескивал над койкой кораблик, позванивали чашки...

Шторм Я проснулся от боя посуды и решил, что Молин сошел с ума. Но оказался неправ: все движется и сокрушается само! Вдребезги разбился любимый молинский одеколон. Пахнет хорошо, но ходить босиком теперь нельзя.

Молин встал, пошарил глазами и спросил, не видал ли я его часов? Нет, давно уже не видал. И у меня, кстати, вчера с палубы унесло карты звездного неба.


— Природа, — задумчиво изрек Молин, — сначала лишает навигационных приборов!

На утренней линейке поинтересовались у Виктории Романовны насчет намеченных на сегодня танцев. Она улыбнулась, как Мона Лиза, загадочно и внутрь, пососала сухарик. А когда дежурный Валера спросил, что подавать к лабораторному чаю, вдруг зажала рот и бросилась вон. Танцевальный вопрос — «если без этого нельзя жить» — переводчик предложил решать подальше от его каюты — в четыреста двадцатой: «Включил свет, сделал па и убрал за собой!» Юморист!

До Сувы оставалось 900 миль. Ветер шквалистый! Болтает уже неделю, а волнение даже усиливается. Пришлось прекратить промер глубин: сигнал эхолота забивается шумами.

Скорость упала до восьми узлов. Женщины потихоньку привыкают к качке и встают.

Кроме Нади большой. Вчера она била себя в грудь и клялась собственным внуком:

— Старая дура! И дернуло меня пойти в этот рейс! Если до дому доживу, в следующий раз — ни за какие маковки!

Ничего, отойдет. Месяц-другой поживет на берегу, пообщается на кухне с невесткой и снова — в морские пучины! Капитан утром проведывал се, пытался позаботиться, но Надя глянула на него с диванчика глазом Альдебарана.

— Нордический характер у женщины! — пожаловался капитан.

Мы с Молиным вывели Надю подышать. Небо ясное, лишь дует навстречу ураганный ветер, гудит в ушах и забивается в рот. Море без барашков, волна длинная и крутая.

Дышит океан — совершенно безлюдный, неодушевленный и бескрайний! Наш кораблик натуживается, как штангист перед взятием веса, мелко вздрагивает, долго влезает наверх и проваливается в йену. И здесь, на самой верхней палубе, соленые брызги окатывают с ног до головы!

А Молниу хоть бы что: загорает круглосуточно, даже по ночам. Я полежал с ним полчаса, в качестве контроля почернения и посоветовал обильнее смазываться маслами.

Лежать просто так скучно, а бассейн сух,как Сахара!

Сегодня хмуро, время от времени приливается тропический ливень, а справа и слева в туманной облачной дымке видны высокие острова Новых Гебрид. Севернее курса — вулканический Санта-Мария. на юге тоже святые названия — Эспириту-Санта, за которым скрывается остров паломничества этнографов Малекула: там обитают первобытные племена!

За завтраком не было ни одной женщины. Утреннюю линейку по причине штормовой погоды Юрий Петрович отменил. Я попытался писать в каюте. Зашел Молин за головным убором (припекло его что ли наверху?), сообщил, что близко, справа по борту — «кусок гебридятины». а на ней невидимые «гебридята»! Вышли посмотреть. «Вышли» — не то слово: в такую качку по судну хорошо ходить с якорем!

До Мбеэне -- так называется остров К) миль. Он последний в архипелаге: дальше начинается открытый океан. Кажется, и настоящее волнение только начинается! Судно проваливается и готово переломиться пополам. Схватил ветер, ветер невероятной силы!

Парусом надуваются куртки и, если не держаться за леер, то несет по всей палубе.

Сообщил Наде большой, непонятно как и зачем забравшейся в лабораторию, чтобы раскреплялась, так как впереди – Тихий океан! Надя плюнула сначала на Молина, потом на работу и тихонь, держась за переборки, пошла к належенному месту. Чем бы ей помочь? Ведь, действительно, болтает вторую неделю, выматывает. И не только женщин:

ноют мышцы, которым все время, каждую минуту –даже ночью нужно бороться за равновесие!

В обед в кают-компанию долго не пускали: там билась посуда и летали чайники с кипятком. Скатерти на столах мокрые - так меньше скользят тарелки. Но супу все равно больше половника наливать нельзя: лишнее проливается на соседа. Молин подвинул первое поближе загнул край клеенки и предложил «передавать» его по желобку.

Буфетчицы Тамары нет. Оказывается это она упала и обварилась. К ней ходил доктор. Я спросил — как?

— Сейчас ничего, у нее стармех.

Я вспомнил, что дед так ничего и не рассказал о Ляле, своей новой жене. Наверное, я еще не заслужил последней степени его откровения.

— От Ляли радиограммы так и нет?

— Не-а! Не пишет!

Писать трудно. Ручка отрывается от бумаги или, наоборот, с силой утыкается в нее.

Потом — невесомость! Закрепленное кресло опрокидывается, и меня носит в нем вдоль стола. Корабль скрипит, гремит порожними танками, иллюминатор уходит под воду, и тогда хочется, чтобы, как в аквариуме, были видны рыбы...

Тамара Как все женщины экипажа, она вставала в пять. Соседка по каюте Полина сразу спешила в камбуз, а Тамара включала пылесос: за час требовалось вычистить ковры и до блеска выдраить два гальюна главной палубы. После вахты старпом лично проверял каждую пылинку, но к ее работе почти не придирался. Еще полчаса оставалось на приборку стармеховой каюты. Потом — в буфет и накрывать столы. С напарницей Полиной в кают компании они работали через день. В «свободный» день также, по очереди, прибирали каюты на своих участках, где располагалось начальство. Режим нарушался только в портах: там дополнительно приходилось накрывать для госте» у капитана, начальника экспедиции, иногда, если гостей особенно много в отгороженной половине кают компании. На судне бывали важные персоны- послы, министры и даже главы правительств каких-нибудь островных стран! К дипломатическому протоколу у Тамары оказались способности, а капитан предпочитал, чтобы подавала официантка посимпатичней. Из-за дежурств и приемов увольнения на берег получались не часто, но берег не очень и тянул: нравилось, когда так — работа и работа... Правда, качку Тамара все же переносила плохо и завидовала про себя Наде большой, которая могла полежать.

Экипажу расслабляться не полагалось ни в какой шторм — и в шторм нужно кормить. По крайней мере, вахтенных!

На этот раз трахнуло особенно сильно. Она как раз несла два горячих чайника, когда вышедшие из-под контроля земного тяготения стулья сбили ее в узком проходе. Девочки с камбуза сразу закрыли кают-компанию, так что этого никто не видел. Боли сначала не было, это потом вся кожа правой ноги покраснела и появились волдыри.

Стармех пришел почти сразу, вымазанный — прямо из машины.

— Ну, как, маленькая?

От ласки в его голосе к горлу подкатил комок. Она схватила перепачканную дедову руку, прижала, как ребенок, к щеке, по которой закапали горячие слезинки:

— Я ничего, так не повезло... Спас-сибо-о!

— Может, наплавалась, хватит? На берегу спокойней, и болеть можно всласть, а?

Да, на судне не поболеешь. Не вызывать же, в самом деле, сменщицу из Владивостока!

Придется отрабатывать и сегодняшний день, совмещая буфет с уборкой. Полина — не зверь, понимает, но и она ведь не железная!

И все равно здесь в сто раз лучше, чем на берегу. Есть дед. И потом, ведь правда — интересный рейс! Слава позвал на день рождения, хорошо было. В 420-ю без спросу входить нельзя, а в тот раз разрешили. Посередине сделан большой фанерный стол, накрыли фильтровалкой. Славе нарисовали газету со смешными стихами. И разговоры интересные! Вот ведь веселились, а приборы, оказывается, работали: Толя Ребанюк даже гитару откладывал и бегал смотреть какую-то колонку. Песни из-за этого не получались, зато были танцы! Правда, в двенадцать пришлось уйти, хотя Слава и не пускал. Но ведь вставать в пять...

...Зря не осталась: ночи такие пустынные, беззащитные! Мне не страшно уснуть ненадолго днем, когда громкие голоса и хлопают дверью. Но ночью, под привычный шум воды за бортом, появляешься ты. Только к тебе невозможно прикоснуться!..

Господи, как ненавижу я ту ночь, когда мы проводил деда в рейс и остались в Макарычевой квартире! Если б кто-нибудь научил, что счастье нельзя поглощать целиком, что его нужно выпивать, как лекарство, по маленькой капле! Ах, если бы зачеркнуть ту ночь! Может быть, не было бы этих страшных безлюдных ночей в море!

Мне море не нужно — только ты.

Вступление в Океанию Скатерти на столах по-прежнему мокрые. Ветер юго-восточный шесть баллов, море — пять. Скорость опять убавилась: узел вперед два узла назад! За полтора месяца потихоньку прошлепали 8100 миль, а до Сувы еще полтысячи! Теперь уже и неясно, когда придем.

Этого не знает даже капитан. В последние дни он сильно потускнел, наверное, от того, что не может обеспечить запланированные сроки. Во вчерашнем кинофильме «Бархатный сезон» Буш о себе сказал: «Если капитан пьет, все в порядке...» А наш не пьет, да и сезон не бархатный для всех широт — конец ноября! Настроению может поддаться любой, но капитан — лицо корабля, а лицо должно быть гладко выбрито, приятно, значительно и невозмутимо. Я сказал ему об этом. Он выслушал со вниманием, учел и объяснил мне, что такое агентирующие фильмы.

От фиджийского агента пришла радиограмма с разрешением на заход и бункеровку, но в ней ни слова о возможности работать на островах! Радист отстучал очередной запрос.

На судкоме обсуждали месячный план культмассовых мероприятий. Все эти планы вертятся вокруг предстоящих заходов: Толя Ребанюк требует футбольных встреч с аборигенами (самое удивительное, что они на самом деле состоялись, причем с разгромным для нас исходом!), а третий помощник Игорь предложил танцы с каннибалами и Голубой огонек.

Только в самые последние годы Нумеа, Вилу и Суву наводнили туристы. Воины Санта Круса, Бугенвиля и даже бывших Каннибальских островов превратились в обыкновенных комедиантов, а экзотика стала стремительно отступать от побережий во внутренние ооласти. Мы совсем немного опоздали: придется довольствоваться туристическими муляжами древних традиций. А ведь в непроходимых тропических джунглях, в глубине Вити-Леву, пока еще вожди пьют кавуянггону по ритуалу, освященному далекими предками!

Ситуация меняется стремительно: от Папанина поступила радиограмма о том, что фиджийские власти не разрешают заход и работы в своих территориальных водах.

Предписано идти в Велингтон.

Топлива осталось всего на десять суток, а до ревущих сороковых, где расположилась Новая Зеландия, — целая неделя ходу! Капитан не отходит от радиста, так как с Фиджи еще не все потеряно: сувинский агент попросил обождать на связи. Все очень неопределенно, но курс пока не меняем. До Сувы 285 миль...


Радиорубка работала до глубокой ночи: связь с Австралией, Сувой, Москвой. В полночь капитан по радиотелефону звонил во Владивосток. Эта кипучая деятельность принесла следующие плоды. От агента поступила четвертая радиограмма — нас ждут с нетерпением! Правда, работать в фиджийских водах не разрешено, потому что заявленный План-программой остров Лау — собственность премьер-министра, хозяин как раз там отдыхает и просит не беспокоить. Пришла радиограмма из Москвы— там, если фиджийское правительство согласно, против захода не возражают. Полдела! Пользуясь полосой везения, радист отстучал также запрос на разрешение работ в Тонга. Был бы сегодня в хорошем расположении духа его величество тонганской король Тупоу IV!

Вокруг посветлело, появилось солнце, как будто радуясь нашим удачам. И даже успокаивается море!

Сегодня состоялся Большой сбор. Слабо знакомым с географией объяснили, что Океания делится на Меланезию (Черные острова, темнокожие люди), Полинезию — многочисленные острова, населенные светлокожими полинезийцами, и Микронезию — острова маленькие, люди — промежуточные. По плану мы посетим все, а начинаем с типично Меланезийского архипелага Фиджи. После увлекательных рассказов о каннибальских вождях с непродолжительной заключительной речью выступил старпом:

— Здесь капитан очень правильно говорил о зарубежных контактах. Наука — да, им контакты необходимы. А нам с вами — экипаж, моряки;

для нас это заход деловой: пива попили — и никаких контактов!

Вити-Леву Тихо. Утро. По трапам бегают наши, индусы, рослые фиджийцы. Мы стоим у причальной стенки, у которой швартовались Стивенсон и Джек Лондон, сделавшие свои романтические открытия в в странах Южных морей.

А географические открытия длились почти двести лет: жуткая репутация Фиджи отпугивала мореплавателей. Во время третьего путешествия по Тихому океану Кук записал: «Здешние туземцы – ужасные людоеды... Они съедают своих побежденных противников». Островитяне так и не позволили Куку произвести высадку, обстреляв его моряков стрелами.

Многие острова Фиджийского архипелага детально описал английский капитан Блай во время своего злополучного плавания на баркасе в 1789 году. В утлый баркас его вместе с несколькими верными людьми высадили мятежники из экипажа «Баунти». Пролив между самыми большими островами Вити-Леву и Вануа-Леву, где Блай едва не попал в руки каннибалов (на современных картах Блайз-уотер) раньше назывался проливом Длинная свинья — так туземцы называли жертву, предназначенную к съедению.

За два века знаменитых открывателей оказалось множество. Среди них числятся и русские капитаны М.П.Лазарев и Ф.Ф.Беллинсгаузен. Однако истинно первыми считаются матросы шхуны «Арго», доставлявшей товары из Китая, а заодно и арестантов в австралийские тюрьмы. В сильный тайфун шхуна разбилась на фиджийских рифах, но кое-кто из экипажа сумел вплавь достичь берега. Этим спасенным вообще везло: накануне ночью на небе появилась яркая комета, и туземцы уже морально подготовились к необычному. А днем с неба посыпались белые шарики — невиданный в этих краях град!

Рассудив, что это сыплются белые звезды, специально посланные белыми богами для спасения белых людей, аборигены не только не тронули пришельцев, но и всячески их облагодетельствовали. «Аргонавты» разбрелись по архипелагу, стали вождями, собственниками жен и счастливыми отцами многочисленных младенцев!

Целые страницы фиджийской истории связаны с именами авантюристов, среди которых английский пират Чарльз Сэвидж. промышлявший в Южных морях, — особая достопримечательность. Однажды он сам был захвачен тонганцами, среди которых прожил несколько лет и выучил местный язык. Капитан случайно зашедшего на острова Тонга судна «Элиса» решил взять Сэвиджа на борт, здраво рассудив, что тот может пригодиться как знаток обычаев и переводчик при плавании среди почти неизвестных тогда островов. «Эллиса» разделила судьбу «Арго», но Сэвиджу в числе немногих удалось добраться до берега островка Наираи, и даже с ружьем! Огнестрельное оружие сослужило ему хорошую службу: посмотреть на белого, стреляющего «огненными стрелами», съезжались туземцы со всего архипелага, не исключая самых значительных вождей.

Правители Фиджи распространяли свою власть с малого плацдарма — крохотного островка Мбау, который непросто отыскать даже на подробных картах! Вождь Мбануве увеличивал свое владение мирными средствами — с помощью каменных плотин (примерно так сейчас поступают в Сингапуре). Это было слишком кропотливое занятие, и его сын Науливоу пошел проторенным путем войн и набегов. Как раз Науливоу и использовал Сэвиджа с его внушающим страх и ужас ружьем для расширения подвластной территории. Правда, во время одной из карательных экспедиций туземцы Вануа-Леву убили пирата менее прогрессивным способом — камнями, и из черепа изготовили полезные вещи — рыболовные крючки.

Когда умер Науливоу, власть перешла в руки его брата Таноа. Этот изобрел и вовсе оригинальный способ экспансии: он заключал дипломатические браки! Не совсем понятно, за что немолодого, маленького Таноа с неказистым обликом и перебитой переносицей обожали женщины, но одна из жен приютила его у себя, когда случился дворцовый переворот. Вождь бежал так поспешно, что позабыл захватить юного сына Серу. Судьбе было угодно, чтобы этот случай выдвинул Серу в число самых значительных исторических личностей Фиджи. Мятежники его не тронули и даже не взяли под стражу. Дело в том. что, по туземным верованиям, характер ребенка определяет вскормившая его женщина. Но мать Серу умерла при родах, и сын питался соком сахарного тростника, он должен был стать слабым, как стебель этою растения. До совершеннолетия так оно и было: Серу сладко проводил время с женщинами и совсем не интересовался военными подвигами отца. Однако во время мятежа юноша показал норов вождя. С помощью верных людей он вернул власть родителю, за что Таноа назвал его Такомбау — победитель Мбау.

Такомбау стал могущественным еще при жизни отца, а во время своего правления сумел подчинить себе почти весь архипелаг. Шла середина девятнадцатого века. Привлеченные богатством островов, колониальные державы начали оказывать на Такомбау дипломатическое давление. Первое консульство на Фиджи в 1845 году открыли США. июля 1Я49 года консул Джон Уильяме пригласил вождя со свитой отпраздновать день независимости Соединенных Штатов. Праздник проходил с американским размахом и закончился грандиозном пожаром ог церемониального фейерверка. Аборигены до роли пожарных не унизились и убрались восвояси, не забыв прихватить сувениры из полыхавшего магазина. Не долго думая, все убытки в 5 тысяч долларов Уильяме записал на Такомбау, а так как у вождя никаких денег не было, долг рос себе и рос в соответствии с процентами. В 1855 году у фиджийского побережья бросил якорь американский военный корабль «Джон Адаме». На его борту знатному гостю Такомбау на выбор предложили следующее меню: вернуть долг (уже 44 тысячи долларов!), передать острова США или отправиться пленником в Калифорнию. Вождю ничего не оставалось, как подписать кабальное соглашение. Зато, как только на Фиджи прибыл британский консул, Такомбау тут же предложил свои владения королеве.

Пока британская корона удовлетворяла свои интересы в других географических районах, Такомбау устроил у себя королевство на английский манер. Разница состояла в малом: у новоиспеченного монарха денег не было, так что его королевство никак не процветало. В конце концов пришлось подарить его Великобритании насовсем.

Остаток дней король провел в путешествиях. В Австралии он заболел неизвестной на Фиджи корью, и когда он вернулся на родину. там вспыхнула невиданная эпидемия, унесшая жизни четверти населения. В числе последних умер Такомбау — человек могучего сложения, первый и единственный король не только Фиджи, но и всей Меланезии!

А острова тем временем колонизировались. В 1872 году лорд Лейстер Смит разбил на Вити-Леву первую плантацию сахарного тростника. Рос он здесь великолепно, однако сказочный урожаи некому было убирать: фиджийцам вполне хватало кокосовых орехов, рыбы и таро, и они совсем не собирались гнуть спину из-за нескольких несъедобных шиллингов! Работников отыскали в Бенгалии: в Индии тысячи крестьян умирали с голоду.

С рабочими заключали пятилетний контракт, по которому оплачивался проезд в один конец. На обратный путь заработать обычно не удавалось, так что приходилось подписывать еще один контракт.

Десять лет без женщин — срок достаточно большой. Англичане, наконец, это поняли, и разрешили привозить из Индии жен. Произошел демографический взрыв, сравнявший число местных жителей и индийцев. Теперь на Фиджи индийское население даже преобладает.

Берег пахнет сладковатой, поджаренной на сливочном маслекартошкой - это вывозят копру в другие, некокосовые страны. Пройти в столицу можно только через базар, через груды ананасов, манго, связки бананов и еще тысячи неизвестных плодов! Вот, наконец, плоды хлебного дерева и большие длинные мучнистые коренья самое то, от которого, говорят, можно поправиться в два счета.

Очень зелено и ярко. Крупными белыми и красными цветами усыпаны деревья гибискуса. Сува приземиста, прячется в пальмах. Здесь и не положено строить дом выше кокосовой пальмы, которая для местных жителей и пища, и утоляющий жажду напиток, и строительный материал для хижин, и вообще — вся материальная сторона жизни!

Рассказывают, как во времена междоусобиц один абориген просидел на ее верхушке целых два месяца среди осаждающих врагов, от которых он отбивался все теми же орехами. Спилить дерево ножами, имевшимися на вооружении, не удалось, так что осаду пришлось снять. Ну да, я же помню в «Стрейтс тайме»: «Житель Суматры, проведший месяцев на верхушке кокосовой пальмы, все еще отказывается спуститься вниз...»

Оказывается распространенное явление в тропических краях!

Пестрыми вывесками на английском, фиджийском, японском, хинди и китайском испещрена торговая Камминг стрит. По ней в красках и оригинальных белых юбочках с зубчиками снизу прогуливаются полицейские. Много лавочек. Правда, ассортимент в них небогатый, рассчитанный на туристов: бусы, коврики тапы — из особым способом выделанной коры местного дерева, чашки для напитка вождей — кавы.

На главной столичной улице Виктория-Пэрейд магазины солиднее, и сама улица банков, отелей строже. Она плавно переходит в Куин-Элизабет Драйв, ведущую к Альберт-парку, разбитому у губернаторского дворца. Генерал-губернатор независимого государства Рату Джордж Какобау (Такомбау) — потомок каннибальского короля. На зеленых, стриженных по-английски газонах парка играют в гольф. В августе-сентябре здесь обычно проводится грандиозный праздник — Гибискус-фестиваль, на котором избирается мисс Фиджи, а молодежь соревнуется в искусстве исполнения национальных танцев. Какие все же дружелюбные жители! Вот индиец схватил меня за руку и интересуется, откуда?

— Россия? Это ваш корабль стоит на пирсе?

Он сделал сердечное рукопожатие и вручил деревянный кинжал:

— Сувенир!

По душевной простоте я и вправду подумал, что сувенир, но на всякий случай спросил, сколько он стоит. Индеец вроде бы даже застеснялся. Забеспокоился и я — вдруг обидел человека? Но он вытащил второй кинжал и маску:

— Только три доллара!

Ну, о чем вопрос! Я представил себе, как украсит эта маска со скрещенными кинжалами домашний интерьер, достал на свет свою валюту и попался аки кур во щи. Уж и не знаю, как получилось, только все это деревянное великолепие, причем без маски, обошлось мне в 5 долларов (Надя большая потом била меня купленными кинжалами, приговаривая: «И зачем таким дуракам валюту дают?»).

А ничего! У меня все равно еще остались два доллара и мелочь, так что на музей, по крайней мере, должно хватить!

Одноэтажный музей Фиджи спрятался в тенистых деревьях на периферии Альберт парка. Главная экспозиция — коллекция судов аборигенного флота, украшением которой является огромное боевое каноэ. Среди обломков кораблекрушений попадаются ценные вещи, даже детали знаменитого «Баунти». На стенах я нашел портреты Таноа и Такомбау с их жизнеописаниями. Однако самое острое музейное блюдо, от которого у европейцев холодеет в животах, — стенд каннибальских обрядов. Аборигены были большие гурманы:

убитого врага — «длинную свинью» — варили с приправами! Для употребления человеческого мяса существовали специальные четырехзубные деревянные вилки:

большие для крупных кусков, средние и, наконец, совсем маленькие десертные — поковыряться в мозгах. Обглоданные кости и несъедобные половые органы после трапезы заклинивались в щели между деревьями. У некоторых вождей был в ходу обычай в честь каждой жертвы ставить камень возле жилища. Один из них соорудил таким образом целую дорожку из 841 камня. За трудолюбие он даже удостоился похвалы гостя миссионера, который и стал на той дорожке 842-м!

Под напором цивилизации традиции отступают в глубь острова и в прошлое:

последнюю «длинную свинью» на Фиджи съели в 1947 году. Спрятавшись за боевым каноэ, я пересчитал мелочь и потратился в музейном киоске на каннибальскую вилку:

будет что показать друзьям и повод нарассказывать экзотических небылиц!

Увольнение завершилось в кино. Демонстрировали «8.Н.Е.» Нонстоп, и когда в темноте, едва не отдавив собственные и чужие ноги, мы нашли свободные места, шли ролики с видами атлантических пляжей. Наконец, пошла «ОНА». Миловидная ковбойка и секретная сотрудница великолепно одевалась, раздевалась, убивала и усыпляла, выведывая тайны у простодушных поклонников. Разумеется, ей мешали разгневанные законные любовницы. Одна из них — спортсменка-тяжеловес, втрое крупнее Молина, с необузданной тупостью крушила все на своем пути.Но... красота победила!

Самое интересное в фильме — реакция зрителей: любое экранное действие вызывало бурю восторга, смеха или ярости. Народ сильно переживает такую ерунду, что даже неудобно за наше северное хладнокровие.

Кино досмотреть не удалось: пробило семь, а это значит, что пора возвращаться на судно. Завтра, если не проспим, в пять утра договорились сходить на ракушачий рынок — моллюски доставляются рано.

Несмотря на рань, совсем светло. Грузчики и докеры свое отоспали — бодры, как после зарядки, и шумно приветливы: «Доброе утро! Как дела?» В Суве многие еще знают «Добрый день», что произносят почти с ленинградским выговором. Ну, а «зуб» просят в каждой лавочке! Оказывается, возвращаясь из Антарктики, китобои часто совершали выгодный обмен: кость идет на поделки, она здесь высоко ценится, а зубы кашалотов даже засчитываются в счет приданого.

Базар только что проснулся. Вероятно, многие тут и ночуют: под примятыми листьями пандануса, в которые заворачивают плоды, после сна причесываются женщины.

Надя большая заинтересовалась водорослью, которую для свежести поливали водой.

Попробовали: на вкус она удивительно напоминает кетовую икру — соленая и хрустит, даром, что зеленая. Хозяин объяснил, что нама (так называется водоросль по-фиджийски) растет над кораллами. Надо будет поискать...

Шевелятся связки полуживых крабов, в рыбном ряду раскладывают макрель, саблю, коралловых и еще множество, по нашему соображению, несъедобных рыб. Моллюсков нет — только пустые раковины от них, а это не так интересно.

Выбраться из таро, батата, манго и других плодов, ничего не раздавив, почти невозможно. Молин вильнул в соседний ряд, и краем глаза я вижу, как он приценивается к корешкам кавы: «Хау мач?» Чудак! Это же очень дорого: несколько таких корешков — драгоценный подарок!

После завтрака разделились: Молин отправился досконально исследовать магазины, а мы с Юрием Петровичем и обеими Надями договорились бродить бесцельно.

Столица небольшая, в ней всего 65 тысяч населения. По любой перпендикулярной к Виктории-Пэрейд улице, поднимающейся к подножию гор, за 10-15 минут можно достичь окраины, где ни рекламы, ни магазинов — спокойно и тихо. Сувинцы обитают в легких, похожих на наши садовые домиках, по крышу увязших в зелени. Из всех хижин кричат:

«Добрый день!», на что мы выучились отвечать: «Булла венока!» Уже вся Сува извещена о нашем приходе, Сува приветлива и улыбается! Попалась компания пацанов. Дети красивы повсюду, а эти, с огромными черными глазами на пол-лица — особенно.

Аккуратно приодетый мальчик, положив в ногах ноты, пиликает на скрипке домашнее задание, другие слушают, раскрыв рты. Чуть подальше дети такого же возраста, но из другой социальной среды, таскают ведра на стройке — зарабатывают!

О фиджийских заработках нам рассказали вот что. Самая высокооплачиваемая категория — портовые рабочие: докер получает 30-50 долларов в неделю. Но остальные — всего 7-8. При существующих ценах (фунт мяса— 90 центов, ярд ткани — 1 доллар, обувь — 7-12 долларов) любая побочная работа — благо, так что детский труд — большое подспорье для семьи.

За огромный рост, жесткую курчавую шевелюру, одинаковую у женщин и мужчин, и темную кожу фиджийцев называют неграми Океании. В Океании это самый крупный аборигенный народ, но численность его все же меньше половины полумиллионного населения архипелага. Большинство — индийцы, которые, правда, в основном оттеснены на север Вити-Леву, где сосредоточены тростниковые плантации. Индийцы, когда-то начинавшие с шиллингов, приобрели вкус к торговле и теперь стали богаче самих фиджийцев. Они позволяют себе траты на образование детей, что стоит немалых денег.

Коренное население малограмотно, а местные законы дискриминируют индийцев в управлении страной. Но как управлять без образования? Получается неважно. В этом корень национальных трений между общинами, заложенный еще колониальной политикой англичан, грозящих выйти из-под контроля в любую минуту.

Как ни удалялись мы от центра, от лавочек, но все дороги приводят к ним. И сразу слышу знакомое «Хау мач?»

— Привет, Молин!

Мы с удовольствием зарылись в сокровища книжного магазина. На отдельной полке специально для туристов обнаружились прекрасно изданные фотоальбомы столиц мира.

Юрий Петрович почти сразу наткнулся на шедевр голландской полиграфии «Москва».

Сначала церкви. Внезапно они кончились и замелькали сцены русской народной жизни:

женщины на бетонных работах;

опять женщины (все, как говорится, «в теле»!) в забрызганных известкой ватниках «перекуривают» на строительных лесах, а пониже, развалившись на траве, бригадир мужского пола изучает «Правду»;

очереди и давка, вырвавшаяся из толпы счастливая покупательница дефицитной кофточки, которую рассматривают десяток голов! Все-таки это возмутительно: помойки можно найти в любой стране. Вот пойду и наснимаю детей на стройке!

Вернулись на причал, а над ним — одни мачты! Ну, и забункеровали судно, так и потопить недолго! Оказалось, что здесь большая приливно-отливная разница: через пять часов корабль снова возвысился над причальной стенкой.

Прилив во всем его великолепии мы наблюдали сегодня в Науваи, на северо-западе Внти-Леву.

Джип агента Морриса не предназначен для такого количества ГРУЗНЫХ пассажиров, а в него поместились капитан. Молин. переводчик, Надя большая. Толя Степпненко и немножко тех, кто потоньше, мы с Юрием Петровичем и Виктория Романовна.

Первая остановка произошла сразу на выезде из порта. Таможенник долго щупал наши съестные припасы, но когда получил небольшой сувенир, сказал «0'кей!» Дальше — заправка. Пока деятельный Моррис совершал какие-то операции в соседней конторе, заправщик ходил сужающимися кругами: пришлось расколоться на пачку сигарет. Он широчайше улыбнулся, пообещав заправить джип «до плешки».



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.