авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

«А. М. ЛЮЦКО ПОЛИНЕЗИЙСКИЙ РЕЙС МОСКВА 1998 ...»

-- [ Страница 5 ] --

Никто не мешал: среди врачей и медсестер было полно заочников, готовившихся к поступлению, — я помогал им разбираться в науках, решать контрольные. Ребята из соседних санаториев приходили потаскать камни: молодой организм инстинктивно тянет к движению и здоровью! Получилась секция чахоточников: Феликс из Горького, у которого после трех операций осталась половина одного легкого, Мишка, Гена из Севастополя, Ваня из Молдавии... Иногда мы с ними совершали познавательные экскурсии по южному берегу до самой Ялты, а на майские праздники, в нарушение санаторного режима, даже сходили в трехдневный поход в Большой Крымский каньон!

Однажды вызвали к лечащему врачу. Это была сухенькая старушка, сама сердечница.

Она только глянула и схватилась за сердце:

— Ты посмотри на себя: апрель, а черней в Крыму и летом никого не найдешь!

Понимаешь ли, любезный, что загорать тебе противопоказанно?

Зря бабушка беспокоится, со здоровьем — порядок! Я это чувствую, потому что физическая форма была великолепной. Наступила весна, ночью будили одуряюще благоухающие розы. Они кололись и блестели росой. Какой сон? Мы делали «куклу» в кровати и шли гулять до утра...

От болезни не осталось никаких следов. На Новый год собрались друзья из «чахоточной секции», потом писали... Все они выздоровели окончательно, кроме Феликса. Он приезжал несколько раз, продолжал заниматься туризмом, потом бросил. Через три года в день рождения пришло письмо из Горького. Вспомнил, курилка! Но почерк был не Феликса. Отец написал: «Феликс умер в полном сознании, ни на что не жаловался, даже на боль. Но перед смертью он вспомнил вас, и я счел своим долгом сообщить вам эту горькую новость...»

Тяжело больной чахоткой Роберт Льюис Стивенсон покинул Шотландию и пять своих последних лет прожил в Самоа, где нашел подходящий климат и покой. «Простота одного мира, победившая сложность другого», покорили писателя. Но самому ему избежать усложнившегося мира не удалось: Стивенсон оказался невольным свидетелем и участником политических событий, проходивших в Самоа в конце прошлого века. В условиях постоянных интриг и борьбы за власть писатель активно поддерживал справедливую борьбу островного народа за независимость, публиковал страстные статьи в защиту их законных прав. Неудивительно, что самоанцы, называвшие его Туситалой (Сказителем), так любили и уважали своего друга!

Привязанность была взаимной. Стивенсон истово любил этих простодушных людей, так естественно сливших себя со свободой, роскошной природой островов и океаном. В письме к матери он писал: «В наших краях ребенок видит в море — свинцовом, враждебном — нечто чудовищное, чего надо бояться. Здесь же море — это товарищ по играм, которого хотел бы иметь в детстве и я...»

3 декабря 1894 года барабаны известили о смерти Туситалы. Сотни самоанцев пришли в усадьбу Ваилимы, откуда, в соответствии с завещанием, отнесли на руках тело писателя на вершину горы Ваеа.

Ранним утром небольшой группой по чистой пальмовой дороге мы отправились к Ваилиме. Еще не проснулся отель известной на всю Полинезию бабушки Агги Грю — основательницы самоанского туристского сервиса. Радуясь предстоящему жаркому утру, поют и порхают птицы. В тени пальм, изрешеченных солнцем, позевывают хижины.

Люди в них еще только встают. После ночной вахты мы с Толей сначала немножко спим, но раз все встают...

Пять километров позади. Вот и Ваилима! После смерти владельца дом много раз переходил из рук в руки. Фанни, жена писателя, возвратилась в Америку. В 1903 году усадьбу приобрел русский купец из Владивостока Аким Седых. Теперь здесь размешена правительственная резиденция, и вход в стивенсоновский дом закрыт.

От Ваилимы к могиле великого Туситалы начинается «Дорога народной любви».

Каменистая дорожка пролегла в тени густых лесных зарослей. Настоящие джунгли! Есть, правда, и короткая тропа, но захотелось пройти по длинному серпантину. Через час тропическая растительность расступилась перед вершинной поляной, откуда открылся потрясающий вид на Альпийскую бухту и глубокую долину до далеких гор.

растворяющихся в голубоватой дымке. Воздух подрагивает — парит, жарко!

На поляне — надгробие и небольшая беседка для отдыха и раздумий. Ничего огромного, эффектного: скромный прямоугольный камень на постаменте Каменщики высекли на нем цветок чертополоха — национальную эмблему Шотландии, откуда Стивенсон родом и реквием на самоанском и английском языках сателем: «Под небом просторным и звездным вымйте* жите меня. Я радуясь жил и радостным умер. Тут мне лежать, и пусть напишут стихи: «Вот лежит он здесь где лежать. Моряк вернулся с моря, охотник с холмов сошел».

Мы посидели в беседке, вспомнив любимых героев кровищ», помолчали, подумав о святом и вечном и оставили вымпелок с надписью: «Советское научно-исследовательское судно с любовью к Туситале и почитанием!» Пусть висит на веревочке!

400 акров дикого тропического леса вокруг Ваилимы преобразованы неутомимой энергией Фанни Стивенсон — получился настоящий ботанический сад. Запружен протекающий через заросли небольшой ручей, а желтая (зато пресная!) вода водопадом обрывается в глубокий бассейн. С высокой скалы в него бесстрашно ныряли голые подростки Завидев европейцев, они застеснялись, надели лава-лава, и вот уже летят вниз головой в развевающихся цветастых юбочках. Прощай мечта смыть пот, отправив вперед Викторию Романовну с Надей' Плавок не захватили, и приходится купаться прямо в шортах, предварительно вытащив из карманов экзотические деньги — талы.

Обсыхать не стали — так прохладнее. Но ненадолго: скоро соленый пот застилал глаза.

Пять километров дымящегося асфальта! Растянулись. Помполит — таежник со стажем — ушел вперех Сам ли он попросил воды или его позвали из-за ограды, только у них с парнями из придорожной хижины выразительная беседа. Зная, что с английским у помполита неважно, я поспешил на помощь как раз в тот момент, когда, показывая на рот.

ребята толковали о кокаине. Раз уж мы не употребляем кокаин, они обрадовались и сигаретам, тем более, что у нас не какой-нибудь «Пэл-Мэ.т». а настоящая «Астра»!

Просто удивительно, о чем мы говорили с помполитом на жаркой дороге среди буйствующих тропиков — посте Ваилимы и могилы Стивенсона, на родине полинезийцев Самоа! О войне, о тридцать восьмом, о личности в истории! Я знал, что отец помполита был репрессирован и не вернулся. Расспросить подробности я решился. Коротко, отец Семена Михайловича был одаокурсник одного из сыновей известного промышленника Янковского, который покинул Приморье после установления на Дальнем Востоке Советской власти. Кажется, тот обосновался в Маньчжурии. У пойманных на нашей границе хунхузов изъяли письмо, в котором то ли кто-то по рекомендации Янковского младшего, то ли он сам приглашал занять должность коммерческого директора зарубежной химической фирмы. Причина, по которой отца забрали в 38-м, стала известна только после посмертной реабилитации.

— Пусть бы ему показали письмо! Да разве б он согласился предать Родину? Погибнуть на лесоповале, даже не зная за что!..

Я помню, как в 53-м рыдала мать, плакали одноклассники, даже закоренелые двоечники, плакали все, слушая речь Молотова... И еще: ночью из-за оцепления люди наблюдали, как бульдозеры и тягачи, ухающая стальная болванка, со стоном обрушивающаяся сверху, ломали постамент, а он не поддавался. Назавтра искусно уложенная брусчатка уничтожила всякие следы. По пустынной площади бродили, что-то искали под ногами старые и молодые. Кто-то сказал:

— А в Ленинграде по-прежнему стоят кровавые цари — история... Историю механизмами не отчистишь!

Навстречу шли улыбчивые самоанцы, у которых и своя история непростая. Что им до остального мира, о существовании которого большинство из них догадывается, потому что должны же откуда-то браться наводняющие Алию туристы!

В ближайшей лавочке мы с Толей купили две бутылки орэнджа.

— Очень жарко сегодня, — посочувствовала хозяйка, глядя, как струится с нас пот. — Вечером должен быть сильный дождь!

Дождь? А на небе — ни облачка!

Виктория Романовна ходить уже не может. Она тихонько поковыляла к причалу, а мы заглянули еще в книжный магазинчик. Книжки в основном на английском: убийства и романтическая любовь на пляжах. За полвека новозеландского присутствия, кроме Библии, на самоанском издан только «Остров сокровищ». Тогда школьные программы состояли исключительно из заучивания псалмов, мифов и имен вождей. Сейчас самоанской литературы больше, но в обучении тон все же задают миссионерские школы.

Юрий Петрович с капитаном уехали к агенту. В душ и немножко отдохнуть — скоро привезут самоанских наблюдателей.

Но вот начальство вернулось, наблюдателей и никаких других представителей во время наших нынешних заморских работ не будет! Сегодня в Самоа четверг (по-нашему, пятница!), но все равно уже уикэнд, и никого не найти. К тому же на островах готовятся к Рождеству — тут не до плаваний! Рождеством немножко запахло в Тонга, а здесь — благоухает, хотя до него чуть не полмесяца. Эх, благочестивые христианские страны...

Вечером под проливным тропическим дождём – права была хозяйка лавочки! — покинули Апию курсом к восточной оконечности острова Уполу.

Весь день работали на виду у аккуратной деревеньки и группы живописных островков, находящихся в частном владении, как выяснилось. К боту двинулись жители. Утлым суденышком — каноэ с балансиром - они управляют виртуозно. Не зря открывший назвал его Островами Навигаторов! Дел у «навигаторов» немного - познакомиться. А что там, в дымке на горизонте?

— Там? Тутунла!

Значит, американское Самоа...

Вода — 33 градуса, но риф мертвый. На плоском дне доедают ос татки кораллов звезды акантастеры. И остается пустыня Лишь пеое сыпаемые песком голотурии уживаются со звездами, занимающими другую экологическую нишу. Может быть даже установился своеобразный симбиоз: одни превращают риф в песок, другие прокачивают его через себя.

Уничтожить акантастера почти невозможно: если его рубить на куски, каждый луч с ядовитыми колючими шипами породит новую звезду. Есть только один естественный враг у этого хищника — моллюск рог тритона. Но это очень красивая ракушка, на которую большой спрос у туристов!

Вечером в кают-компании включили телевизор. В Апии телевидения нет, но до Паго Паго всего 50 миль. В «Америке» дело поставлено на широкую ногу — целых шесть программ! Правда, большинство их учебные, но иногда показывают развлекательные фильмы.

Сердце Полинезии 15 декабря, воскресенье. В три часа пополудни судно вошло в глубоководную бухту Фагалоа. Вокруг крутые, заросшие до макушек горы, кое-где — скалистые обрывы.

Немного напоминает узкость у Тырныауза в Баксанском ущелье Кавказа, только здесь склоны зеленого цвета а на месте каменистых осыпей ложа долины — темная мор екая гладь. По берегам бухты Фагаола разбросаны семь деревень, объединенных в округ.

пошла К самому берегу бот подойти не смог – мелко, в ход пошла мыльница. Пока Производились эти маневры, у детей терпение лопнуло, и те, кто постарше, подобрав лава-лава, вошли стали буксировать пластмассовую плоскодонку. Взрослых среди встречающих почти нет — все на воскресной мессе. Здесь недалеко церковь, откуда слышно божественное пение. Толя Степаненко махнул рукой: «Пластинка! Он, конечно, знаток, но проверить не мешает: мы с Олей сунули носы в распахнутую дверь. Никакая не пластинка — поют «живьем»!

Конфеты дети расхватали на первой минуте высадки, а перед фотокамерами вообще свалка. Попробуй снять одного! Едва прицелишься объективом, как их уже в кадре двадцать, и все лезут прямо на аппарат. Маленький пацанчик отобрал мой кейс, но его оттерли, и из задних рядов поднял он чемоданчик — тут, мол, я, фотографируйте! Но вот кейс перехватил другой, а потом — лишь бы услужить! — и фотокамеру. И хорошо — сэкономится пленка!

Теперь мы, как на карнавале: крохи трех-пяти лет хлопают в ладошки и поют красивыми тоненькими голосами без единой фальшивой ноты. Наверное, музыкальность у полинезийцев в их генетическом коде, где закодированы также улыбки, золото кожи и прекрасное физическое сложение. Как зовут? — Джон, Льюис... У всех из нас появился личный друг и носильщик вещей.

Из церкви вышли девушки, наряженные по фасонам прошлого века, в чепцах и шляпках с цветами. Но это только для мессы: удобнее лава-лава в тропиках ничего не придумаешь.

Кусок материи вокруг бедер — и все! Ярко-красная ткань с крупными белыми цветами прекрасно гармонирует со смуглостью кожи. Торс обнажен, и единственное украшение — ожерелье из мелких семян или ракушек. Молодые мужчины на Самоа татуируют всю нижнюю часть тела. Татуировка не повторяется, она — произведение искусства. Правда сейчас этот обычай используется все реже.

Самоанский дом фале открыт со всех сторон — смотри! Вместо стен— столбы, на которых держится крыша из крупных листьев. Чем больше столбов, тем респектабельнее семья. Третий помощник капитана, оказывается, лучше всех изучил аборигенные порядки:

разулся, вошел и уселся на циновку, скрестив ноги под собой. Вытянуть ноги — высшее неуважение к хозяевам. Теперь можно начинать беседу. Нам сразу подали бананы, хотя Молин и шепнул:

— Наверное, недозрелые...

Интересно, почем бы они у нас продавались, если кормовые, которые иногда выбрасываются в магазинах, идут по два рубля? В бананах-то мы разбираемся, а вот плоды хлебного дерева пробуем впервые. По вкусу они напоминают печеную в золе картошку возле корочки, а ваутри немного клейкие. В общем, без этого фрукта мы можем обойтись, хотя здесь он нужен: в Фагалоа, кажется, нет хлебозаводов.

Принесли каву. Не забыть: каву, предварительно не выплеснув несколько капель на циновку, пить нельзя! Пищу следует брать руками (вилок все равно нет!), а на обедающего матаи смотреть неприлично. Кто в этом фале матаи? Еще перепутаешь — глаз не наметанный на местных вождей, одни теоретические предположения! Я толкнул Мо-лина, чтоб не пялил глаза на хозяйских дочек, а рассматривал неодушевленные предметы. Смотреть вообще-то нечего: две кровати, каждая по ширине человек на пять, в углу чемоданы и корзины с остальным имуществом. Когда мы только появились, к корзинам бросились девушки, покопались там, тихонько переговариваясь, и, натянув подобающие случаю кофты, вернулись к гостям в полном параде.

Обычаи, особенно в деревнях, очень строги. Нарушить их — значит сильно обидеть чувствительных самоанцев. Например, когда проходишь мимо фале матаи или фале-фоно (дом деревенских собраний), запрещается держать в руках раскрытый зонтик и нести в руках поклажу.

— А над головой зонтик можно держать?

Игорь сказал, что об этом в книжке не написано. Слава богу, не каплет, а поклажу несут дети — хоть с этим порядок! Нельзя еще, взявшись за руки, гулять по деревне с особой противоположного пола. От этого соблазна удержаться трудно, а придется терпеть:

девушки очень хороши, но каждый хочет выглядеть воспитанным.

Вот еще какой запрет: без разрешения вождя брать и уносить с собой нельзя ничего, даже если это упавший на землю кокосовый орех. Здесь орехи — основная пища не только для людей: куры и свиньи тоже питаются копрой. Длинноногий полосатый кот, которого мы видели в гостеприимном фале, тоже пил кокосовое молоко и ковырялся в копре.

В буйстве зелени невиданных плодов множество, разве запомнишь все названия? Какая то мимоза мгновенно увядает при самом легком прикосновении, упали на землю мягкие продолговатые миндалины с зеленой пан-бархатной кожицей... Мальчик Дэвис, сопровождающий нашу компанию, подробно объяснял, что съедобно, и совал плоды для надкусывания. Я стал опасаться, что Молин, перепробовавший все, что валялось под ногами, съест потом рейсовый запас фталазола.

Провожала нас уже вся деревня. Для укрепления уз пришлось поискать остатки сигарет.

Один парень с костяными браслетами на ногах закурил сразу две. Два дыма из одного рта смотрелись колоритно, такое надо снимать! Жаль, что совсем темно.

— Алофа! Гуд бай!

Алофа — значит любовь или дружба, что у полинезийцев одно и то же.

Несмотря на позднее время, судно окружено пирогами. В одной оказался даже неизвестно откуда взявшийся американец:

— Говорите по-английски?

— Кумекаем, — по-русски отозвался Федя.

— Это рыболовное судно?

— Нет, научное.

— А!

К восьми прибыли вожди: матаи каждой деревни, верховный вождь округа и пастор. С угощением справились за десять минут, а в остальное время осмотрели судно.

Чувствуется, что всех в узде держит пастор: он что-то тихонько сказал, и в девять вечера гости стали прощаться. Очень довольны кораблем:

— Такой большой и умный!

Радист объявил, что принимает новогодние радиограммы заранее, по льготному тарифу.

Но как настроиться на Новый год у экватора? Елки, погруженные во Владивостоке, еще лежат в холодильнике;

в окружающей среде — пальмы и нестерпимая жара...

Якорь брошен в проливе Аполима, разделяющем два самых больших острова самоанского архипелага. Ближе — Уполу, а на западе синеет массив легендарной прародины полинезийцев Савойи. Историки и антропологи все чаще сходятся во мнении, что остров Савойи и есть та самая Гавайка— а вовсе не Гавайские острова! — куда две тысячи лет назад из Индокитая или Индонезии пришли предки полинезийцев. Но Савойи была лишь временной остановкой: самые искусные мореплаватели древности — жители Гавайки вскоре заселили огромную территорию от Новой Зеландии до отдаленных восточных островов Тихого океана, включая Гавайский архипелаг на севере. Не исключено, что задолго до Колумба отважные мореходы добирались и до берегов Нового света. Вероятнее всего, что они же заселили Мадагаскар. По крайней мере, в малагасийском языке много полинезийских слов, и в ходу встречающиеся только в Полинезии лодки с балансиром.

В гавани бьется неутомимый прибой. Над вечерней Апией загорелось красное облачко и еще одно, блестящее, похожее на каурешку. Потемнела нависшая над тропической столицей гора Ваеа. Спущен флаг — прощай, Самоа, счастливого Рождества!

Мелькают дни, ночи, и все бессонные... Везение тоже — заборчиком. Получили окончательный отказ из Кирибати: «Мы не имеем возможности принять и обслужить ваше судно, о чем наше правительство известило в Канберре». И все.

Вода на исходе, а на атоллах, как известно, реки не текут. 19 декабря старпом обратился с призывом экономить мытьевую — не больше 150 литров в сутки на нос. Зубы он советовал чистить из кружечки при закрытом кране. Не огорчились только Степаненко с Надей большой.

— На «Каллисто» по ведру выдавали, соль с ушей сыпалась, а тут целое море — литров!

В верхних судовых кругах витает идея для пополнения воды сделать заход в Хониару.

По этому поводу сегодня отправили радиограмму Папанину. Может быть, увидим Соломоновы острова?

У Юрия Петровича сидел Борис Викентьевич. Лицо у него было лисье, точь-в-точь, как тогда, на экваторе, когда он наушничал Нептуну.

— Привет, давно не виделись!

Он засуетился, уступая место на диване, схватил мою руку и энергично потряс.

— С чего он так обрадовался? — спросил я, когда Борис Викентьевич закрыл за собою дверь. — Мы с ним в лаборатории виделись минут двадцать назад!

— Что там произошло у тебя с американцем и Улунгой? — не отвечая, задал вопрос Юрий Петрович.

Я пожал плечами. А что особенного? Ну, исчезли однажды из поля зрения — нашлись на нижнем жилом отсеке...

— Да, знаю. Я тебе за это врезал? Врезал. А вообще спасибо за службу: хоть и маленькая страна, но там нас теперь знают не с враждебной подачи. И все же, мой тебе совет: не распахивайся первому встречному — сексоты!..

Как это важно в собеседнике — разум! Разум позволяет понять, а значит, поставить себя на чужое место, и тогда это не чужой человек. Он и ты— вы вдвое умнее и можете больше... Даже не вдвое: один сомневается — прав ли? — и часто не реализует даже собственные возможности.

Я слушаю Юрия Петровича, который говорит как бы про себя. Он сильный человек, ровный и доброжелательный. Я срываюсь чаще. В экспедиции ему достается:

ответственность за программу, дипломатическое представительство. Он да еще капитан — самые обыкновенные люди представляют страну, культуру, образованность — на всех уровнях, даже на правительственном! А еще есть 55 человек. Очень разные люди, уставшие, оторванные от дома и привычного образа жизни. Два месяца уже прошли — критическое время! Эх, замкнутое пространство маленького корабля...

Я слушаю Юрия Петровича. Сейчас он может немножко расслабиться, говорить почти все, потому что это все я тоже знаю, как давно знаю Юрия Петровича. Мне необязательно поддерживать разговор, я про себя буду находить подходящие иллюстрации, соглашаясь или возражая. Он это тоже понимает...

Если судить количественно, науки у нас в почете: на каждый мельчайший предмет — отдельный институт, а то и несколько! Похоже в медицине: каких только патологов ни бывает в поликлиниках, благо органов в человеческом теле хватает! Но попробуй заболеть! Ладно, если согласишься на ОРЗ, а нет, так сначала придется сдавать всего себя на анализы, а потом обходить кабинеты. В каждом что-нибудь напишут, и получится впечатляющая история болезни. Из десятков записей собирается окончательный диагноз.

Ну что это за диагноз, если каждый специалист знает свой орган, а организм не знает никто! Все равно, как стол одновременно исследовать на уровнях макротела, опилок и атомов!

Я забыл рассказать забавную сингапурскую зубоврачебную историю. Случилась она, правда, позже, в другом рейсе. Криворукова уже списали, а новый судовой врач по неопытности, воспользовавшись долгой стоянкой, решил провести массовую кампанию по излечению зубов. Желающих набралось порядочно, соблазн большой: дома в очередях настоишься, то ли вылечат, то ли здоровые зубы переломают, да и вой из кабинетов доносится такой, что ноги со страху косит! К тому же бесплатно. То есть не из своего кармана, а государству это в копеечку обходится! Сингапурский зуболом так ошалел от неожиданного дохода, что каждому клиенту подарил календарь. У нас в рейде была тогда молодая лет восемнадцати буфетчица. Так вот, ей бесплатные календари очень понравились. Она прямо заставила отвести себя туда, где их дают. Дура, конечно. В тот раз я сопровождал их с врачом и, помню, очень удивился, что в клинике оказалось всего два кабинета: в одном лечили болезни выше пояса, в другом — все, что ниже. «Зубы»

были в первом. Доходы доходами, но и профессиональную честь доктор нес гордо:

поковырявшись в белоснежных челюстях, он развел руками — зубы хорошие, его работа не требуется. Однако календарь, видимо, был — до зарезу! Клиент раскапризничался, а здесь с клиентами вступать в пререкания не принято. В конце концов, доктор в сердцах вырвал первый попавшийся зуб, но расстроился и календаря не дал!

Я поговорил с этим доктором. Он долго учился, сначала в Копенгагене, потом где-то еще в Европе, действительно лечит и сердце и легкие, зубы тоже. Хорошо лечит.

Вообще-то специализация хорошо, если целостное специальное знание не распылять на атом, в прах. Образования для этого мало — нужна образованность. Но это бывает редко, да и критерии менялись: когда-то языки, музицирование... Естествознанием увлекались одни чудаки, но когда в физике произошла инвентаризация законов природы, чудаков, прибавилось. Значимый социальный и даже политический смысл науки естественные обрели после Хиросимы. С тех пор уже и домашние хозяйки заинтересовались, чего там понаделали «атомщики»?

Талантливое всегда острее чувствовало передний край. Кумир наших школьных лет Коля Киселев был превосходный спортсмен, чемпион МГУ и — физик. Его картины (картины, а не срисованные копии) украшали фойе университета. А стихи? Я не знаю других таких искренних и чистых стихов! Он мог стать известным художников или поэтом, может быть, педагогом, каких мало. Я надолго потерял с ним связь, и вдруг в «Комсомолке» резануло черным «Памяти товарища». Так тепло было написано о безвременно ушедшем, незаурядно разностороннем Николае Николаевиче Киселеве... Как случилось, что из невероятного богатства не пришлось по крупице каждому, а оно стало достоянием неширокого круга знавших Колю лично? Почему так редко публиковались хотя бы его стихи?

К нам на физфак приходили филфаковцы, им было интересно. А нам с ними? Обсудить бы прекрасную прозу Бунина, где гармония слов рождала музыку языка, но филологи «проходили» старославянскую литературу, Бунина еще не изучали...

Читавший лекции по трудной и скучной матфизике профессор Иванов в местах, «не бравшихся с ходу», разряжал обстановку, вспоминая свои довоенные туристские походы по голодному Поволжью. Ему все было интересно. На экзаменах он выпытывал у студентов об их индивидуальных увлечениях (что, впрочем, не влияло на оценки в зачетках). С Митей Гайдаком, известным в университете борцом-вольником, он советовался:

— У меня есть гантели на четыре килограмма, на пять и на двенадцать. Как вы полагаете, какие мне еще гантели купить?

А у меня узнал, как называется альплагерь, в котором я собирался провести лето.

— Всенепременнейше приеду!

И в самом деле приезжал. Жаль, что как раз в этот день мы с отделением были на восхождении.

— Товарищи, — сказал, как-то профессор на лекции, — вы знаете? Приезжает Гилельс, и я надеюсь, что всем нам повезет с билетами.

В филармонии почему-то тоже встречались знакомые — физики, математики. И в горах...

Изменились критерии, конкурсы на естественные факультеты упали. Физфаки с матфаками посерели, таланты ушли в нархозы. Скоро появились виртуозы в ресторанах, на базах и в крупных универмагах...

В тридцатых слова «инженер» и «ученый» еще вызывали почтение. Поколение, хлебнувшее войны, само почти не знавшее счастья, свое предназначение видело в том, чтобы дать нам образование. Так еще и можно было хотя бы на четыре-пять студенческих лет продлить беззаботность детства. Но этого — одного и того же — захотели все родители. Детство стало длинным, затянутым, «ученых» — много. Увы, слишком много, чтобы уважать каждого. После вуза открывались дороги в мэнээсы -— на 83 рубля или в инженеры с пожизненным окладом в сто двадцать. Требовалось как-то оторваться от массы, попасть ближе к солнцу! От восьмидесяти трех имелся реальный вариант перепрыгнуть сразу на 220-250 — диссертация. Ее оказалось не так трудно сделать:

никаких специализированных советов не существовало, а на общих, где по защищаемому предмету иногда вообще не было специалистов, проходили почти все. Встречаясь, однокурсники уже не кричали прежнее: «Привет!» Чаще приветствовали деловито:

— Ну, как — пишешь? А я кончаю обзор. Витька защитился, два черных шара вкатили, слыхал?

Раньше других защищались как раз не самые способные (те сомневались, перепроверяли результаты и не находили времени на организационные хлопоты), а так называемые организаторы. Эти что-то у кого-то списывали, обобщали, заводили полезные знакомства, стараясь получить тему «помутнее», панибратствовали и договаривались с оппонентами.

Кухня не сложная: перечень бумаг, выписок, процедура, правила игры. «Организаторы»

изучили ее, как преферанс... Получалась диссертация ¦— не бог весть какая революция в науке, но ведь старался, писал...

Когда стало слишком много кандидатов, потребовался новый отрыв— докторские.

Доктор — это уже карт-бланш. Выше бывает только членство в Академии, но это совсем другое дело — скорее политика. Бывают жестокие научные битвы, даже более жестокие, чем на других социальных фронтах — соперники превосходно знают правила игры!

Иногда для них проще создать новые институты, лишь бы не мешали друг другу.

Прошло время, теперь это поколение у рулей науки. Куда они вращаются?

Ладно, «организаторы», куда подевались остальные? Из курса в сто человек девятнадцать не дотянули до финиша: сессионные завалы, разочарование в призвании.

Значит, восемьдесят один. Виктор Золотухин — умница, с ним еще трое поездили в стройотряды, да и там остались. Виктор попался как-то на улице в ватнике, драный и веселый: «Строю свинарники. А что? Хоть вижу результаты труда!» Лена Стенина списалась с Кавказом, бросила диссертацию и уехала на пасеку. От Володи Ликина была весточка— где-то в таежной сторожке, то ли егерь, то ли лесник... Блиставший на курсе Женька Кузин — его не видно и не слышно: ассистирует на кафедре под руководством однокурсника Лебедева. Сам Лебедев в докторантуре, прожил время боязливо и тихо, пробираясь между событиями и другими людьми, так и не сказавши того единственного, своего, ради чего и был создан...

Пробежишь глазами шестнадцатую страницу «Литературки»: кто там отрицательный персонаж — водопроводчик Вася да мэнээс из НИИ! Грустно. Наука ни при чем, ученым стало труднее, это правда: таланты неудобны, потому что и им в серятине не было удобно!

Серость — это не только некрасиво, но и опасно... Юрий Петрович открыл сейф, достал конверт: — На вот почитай. Получил от однокурсника с сингапурской почтой.

«Привет, Юра! Не знаю, в каких экзотических краях пролегает ваше плавание, но Сингапур не обойдете, так что письмо получишь. Извини, что без церемоний врываюсь в праздничный мир тропиков — захотелось подвести итоги, а писать некому. Правда, есть еще Светлана, но она женщина неразумная!

Заявление подписали, не отговаривая, рассчитали без задержки, чемодан уложил. Не спеши осуждать. Твои резоны я знаю и учел, в последний год действительно стало легче, но мои шестеренки сработали, перерабатывая вату. Вата облепляла всесторонне! Никто явно не мешал, меня обходили аккуратно, как подводный камень. Пару раз дернули днищем, проскрежетало, они уплыли вперед, мы остались на перекате... Результаты ежегодно на отчетах слушали, но... запаковывали в ящики и сносили в трюмы — так, кажется, говорят у вас? А по палубам гуляет ветер и носит бумажки, бумажки...

В Вену с моим докладом ездил Карцев. Мне визу открыть «не успели». Фамилию на всякий случай тоже вычеркнули. Это, конечно, не трагедия;

хуже, что из всех моих затей ничего, кроме доклада, больше не родилось. Оказалось, что я путался у кого-то в ногах.

Должен тебе сообщить пренепреятнейшую вещь: устал и уже работать не могу. А ведь есть ученики, они видят. И еще они знают, что для их роста шеф бессилен что-нибудь сделать. Честолюбие — хорошее дело, моя фамилия им в жизни только помешает.

В общем, отъезд — это логично. Адрес потом сообщу. Я только не хочу, чтобы разыскивала Светлана: она способна толкнуть к крайнему шагу, а потом не пожалеть никаких средств для спасения. Мне бы хоть на полгода подальше от людей и привязанностей. Как с сорванной кожей — больно!.,»

— Доломали! -— Юрий Петрович сжал подлокотники так, что побелели руки. — А какая умница!..

Фунафути Как досадно промазал я с государством Тувалу, простить себе не могу! Но где бы я узнал об этих крохотных островках, на которых почти никто никогда не бывал, за исключением «Дмитрия Менделеева» и «Каллисто»? Кроме самых общих сведений о случайном их открытии в шестнадцатом веке Альваро де Менданья, о том, что в 1819 году английским капитаном они названы по имени финансирующего плавание мецената островами Эллиса, да еще о провозглашении независимости 1 октября 1978 года в справочнике — только скудная география: девять атоллов с девятью тысячами жителей! Я опирался на рассказы очевидцев — помполита и Толи Степаненко: «Каллисто» на Фунафути заходило сравнительно недавно, в 75-м.

Зато какие у них воспоминания! И танцы вокруг, и угощения, и девушки мух отгоняли от гостей! Два дня островитянам крутили кино. Толя вспомнил, что реакция зрителей была неожиданной — не там, где интересно, а, например, где в кадре скакали на лошади.

Они хохотали на весь остров и требовали показывать эту лошадь! Не разберешь этих людей. Всю стоянку обменивались сувенирами (корму «Каллисто» завалили кокосами!), а кто-то из штурманов по глупости подарил на память советский флажок. Судно отдавало швартовы, и тут случился конфуз: островитяне спустили английский и подняли наш флаг:

«Не желаем быть английской, хотим быть советской колонией!» Пришлось задержаться и улаживать инцидент.

На большом сборе я честно пересказал то, что слышал. Действительность оказалась другой. Как это ни удивительно, в этом виноват страшный ураган Бебе, пронесшийся над островами Эллиса еще до визита наших судов, в 1972 году. Он уничтожил все;

в живых остались те. кто привязал себя к пальмам.

Ранним утром 20 декабря на горизонте показался атолл Фунафути. Издали огромный правильный овал его лагуны напомнил бирюзовое ожерелье, оправленное мелкими изумрудами. Островков я насчитал двадцать три, включая малюсенький с единственной пальмой посередине. А обитаем всего один!

От берега отделилась засверкавшая на солнце точка. Минут сорок она росла, но так и осталась алюминиевой скорлупкой, с которой, уцепившись за веревочный трап, перебрался на борт лоцман — босой, но источающий достоинство. Оказывается, причал в лагуне углублен, и якорь можно не отдавать. Недавно к пирсу сделан искусственный канал, но капитан нервничает: канал узок, коралловые шапки торчат под самым бортом на глубине три метра!

Да ничего — есть вроде и большие острова в атолле Фунафути! Вдалеке, под только что вставшим, но уже горячим солнцем раскаленно заблестели железные крыши.

Швартуемся. Судно немного длиннее причала — корма не уместилась.

Все-таки впечатление о величине острова обманчиво. Это в длину они велики, а в ширину... Тут, у пирса — всего метров пятьдесят, а за ними открытый океан! Середину островной полоски заняла дорога, ведущая в деревню-столицу Фонгафале. В полумиле на восток, уткнувшись в прибрежные заросли, ржавеет со времен прошедшей мировой войны остов японской шхуны. Гибкие тела выстроенные в ряде пальм не корежатся, а выгнуты по преобладающим ветрам. Над океанским прибоем тонкие голые стволы тяжело поднимают кокосовые веера, разбивающие запрятавшееся солнце на блики и лучистые осколки. Тихо, жара стоит такая, что невозможно вздохнуть! Пока прячемся внутри, под сенью кондиционера.

На пирс въехала полицейская машина, мотаются трактора и мопеды— тарахтение и пыль! Вот вам и первый сюрприз: зачем они, если в самом длинном измерении — на полчаса прогулки для Виктории Романовны?

Денег не будет по причине отсутствия их в государстве. Собственная валюта в виде пробных монет в Тувалу только появилась, пользуются австралийской, но и ее в кассе самого большого магазина не больше 100 долларов! Тем лучше, можно гулять бескорыстно.

Коралловый песок слепит глаза, смотреть невозможно даже через темные очки, а уж сделать фотографию... Выдержку надо ставить тысячную, диафрагму закрыть совсем, лучше шапкой! Через три минуты прогулки «на свежем воздухе» майки прилипли к телу.

Сквозь пот, застилавший глаза, слева от дороги удалось различить свалки жестяных банок и протестантское кладбище. Навстречу и сзади громыхает транспорт, попался даже столб с надписью «Автобусная остановка» — не оказаться бы под колесами! Зато пешеходы, хоть они и в меньшинстве, — полинезийцы, едва успевают отвечать «Талофа!»

Молин начинает раздражать. Он даже здесь умудрился найти лавку, в которой весь товар — две консервные банки да стираные майки, и уже щупает бусы.

— Есть ли еще шоп?

Молодой человек приятной наружности с радостным лицом специально слез с велосипеда, чтобы обстоятельно поговорить о дружбе, а тут торговые вопросы! К тому же Молин, за ненадобностью, уже совсем забыл английский и употребляет только «Хау мач?» и «Сорри» («простите»). Последнее слово в каждом следующем государстве он произносит все гортаннее.

Похоже, нас привели в самый большой столичный магазин, так как по соседству расположились хижины иностранных посольств. Кроме алкогольных напитков, в местном ГУМе почти ничего не продается и очередей нет — спрос и предложение гармонично сбалансированы. Зато в кассе показали несколько тувалинских монет. Молин выменял таки за 35 копеек, которые здесь более редки, чем у нас древнегреческие драхмы, тувалинских центов!

Улочки в деревеньке-столице очень чисты, для мусора — а это обычно банки из-под пива и соков — установлены специальные бочки. Вместо уничтоженных ураганом Бебе хижин с материальной помощью ЮНЕСКО выстроены одинаковые домики. Как все стандартное, они неинтересны, но, наверное, удобны: специалисты учли местные условия, предусмотрев даже особые серебристые емкости для сбора дождевой воды (другой на островах не бывает!). Все в таком домике просматривается насквозь. И в Самоа, и здесь понятие «воровство» неизвестно. Жители удивляются, если европейцы на свое имущество навешивают замки — зачем? Ведь все общее! Внутри, как и в традиционной хижине, циновки, в углу сложены чемоданы и корзины с одеждой. Правда, на стенах всегда есть немножко украшений из цветов, ракушек или тряпичных лоскутков. Зато в каждом жилище два, а то и три на полную мощность орущих транзистора, а у входа — обязательный мопед.

Под ногами путается ребятня. Непохоже, чтобы они когда-нибудь дрались — ни боевых шрамов, ни единого синяка под глазом. Разве это нормально? Мальцы в таком возрасте время от времени обязательно должны драться!

— Ванятка, поди сюда! — позвала Виктория Романовна.

В скопище смуглых выделяется голубыми глазами совершенно белобрысый ребенок — очевидно, наследство «зеленых беретов» с ближайшей американской военной базы. Но дискриминации никакой — все дети, независимо от цвета кожи и волосенок, дружны и одинаково любимы.

На главной площади Фонгафале в подарок островитянам ЮНЕСКО выстроило современную вместительную церковь, а напротив — фале-фоно, дом народных собраний.

В архитектуре фале-фоно сохранены местные традиции: высокая крыша, поддерживаемая по периметру столбами,— и никаких излишеств! Днем тут располагается базар. Он, конечно, беднее нукуалофского и сувинского — кокосы, рыба, готовая к употреблению еда в листьях. Может быть, здесь когда-нибудь танцуют? Мы давно наслышаны о зажигательных танцах туземных народов, а Тувалу — последняя на маршруте полинезийская земля, последний шанс... О, конечно! Вечером будут танцы! Вот и прекрасно, нужно уговорить помполита на вечернее увольнение.

На самой окраине Фонгафале разместился одноэтажный отель из восьми постоянно пустующих номеров —¦ вот куда надо ездить в командировки! И так прохладно!

Кондиционера тут нет, просто дом хорошо продувается сквозняком. А лагуна — само великолепие. Только изобретательница-природа способна подобрать такие краски: нежно зеленые пальмы над водой бирюзово-зеленых оттенков.

В отеле дед поискал старого знакомого — менеджера, с которым познакомился при прошлом заходе «Каллисто».

— А! Шот феллоу?

— Да, низенький такой!

— Нет, сейчас он работает на Фиджи, но в понедельник обещал приехать на холидэй.

Тогда хоть посмотреть на старый причал, у которого «Каллисто» швартовался. Теперь он пустынный, зарастает ракушками... Две девушки праздного вида сидели неподалеку на перевернутом ботике, и дед с Молиным отправились заводить знакомство. Не утерпеть, хочется искупаться! Может, зря дед не пускает (много, по его воспоминаниям, агрессивных акул). Но ведь купается же местный парень! Вдруг от всей этой индустриализации акулы подохли? И я тоже полез...

Пока обсыхали, познакомились. Чувствуется, что у юноши накопились ко мне вопросы.

Самый первый, женат ли я?

— А я нет, я еще молодой. А девушки, которые сидят на боте, плохие!

Эту свежую новость я сразу по-русски выложил деду с Молиным, за что едва не получил по шее: они вовсю уже толковали об «алофе».

— Знаешь ли ты Тапу Ливи?

Тапу Ливи — известный в Полинезии композитор. Одно время он долго жил вблизи Апии на Уполлу и даже написал песню в честь предоставления независимости Западному Самоа. Но потом, повинуясь зову родины, он простился с семьей и с одной дочерью вернулся на Фунуфути, где женился снова стал главой большой аинги.

Парень расцвел: Тапу Ливи его дядя, который прекрасно помнит заходившие советские корабли. Сейчас он немедленно отправится к дяде и передаст ему русский привет!

Наши «белые» запрудили весь остров. Так жарко, что хорошо бы на корабль, теневыми улочками... Пока я фотографировал кинотеатр — маленький сарайчик, залатанный жестью от бочек, — все растерялись среди пальм. Вдруг из-за зарослей послышался голос Нади большой:

— Кто-нибудь, помогите поговорить! Тут школа какая-то, учитель приглашает!

Никакая это не школа: похоже на контору, и «учитель» называет ее «каунсл-оффис». От жары у меня с английским случился какой-то запор. Пригласили внутрь отдохнуть в прохладе — кондиционер! Три стола, пять бумажек, женщины и еще один мужчина.

Спрашивает, не нужен ли нам госсекретарь или что-нибудь для нашего корабля. Я оглянулся на попутчиков:

— Нужен кому-нибудь госсекретарь?

Нет, спасибо, ничего не нужно: капитан с начальником экспедиции как раз решают дела на берегу. Толя Ребанюк насыпал папирос из пачки «Беломора» в горсть гостеприимному хозяину. Я еще объяснил, что это — русские сигареты «уиз емпти хоулз» («с пустыми дырками»). На этом распрощались и собрались уйти, но тут Надя большая спохватилась:

лучше пройти по холодку насквозь, к другой двери, чем топать эти три метра по пеклу!

Из головы не выходит до боли знакомое «каунсл-оффис». И вдруг я хлопнул себя по лбу:

— Надя, мы, кажется, были в парламенте!

Параллельным курсом в густых джунглях пробивал себе дорогу к судну и дед. Он в этих официальных словах должен быть дока. Ну, все правильно — Совет Министров!

Во государство — невзначай можно побродить по Совету Министров!

Обидно только, что вся моя информация на Большом сборе целиком не соответствует действительности: ЮНЕСКО совершенно цивилизовало столицу. Конечно, застроить клочок суши в два квадратных километра мировому сообществу ничего не стоит.

Степаненко с пом-политом и сами ошарашены — через пять лет ничего не узнать! А приезжие новозеландцы, фиджийцы строят все новые дома, и, по плану, скоро начнут воздвигать пятиэтажки! Зря не берут в долю Советский Союз — у нас опыт!

Родной корабль с домашней прохладой. Кто не любит тепло? А все же русскому человеку требуется хоть немного зимней вегетации! Конец декабря, вспоминаются снег и метели... Искупались в бассейне, потом в душе, и стало легче. Можно даже немного позагорать. С «манки-айленд» видно, как на восьмитонной океанской яхте, пристроившейся рядом, вывешены для просушки мокрые полотенца. Задрав головы, чтобы лучше рассмотреть такелаж, под бортом прогуливаются крепкий загорелый американец и молодец лет пятнадцати.

— Откуда пришли?

— Гавайи!.. А вы?

Оказывается, папа решил показать сыну Океанию. Думают управиться с этим за девять месяцев.

— Дэвису полезно, очень познавательно. В Полинезии много интересного!

Что же это Дэвис школу пропускает? А папа? Безработный, что ли?

Разговор с владельцами яхты закончить не удалось: по трапу (прилив, и трап стоит почти вертикально!) вскарабкались две миниатюрные женщины. Вахтенный отправил их прямо на «манки-айленд», где сразу стало шумно и тесно. Женщины застучали каблуками, затараторили, примерили на себя спасательные круги и, вручив мне свой фотоаппарат, потребовали снять их на память. Дело не сложное, но для показа судна я не готов. На счастье появился Слава. Я попросил его присмотреть, чтобы чего-нибудь не сломали, и спустился в каюту за шортами. Знакомились на ходу. Одна из женщин, Роза, на Фанафу ти с мужем-филлипинцем. Муж — доброволец-строитель, из тех, кто преобразует атолл до неузнаваемости.

С берега вернулись капитан с Юрием Петровичем и попросили узнать у гостей, в самом ли деле реально увидеть полинезийские танцы. Танцы? Конечно, можно, проходите в Фонгафале в 7 часов! По-судовому — это девять вечера...

В девять начальство еще занято: показывает кинофильмы руководителям страны. Но добро дали — по спикеру объявлено вечернее увольнение.

Ночь. Шелестят в лунном свете пальмы и гудит океан. В фале-фоно горел свет, расстилали циновки и готовились к репетиции рождественского представления. Танцы?

Это в другом месте! Два парня охотно вызвались нас проводить.

Действительно, четверо молодых людей профессионально справлялись с музыкальными инструментами. Они уже собирались уходить, но увидев публику, исполнили несколько песен. Танцы начнутся в десять — в полночь по-нашему! К тому же, танцы европейские, и вообще мы попали в ресторан...

Попутчики злились и ругали меня за «договоренность». Конечно, жаль, зато какая прогулка — как после выпускного бала в школе!

В ночи гул океана становится устрашающим, жутким. С внешней стороны атолла берег содрогается от пенистого наката. Страшно подумать, что здесь происходит в ураган?

Полсотни метров суши, едва выступающей из воды — разве это преграда? Я где-то читал о «болезни океана» : на таких островах беззащитные перед стихией люди иногда сходят с ума и сами выбрасываются в море. Кажется, что волны вот-вот перехлестнутся в лагуну, накроют с головой и спрятаться, убежать некуда. Скорее, скорее на корабль, надежный, уютно сияющий ксеноновым светом — там спасение!

Президент Тувалу в отпуске. Его замещает государственный секретарь, который выдал карт-бланш на любые работы в территориальных водах островов. В связи с Рождеством представителей на борту не будет: им как добропорядочным христианам в праздники работать грешно. А мы, ох, и грешим мы — только тем и занимаемся всю сознательную жизнь!

С берега доставили пакет от атторнея Тувалу: в ответ на нашу робкую просьбу поработать в воскресенье в самом атолле Фунафути, посоветовавшись с министром финансов и природных ресурсов, он дал официальное разрешение, но попросил, чтобы бот с водолазами ушел куда-нибудь подальше от острова и деревни, чтобы не мешать воскресному богослужению.

Пастор, третий по значимости человек в государстве, предполагает провести мессу специально в нашу честь и просит завтра прибыть в церковь. Мы выбрали из себя самых «набожных»...

В церкви играли на электрооргане. Все ее внутреннее пространство выстелено циновками, на которых, поджав под себя ноги, с библиями в руках сидели прихожане. Мы тоже поскрещивали, как могли, ноги, но они скоро онемели.

Простая кафедра, перед ней — столик с двумя букетами цветов, на стене циновка с надписью «Funafuti». Скромно и мило.

Ровно в девять утра на кафедре появился пастор и начал проповедь по-самоански. Язык — сама мелодия! Спохватившись, что мы не все понимаем, пастор стал давать английский перевод: «Бог создал мир за шесть дней, на седьмой отдыхал и всем велел...» Интересная информация, но что-то похожее было в лекциях по атеизму. Х-ха! Это ведь намек! Между прочим, водолазы сейчас работают. Скучно. Чтобы убить время, стали с Толей Степаненко смотреть в окошко. В народном доме напротив тоже служили мессу, но там кончили быстрее...

Удивительные дела: малахитовое море, сказочной красоты пальмы, на горизонте малюсенький островок с пляжем, невообразимо далеко от всякой другой земли и берегов, а тут месса... С ума они посходили со своим богопочитанием! Что вообще принесли на острова миссионеры? Ненужную здесь одежду, европейские условности, псалмы...

Псалмы, честно признаемся, замечательны. И какая полифония! Это те же национальные песни, только с библейскими текстами. Дирижер тоже есть, машет расческой в руке — наш вчерашний знакомый из «каунс-оффис».

Все запотело и онемело. Если месса продлится еще немного, придется выразить неуважение, вытянув ноги. Но мысли, как будто прочитаны — кончилось! Вот уж, действительно, слава богу! Теперь бы и послушать ангельское пение, стоя. Но все разбежались...

У выхода (наверное, правильно — на паперти?) встретились с Розой, которая шла под руку с Лоттой. Лотта — островитянка, видимо, служит у филиппинцев. По дороге мы разговариваем о том, о сем, стараясь выбирать путь покороче и придерживаясь пальмовой тени. Улица всего одна, так что пройти мимо дома Розы невозможно. Не зайдем ли мы в гости? А что — зайдем!

Дом хорошо продувается, как и все остальные такие же дома, но обстановка внутри не полинезийская: есть кухня, стол и кресла, шкаф с книгами. С потолка свисает сложное украшение из цветных лоскутков.

Муж Розы — типичный выходец из Юго-Восточной Азии: маленький, почти подросток, симпатичный. Пока женщины готовили воду со льдом, завели с хозяином вежливую беседу о планете и ее размерах, время от времени прибегая к карте мира, висевшей на стене. Советский Союз на карте не поместился, разрезан на две половины, а середину занял американский континент.

Самая чадолюбивая на судне Виктория Романовна попыталась приголубить смазливенькую трехлетнюю дочку хозяев. Но ее не так просто взять в руки — кусается!

У нас объявлен день открытых дверей: после мессы все население Фонгафале захотело посмотреть посланный богом «чудо-корабль». Трап прогибается, некоторые пошли в обход — через фальшборт! Жуткое столпотворение!

Пастор забыл сообщить прихожанам (а может, сам не знал?), что сегодня — самый длинный день зимнего солнцестояния. На родине он самый короткий. Теперь солнце будет догонять корму...

Надоедает ли в раю?

Маршрут предопределен географией;

из девяти атоллов Тувалу, кроме Фунафути, лишь лагуна Нукуфетау достаточно глубоководна, чтобы пропустить в себя судно.

До двадцать пятого декабря шла напряженная забортная работа. Ритм и автоматизм:


утренний выход, возвращение на обед, смыть с себя соль (не намыливаемся, потому что вода — дефицит), спать один час и снова в море. В лабораториях работа продлена до двух ночи;

идет обработка материала.

Устали. Особенно трудно подниматься на отход — вялость, не открываются глаза.

Вдобавок и в адмиральский час не отдохнуть: корпус облупился, матросы палубной команды скрежещут железом, отбивая старую краску. Юрий Петрович уже просил капитана сместить покрасочные работы на другое время. Капитан, кажется, недоволен, потому что существует твердое расписание вахт.

Отстегнули мыльницу, в нее перебрался Толя Ребанюк и уже минут десять плавает вокруг бота. Нырять никто не торопится: Молин подвешивает к себе грузы, Степанюк замедленно натягивает трико, Слава поплевывает в маску... Совсем не то, что раньше!

Только пом-полит, которого капитан отпускает с нами за ракушками, вполне готов, в руке держит ломик и хозяйственную сетку. Ребята из экипажа проговорились: с тех, кто с нами ходит на боте, взимается «ракушачий оброк» — на борту они показывают улов, и капитан лично отбирает половину в свой «фонд». Припрятывающих добычу и неудачников, ^которым ракушки не попадаются, в море не пускают. Два дня назад был такой эпизод:

третий помощник Игорь от капитанских глаз стал засовывать моллюска в плавки.

Хорошо, что это заметил Степаненко:

— Дай-ка сюда. Это же конус марморатус! Ты с ума сошел — стрельнет стилом, и плакало твое мужское достоинство! Можно и вообще в ящик сыграть.

Помполит, так и не дождавшись напарника, бухнулся в воду и вдруг отчаянно забарабанил ластами назад, к трапику:

— Под бортом акулы и свал!

— Много?

— Не успел сосчитать — стая! Одна на меня пошла.

— Толя, греби назад!

Подтянули мыльницу, завели двигатель — придется перебираться на другое место.

Возле острова Сававе оказалось получше, и глубина подходящая — метра два-три, Я подныривал к коралловым зарослям, как вдруг заметил совершенно голого человека, без маски и трубки. Кто это так злостно нарушает технику безопасности? Не обращая на меня внимания, человек-амфибия нырнул к большой раскрывшейся тридакне, ловко надрезал ей фиолетовую мантию, и тут же, под водой, стал запихивать в рот. Как не захлебнется? Видимо, очень голоден. Надрезав еще лакомства и намотав его на руку, человек влез на борт бота и заулыбался, что-то объясняя по-самоански. Мы ничего не поняли, как и он нашего английского, но расстались дружески. Полинезиец взмахнул руками и легко и свободно, как дельфин, поплыл к берегу. А там праздновалось Рождество...

Сававе — большая деревня. В ней проживает 900 человек, которыми управляет Совет из десяти наиболее почетных вождей. Есть также островной президент: из-за удаленности атолл Нукуфетау подчиняется правительству номинально. Президент владеет огромной печатью, которую он с удовольствием поставил на сертификат, удостоверяющий, что эти места советский корабль посетил впервые. Зато Корпус мира устроился тут основательно и давно: 23-летний американец Ричард Макбраид — советник президента, а его жена Калинк занимается воспитанием детей. Все эти уважаемые люди побывали на корабле и с удовольствием отобедали. Я заметил, что если деликатесы восточной кухни предназначены лишь для пробования с последующим выражением восхищения, то наша устраивает любой желудок!

Последовало приглашение отметить Рождество. Из-за языковых недоразумений группа энтузиастов засобиралась было в деревню ночью, но потом сообразили, что ночь — это для празднования в семейном кругу. До самого утра с берега доносились пение и удары барабанов...

Полинезийские танцы мы все же увидели!

Отлив и большая осушка. Подойти к острову можно только по искусственному каналу, пробитому в рифах направленным взрывом. Но проход узок и неглубок, доступен лишь пирогам, и бот пришлось оставить на полпути. Дальше — босиком по острой ранящей ноги коралловой бесконечности, в слепящем изжаривающем пекле.

Чистая деревенька. Коралловый песок хорошо фильтрует воду и жидкие отходы, а мусор... Куда островитяне девают мусор? Хотя, откуда ему взяться: что нашли — сразу и съели, бумажки не валяются — газет не читают, а бюрократия пока обошла острова стороной!

Церковь, дом пастора, американских молодоженов Макбрайд и народный дом образуют центральную площадь Сававе. Сам фале-фоно огромен, и может вместить всех жителей без исключения. Это истинно народный дом;

народ отдыхает на полу по-семейному, многие даже принесли с собой кастрюльки с пищей. Пища хорошая и вкусно пахнет:

свинина, рыба, рис...

Нас заботливо усадили на корточки, и самые молодые девушки подали каждому по молодому ореху. Утолить жажду — очень кстати! Молин с доктором заспорили, чья девушка красивее. А по-моему, самая лучшая досталась мне: пожалуй, я попрошу еще один орех!

Между тем, сформировались две группы танцоров — от северной и южной сторон деревни. Трижды протрубил рог, собирая на торжество.

Из середины правой группы встал «дирижер», что-то сказал, просвистел в свисток, и тогда по периметру дома поднялись девушки и юноши в юбочках из травы, украшенные цветочными гирляндами — танцы и пение начались! Танец плавный, а песни — чудо песни! Может быть, это солнце и коралловый песок, пальмы и лагуна — может быть, но мне показалось, что такой музыки не услышать нигде! Она никогда не звучала по радио, и не ищите сравнений и эквивалентов — это можно услышать только в Полинезии! Так ли было с Одиссеем, слушавшим сирен? Но сирены безобразно кровожадны, а здесь — лазоревое море и совершенная человеческая красота! И только когда замолк последний звук, я с недоумением заметил, что его источник — всего один музыкальный инструмент.

Обтянутый кожей металлический ящик, но что же они на нем вытворяют!

Наступила очередь «южных». Их «дирижер» рассказывал, по-видимому, что-то остроумное и шутливое, но не обидное для «северян», потому что смеялись все. И снова танцы и пение под аккомпанемент погнутой металлической канистры. Нет, не зря так хотелось услышать и увидеть полинезийские танцы — это и этнографическое, но еще больше эстетическое наслаждение! И опять «северные», в ответ - «южные»! Танец ускоряется, так темпераментно мелькают смуглые руки!

Но вот затихли барабаны, и наступила торжественная минута. Реквизит убрали, с циновки поднялся президент. Он сообщил, что в знак высшего уважения Совет принял решение подарить капитану и начальнику экспедиции по острову, а также присвоить им титулы с их названиями. Рев восторга! Слова приветствия захотели сказать и все другие члены Совета. Они говорят подолгу: тут ценится красноречие, а торопиться некуда — времени и пространства сколько угодно!

Наконец все выговорились, прием окончен и можно посмотреть деревню. Мальчишки прыгают вокруг Юрия Петровича: «Сакалуа! Сакалуа!»— так называется подаренный ему остров. Танцоры уже сняли свои юбочки и отдыхают возле хижин. За нами увязались две совсем молоденькие девушки писаной красоты и недвусмысленно приглашают в кокосовую тень. Игорь рассмеялся, показывая на бредущего следом Семена Михайловича:

— Нельзя, помполит не разрешает!

Чего-чего? Это девушкам непонятно. И нам непонятно, что они в нас нашли — вон сколько красивых парней!

О естественности нравов и любвеобильности полинезийцев молва идет еще со времен матросов мятежного «Баунти», нашедших свое счастье среди таитянских вакхинь. На святость брачных уз даже миссионеры давно махнули рукой. Дети — боже, сколько здесь детей! — всеобщие, их любят все, и они сами любят всех подряд, здесь вообще царит любовь. В этом есть и биологический вопрос, оставленный пока без ответа: почему на изолированных островах, при неизбежности множественных браков и любовной свободы не наблюдается вырождения? Наоборот, внешний облик островитян оставляет впечатление их физического совершенства! Так было во времена Коцебу и Кука, так есть и сейчас. Даже старики стройны и красивы, а больных нет совсем!

Коралловые острова Южных морей, по единодушному определению путешественников, — последний рай на земле! Но и в раю не все места равнозначны. Какое лучше? Вот на Сававе Молин с удовольствием бы пожил года два:

— Как вспомню, что в Москве на работу сначала на автобусе, потом в метро, троллейбус — туда-сюда три часа! А тут хорошо: пляжи, солнышко, девушки и никаких забот!

Даже я пожил бы здесь недельки две! Больше не выдержать, уж больно мы испорчены цивилизацией, слишком далеко ушли от простого биологического предназначения человека! Нам ведь подавай библиотеку, театр, умное общение...

Ныряли у «капитанского» острова, но он оказался пустынным. Другое дело Сакалуа:

песчаный пляж, гнутые пальмы, растения и плоды в ассортименте! А главное — никого:

если сколотить сторожку, можно писать монографии! Сушу исследовали досконально и выбрали Юрию Петровичу подходящее место для гаража: раз уж в Полинезии развелось столько автолюбителей, нельзя и нам ударить лицом в грязь! Прилегающие воды тоже богаты: водолазы выловили несколько прекрасных экземпляров огромных шлемов.

— Касиусы, — важно объяснил «по-латыни» Федя.

В качестве представителя рыбьей фауны к профессору подплыла двухметровая акула.

Наверное, знакомиться с владельцем острова. Не успел Юрий Петрович оправиться от «знакомства», как я доложил ему, что Молин ворует профессорские плоды. Молин почти час обирал панданусовые деревья, наполнив два мешка, после чего еще зачем-то выломал несколько палок. Одну такую палку он взял себе, другую принес в каюту Юрия Петровича, а третью подарил мне. Я вежливо отказался, но уже во Владивостоке Молин притащил мне ее домой. Палка долго валялась, пока жена не приспособила ее к половой щетке. Бьюсь об заклад, что подобной конструкции из отечественной щетины и растения с полинезийских островов Тувалу больше нет ни у одной домохозяйки!

Послеобеденный выход не забортные работы не состоялся: на каноэ прибыли вожди и сообщили, что в деревне для нас приготовлен обед. Плавсредства подняли на борт, каноэ взяли на буксир, и через час судно бросило якорь невдалеке от Сававе.


Кроме вахтенных, на берег разрешено идти всем желающим. Неожиданно отказалась Оля:

— Чего я там не видала? Все эти острова на одно лицо! Уговоры не помогали, пока на вахте не сменили Валеру. Валера — Олина пассия, так что у острова, как выразились уговаривающие, появилась собственная «морда лица»...

В центре фале-фоно установлен большой стол, на котором в блюдах из листьев и травы разложены деликатесы. Четыре девушки по углам веерами отмахивали от них мух.

В качестве аперитива принесли орехи. Мы со Славой сообразили, что выпивать молоко до дна ореха нецелесообразно — сразу подадут другой: так и просидишь с ним в руках, когда вокруг очень интересно!

Когда закончились приветственные речи, можно начинать угощаться. А ля фуршет! В плетеную травяную корзинку сам кладешь, что угодно душе. Дело, конечно, не в еде, но любопытно попробовать, Вкус свинины известен: я положил себе мясо тунца, ломтик жареного плода хлебного дерева и таро. Остальное слишком непривычно и рассчитано на любителей, вроде Молина. Я двинул его, чтобы он вел себя поприличнее.

— Отличный корм! — заурчал Молин, пытаясь поглубже запихнуть не прокусывающийся корнеплод. Он-таки объелся, и два дня потом глотал бесалол.

После трапезы принесли воду для омовения рук, и сразу заиграл инструментальный ансамбль. На этот раз танцы европейские, хотя исполнялись с аборигенским темпераментом. Игорева партнерша творила бедрами такое!.. Даже успевала в ритме музыки пролезать под ногами.

Внезапно музыка смолкла, и попросили спеть нас. Делать нечего: Игорь взял гитару, расстраивал ее полчаса, и под фальшивый аккомпанемент мы, как сумели, исполнили национальную русскую песню «Катюша». Еще хуже получилось с «национальным танцем». Как это делается у нас на Руси? Оля еще так-сяк помахала платочком, а Федя на «присядке» под ликование зрителей грохнулся об пол. Вежливые члены островного Совета все же сказали, что русские песни слышали впервые (святая правда!), и они им понравились. А это — вряд ли!

С большой ответной речью выступил наш капитан. Он непременно решил произнести ее по-английски. Получалось громко — на весь народный дом и окрестности, но не очень понятно даже соотечественникам. Капитану взялся помочь Ричард Макбрайд: он переводил... тоже на английский. Оба «английских» вызвали у островитян бурю восторга и аплодисментов!

Ну, все — отпотелись! Местная молодежь предложила футбольный матч. Повезло Толе Ребанюку: в своих судкомовских мероприятиях сможет поставить жирную галочку! Пока он набирал команду, смотрели северную часть деревни. Хижины традиционные, полинезийские: деревянные столбы, крыша похожа на беседку;

обстановка тоже без особенностей. Но вот транзисторы, магнитофоны... Откуда у островитян деньги? Деньги, оказывается, многие зарабатывают на Науру: почти десятая часть тувалинцев завербована тамошней фосфатной компанией, да еще 300 человек (из девятитысячного населения страны!) — матросы на иностранных судах.

А на площади пыль стоит столбом. Удар! В самую первую минуту игры Толипы ворота украсил великолепно посланный гол, в следующую — еще один! Местным ребятам на жару наплевать, играют и головой и пяткой— одиннадцать Пеле. Только в конце из вежливости хозяева приостановились, чтобы дать возможность «размочить» игру — 1 : 8!

За такой счет старпом пригрозил лишить игроков обеда. Представляю, что думают о нас островитяне:

— Петь не умеют, танцевать — ни в дугу, и футболисты никудышные. Что они делают на своем корабле?

Вечереет, но зной не спадает. Нас провожали всей деревней. Викторию Романовну едва удалось оторвать от детей: они вместе разучивали полинезийскую песню, а у Виктории Романовны с самоанским туго!

До бота каждый добирался своим способом. Надя большая бухнулась в воду прямо в платье, и оно расплылось от ее тела по всему каналу. В складках материи видно было Надино лицо, которое фыркало и выражало блаженство.

— Талофа! Прощайте, милые, красивые люди!

Как нарочно, вода теплая — за тридцать, чудной прозрачности, и подводные пейзажи великолепны! Подозреваю, что такой эффектный день природа подарила напоследок. Так и оказалось: больше забортных работ не было, если не считать, что потом, на Науру, водолазы и Молин у берега пытались пугать акул...

Помпон отбивал себе на память коралловую ветку, и усиленный в воде скрежет больно отдавался в барабанных перепонках. В этот момент появились манты. Пара грациозных животных остановилась, их огромные крылья едва шевелились, как прибрежные волны в штиль. Тут и напоролся на них бурно плывший к боту помпон. Когда в маске у него возникло препятствие, коралл выпал из рук и — свят, свят! -ласты выбросились вперед, тормозя и отрабатывая назад. Комедия! А манты еще немного покрасовались и медленно ушли в синеющую бездну...

В тропиках ночь наступает внезапно. Мгновенно посерели и уменьшились острова, пропали даже тени, и только нарастающе ухало в океане в четырехмильной невидимости...

Было почти темно — сумеречный цвет. Остро пахло землей. Я пошел к железной дороге, куда шли все. Крупно наехала насыпь, так что видны стали отдельные песчинки.

Вдруг все стало объемным, стереоскопическим, взгляд съехал выше, и появились кусты, сплошь покрытые белыми цветами. Буйство цветов! Они были такие свежие, лоснящиеся, с капельками влаги. Бутоны разрывались и одуряюще пахли! Взгляд невозможно было оторвать от ветки, на которой пухли на глазах и лопались, и вспрыскивали волну жасминового запаха все новые, потрясающе свежие цветы! Природа, как перед бедой, торопилась размножиться. Было тихо и только оглушительно лопались бутоны. Люди стояли, не смея вздохнуть, застыв в неестественных позах, в которых застало их вечернее чудо. И тогда, позабыв про людей, про все на свете, стоявший на откосе парень так же безоглядно, торопясь, стал целовать свою подругу!..

— Что? Где мы, Молин?

— Спи, это ночь.

—Мне приснилось... что все нереально: сказки быстро кончаются.

Новый год: день и ночь Последние дни декабря. В Океании — сплошной рождественски-новогодний праздник.

Елки, наконец, достали из холодильника. За три месяца они почти не осыпались. Одну установили в кают-компании, другую принайтовали к мачте. Женя-Нептун превратился в Бабу Жару, а элементарно не хватает Деда Мороза.

Внутри что-то сильно взведено, если дозавести еще немного, пружины лопнут. Это может сделать даже Виктория Романовна. Я уже ощущаю от нее неудобства. Вчера к празднику она постриглась и, значит, ей немедленно нужно посвятить стихи. И еще вспомнить слова старых песен и напеть что-нибудь из Никитина или Суханова — все немедленно! Ну, пела бы себе по-самоански...

После полуночи в кают-компании интимный полумрак от двух-трех расписанных гуашью плафонов. Помигивает елочная гирлянда, на полу и столах разбросано конфетти.

Там магнитофонные «итальянцы», Оля, Валера и Слава с Тамарой. Тамара, наконец, никуда не торопится. И пусть: ей досталось в Полинезии! Новогодней ночью кают компания не популярна: кто-нибудь случайно заглянет, поищет, не осталось ли апельсинов -ив микроколлектив. Не убывает толпа курильщиков на корме — все в белых манишках и галстуках. Остальные разбрелись по каютам, и трюмы гудят!

Я пошел к деду. В последний месяц мы встречались редко — выматывали забортные работы. В дедовой каюте не протолкнуться, ему и самому там нет места. Нет, лучше — на «манки-айленд»! Наверху, в горячей влажной темноте хорошо думать о прохладном искрящемся снеге...

После спасательных работ на кавказском перевале я долго не мог заставить себя поехать в горы. Но, вернувшись из санатория, тренировки не забросил. Летними вечерами после работы я садился на свой старенький «Чемпион» и ехал на водохранилище. Там мы катались на водных лыжах. Разрезать маслянистую водную поверхность, поднимая на повороте стену играющих радугой брызг, чувствовать, как легко подчиняется каждая мышца, бронзовые тела в лучах натрудившегося за знойный день солнца!..

Водные лыжи — увлечение неожиданное. Брат моего университетского друга Вити Новоселова привез эту диковину из Прибалтики, и Витя предложил как-то прокатиться на Комсомольском озере. Было еще много желающих, но кататься скоро запретили досаафовцы — в зоне отдыха не положено. Нельзя так нельзя...

Боюсь, что этот неожиданный сюжет снова уведёт меня в сторону, но уж очень поучительный сюжет: из этой невинной забавы в стране родился красивый и здоровый вид спорта, появились чемпионы мира и Европы. Как раз сейчас, когда я пишу эти строки, последние известия сообщили, что в Лондоне, на проходящем там чемпионате континента золотую медаль по фигурному катанию заняла наша соотечественница - Витина воспитанница. Значит, Витя Новосёлов, заслуженный тренер СССР, сейчас там...

Витя был великолепного спортивного сложения, контактен, самолюбив и красив. У таких обычно много друзей. Почему-то не прислал новогоднюю радиограмму. Хотя теперь у него так бывает, что поздравить невозможно — какая-нибудь командировка в Италию, тренерство...

Так вот, кататься на Комсомольском озере нам запретили, но Витя притащил таких влиятельных сынов, что досаафовцы на время прикусили язык. Пользуясь затишьем, мы поставили трассу и усиленно готовились к официальным соревнованиям. Тренировались и по ночам: все физики, так что подсветить буи не составило труда. Попробовали клеить лыжи сами, пробовали всякое снаряжение. Не хватало фалов, и тогда я приволок капроновую альпинистскую веревку. Ее испытания закончились конфузом. Катер набирал обороты, лыжник сидел на старте, а веревка тянулась и тянулась и вдруг выстрелила испытателем, как из рогатки! Понятно: фал тянуться не должен.

Наступил ноябрь, похолодало. На пирсе в халатике мерзла Марина, дожидаясь, пока откатают все, чтобы еще разочек... (На другой год в Севастополе она упросила протащить ее за быстроходным военным катером. Марина попала под винт, ей оторвало обе ноги, но когда несли на носилках, она не стонала, только повторяла, что все равно будет кататься на водных лыжах. Ей сделали протезы, и она даже ходила в горные походы. Спутники не догадывались об увечье. Потом Марина уехала на Камчатку, и там встретила свое счастье.) Наступил день соревнований, была пресса, среди спортивных обществ за воднолыжную секцию началась конкурентная борьба: предлагали залы, катера и бензин! А едва ли не единственный тогда в стране воднолыжник, которого Витя не забыл пригласить из Москвы, прочувствованно говорил:

— Великолепные вы ребята, а вот правил не знаете!

И тут же на песке стал чертить и объяснять, как это делается во Флориде...

Потом мы ездили на Химкинское водохранилище - на первые Всесоюзные соревнования, в моей гостинке перебывали все воднолыжники страны, тогда ещё немногочисленные, пели тянущиеся к горам, лыжам и молодости менестрели, приезжала потрясшая искренними нежными песнями Ада Якушева... Был ещё съезд воднолыжников в Колонном зале Дома Союзов, где состоялась встреча с Юрием Гагариным...

Случилось несчастье: Витя сломал ногу на горнолыжной трассе. Он был нетерпелив, лежать не умел и ломал ногу еще дважды. Какой-то маленький кровяной тромб из-за повторявшихся переломов закупорил сосуд— у Вити парализовалась половина тела. Под угрозой для жизни врачи посоветовали бросить аспирантуру. Витя Новоселов мог стать хорошим физиком — стал тренером, талантливым тренером, воспитавшим чемпионов страны, Европы. В водных лыжах начали побеждать совсем юные, а меня уже снова неудержимо потянуло в горы.

После длительного перерыва обычной лагерной нагрузки не хватало. Между скальными и другими занятиями мы бегали на окрестные перевалы, добирались до верховьев ущелий.

Среди новых товарищей тогда у меня появился Пашка, так и оставшийся на всю жизнь.

Мне доставляло удовольствие показывать ему, впервые попавшему на Кавказ, ручьи, снег и вершины... Но и не только это. Родство душ возникает при встрече, случайно, но остаётся навсегда, если оно - родство!

Пашка с матерью жил в коммуналке, в самом центре Москвы. Я приезжал часто, и за разговорами мы не замечали, как наступало утро. А потом бегали на Пионерских прудах.

Раньше эти пруды назывались Патриаршими. Однажды я привез Пашке журнал «Москва»

с «Мастером и Маргаритой». Мы сидели и читали с ним прекрасную булгаковскую фантазию на скамейке, на которой, быть может, в час такого же небывало жаркого заката Воланд предсказывал судьбу председателю правления МАССОЛИТа Михаилу Александровичу Берлиозу... Фантазия смещалась на бытие, и прохожие превращались в домоуправителя или в Мастера, грустно смотревшего сквозь очки, а рядом жутко смеялся Кот-Бегемот. Что будет с нами через год или хотя бы завтра? Вдруг неведомая Анка не только купила, но и успела уже разбить у трамвайного турникета бутылку постного масла...

Я вздрогнул от прикосновения.

— Ты, дед? С Новым годом!

Глаза привыкли к темноте, стали лучше видны разрезаемые носом и отваливающиеся пенные платы. Упругий встречный ветер тормозился, упираясь в покрытую солеными каплями грудь.

Не настоящий, противоестественный Новый год! Будто-бы Воланд, подмигивающий с матового неба бездонно пустым глазом, переместил в четвертое измерение. Скоро экватор, с другой стороны...

— Как дела, дед?

Это не вопрос даже, а вступление к разговору.

— А! Всякие навязчивые воспоминания. Вот вспомнил давнюю жену. Удачно как раз стояли — у домашней стенки. Ребятам деться некуда, пришли колядовать. Ну, море шампанского! Гляжу, моя пьет уже из бокала третьего механика, а еще косится на второго. Вышла, вернулась намазанная. Не то, чтоб вульгарно себя вела, а так — оставить впечатление...

— Бывают женщины, которые не хотят от себя впечатления?

— Не бывают. Зато каждой нужна семья. Я как мужик скажу: я хочу прийти домой!

Чтобы было чисто и уютно, вкусный обед, чтобы встретила милая и ласковая, домашний халатик... Грязь и любовь — вот что несовместимо!

— Ну, дед! У нее тоже, наверное, требования. Женщине муж нужен как защита и опора, как любовник! Какая ты опора или любовник, если тебя почти десять месяцев не бывает?

И еще неизвестно, как себя ведешь в этих рейсах. Не святой ведь?

Лица деда не было видно — темно, а любопытно, какое у него сейчас лицо. Деда можно понять, на своей точке зрения он стоит прочно. «Немалый опыт»... Варя, что ли? Какой, к черту, опыт, если человек всю свою жизнь тычется в одну и туже дверь! Обожжется, отпрянет и опять туда же. Существуют ведь и другие женщины — по его критериям!

Понятно, он обречен выбирать одних и тех же.

Человек мотается по свету, если у него не все в порядке в личной жизни. От пустоты бегут в море, в горы, по командировкам. Чтобы острыми ощущениями заполнить вакуум, приглушить в себе комплекс неполноценности. Физические перегрузки человек переносит легче, его разрушает психологическая борьба с равновеликой силой — другими людьми.

На самом деле, друг без друга люди не могут, но часто они несовместимы. Это у полинезийцев отношения гармоничны, естественны, и они по-своему счастливы. У нас трудно: мы опутаны тысячью условностей.

— Если бы можно было узнать, что думает другой! Но точно знать. Нам слова мешают:

женщина кричит о ненависти, а на самом деле, оказывается, любит... Открыть бы всем черепушки и все увидеть: этот выражает восхищение, а в действительности льстит, тот говорит тебе гадость, и сам же ждет твоего опровержения. Я заметил: чем сильнее любишь, тем больше сомневаешься — комплекс неполноценности! Сейчас мы с тобой говорим обо всем — палуба, ветер, тропики. А так...Оказывается, я для каждого собеседника подбираю слова: эти сказать лучше, теми могу обидеть. Слова часто подводят. То есть, ты понимаешь меня? В каждом разговоре я играю роль — себя, выраженного в словах! Я бы открыл свою черепушку: смотрите — я говорю правду!

— Это, дед, метод психоанализа. И пришел ты к нему совершенно самостоятельно.

— Фрейда не достанешь! А по-моему, зря: сколько бы людей не поломалось бы, если б не тратило сил на борьбу формы проявления со своим содержанием! Ты постомтри, какие мы закрытые, застегнутые на все пуговицы! Подавить раздражение, проявить выдержку и самообладание — считается достоинством. А я думаю, что аутотренинг — это опасные эксперименты над собой. Доусовершенствоваться можно и до безразличия...

— Вадим?

— Вадим — это самый большой эгоист, которых я знаю. И я любил его. Одно на другое перемножилось, и получилось предательство. Аутотренингом он занимался успешно — ровный, спокойный, жить ему легко: пришел человек, ушел — не волнуется, себя всегда оправдает. Но это автоматизированное спокойствие, не человеческое...

— Неправильный ты, дед, сложный!

— Правильным бывает только Четверг, люди все неправильные!

— Я не это имею в виду: разный ты очень — заборчиком...

Полина ушла из кают-компании после часа. Новый год? По-нашему, он наступит утром.

Утром будет дежурство. Томка осталась со Славой, до обеда отоспится.

Полина посмотрелась в зеркало шкафчика, разделась и упала на койку, накрывшись одной простыней: жарко, в тропиках все так спят.

Из-за переборок доносились музыка, топот, смех — за переборками праздновали Новый год. Под иллюминатором всплескивалась волна, скрипы, шорохи... Надо закрыться, Томка постучит, а так — мало ли чего. Полина подошла к двери и повернула ключ.

— Может, на палубу?

— Пойдем!

На корме курили и смеялись полуночники.

— На верхнюю? Там никого!

А что, Томка, куда тебе торопиться? Торопилась, торопилась — что толку? Скоро двадцать три. И на корабле даже моря не рассмотрела!

Палуба немного покачивалась, все качалось. Покачнулся и Слава, прямо к ней.

— Можно?

— Зачем спрашиваешь, когда уже...

Опираясь спиной о мачту, Слава прижал к себе. Так хорошо. Поцелуи Вадима были другими, обжигающими, как и прикосновения. Если бы потребовалась пересадка, если бы пришлось пересадить его сердце ей, а ему ее сердце, они бы не отторглись, потому что они одинаковы: отторжение бывает, если ткани чужеродны. Все тело Вадима было ее собственным телом. Со Славой не было неприятно, нет. но если пересадить сердце... Оно бы, наверное, отторглось...

— Проводи меня, поздно.

— Не поздно, а уже рано! Ты же выходная.

— Ну и что? Полине нужно помочь. Столько уборки!

— Что ты, Поля? Закрылась...

— Боюсь. Я вообще одна боюсь. Так и не заснула — музыка, шумно.

Полина опустилась на койку, обхватив руками подушку. Смятая простынь валялась на полу.

— Ну, а как у вас? Что будет?

— Не знаю. Я... я, наверное, однолюбка! И потом, у него же семья.

— Ох, Томка! Жалко мне тебя.

В каюте предрассветные сумерки, и похрапывает за шкафчиком Молин. Не люблю сумерки, когда все серо. Я включил лампочку в изголовье: скользкий пластик, памятка по тревогам, номер бота, в который садиться на случай кораблекрушения... Вот и наступил Новый год!.. Здорово же я загорел, неужели это можно отмыть? Проплывают лица, бесконечно далекие отсюда. Из далека их даже легче рассматривать: Феликс, Саша Бакланов, Пашка на Патриарших прудах, Марк Догеров в Антарктиде — сейчас мы с ним в одном полушарии... Нет, он в восточном!

У меня было много друзей. Почему было? Просто до них... сколько же? Тысяч двадцать пять километров! Иногда они мешали, даже раздражали. Я приспособился работать среди разговоров и телефонных звонков. Витя Новоселов звонил после двух ночи: у него оставалось только это время. Мои друзья использовали свои шансы! Вызванные издалека, мелькающие в дрожащем пластике лица подвижны. Какие красивые лица!



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.