авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |

«А. М. ЛЮЦКО ПОЛИНЕЗИЙСКИЙ РЕЙС МОСКВА 1998 ...»

-- [ Страница 6 ] --

Подгоняет попутное течение. Оно гонит к экватору — середине Земли, маленькой точке, в которой, по мнению обитателей последнего на планете рая, помещается рай сущий! Эта точка, почти невидимая на картах называется Науру...

Отступление третье Хладов затянул в самом неподходящем месте. Он опять вернулся к своему резиновому стилю, к которому привык после ухода Кошина, постоянно экспериментировал, менял варианты, схемы и всякий раз хмуро говорил:

— Сыро, надо еще повозиться.

Он сам назначал срок, но в срок не укладывался. Под угрозой оказались договора.

Затягивались и гималайские работы. В университете создали конструкторское бюро с опытным производством. Часть сотрудников пришлось перевести туда. Ледниковая работа теперь выполнялась в новом институте при физфаке, куда вынесли всю научную проблематику, оставив на факультете только учебный процесс. У нас получилось сложное хозяйство, разорванное и разбросанное по пространству. Нигде не было критической массы людей и везде не хватало приборов. Каждый день приходилось объезжать эти владения: сначала к конструкторам, на участки монтажа. Потом я ненадолго заглядывал в институт и снова возвращался на кафедру, где дожидались студенты, аспиранты, экспериментировал Хладов. На столе лежала почта — письма с просьбой разработать то и это, а также «свежая» продукция НИС: новейшие формы отчетов, бланки...

Однажды позвонил Шунич:

— Тут нас с тобой пригласили на чествование. Я не поеду, скажешь что-нибудь от нас юбиляру — он все-таки твой друг!

Я взорвался:

— Начиная с некоторого служебного положения друзей не бывает!

-Да?

Я почувствовал, что Шунич внутренне напрягся, отнеся эти обидные слова к себе. Мы, действительно, стали реже встречаться неофициально;

времени для этого не хватало, а у Шунича и помимо моих дел было предостаточно. Но я, конечно, имел в виду не наши отношения — они оставались нормальными. Просто большая работа не терпит слюнтяйства.

Может быть, поэтому так трудно оставаться в приятельских отношениях с ушедшими наверх? От кого-то не стало отдачи, кто-то ждет продвижения, рассчитывая на личный контакт... Былые связи — оковы для ушедших наверх.

Труднее стало организовывать экспедиции: на испытания нужен был один из опытного производства, другой из института, третий от НИС — три разобщенные организации, три бухгалтерии! Я начинал чувствовать грань закона.

Молодые ребята образовывали семьи. Первым женился Витя Меньшиков. Жить молодоженам было негде, а тут подвернулся кооператив;

Витю пришлось отпустить на полставки в другое учреждение. Безнадежно влюбился Сорокин. На работе у него все валилось из рук.

«Ищи любимую, если хочешь счастья! Наука без любви не оплодотворяется!» — написал мне когда-то Коля Киселев. Конечно, научная работа требует полной отдачи.

Если ей даже немного изменить, она гордо уходит, и тогда не догнать. Счастливые и опустошенные — не творцы, лишь среднее между ними состояние неудовлетворенности плодотворно. Может быть, поэтому у гениев чаще, чем у других, не ладилась личная жизнь?

Семьи требовали времени. Меньшиков нашел и третий заработок. Мы продолжали жалеть его, самого «бедного», хотя теперь он получал больше Хладова.

— Тебе обязательно нужна трехкомнатная квартира с паркетом?

— спросил я его.

— Квартира у меня навсегда. Что, я потом буду строить другую? Ничего, скоро уже расплачусь!

Ах, Витя! Он не знал (или лукавил?), что в трехкомнатную квартиру и мебели влезает больше! Жена захочет дачу, чтобы как у всех. И автомобиль в наше время не роскошь.

Стоит один раз пойти по пути потребностей.

У нас уже Витя почти не появлялся, но от альпинизма отказаться не спешил. Однажды он принес ходатайство федерации отпустить его на оплачиваемые сборы с сохранением заработка по месту работы. А мы зашивались: заканчивался ответственный этап.

Меньшикова на сборы я не отпустил. Тогда он решил обойти меня через Шунича.

Законы служебной этики Шунич соблюдал неукоснительно. Выслушивал он всех, наедине мог поправить или посоветовать, но через голову непосредственного руководителя решений не принимал никогда!

С работы я обычно возвращался после десяти. Только дома можно было поработать, а еще подготовиться к завтрашним лекциям. Или я неправильно организую свой труд?

Пишут ведь, что рабочего дня не хватает только неорганизованным! Поделились бы опытом! Одной преподавательской работы хватает за глаза. Лекция так и засчитыва-ется в план — два часа, хоть даже среди многоопытных коллег я не знал никого, кто бы тратил меньше шести часов на ее подготовку: спецкурсы — это плотная информация!

Преподавателям не грех бы заниматься научной работой и самим;

не обучать же по воспоминаниям и устаревшим книжкам! Когда обязательная нагрузка — примерно часов в год, каждый из которых, как и лекции, не учитывает реальной затраты времени, а еще в преподавательском плане десяток глав с нагрузками, за которые нужно отчитываться письменно. Кто-то рассказал, что во время войны оставшиеся в вузах взялись нести тройную нагрузку за ушедших на фронт. Такой она и осталась. Мы завидовали полякам из дружеского Ягеллонского университета: у них лекции и лабораторные занятия укладывались в 120 часов, остальное -— научная работа в лабораториях! Мы завидовали и их студентам, которых можно было обучать индивидуально, не на бегу.

Усталость выматывала. Нервы напряглись на последнем пределе. Ночью позвонил Витя Новоселов:

— Доведешь себе до дурдома!

— В самом деле, Витя, — невпроворот.

— Вчера я похоронил одного такого в расцвете лет: ему тоже было некогда.

Я огрызался:

— А сам?

На столе горой лежали бумаги. Стояли три дипломника, аспирант, ждал ответа курьер из НИСа — все срочно. Непрерывно звонил телефон. Я переложил трубку, извинился и вышел.

Три дня меня не могли найти. А я валялся с художественной книжкой и катался на лыжах в окрестностях безлюдной в это время турбазы. Стало лучше, но ненадолго: за четыре дня Эверест бумаг на столе вырос вчетверо...

В мае цвела Москва. На университетском стадионе собралась па-мирская экспедиция.

Мы от экспедиции отказались: приборы еще не были готовы, нужно было формировать их к будущему году, до поездки в Гималаи.

На Памир собирались хаотично. Начальником экспедиции снова назначили Влодичева, но, кроме приказа, ничего не было сделано. Даже состав не определился! Хохлов, по крайней мере, точно не ехал. Он, как обычно, по утрам делал зарядку, а на тренировки не ходил. Обматерив руководство, Догеров по собственной инициативе взялся обеспечить «материальную часть».

Откуда-то возник Грович, почмокал языком: люди подбирались знакомые. На всякий случай, в командировку он записался, но в запасе у него было еще много вариантов:

международный лагерь, Юго-Западный Памир, наклевывались Итальянские Альпы. В науке вариантов имелось еще больше.

Несколько лет я еще встречал Гровича на различных конференциях. Все его знали, к каждому у него было дело. «Прекрасный бы получился менеджер!» — услышал я однажды.

Мы снова встретились позже. Грович был раздражен, ни во что и никому не верил, цинично шутил. «Друзья» его предали. С Гровичем меня много связывало, он был надежный и верный в горах. Мне кажется, он слишком разбросался, разменялся на броские знакомства.

10 августа, раскрыв «Правду», я не поверил глазам: из траурной рамки смотрело знакомое лицо! В некрологе сообщалось: «Советская наука, высшая школа понесли тяжелую утрату. В расцвете творческих сил в возрасте 51 года скончался выдающий ученый и организатор высшего образования, член Центральной ревизионной комиссии КПСС, депутат Верховного Совета СССР, ректор Московского государственного университета им. В. В. Ломоносова, исполняющий обязанности вице-президента Академии наук СССР, лауреат Ленинской премии академик Рем Викторович Хохлов».

Телефоны МГУ не отвечали, только из квартиры Андрея Михайловича сообщили:

Андрей в Душанбе, в больнице...

Я выехал в Москву ближайшим поездом. Экспедиция возвратилась, Догеров ходил на лечение, мы с ним оказывались то в Гидрометелужбе, то где-то еще. В зоологическом музее наш разговор с Сан-Санычем Кузнецовым прервал звонок из «Литературки»:

редактор требовал убрать все драмы, фамилии и оставить одни горные пейзажи с эдельвейсами. Сан-Саныч сказал в трубку твердо: «Статья пойдет без купюр. Или не пойдет совсем». Через несколько дней появилась его книжка «Восхождение» — единственное публичное свидетельство очевидца происшедших под пиком Коммунизма трагических событий. Все фамилии в ней изменены — действующие лица здравствуют. Я последую его примеру, чтобы не вмешиваться в их жизнь. Назову только своим именем Вадима Петровича Ванина — Рема Викторовича Хохлова. И странно прозрачное многоточие в датах — 1977 год. Пересказывать книгу я не стану — она все же вышла, а расскажу то, что слышал от очевидцев тогда. Очевидцы занимались написанием объяснительных, которые пропадали в сейфах;

случившееся переживалось свежо...

Все в тот год на Памире оказалось случайным. Но случаи, как нарочно, выстраивались в такой нелепый ряд, что худшее становилось неизбежным. Вырви из него любую мелочь, и ничего бы страшного не произошло! Произошло, потому что задним числом не изменить даже маленькую деталь...

Состав в основном был прошлогодним, и палатки поставили на старое место, у морены.

Штурмовая спортивная группа на пик Коммунизма сформировалась из альпинистов, приехавших с Кавказа, из «Азау». В ней неожиданно оказался начальник университетской станции Юрий Арутюнов, на руках у которого имелась командировка... на Тянь-Шань.

Но... его мечта — наивысший семитысячник, быть может, последний в жизни шанс! И так счастливо складывались обстоятельства _ своя университетская экспедиция! Богатов уговорил Хохлова в последние дни. У Рема Викторовича как раз отпуск. Да, он не сумел преодолеть в себе желания попробовать вершину еще раз! А может быть, лучше других знал, что «чем выше вверх, тем меньше низости».

На поляне Сулоева были гляциологи, биологи, физики... Богатов привез еще и туриста — знатока полярных районов. В высокогорье, однако, турист оказался впервые.

15 июля Хохлову исполнился 51 год. Этот день отпраздновали, и на ребро Буревестника вышла штурмовая группа, Через день она достигла плато. Там, казалось, не было никакой нужды связываться веревкой: ровно— ходи, куда хочешь! Разбрелись... Но плато показало характер: началась непогода, а через четверть часа уже не видно было протянутого ледоруба. Спохватились, что пропал турист. Оставив со снаряжением Борю Сукова, вернулись по следу. След замело. Туриста нашли случайно через несколько часов отчаянных поисков: он, как принято в Заполярье, окопался в снегу и приготовился ночевать. Никуда идти он не хотел, его били ледорубами, заставляя встать. Стуков ждал долго. Он пошел навстречу (общая палатка тоже была у него) и случайно остался жив, провалившись в глубокую трещину: упал на снежный мост и отделался сотрясением мозга. На следующий день измотанная, обмороженная и травмированная группа спустилась — из восхождения выбыли сильнейшие.

Хохлов поднялся в тройке, однако Богатов почувствовал недомогание и вернулся в лагерь с полпути. Кто теперь составлял группу покорителей высшей точки страны?

Подключился Мешков со своими альпинистами, еще один классный и опытный участник — хирург Леша. Без разговоров взяли Арутюнова, который с Догеровым и еще двумя гляциологами вторую неделю работали на плато. Марк от восхождения отказывался: он не альпинист, вырыть шурф на высоте 6500 или даже 6900 метров ему интересно, а выше...

Но его физическая подготовка могла пригодиться, а группа была слаба...

После тяжелой и холодной ночевки на 6900 поднимались медленно: сказывалась неподготовленность Хохлова. Пришлось вынужденно заночевать на высоте 7250 метров, для чего Догеров с Лешей спустились и подняли палатку. В тесноте отдохнуть не удалось.

Да и какой отдых на семикилометровой высоте, где даже физически сверхсильных мучает бессонница!

Температура с утра держалась ниже тридцатиградусной отметки, вышли поздно. Связка Хохлова едва двигалась, и он сам предложил идти каждому своим темпом.

С вершины было видно, что Хохлов со спутниками еще немного поднимались, затем группа остановилась. Исполнилась мечта Юрия Арутюнова — он покорил гору!

Покорителем стал и Марк: в его послужном альпинистском списке оказались пропущенными почти все семь полукатегорий трудности! Рем Викторович поздравил восходителей, дальше на спуск пошли вместе. Неожиданно у Арутюнова в области живота начались страшные боли. Боли становились невыносимы, Арутюнов кричал!

Хирург поставил безошибочный диагноз — прободение язвы.

Арутюнов мучился и кричал всю ночь. На утренней радиосвязи Леша попросил, чтобы вертолетом на плато сбросили хирургические инструменты: он собирался оперировать на высоте 6200 метров! Ему пришлось ассистировать при такой же операции другого пациента на четырех тысячах несколькими днями позже: во время связи Арутюнов скончался.

Внизу Богатов развернул кипучую деятельность. Он радировал министру гражданской авиации, запросив разрешение посадить вертолет на Памирском фирновом плато.

Министр не возражал, но и приказать летчикам он не мог: в мировой практике еще не случалось, чтобы вертолет после посадки поднимался с шестикилометровой высоты.

(Информационные агентства сообщили потом о беспримерном героизме русского летчика Иванова в горах Памира.) Связь с плато теперь действовала каждый час, туда спешно поднимались прекратившие свои восхождения альпинисты и тренеры международного лагеря «Памир-77».

Всю ночь обессиленные и обмороженные люди вытаптывали снежную площадку. С МИ-4 сбросили лишние грузы, но взять вертолет был в состоянии только одного. Хохлов ни за что не хотел садиться в кабину без Арутюнова. Впрочем, его уже не слушали. Что переживал он в эти дни, никто никогда не узнает!

МИ-4 приземлился на поляне Сулоева — минус 2000 метров! Хохлов был удручен и не сопротивлялся, с ним делали, что хотели. Правда, он разговаривал с оставшимися в лагере, отвечал на вопросы, но сам не задавал. Богатов распорядился лететь в Джиргиталь — еще минус 2000 метров. Там ждали руководители Киргизии, предложившие отдохнуть вблизи Фрунзе. Однако обстоятельствами безраздельно владел Богатов — в Душанбе! И еще минус 1500 метров высоты.

В таджикской столице Богатов показал Хохлова врачам. Ничего угрожающего жизни врачи не обнаружили: пониженное давление (оно скоро восстановилось до нормы — у Рема Викторовича было хорошее, тренированное сердце!), обмороженный палец...

Обморожение удивления не вызывает: снаряжение экспедиции было таким, что у академика не застегивалась пуховая куртка! Не было, кстати, у группы и бензина, чтобы согреть хотя бы чай.

В Душанбе Хохлову тоже рекомендовали отдых. Вероятно, отдых был действительно необходим: резкий спуск с огромной высоты — такого эксперимента даже Мешков не ставил на своих подопытных животных!

Не вызывает сомнений, что все поступки Богатова совершены им из самых благих намерений — он спасал не просто человека, а человека исключительного. Только была ли нужда — спасать? В тот же день Хохлова доставили в Москву, в Четвертое управление, где консилиум врачей наивысшей квалификации (которому, однако, вряд ли приходилось иметь дело с высокогорными недомоганиями) назначил число курсов реабилитации, совпадавшее с количеством составивших консилиум специалистов.

Непрерывно следовали уколы и процедуры, сделали переливание крови, появились тромбы. Хохлов никогда не жаловал медиков, рвался домой. По-видимому, не зря: через четыре дня его не стало...

Мы способны на беспечность и преступную халатность, но когда она приводит к беде, наступает пора героических поступков. Беды памирской экспедиции 77-го года еще не окончились, и героизм проявлялся еще не раз!

Мы оставили на шеститысячной высоте группу измученных людей с телом умершего Арутянова. Богатов, правда, пообещал, что вертолет прилетит вторично, но спасал он только одного — до остальных ему дела не было.

Когда на пике Коммунизма погибает альпинист (увы, за свое покорение вершины брали и такую дань!), его тело оставляют наверху до следующего сезона, и уже экспедиция классных спасателей со специальным троссовым снаряжением спускает останки по отвесам. Никакого снаряжения у группы на плато не было, но Юру Арутянова оставлять не хотели. Его транспортировали на веревках. Что сказать — беспримерное напряжение сил! Если бы только это: у сотрудника хохловской лаборатории Андрюши Михайлова симптомы оказались в точности такими же, какие уже привели к одной жертве.

Совпадение? Не знаю, не врач. Только не говорите, что нечеловеческие физические и моральные перегрузки ни при чем!

Теперь спускать пришлось двоих — до скал. На скалах Михайлову сказали: «Здесь помочь тебе никто не сможет, напрягись, попробуй!» С прободной язвой по скальным стенам Андрей спустился сам и упал внизу на леднике Фортамбек. Здесь ждали приготовленные носилки. Андрея транспортировали на поляну Сулоева, где в тщательно вымытой палатке хирурги Свет Петрович (будущий врач будущей экспедиции в Гималаи) и Леша сделали операцию. (Вот почему по телефону ответили, что он в душанбинской больнице!) Могучий организм Андрея выдержал, и на следующий год он снова поехал в горы.

Возможно, в моем пересказе есть мелкие неточности — я не очевидец— но главное зерно. Спустя год мы с Довгеровым на Фортамбеке установили доску памяти Юры Арутюнова, подняли на плато барельеф Рема Викторовича Хохлова.

Марк жаловался, что номерной знак за восхождение на пик Коммунизма он получил, а вот значка «Альпинист СССР» у него нет. Такой значок, который я выпросил у Гровича еще в Москве, ему после строгих заменов вручили два «Снежных барса», заслуженный мастер спорта и... две маленькие дочки тренеров международного лагеря. Среди зрителей этой традиционной процедуры присутствовал Влоди-чев. Он снова был начальником экспедиции...

Рема Викторовича Хохлова похоронили на Новодевичьем кладбище. Были речи и клятвы. Богатову никто не подал руки, а кто-то даже бросил в лицо: «Это вы погубили Рема!»

Только со смертью Хохлова стало ясно, как много людей связало с ним свою судьбу. Их жизнь могла бы сложиться по-другому...

Можно было пережить усталость, организационную неразбериху, даже предательский уход тех, с кем вместе начинались наши непростые дела! Но когда нить обрывается в самом толстом месте... Я написал на Дальний Восток. Всерьез никто мое решение не воспринял. Срыв? Конечно! Может быть, нужно было отдохнуть?

Юру Арутюнова перевезли на Кавказ и похоронили в Приэльбру-сье. Я приезжал туда в конце лета, постоял у его могилы. Шел дождь...

Наступила осень, и дожди все шли, становясь холоднее с каждым днем. Казалось, что солнце исчезло навсегда. Пространство замкнулось, стало тесным, и из него не было выхода.

На вокзале кто-то сказал, что это нонсенс — оставить то, что сделано. Наверное, подразумевалось «бросить»... Еще один тихо проговорил, что на новом месте жизнь придется начать с нуля. С нуля? В самом деле... Разве есть такие географические точки, где человек кончается и начинается вновь?

Рай — понятие материальное 2 января мы стояли на траверзе Науру. Зрительно охватывалась вся сияющая огнями республика, кое-как поместившаяся на верхушке одиноко проткнувшей океан скалы. На этой верхушке, всего в две на три мили, с удобствами разместились четыре с половиной тысячи миллионеров и остатки питающего их богатства — фосфориты. Что мы знали об этом микронезийском государстве? Не так микроскопически мало, как само пространство гулливерской страны!

Остров Науру открыт случайно капитаном Фером в 1798 году. Потом пришли колонизаторы. Они и обнаружили, что поверхность острова — почти чистый химический реактив! 60 лет добычей занималась британская фосфатная компания, а с провозглашением 31 января 1968 года независимости республика за 20 миллионов долларов приобрела на разработку недр собственные права.

В то время, как многие страны получали независимость в условиях экономической разрухи, Науру начал существовать с «туго набитым кошельком». На карте республики есть гордая надпись: «Самое малое, но самое богатое в мире государство».

Доходы делятся теперь на три части: на текущую жизнь, на будущее и на социальные нужды. Тут много бесплатных благ: образование, включая обучение за рубежом, телефонная связь, медицинская помощь. Островитяне имеют право даже на бесплатный индивидуальный парк!

Что касается «будущего», то больше трети совокупного дохода вносится в банки в качестве коллективного вклада островного населения. На проценты от полумиллиардной суммы науруанцы собираются жить, когда фосфориты истощатся. Заботясь все о той же будущности, правительство вкладывает средства в «движимость» (судоходная компания для перевозок в Тихом океане, авиакомпания) и «недвижимость», например строительство небоскребов в Австралии. В последние годы Науру распространяет предпринимательскую деятельность и на север — в остальную Микронезию, над которой довлеет опека США.

Складывается впечатление, будто крохотное государство хочет оказать «помощь»

могущественным Соединенным Штатам!

Как бы то ни было, а на личную жизнь «сейчас», тоесть на «карманные расходы», денег остается достаточно. Жителей немного, так что все они, не исключая младенцев, — миллионеры.

Я листаю источник, откуда почерпнул эти захватывающие сведения: Милослав Стингл — известный чешский знаток Океании, побывавший практически на всех ее островах, на некоторых многократно. Но на Науру его попросту не пустили, так что информация получена им из чужих слов.

Конечно, многие бы не прочь поделить с островитянами здешние миллионы, поэтому жителям пришлось принять меры, чтобы уберечь неприкосновенность своего клочка суши. В то время как все страны мира развивают туризм, республика не вложила ни цента на строительство отелей. Сюда и попасть непросто, если ты не приглашен науруан-цем или не являешься законтрактованным рабочим. Науру не торопится открывать представительства в других странах, так что визу на въезд получить просто негде! Нам повезло, как до этого повезло «Дмитрию Менделееву»: на острове помнят, что в трудную пору обретения независимости Советский Союз оказал Науру решительную поддержку.

Только я думаю, что не повезет больше никому. Мы тоже уже никогда не вернемся в «настоящий рай»...

Из управления фосфатной компании предложили подойти на две мили с юго-западной стороны. Подошли. С берега связались с судном по радиотелефону и попросили сверить часы. Капитан сказал:

— У нас шесть часов пополудни.

— У нас тоже. Рабочий день закончен, до завтра!

За ночь далеко отнесло от берега. От выдающейся в море металлической эстакады в нашу сторону двинулись две перегруженные людьми барки. В бинокль посчитали:

пятнадцать, двадцать... тридцать человек! Капитан перепугался — будет большой и серьезный досмотр!

Нет никакого досмотра. Прибывшие рассыпались по палубам, как горох, многие с пакетами и закусками. Старпом схватился за голову: в нарушение всяких правил безопасности эта «шпана», как он ее назвал, с сигаретами в зубах оккупировала бак и корму, щупает лебедки. По радиотелефону пожаловался капитану порта, но тот только рассмеялся: вы, говорит, гоните, если лезут не туда! Они пришлые, и мы за них не отвечаем!

На мостик проследовал элегантный лоцман, и Апполинарий Владимирович поспешил в каюту сменить свои болтающиеся под животом шорты махрой, И не напрасно: его тут же потребовали в рулевую рубку.

За это время новенькие успели проникнуть внутрь и скопились возле новогодней газеты.

Вот что их заинтересовало — фотографии полинезийских танцев! Один тыкал пальцем и называл по именам родичей. Все, оказывается, из Тувалу, а этот даже с атолла Нукуфетау!

В толпе выделялся парнишка с красивыми грустными глазами. Его зовут Сиола. На Науру Сиола полтора года, а до окончания контракта — еще четыре с половиной. Очень тоскует по родине, но ничего, здесь неплохо платят, и в Тувалу он вернется богачем! А все же, сколько платят? В среднем тувалинец или житель островов Гилберта получает чуть больше трех долларов в сутки. Действительно, такие деньги на Фунафути, пожалуй, не прокрутить. Лоцман? О, лоцман зарабатывает двенадцать тысяч в месяц, а капитан порта — даже семнадцать! Но у них родина другая — там богатые магазины. И все равно, в сравнении с доходами самих науруанцев, это мелочи!

«Миллионеров» мы наблюдали с палубы. Время от времени их быстроходные моторные катера и глиссеры сновали у самого борта, описывая замысловатые праздные круги.

Такой швартовки не припомнит даже многоопытный старпом. С металлических барж подняли несколько бухт сизалевых канатов. Их развезли к шести закрепленным на дне буям невдалеке от огромной ажурной конструкции — эстакады, по которой на суда загружаются фосфаты. Все быстро, четко, со знанием дела. Нашу палубную команду просто убрали — все сами! Капитан напугался еще раз: стоимость швартовки должна обойтись в круглую сумму!

Как выяснилось потом, республика решила не мелочиться: через ту же эстакаду нам бесплатно подали даже 20 тонн воды. И это на острове, где вода дождевая или привезена из Австралии!

У берега резкий свал и океанский накат. Вода накрывает бетонные молы, ограждающие искусственную гавань. Вода в гавани полощется, как в судовом бассейне во время шторма.

Жара! Куда идти — вправо? влево? Пошли направо, где по карте должен быть Мененг — столица страны. Но где этот Мененг? Виллы равномерно окружают остров по всему побережью, никаких улиц нет. Есть только дорога. Почта, банк закрыты. Попался набитый французской парфюмерией и всякой роскошной всячиной китайский магазинчик. Говорят, здесь около тысячи китайцев — брадобреи, слуги, прачки. Есть, оказывается, и лавочники.

На юге пространство раздвинулось, освобождая место для посадочной полосы аэродрома. Уткнувшись в пальмы, стоит, плавясь на солнце, «Боинг-723». Эти самолетики науруанской компании «Эйр Науру» летают в Сидней и даже в Канаду!

Ну и печет, хоть бы кто-нибудь подал водички! А ведь сами предложить не догадаются — пошли, ребята! Я заглянул в ближайший коттедж. Конечно, конечно! Хозяева принесли десяток охлажденных банок — пиво, орэндж, даже вино. Еще? Нет, спасибо, лучше осмотримся, как живут миллионеры. Жилой коттедж не очень велик, но есть гараж на четыре автомобиля, эллинг для катеров, яхта...

Признаться, пешее путешествие по дороге изрядно надоело, тем более, что ничего выдающегося не попалось: виллы, еще виллы, пальмы, упавшие орехи, которые никому не нужны. Встречаются, правда, автомобильные кладбища и свалки консервных банок. А вот оригинально: приличная с виду брошенная машина, и в ней, как в большом горшке, выращиваются цветы. Машин на острове хватает, а горшки, по-видимому, — дефицит.

Раздражали непрерывной ездой автомобили. Все моторизованные, давить, кроме нас, некого, тут пешеходы — белые вороны! Чтобы замаскироваться, помахали рукой. Нас сразу подобрали: тут, видите ли, никому не приходит в голову, что на дороге можно оказаться без собственного транспорта — значит, прогуливаемся! Как оказалось, долго пешком не гулял никто, всех катали по острову, куда кто хотел. Мы, например, захотели на судно.

На причале какой-то мальчишка подал конверт: «Профессор Окатов»— капитану. Юрий Петрович повертел его в руках, потом надорвал и прочитал: владелец экспортно импортной конторы, узнав о нашем кратком визите и посоветовавшись с женой, племянницей президента, выражает почтение и предлагает любые услуги, транспорт и знакомства в правительственных кругах, не исключая и самого президента де Робурту. В длинном послании далее сообщалось, что через советский Внешторг и Австралию в качестве посредника Науру покупает часы, велосипеды и другие «весьма качественные русские товары».

По указанным телефонам Юрий Петрович пока не звонит: банк закрыт до понедельника, так что у нас нет даже центов на телефон-автомат. Ба! Телефон то бесплатный! Но все равно нужно дождаться капитана.

Капитана, одиноко бредущего пешком, по дороге подобрал Мо-лин: у него в распоряжении не только шикарная «Тойота», но и водитель — роскошная брюнетка!

Может быть, капитан устал от пыли и пекла, но на письмо он отреагировал кисло: сидит один, мрачнея с каждой минутой. Даже Юрий Петрович от него в тоске.

А с вместительных металлических барж, бьющихся в гавани о бетонную стенку, выгружают и выгружают новые автомобили. Куда их столько на единственную девятнадцатикилометровую дорогу? — Пробки делать! — ядовито сказал Молин. История с конвертом — наша удача, позволившая ближе познакомиться с островом и его обитателями, с ходу врезавшись в самую гущу «миллионщиков». 4 января Юрий Петрович, капитан, переводчик и мы с Молиным на двух катерах подошли к берегу.

Позвонили. На другом конце ответили: «О'кэй, сейчас!», и через десять минуть к причалу подрулила «Шкода». Мистер Оппенгайм оказался чрезвычайно любезным и темпераментным ирландцем. Ничего, что нас так много, сейчас будет еще одна машина!

Дом Оппенгаймов — стандартная для Науру одноэтажная вилла. Сняв обувь, мы прошли в просторную гостиную. За невысокой стойкой бара хлопотала жена ирландца — науруанка Софи.

Для начала освоились с обстановкой: огромный черепаший панцирь, какие-то микронезийские орудия, одно даже из берцовой человеческой кости, раковины моллюсков с Маршаловых островов, книги и множество плюшевых животных натуральной величины на полу. Молин подмял под себя игрушечного тигра, раздавив его до самых лап.

Появились пиво и напитки. Хозяин говорит непрерывно и в пулеметном темпе — сплошной поток слов! Советские товары очень надежны и по цене умеренны. Только вот упаковка... «Но мы все переупаковываем в Австралии». Мистер Оппенгайм торгует и некоторыми продуктами: «О! Ваша водка — лучшая в мире!» Он тут же продемонстрировал начатую бутылку «Столичной».

В молодости Оппенгайм служил в армии, много путешествовал. Да, и на Сейшеллах он тоже был. Мэнчема свергли, он в курсе, сейчас там прогрессивный президент Рене! Потом он жил на острове Ошен: «Очень маленький остров, с девушками гулять негде, можно только пить!» Пришлось перебраться сюда. Тут бизнес. У жены — шесть или семь миллионов: сколько точно она ему не говорит. Софи не нравится, что муж любит выпить, держит на скудном алкогольном пайке: две банки пива в неделю и еще — по случаю.

Я уже сообразил, что наш визит — тот самый случай: хозяин вынимает банки уже из второго ящика и продолжает сыпать словами.

Ленин! Ленина он знает. Американцы помогли русским сделать революцию, его дед давал деньги на революцию! Сейчас к России отношение настороженное, осторожничает и президент Робурту, потому что Австралия, с которой связывают экономические интересы, против России. Мистер Оппенгайм со всеми борется за русских: «С вами выгодно торговать, «Лады» и «Нивы» за их цену — очень хорошие машины!» Хозяин тут же показал рождественское поздравление от представителя Внешторга.

Словесный поток, наконец, удалось остановить, и мы на «Шкоде» и небольшом грузовичке отправились в ознакомительную поездку. Апполинарий Владимирович успел соскучиться по своей «Волге», и теперь с удовольствием уселся за баранку. К нам в «Шкоду» влезли младшие Оппенгаймы — Мишель и Шон. Я спросил мистера Оппен гайма, сколько Шону лет. Ничего себе, папа — в уме держит любые цифры и имена, а тут сперва справился у сына, и только потом уверенно ответил: «Четырнадцать!» Для такого возраста парень мелковат, да и девятилетняя Мишель похожа на шестилетку. «Зато он, кажется, крупный алкоголик!» -— прокомментировал этот факт Молин.

Шон рассказал, что в Науру 10 школ. В праймериз-скул учат с пятилетнего возраста шесть лет, а потом уже в других школах завершается двенадцатиклассное образование.

Таким образом, к семнадцати годам с местными науками Шон покончит и поедет в Австралию — там он продолжит обучение в военной школе, научится стрелять, как папа, и станет сержантом.

Вокруг республику объехали за полчаса, теперь предстоят ее манящие внутренние области! Хорошо накатанная гравийка, лагуна с пресной водой, японская пушка, потопившая во время второй мировой войны американский военный катер, а дальше, дальше — пустыня! До самого горизонта зеленеют увитые плющом разработки конца начала века, совсем черные— двадцатых-тридцатых годов и пока еще белые «собачьи зубы» недавно выработанных кораллов...

Несмотря на воскресенье, работают экскаваторы, и самосвалы отвозят фосфориты на дробильную фабрику. Здесь фосфориты чистейшие в мире— 80%-ное содержание в руде!

Я читал разные версии происхождения этого уникального месторождения, но даже объяснения специалистов на науруанских карьерах ничего не прояснили. Говорят, здесь когда-то было коралловое дно, гнила погибшая рыба (в рыбе — фосфор?);

каждый год остров подрастал на четыре миллиметра, а когда поднялся над водой, на нем стали отдыхать перелетные птицы. Птиц, в самом деле, очень много: может быть, их помет тоже помог образоваться фосфорному слою?

Мастер показал все стадии уничтожения острова. Вот уже подготовленный участок — снят верхний метровый слой почвы. Ковш экскаватора выгрызает руду между коралловыми столбами, и постепенно все пространство ощетинивается десяти — двадцатиметровыми клыками!

От острова уже почти ничего не осталось. Через десяток лет четыре пятых его поверхности превратится в лес почерневших столбов, запасы фосфоритов иссякнут.

Пустыню, безобразнее этой, невозможно себе вообразить! Какова перспектива? А никакой! Время богатства кончится, корабли сюда приходить перестанут, и со временем науру-анцы из самых богатых превратятся в нищих. Им предлагали переселиться, но тогда — прощай, независимость! Был еще проект завезти землю из Австралии. Можно развивать туризм или гидропонику (лей воду, и на остатках фосфоритов все вырастет, как на дрожжах!). Но люди здесь беспечны, живут сегодняшним днем, катаются...

Дети сказали, что от этого места можно спуститься прямо к дому, только путь лежит через «собачьи зубы». Капитан смотрит на прыгающую впереди Мишель, как на «вождя краснокожих». Его же ноги подворачиваются в коралловом лесу, да и пивом не стоило злоупотреблять!

Дом действительно рядом, и это потрясает больше всего. С моря Науру выглядит зеленым, но «мощность» зелени от берега — всего метров сто! Две минуты вверх по склону, и начинается бесконечное, искусно скрытое тропической растительностью уродство — страшный, ни на что не похожий лунный ландшафт!

Софи угостила напитками, извинилась, что у нее еще не все сделано по хозяйству — не кормлены кошки. Кошек шесть, и все одинако-fibie — серые в полоску с длиннющими ногами. Кошачья еда островная, без особенностей — копра.

Ждем и ждем, пока Апполинарий Владимирович с Оппенгаймом пригонят машины. Уже совсем стемнело, когда они, наконец, появились. Оказалось, хозяин заблудился в собственном государстве!

К причалу! Переводчик еще не водил грузовичок. Он похвалил управление и по привычке вырулил на правую сторону, от чего ирландец пришел в ужас. Впрочем, ужас не такой большой: мистер Оппен-гайм уже не в состоянии выражать эмоции (по дороге, без пригляда Софи, он многократно прикладывался к бутылке с очень крепленым напитком).

Катера, вызванные по рации, подошли за нами в сумерках. Конечно, в суете мы позабыли подарки — тряпичные сувениры с изображением науруанской карты. Еще пять минут!..

Океан дышит могучими волнами. Они перекрывают горизонт и кровавый закат, катера соскальзывают в гигантские бреши между ними. Дрейфующее судно, вставшее лагом к накату, сильно качает.

Катер подбросило на высоту фальшборта. Молин уже наверху. Я ухватился за штормтрап — скорей! Снизу затрещало: катер ушел под борт, едва не выпал в море Федя, хрустнула нижняя ступенька (секунду назад на ней стояла моя нога!), отскочившая щепа ударила по голове Славу.

Оппенгаймовских подарков оказалось только четыре. Переводчик возмутился и стал уверять всех, что его, «как всегда», обделят. Юрий Петрович решил отдать ему свой, но я опередил: мне не обязательно, у меня уже есть бумажная карта, украшенная надписью:

«Самое богатое в мире...ж». А вообще неприятно.

Пятеро водолазов отбыли на берег: мистер Оппенгайм снабдил всем необходимым, чтобы они могли поискать морское сырье. Оставшихся капитан попросил почистить от обрастания днище. Спустили катер. Погрузились двое, страхующие сверху наблюдали воздушные пузыри и поплавки. Через три минуты вода забурлила, и над бортом показался перепуганный Валера, с облегчением сбросил акваланг:

-— Днище чистое. А там — страшно, бездна. Висишь, как над пропастью в воздухе!

Да, внизу сгущаются синие бездонные сумерки, глубина почти стандартно океаническая — четыре километра! А до берега — рукой подать.

В половине первого с ответным визитом прибыли гости. В какую сторону ни пойдешь — везде Мишель! Она уже описала десяток кругов по судну, влезла во все щели. Надя большая попросила последить за ней, чтобы не наделала глупостей. Я пробежал немного следом, устал и отпустил ребенка в свободный поиск.

Софи укачалась сразу, и ее уложили на диване у начальника экспедиции. Надо же, какая сухопутная дама! Капитан распорядился идти малым ходом — на ходу качка ощущается слабее.

А в каюте капитана — большой прием! Апполинарий Владимирович сильно выпил, воодушевился и истово клянется в любви миллионерам. С Оппенгаймом они поменялись ролями: теперь уже сам ирландец не может вставить слово, да, кажется, и не в состоянии.

В критический момент появилась Софи, подняла мужа и втащила его в капитанский душ.

Оттуда понесло гниющими ракушками, полилась вода и что-то мягко падало. Потом дверь резко распахнулась, и в зеркале отразился голый и мокрый мистер, в которого Софи, отступив в коридор, направила струю воды. Все, пить ему больше нельзя. Вместо мужа бремя последнего тоста взяла на себя Софи. При этом она с жаром защищала супруга, подробно объясняя, как много ему приходится работать. Молодец, настоящая жена!

Судно трижды обогнуло республику, когда прием, наконец, завершился. Операция спуска семьи по штормтрапу тоже затянулась. На каждого из Оппенгаймов надели спасжилет, грудь и голову обвязали мягкими материалами. Х-ха, обошлось! Отбыли!

Капитан едва дождался конца проводов, снял с себя дипломатический коленкор и бросился в каюту. Оттуда запах стал распространяться по всему деку: изъятые в «фонд»

ракушки загнили, залитые в ванне водой.

Молинское снаряжение почти высохло. Вместе с водолазами они объездили все побережье, поставили 19 станций, надеясь найти подходящее место для работы. Но, кроме голотурий, ничего путного не нашли. Берег круто уходит в глубину: свал, всего в двух милях океаническое дно!

Утром в последний раз побывали на берегу. Семья еще не оправилась, спала, но мистер Оппенгайм появился быстро, энергичный и бодрый, вручил несколько экземпляров газеты «Зе Науру Пост», единственный материал в которой — о визите в страну советского корабля науки. Он перезванивался с президентом. Президент хотел бы познакомиться, но, оказывается, от нас в правительственную канцелярию должно поступить письменное приглашение. На это уже нет времени...

Еще один, прощальный автовиток вокруг государства, еще раз «собачьи зубы» — пейзаж, который может присниться разве в ужасном сне! Все же туристические экскурсии, например, через ЮНЕСКО, сюда организовать поучительно: можно увидеть единственную с воем роде антропогенную экологическую катастрофу. Неразумной деятельностью своей человек уже нанес много ущерба природе — в разных местах Земли задымлены и загажены прекрасные ландшафты, но нет другого такого места, где бы ради долларов люди уничтожали собственную родину!

Курс — юго-запад. Остров у экватора быстро превратился в точку и исчез. Начинается длинный переход. Теперь все нормализуется, войдет в режим, успокоятся нервы...

Депрессия Старпом был прав насчет усталости, но в обозначенный срок она еще не пришла.

Срывы, конечно, случались, но мы работали в море, разряжали экзотические страны.

Усталость проявилась позже...

В 12 часов находились в точке с координатами: 7 градусов 27 минут южной широты, градусов 49 минут восточной долготы. Скорость — 12 узлов, волнение моря — 1 балл.

Температура воздуха за бортом тридцать два, воды — тридцать один. Во Владивостоке уже две недели дуют шквальные ветры и мороз! На скованном льдом Амурском заливе закутанные в полушубки рыбаки ловят корюшку, и от нее пахнет свежим огурцом...

От Науру отдалились на 550 миль, а до Сингапура осталось 3900. Но это, как считать:

разрешения на проход через индонезийские территориальные воды пока не получено, а если идти севернее Новой Гвинеи, через Филиппины — потери три-четыре дня. Капитан говорит: «Юг Минданао — самое пиратское место!»

Сейчас проходим Соломоновы острова. С палубы без всякого бинокля видна Хониара.

Оттуда по радиотелефону зовут: воды много, подходи! Но Москва категорически запретила: «Следует торопиться, согласованный с вьетнамской стороной заход в Хошимин — 23 января. К этому сроку для совместных работ прибудут вьетнамские специалисты. Срыв сроков недопустим». Что они в Москве — не видят наших координат?

Даже буфетчицам ясно, что 23 января не успеваем в Сингапур!

А науруанская вода на исходе, теперь придется пользоваться только тем, что дает опреснитель. Опреснитель варит пока 5 тонн в сутки. Дед не вылезает из машинного отделения, что-то там чинит...

Соломоновы острова были видны до самого заката. Красивые названия: Малаита, Санта Исабель, Гуадалканал... Потом острова померкли, растворились во тьме. Почувствовалось приближение Кораллового моря: качает, эхолот пишет ленту с шумовым оформлением.

Если бы не так хотелось спать, лучше ночных вахт с четырех до восьми не придумаешь!

Вот тебе Южный Крест — слева по курсу;

справа почти на линии воды — Большая Медведица. Рассветы... На рассвете, багровом и ярком, одиноко купается в бассейне Виктория Романовна. И это тоже деталь прекрасного пейзажа.

Вчера при мне Виктория Романовна жаловалась Наде большой на доктора. У нее мигрени, а доктор осмотрел без энтузиазма, сказал — ничего, поспите и пройдет! Надежда и сама за что-то в обиде на доктора. Все сейчас друг на друга в обиде — за мелочи в основном.

Я теперь знаю, что такое настоящая усталость — это когда никого не хочется видеть, когда одно желание — скрыться, уйти в себя, хоть немного побыть одному. Но на маленьком корабле скрыться некуда!

После вахты попытался уснуть, но то одно, то другое... Ну, и ладно, зато не проспал голубеющий по правому борту архипелаг Луизиа-да! Эхолот пишет глубину больше трех тысяч, а на карте обозначено 150 метров с черточкой под цифрами. Я спросил у штурмана что бы это значило.

— Мерили тут, может, еще во времена Кука — лотом! Линь попался в 150 метров, до дна не достал, вот и подчеркнули, что, видимо, глубже.

Порядочно на планете еще «белых пятен»! А мы нашли неизвестную подводную гору:

ей не хватило шестисот метров, чтобы про-ткнуться через морскую поверхность. Когда нибудь подрастет: коралловые полипы трудятся день и ночь.

Вечером снова разбудил Молин — пора на Олин день рождения. По мнению Виктории Романовны, Олю и так поздравляли на линейке слишком горячо. Мужчинам, в том числе Юрию Петровичу, она посоветовала быть тверже и справедливее, потому что «Оля похвал не заслуживает». Может быть, Викторию Романовну мучают нравственные проблемы — Олины с Валерой отношения? Или есть другие женские счеты?

В 420-й не протолкнуться, от духоты невозможно вздохнуть. Оля спросила, не смоюсь ли я, «как всегда, на какую-нибудь вахту».

— Сегодня — нет! Пока сама не прикажешь с глаз долой.

И все-таки ушел: поклонников и без меня хватает. И уснул. На этот раз разбудил Юрий Петрович: качает, в лабораториях все падает и бьется.

Расшибаясь о шкафы и холодильники, в 420-й еще танцуют полуночники. Их тоже взяли с собой на раскрепление имущества. Молина заставили смайнать за борт змею вместе со стеклянной банкой: змея уже второй месяц копит яд, и если банка разобьется...

— Ты совсем ополоумел, Молин, — накричала на него Надя большая.

— Придется лабораторию опечатывать! Молин расстроился и ушел мыть ракушки.

«Фадеев приводит меня в отчаяние: он каждый раз приносит мне раковины;

улитки околевают и гниют. Хоть вон беги из каюты!» Это из «Фрегат Паллады». Гончаров — классик, но если и у него не нашлось слов описать запах гниющих моллюсков, то я и подавно не берусь! Скажу только тому, у кого в квартире на видном месте выставлены эти блестящие шедевры природы: вам повезло, что не вы сами их чистили!

— Красивая моллюска, — ласково нашептывал Молин, направляя сильную струю воды в вершину пятнистого конуса. Заметив меня в дверях, он поспешно накрыл фильтровалкой свои сокровища: сокровища посторонних глаз не любят! Все эти конхиологи (ракушечьи коллекционеры) прячутся друг от друга — скряги! По ночам моют, крючками вытаскивают внутренности, чтобы никто не видел, потом начнут выгодно обмениваться... Как можно существовать в таком смраде?

Я вышел на палубу на самый верх. Вспыхивали зарницы. В их отсветах шевельнулась тень — Надя большая.

— Я уже не могу — все раздражают! И Молин, и доктор, и Виктория Романовна со своей навязчивостью! Думала хоть здесь никого...

— Сейчас уйду.

— Да стой, раз пришел...

Ну, вот — и у Нади то же самое...

Никого, если не считать храпящего Молина. В два часа ночи будить не стану. А впрочем, спать все равно не хочется. Душно, как никогда — кондишка, что ли сломалась?

И вдобавок, «аромат моллюска» из-за шкафа... Извиняюсь, сор-ри, как он говорит, — купался ли он после своих ракушек? Ах, да! Души закрыты. Хау мач! Просто бесит такая бесцеремонность! Как это удалось уговорить Викторию Романовну не записывать меня с ним в увольнения? Ей-ей, как-нибудь врезал бы ему за это «Хау мач?»... Болтает, сейчас бы на твердь, и хоть немного других людей! Существуют же другие люди — миллиарды, и все до единого разные! Это хорошо, что все разные. На берегу, если они надоели, расплевались — и ушел к другим. В кино, например. Через день-два опять встретились друзьями! А здесь куда уйдешь? Замкнутое пространство. Еще полтора месяца, если рейс не продлят. А если продлят?..

Миллиарды... миллиарды не нужны. Человек сам себе создает ок-пужение в меру своей притягательной силы: собираются духовные родственники, вокруг одного — другие, похожие, как капли ртути... На работе, если она интересна, тоже так бывает, одни лишь служат, зарабатывают на жизнь, которая начинается потом, после работы. Но ведь это глупость — потратить треть жизни, чтобы обеспечить две другие. Даже не две, потому что еще треть уходит на сон. Разве не логичнее жить все время, ведь мы живем так мало!

Правда, работа должна стоить того, ее надо любить. Стоп! Это самое трудное! Всякая любовь, увы, проходит, только у всех в разное время. Удар — капля ртути дробится, и маленькие капельки разлетаются! Иногда так далеко, что не найти... такой удар бывает страшным разочарованием. Порознь можно пережить личное горе и неудачи на работе, но как быть тем, кто живет ВСЕ ВРЕМЯ?

Почему развалилось наше дело? Почему из него ушел я, ведь моя привязанность к нему не прошла? Как это говорят комсомольцы — боевитости не хватило? Нет, не это: чем труднее были препятствия, тем больше появлялось сил для преодоления. Когда трудно, это ничего, это даже тонизирует. Стало не трудно — невозможно! Сломалось что-то в самом, что-то личное... Да-да удар пришелся не с фронта — с тыла, где все оказалось незащищенным.

«Раскрыть бы всем черепушки», — сказал дед в новогоднюю ночь. Действительно, «раскрыть»... Может быть, капля ртути бы не раздробилась! Хорошо б точно знать, что думал Хладов или Меньшиков. Когда дела идут в гору, все нормально;

вот когда начинаются трудности... Это — как на восхождении: светит солнце, мягкая тропа, впереди вершина — участники топают бодро. Но начались скальные отвесы, стенки, головокружительная высота и непогода: один забоялся, другой сорвался... хуже всего, если первый — тогда паника, непроверенные в связке разбегаются...

В этом надо разобраться до конца, издали видно отчетливее — отчего развалилась наша компания? Можно, конечно, и не разбираться — для самооправдания достаточно фатального стечения обстоятельств: не удалось собрать всех в одну лабораторию, я устал, не стало Хохлова, энтузиазм... Вот здесь еще раз — стоп! Может, то, что долго созидалось, растащили... по домам. Шерше ля фам? Кажется тут укреплений не было, тут и было беззащитно!

Имел ли я право обрекать на перегрузки? Слишком часто работали допоздна, почти всегда по субботам, иногда и по воскресеньям. И экспедиции: две-три на каждого — это точно! Ну, и что? Мы не работали — жили! Конечно, такая жизнь не для всякого. Я и собирал не всяких. Хотя, всегда наступает время, когда хочется покоя, на «берег»!

Неизбежный атрибут старения — привычка, даже к красивой жене. Если стареет коллектив, наступает царствие привычек и покоя, а без любви ничего не оплодотворяется!

Молодежь переженилась, у каждого чувства располовинились: те и другие требовали времени. Женщине нужно что? — муж с зарплатой и дома, а не в какой-нибудь экспедиции за тридевять земель! Правда, иногда жена терпеливо ждет в «вигваме», пока ее муж «на охоте», но и охота должна иметь конец, лучше всего удачный — с добычей!

Благодаря изобретательности Шунича, у меня и так все ведущие были на потолке зарплаты. Я помню, как это начиналось: сначала один, потом другой к концу дня, виновато улыбнувшись, торопливо собирались. Потом пошли дети. Потихоньку стали зарабатывать на жизнь...


Прошлой весной я сидел у Меньшикова. Жена пылесосила ковры, смотрела на меня косо, посылала его в магазин. Он пожаловался, что «быт заел»: работа, магазины, дача, детей в садик... Предложил выпить: «Внутренняя секреция сгнила, а выпьешь — вроде живешь!» Меньшиков тосковал о прежней суматошной жизни, но это уже стало невозможным.

Я спрашиваю себя: разве нельзя было укрепить тыл, что-то переменить, приспособить, договориться? Вот здесь бы и «раскрыть черепушки». Почему-то мне трудно было это сделать, мешала деликатность. Разговаривать начистоту легко только с открытыми, откровенными людьми. Существуют ведь и предельно откровенные люди, хоть и возле них чувствуешь себя неуютно! Когда человек распахивается, обнажается догола — это шокирует. Ладно, если внутри красиво, но ведь нет — просто кровоточащее болящее мясо! Так изливают душу невезучие любовники. На счастливых полагаться нельзя. А можно ли рассчитывать на таких?

Корпус тихо ударяется в волну, резко дергается и проваливается. Все скрипит и скрежещет.

Три дня шли заодно со сменяющими друг друга тайфунами, Арафурское море болталось на семь-восемь баллов, скорость падала до пяти узлов, в «междоузлиях» — «качели».

«Качели» хороши ненадолго, а если несколько суток!.. Подташнивает. Многим еще хуже, и нужно заставить себя ходить.

В 420-Й срезало крепежные болты, и вырвавшаяся на свободу центрифуга натворила много бед, грозя пробить перегородку. Все, кто мог передвигаться, бросились туда. Дверь раскрыта настежь. Пытаясь ссчитать траекторию взбесившегося железа, Молин с Юрием Петровичем безуспешно бросали доски на его пути, пока вдруг не появился лед Центрифуга пошла прямо на него, и я зажмурил глаза.

В виварии мешки! Быстрей!

В раззявленный проем двери, прицелившись, дед швырнул мешок с опилками. Станина подмяла его, но притормозилась. Еще мешок — и мы принайтовали ее веревками.

- Уф-ф! От тебя, дед, могло мокрое место остаться!

- Порошок: сейчас во мне воды мало. В молодости такая же история случилась, тогда, действительно, чуть не размазало...

Капитан, когда ему доложили о дедовых подвигах, скривился:

— Машина разваливается, график срываем, а он выпендривается!

Наступил Старый Новый год. Все-таки женщины приподнялись и пришли в нашу каюту погадать на кофейной гуще. До гущи дело не дошло: в носовой части бьет еще сильнее и грохочут пустые танки. Гостьи выдержали полминуты и бросились вон. А мы с Молиным остались без прогноза на будущее.

Во время обеда специально сбавили скорость и изменили курс по волне: «Кушайте быстрее!» Но поддало так, что со столов полетело все;

остались лишь прилипшие мокрые скатерти. Молин, успевший поднять тарелку с плескавшимся на дне борщом, истошно завопил:

— Верните курс на прежнее место!

Деваться все равно некуда — слева Австралия, справа — индонезийские берега. Встреча с ураганом ожидается через 5-6 часов.

Если смотреть сверху, вцепившись руками и ногами в леера, становится весело и жутко:

нос задирается почти вертикально, корма уходит под воду! Молин привязался веревками и загорает. Он давно чувствует мое раздражение и сам в обиде. Все же жалко, как его таскает по шершавой палубе — загар соскабливается! Дурак он: какой загар в такую погоду? Солнца нет, а несутся низкие рваные тучи, такие же серо-зеленые, как морская поверхность.

Сзади загудело: появился и понесся над палубами самолет австралийских ВВС.

Пролетев милю по курсу судна, он развернулся, потом, описав окружность, прошел поперек под самым носом, — Вот это уже нельзя — нарушение международных правил, — послышался голос помпона.

— В такую погоду! Откуда он взялся?

— С военной базы в Дарвине. В позапрошлом году такими же тайфунами Дарвин сравняло с землей, а смотри-ка восстановились!

Из дома помощник по науке получил радиограмму и поделился:

— Отплавался, жена зовет! Кстати, поздравь: квартиру дали;

тринадцать лет в очереди, уже и не надеялся.

— Значит, с морем завязываешь?

— А что в нем хорошего? И на берегу работы хватает!

— Не жалко?

— Надоело, помотался бы с мое! Скоро тридцать два стукнет, а ни угла, ни семьи. То есть, я имею в виду — детей нет. Теперь в отпуске сначала квартиру отделаю, а потом — хоть телевизор смотри, хоть в кино с Танькой сходить!..

День опять плохой — пятый подряд! Тайфун Нанди ушел на Фиджи;

выворачивавший вчера наизнанку Мабе, по картам, направился к юго-западному побережью Австралии, а за бортом — так же мрачно при тех же пяти баллах. На судне почти все попереломалось:

послали аварийную радиограмму.

Радист не отходит от аппарата, принимая сводки со всего полушария. Когда смотришь на них — одни концентрические окружности. Прямо фурункулез на море какой-то! Рядом с нами находится еще один циклон, потихоньку догоняет. Его 90 узлов, да наши семь — почти сто! Вот будет скорость — все сроки наверстаем. Капитан зло посмотрел на шутников и выгнал с ходового мостика.

Надя большая всю неделю не поднималась с дивана.

— Выбросьте меня кто-нибудь в иллюминатор, сил нет мучится, — жалобно попросила она.

— Ну, что ты, Надя, по сводкам, скоро успокоится. Кто-то в экипаже невезучий попался, а так рейс на рейс не приходится: этот штормовой, значит, следующий штилевой будет!

— Какой следующий? Ни за что! Ноги моей больше на судне не будет. Только бы до дому живой дойти. А лучше — выбросьте в иллюминатор!

Молин лежит надутый, даже загорать не пошел.

— Молин, давай дружить!

— Что-о?

Он повернул недовольную «морду лица».

— Ну, в самом деле, нельзя поддаваться на элементарные провокации физиологии! Мы же с тобой нормальные мужики — понимаем, что бесимся от усталости!

— Пожалуй.

В каюте посветлело — в иллюминатор заглянул солнечный лучик. Вошли в Яванское море, и природа сразу притихла, морская поверхность привычно морщит. Вот такое оно естественное состояние моря - 2-3 балла. А штиль и ураган для него редкость!

Небо раздвинулось, и отдалился горизонт на то самое место, которое ему и положено занимать, обозначая округлость огромного и ласкового земного шара...

По случаю установления погоды в спешном порядке проводятся все запланированные мероприятия.

Вчера состоялась судовая спартакиада. После штормов мышцы еще напряжены и болят, да ночная вахта... Молин разбудил «посмотреть-поболеть», но когда объявили построение команд науки и экипажа, сработал инстинкт на защиту чести мундира. Перетягивание каната нам засудили. За что, спрашивается, если перетянули мы? Пошли требовать судью на мыло, но, оказалось, что обе Нади и Оля потихоньку пристроились сзади и помогали, а они не в команде! Зато выиграли все остальное: прыжки в длину — наши, отжим от палубы — наш, бег в мешках — тоже. И сбивание «врага» мягким предметом! В толкании спичечного коробка на скорость Толя Ребанюк размазал носом даже нарисованную мелом финишную черту! А вот при стрельбе из рогатки случилось ЧП: помпон попал болтом не по банке, а в собственную подмышку. Помпон вообще несчастливый — все время падает и разбивается в кровь. Он, по-моему, еще растет, потому что молодой. Рано ему списываться в семейный уют.

Сегодня в полдень были на третьем градусе, пока еще в южном полушарии. От начала рейса прошли 16051 милю, и всего 370 миль осталось до Сингапура. Сингапур — в нашем, северном полушарии!

Заседал судком и была тревога.

На партсобрании капитан доложил обстановку. В результате длительной штормовой погоды судно получило много повреждений: требует ремонта главный двигатель, не работают успокоители качки, неустойчиво кондиционирование, плохо с пресной водой. В то время, как палубная команда наверстывает план по покраске, машинная команда...

Машинной команде следует подтянуться — разболтались, ослабла дисциплина. И еще— моральный климат в коллективе оставляет желать лучшего.

В главных местах Юрий Петрович поддержал капитана, поблагодарил экипаж за самоотверженную работу и помощь науке. В лабораториях интенсивно продолжается работа, и есть все основания полагать, что программа экспедиции будет выполнена полностью. В этом заслуга обоюдная: в рейсе экипаж и научный состав — неделимое Целое!

Слово попросил Борис Викентьевич:

— Не знаю, как кто, а лично я в рейсе морально отдыхаю: все на месте— работа рядом, о еде заботиться не надо! Задачи? Сейчас главное закупить хорошие продукты, и опытные товарищи должны в этом деле хозкомиссии помочь!

— С нашим капитаном я уже не первый рейс плаваю, — сказал Апполинарий Владимирович, — и всегда поражаюсь, как мудро он налаживает контакты в коллективе, способствуя улучшению морального климата. Что касается предложения судкома о культфонде, то его надо, по моему мнению, обсудить. Лично я в экскурсиях не участвовал. Кто хочет, пусть свою валюту сдает на культурную программу, а кто не хочет — тому положенные доллары нужно выдать на руки...

В 17 часов состоялся Большой сбор: рассказывали, что можно и чего нельзя покупать в Сингапуре, какие магазины, во избежание провокаций, посещать не рекомендуется. Был случай, что в магазине «Литтл Джон» жене советника посольства положили в сумку флакон духов, а потом вызвали полицию... Там ничего не докажешь!

На месте для стенгазеты помполит приколол список предметов беспошлинного ввоза в СССР: ковров — два, магнитофонных кассет — столько-то, зонтиков — столько, материи «батик» — метров... страусиного пуха... На черта нам страусиный пух? Внизу остряки приписали: «Огнестрельное оружие — 1 шт.»

Складочное место Вот и рейд, а мне — сорок.., Трогательно и неловко: женщины устроили настоящую свадьбу — с утра целовались, а потом на виду у всех присингапурских государств чистили картошку, пекли и раскладывали закуски. Основные события устройства стола и перехода к Восточной стоянке я пропустил, потому что сначала оформлял бумаги маршрутного промера глубин, а потом открывал банки. Лишь изредка, проносясь по палубе, замечал сгущающийся поток медленно проплывающих судов. Маленькое государство, но какое важное и пузатое!


Огоньки и огни, подсвеченные трубы с полосами, красные фонарики на крышах небоскребов, чтобы не задел ненароком спускающийся самолет. И на нем — мелькающие огоньки... Сорок — пугающе много, это даже древность какая-то! Днем помполит взял меня за плечи и задушевно, в самое ухо заворковал:

— Пока ты еще был молодой, прыгал, как козел, девушки, стихи, путешествия! Это пока. После сорока возраст сразу почувствуешь: суета надоест, начнутся болезни — сердце, почки, подагра...

Воодушевляющий прогноз! Может, у него шутки такие? А честно, не хочется быть старым. Тридцать еще так — средний возраст, а сорок... Я помню, как смотрел на сорокалетних сам с преимущественной высоты своих двадцати. И вообще... После девятого класса в пионерском лагере — почему в пионерском? — в меня влюбилась вожатая, второкурсница из пединститута. Я думал, материнской любовью. Представляю, как на меня сейчас смотрят второкурсницы! Ну вот еще: сейчас начну жаловаться, что девушки не любят... Если всерьез, время начало ускоряться после тридцати: тридцать пять, шесть... потом замелькали, как километровые столбы. Неужели, в самом деле, главное осталось позади? Может, мемуары написать? Есть, кстати, о чем: не каждому столько пришлось. А если и пришлось, то ведь не все запоминают! А некоторые видят не то. Федя смотрел за борт и плюнул: «Вода!» А это — море, и всегда разное: штормовое, штилевое, на закате и днем, ласковое или сердитое. Смотреть и видеть — не одно и то же!

Пусть меня обвинят в субъективном идеализме, но я, правда, считаю, что окружающий мир интересен настолько, насколько интересен сам человек. Мемуары писать не надо! Что поделаешь, раз много лет, я же не потерял еще вкус к жизни: чувствую соленое и сладкое, хороший аромат от девушки — шанель! Ветерок приятный, освежающий, солнышко, плещется в борт волна, и я чувствую ее. Люблю, ненавижу, огорчаюсь и радуюсь. Не все равно, как сегодня выглядят Надя с Олей — значит, живу! Когда краски потускнеют, а чувства начнут терять оттенки — тогда да, это старость. Тогда и надо писать мемуары.

Только не получится, потому что слова, как и восприятия, станут блеклыми — неинтересно...

В увольнение сегодня ходили с Надей большой и Юрием Петровичем. Ходили далеко — на «Арабку». Она оставила впечатление бесконечного, разбросавшегося вдоль Араб-стрит многоквартального базара, посреди которого белела минаретами старинная мечеть.

Кварталы — лавки, а улочки между ними — лотки. Владеющий завалами блестящей радиотехники китаец не впустил даже посмотреть:

— Хэлло, рашн империалисте, гуляй-гуляй!

И не надо, рядом — то же самое. Юрий Петрович объяснил, что ему к магнитофону нужен шнур вот с таким разъемом! За пять минут шнур изготовили всей семьей: один подавал, другой распаивал, третий подсчитал стоимость — все мал мала меньше! Из тени парусинового тента родители с одобрением наблюдали: растет смена...

По пути еще один «политехнический деятель» пожелал нам успехов в Афганистане, но, кажется, сам перепугался и бросился наутек. А в общем Сингапур, как Сингапур — город космополит, ровно относящийся ко всякому, кто платит.

Яблоки на мосту через Сингапур-рива продавались дешево — большая куча всего за доллар. Надя уже вытащила сумку, как вдруг лоточник выкрикнул;

«Police!» и бросился бежать. За ним врассыпную разбежались остальные продавцы. Один замешкался, но он умело засунул пачку денег под майку и отвернулся, сделав вид, что праздно любуется речным пейзажем. Полицейские деловито сгребли яблоки в ящики, погрузили в грузовик и уехали. Яблоки в Сингапуре не произрастают— наверное, контрабанда.

Апполинарий Владимирович взахлеб информировал «корму»:

— Были в «Син-Лине», там четыре этажа и все забито техникой — глаза разбегаются!

— В «Атоке» надо покупать, там дешевле!

«Атока» недалеко от Клиффорд-пирса. Там под одной крышей на двух этажах сразу несколько «русских» магазинов: «Одесса», «Новороссийск», «Киев». В них сосредоточен товар, который, по нашим понятиям, дефицит: джинсы, плейеры, магнитофоны, ветровки, зонтики... Отсюда через портовые города к нам идет «мода».

Обратная связь чуткая: если спрос изменился, мгновенно перестраивается предложение.

Нужны видеокассеты, «кубик-рубик»? — пожалуйста! Несколько лет в Сингапуре процветал специализировавшийся на ковровом бизнесе магазин «Амурский залив». Но вот ковров и у нас стало завались, рынок насытился, и магазин разорился. А «музыку» пока мы делаем плохо, дорого и ненадежно, счетно-вычислительную технику тоже. О персональных компьютерах я не говорю, а калькуляторы наши по возможности нисколько не хуже: и внешний вид и число выполняемых операций — все, как будто похоже! Но здешние, японские или тайваньские, не ломаются. И телевизоры и электронные часы...

Интересно, существуют ли в Сингапуре другие «национальные» магазины, кроме, конечно, индийских и китайских — они здесь все с индийско-китайским «акцентом»?

Предпраздничная распродажа, старые цены жирно перечеркнуты, написаны новые.

Один индус бежал за нами два квартала:

— Зайди, посмотри! Магазин индуски — говорим по-русски!

Ну, уважили — все не то, наше место — распродажи: и дешево, и все-таки заграничное!

Посмотрев, как дружно переколачивали кучу маек поварихи с нашего танкера, стоящего на рейде со вчерашнего дня, один прохожий брезгливо прошипел:

— Россия, бедная страна!

— Сами вы развивающиеся! — огрызнулся Федька.

Из соображений бдительности в этот раз тройки перемешали, и мы теперь бродим с Федей.

— Во, сюда зайдем, — предложил он, высмотрев остекленный куб, над которым гигантскими латинскими буквами было написано: «Картина».

— Послушай, а как они туда попадают?

Огромные прозрачные створки дверей были прикрыты, но внутри. за ними ходили люди. Мы подошли ближе, и двери распахнулись.

— Тут фотоэлемент, на человека реагирует, а так они тут внутренний холод берегут, чтобы кондишка улицу не переморозила.

— Посмотрим, с какой скоростью они реагируют! — Федька отошел подальше и с разбегу намерился расшибить лоб. Но дверь успела...

Товары в этом магазине были всякие, правда, по-русски никто не говорил. На втором этаже Федька присмотрел плавки. Хорошие такие плавки, минимальные и по форме тела.

— Беру, — сообщил он мне.

— Сорок долларов, — вежливо улыбнулась молоденькая кассирша.

— Сколько-сколько? — переспросил Федя. — Ты им переведи, что мне не ящик нужен, а только одна штука!

Я перевел.

— Федя, они французские, поэтому и стоят сорок долларов!

— Вот гады, как стоящая вещь, так сразу французская!

Виктория Романовна пока еще ничего не купила: щупает, спрашивает цену, осматривает чужие покупки и что-то про себя прикидывает:

— А ты что купил?

Толя Ребанюк купил только кепку для сына с надписью «Капитан»:

— От меня жена подарков давно не ждет. Мне валюта для чего дается? Чтобы на берегу я выглядел достойным человеком!

Толя в Сингапуре, действительно, смотрелся респектабельно: пьет пиво, гуляет, посещает кафе и кино. Другие весь день ходят голодные, как звери, экономят и считают его чудаком. Надя маленькая вообразила себе, что ее племяннику дозарезу нужен водяной пистолет. Ее «тройка» перещупала миллионы таких пистолетов, но требуется самый Дешевый! Толя разозлился:

— Давай, я куплю тебе ящик этих пистолетов прямо тут, и пойдем погуляем!

Орхэд-роуд, без сомнения, одна из самых красивых улиц. На севере она выводит в зеленые парки, к отелям, кемпингам, дорогим магазинам, между которыми пространство не пропадает: маленькие кафе и закусочные Макдональда, где можно перекусить на скорую руку. Здесь много европейцев, которым не жаль ста долларов за номер в сутки, и совсем нет моряков, не забирающихся так далеко и успевающих спустить свою скудную валюту еще в припортовых кварталах. Что тут скажешь: не у всех хватает сил добраться даже до Армянской церкви, а уж до «Плазы»...

В вестибюле «Плаза Сингапура» — огромный, до самой крыши золоченый петух и на всех этажах распродажи. Ах, да! Наступает год Петуха по лунному календарю!

В цоколе «Плазы», куда можно спуститься на эскалаторе, помещается необъятный гастроном «Иохан». Мы сразу оказались в ряду земляных орешков: упаковка с десятком орешков, с двумя орешками, с тремя... в баночках — маленьких, побольше, средних, больших... Чайный ряд... Между прочим, грузинского у них нету! И овощи — один огурчик (с пупырышками!), два огурчика, три... много! Надя большая не удержалась:

вечером из ее каюты на весь пароход исходил потрясающий запах свежевыловленной корюшки!

Помполит привез из посольства письма, и, бросив на койки нераспакованные яркие пакеты, счастливчики читают вести с берега. Дед тоже, кажется, получил, наконец, письмо от своей Ляли. В каждой душе зашевелились, застонали невидимые связи с берегом. Не с этим чужим — с родным, где уютно пахнет снегом и домом! Что рейс?

Эпизод! Для нас — экзотический, для моряков настоящих — работа. Главная-то жизнь на берегу, и от этого никуда не денешься. Ждет ли там кто, или отвыкли за долгое отсутствие от своих «чужестранцев»? Он во сто крат роднее отсюда...

Виктория Романовна, наконец, совершила покупку и нежно гладит бока своей дорогостоящей деки. Но дотрагиваться и, не дай бог, крутить ручки никому не дает.

Только радисту — пусть специалист оценит: если что не так, обещали поменять.

Пароход превратился в музыкальную шкатулку: в каждой каюте по два магнитофона, и играют одновременно все — «Спейс», Жарре и «итальянцы»!..

Уснуть невозможно. Я думаю, откуда в нас это? Были люди — разнообразные, интересные, а выдали валюту... Куда все подевалось? Лица исказились... Некоторые, правда, делают мину бессребреников, но плохо играют: тряпки, мол, так, надо же потратить! Нехотя как бы, спрашивают, почем купил... Вот переводчик! Он, не стесняясь, выставляет напоказ свою жадность, а что? Жадность открыто не судят, за нее визы не лишают! Я думаю, можно ли выглядеть достойно с парой сотен долларов в кармане, когда глаза разбегаются от изобилия и дешевизны? Кажется, только китайские моряки получают столько же или даже меньше. Гордо выглядеть можно, а достойно...

«Складочное место», — сказал о Сингапуре Гончаров. Я читал, что многие путешественники не любят этот город. Наверное, тут всегда романтика разбивалась о лавочные рифы. Опустошающее столкновение! Деньги искажают человеческое лицо.

Может, у полинезийцев лица прекрасны оттого, что у них нет денег? Правда, и у них появился Науру... Скорее, скорее бы кончился этот проклятый город — чтобы люди, которых я узнал, повернулись привычными лицами!

Сколько можно бродить голодным? На Хай-стрит спустились в уютное с кондиционированием кафе. Надя большая вздохнула, наконец, в прохладе. И Юрий Петрович заглотнул побольше холодного воздуху впрок. Принесли напитки, салатики в маленьких плошках, крабье мясо с соусом. Подали счет. Под стоимостью обеда отдельной строкой напечатаны чаевые— 2 доллара. Итого — шестьдесят три. Ну, валюта вся — свободны!

Нежарко, немного пасмурно. Сверху к самому лицу спускаются воздушные корни.

Специфический пряный запах... В золотистых поля-роидных стеклах небоскребов отражается прожигающее облака, закатывающееся за Сентозу солнце. Доведется ли еще увидеть эти небоскребы, Малайку, Арабку, Орхэд-роуд? Чайна-таун увидеть уже наверняка не доведется: он сносится быстро;

остаются лишь разрушенные стены с красными картинками иероглифов, мусор и болтающиеся китайские фонарики...

В восемь вечера, пробираясь в лабиринте сотен судов, мы ушли во Вьетнам.

Домой Да был еще Южный Вьетнам, мягкие лубочные голубовато-сиреневые рассветы, рыбаки с головами, покрытыми конусами нон, недавно ставший свободным Хошимином Сайгон, новогодний праздник Тэт с хлопушками и настоящей стрельбой с берега... Большая непростая страна с нелегкой повседневностью! Я был в ней еще спустя Два года и расскажу об этом не здесь - нельзя и пытаться объять необъятное...

Вот и закончились государства. Покачивает, и элементарно много работы. Под столом катаются панданусовые плоды. Они уже совсем дозрели и разваливаются. Плодятся мушки. Вчера Молин надкусил одну выпавшую дольку:

— На любителя!

Действительно: едва кисло-сладкая размочаленная целлюлоза. Я вспомнил, как происходила раздача этих плодов, которые Молин набрал еще на Нукуфетау, на «профессорском острове» Сакалуа. Начиналась та-кая же качка, и расходившиеся мешки грозили уничтожением приборов в 420-й. Молин развязал один и сказал:

— Будем дарить.

Панданусы мы с ним дарили не всем, а только особо близким. Один вкатили в каюту Виктории Романовны. Из темноты, с верхней койки слабый страдающий голос поинтересовался:

— Что это?

— Подарок, Виктория Романовна!

— А! Тогда ладно.

Плод катался у нее до утра, грозя пробить переборку в соседнюю капитанскую каюту.

Нет, надо выбрасывать эти плоды к чертовой матери! А Молин опять загорает, привязанный веревками.

— Эй, Прометей! Можно выбросить твой панданус?

— Пора, пожалуй. Хотя и жалко!..

Подводим итоги. Отчеты и отчеты! Стучат машинки, накладыва-ясь на музыкальный фон «Магнитных полей». Во время завтрака ревизор — второй помощник — оставил в кают-компании листы: расписаться в получении валюты, за долги в артелку. Валюту овеществили в Сингапуре, а долги вычтут потом из зарплаты. Больше всех задолжала Надя большая — чуть не двести рублей! Это итог за корм, которым она нас частенько баловала вечерами. А это что за микроскопическая величина— 58 копеек?

На ходовом мостике, греясь озябшими руками о чашку чая, смотрел красными от бессонницы глазами на пенный горизонт второй помощник. Больше никого: днем вахтенного матроса отпускают.

— Безлюдное море, ни одного корабля!

— Да, никого. Шторм на подходе, в Филлипинском море не разойдемся.

— А что это капитан худел весь рейс?

— Почему худел? Килограмма на три поправился.

— Это я так, одни примы, небось, обошлись...

— Ты про копейки в ведомости? Так все ж бесплатно — с камбуза.

Есть еще представительский фонд: на каждый порт захода положена валюта.

Обычно второй помощник неразговорчив. Его вообще редко увидишь: ночные вахты, бухгалтерия... Но сегодня у него камень на душе лежал, видно, слишком тяжело:

— На представительские привозят продукты, еще кое-что. А для отчетности... агенты наши уловки давно изучили и вкусы капитанов тоже — все, что угодно подпишут!

— Почему ты об этом никому не расскажешь?

— Эх, балда! Пишем втроем вместе с агентом. Я ж соучастник!

Деда я «накрыл», когда он перечитывал Лялино письмо.

— Порядок?

— Нормально. Нет — отлично!

Подумаешь, моложе! Деда вполне можно любить. Еще как! Всегда один любит меньше, другой больше или никак. Разве измеришь количество любви? Любить самому, просто так, ни за что — тоже счастье! Нельзя анализировать чувство, от этого оно погибает. Это все равно, как красивую березку разложить на жиры, белки и углеводы. Или на элементы из таблицы Менделеева, пытаясь понять, как она сотворена. Атомы бесцветны и безвкусны!

Тридцать третий градус северной широты. Ветер в море — 3 балла, в обеих стихиях температура тоже распределилась поровну — пятнадцать. Пока еще плюс...

Кондиционер отключили еще до Тайваня. Впору включать грелки в каютах. На палубах никого;

только Молин, поеживаясь, загорает, чтобы смуглости хватило до самой Москвы.

Сворачиваются лаборатории, заколачиваются ящики. Последние листы отчетов... На общесудовом собрании зачитали приказ: вся судовая рать отмечена благодарностями — значит все работали хорошо. Внушают цифровые показатели: за время рейса пройдено 19680 миль, а из них 14600 — в штормовую погоду. Отработали 216 станций на четырнадцати островах и атоллах. У геологов-поисковиков есть такой показатель — количество метров пробуренных скважин. Все ли они забьют фонтанами? У нас тоже многое прояснится потом.

А судно входит в домашнее Японское море. Осталось каких-то миль!

Прощальный вечер, и немного грустно. Хотя... Виктория Романовна поет песни.

Полинезийскую, выученную в Тувалу, она забыла, зато помнит детей. Юрий Петрович не может смириться с футбольным поражением, а Борис Викентьевич хвалит Улунгу Фаануну, Молин вообще уже не может жить без кавы: несколько корешков еще осталось — до Москвы и там, на первые дни. Потом надо будет опять за ними — в Полинезию. Хорошо в Полинезии, в Приюте Любви, а? Олю и Надю мы так и не выкормили таро— вон какие тоненькие и грустные! Как Тамара, притулившаяся к Славе.

Подружились, а остальное — на берегу. Может, когда-нибудь попадется Вадим...

Вот и началось столкновение берега и моря! Это тоже кульминация, когда человек оказывается между двумя материями!

А мне нравятся люди в экстремуме: они живут торопливей, но ярче, и видны отчетливее — кто почем! Не все выдерживают проверку на экстремум: был человек как человек — вежливый, работящий, нормальный в общем, а оказался в трудном месте — и вот перед тобой трус и предатель! Таких в критической обстановке лучше не проверять, чтобы не портить впечатление.

А они выдержали! Обыкновенные и хорошие люди. Недостатки -4 у кого их нет? Да и относительно это. Если что и было плохого, оно скоро забудется. Память устроена так, что остается только светлое и радостное! Еще запоминаются кульминации.

Миллиарды... Миллиарды не нужны, мне дороги эти люди, вспоминающие самое яркое или трудное, тревожно ожидающие встречи с берегом. У каждого иллюзии, и не все они, увы, основательны. Ну. что ж — море, по крайней мере, остается, оно надежно! На земле живут миллиарды людей, в море — много меньше, зато это те, кто уже прошел естественный отбор! Плохой в море не уживется — сам уйдет!

Вошли, наконец, в зону прямой радиослышимости. Радио не отключается, магнитофоны заброшены — поигрались и ладно! Говорит Владивосток знакомыми дикторскими голосами. Настоящее наслаждение — слушать про надои молока в Надеждинском районе, про передовиков соцсоревнования, о недостатках в обслуживании покупателей! Такие родимые проблемы, от которых успели немного отвыкнуть, с чем осязается Родина!

— Слышали? Слышали? «Тихий океан» — о нашем рейсе!

— Включи погромче!

Вот: «...Завершив программу исследований в Тихом океане, 16 февраля возвращается во Владивосток научно-исследовательское судно «Профессор Окатов»...

Помнит берег! Помнит!

Иллюминатор перекрыли черные скалы острова Аскольд, а Реба-нюк невозмутимо насыпает в тазик стиральный порошок. Стирку что ли затеял?

Брось, Толя, таможня вот-вот, уже жена дома выстирает!

Жена. Она мне еще свое белье подбросит!..

Зашуршало, заскрежетало под бортом.

— Ребята, шуга! Лед!

- Во здорово, сейчас бы понырять! Бр-р!

Застегивая на ходу штормовку, выбежала из каюты Виктория Романовна, а за ней — облачко плодовых мушек.

- Виктория Романовна, панданус уже съели?

- Он что-то развалился. Может быть, склеить можно?

- А мы не склеивали — давно выбросили.

- Я думала, подарок!

Плод торжественно смайнали за борт, и крошки льда окрасились желтеньким. Бьюсь об заклад, что удивительный южный фрукт еще никогда не плавал в шуге Японского моря!



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.