авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |

«Министерство образования Республики Беларусь УЧРЕЖДЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ «ГРОДНЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ЯНКИ КУПАЛЫ» С.Ф. ...»

-- [ Страница 3 ] --

«Если здешний рабочий класс, – сказал Барыка, – подточен нищетой и болезнями, если этот класс находится в состоянии вы рождения или на пути к вырождению, если этот класс лишен куль туры, то каким же образом и по какому праву как раз этот класс Naake-Nakski W. Salto Mortale wielkiego pisarza// eromski S. Kalendarium ycia i twrczoci. – Krakw, 1961. – S. 468.

eromski S. Kalendarium ycia i twrczoci. – Krakw, 1976. – S. IV.

может претендовать на роль возродителя здешнего общества?..

Больной, одержимый недугом отсутствия культуры, не может ведь успешно лечить ни самого себя, ни кого-либо другого. Этого боль ного должен лечить кто-нибудь знающий».

Но тот же Барыка (в данном случае и Жеромский), выразив ший сомнение относительно роли пролетариата, бросил вызов Га ёвцу: «А вы, великие правители, что вы сделали с... мечтой умира ющего? Застенок? Бьют? Бьют до смерти в тюрьмах! Пытают?

Полицейский, вооруженный орудиями пыток, – это единственный устой Польши... Почему вы угнетаете именем Польши не-поля ков?.. Почему здесь столько нищеты?»

Писатель обличает национальное притеснение в Польше, и Барыка (как Жеромский) считает необходимым провести в жизнь такие реформы, которые «повернули бы окраинные народы лицом к Польше, а не к России». Причиной столь резкого осуждения на циональной политики в романе было также знакомство Жеромско го с фактическими материалами о жизни «кресов». И уже не ге рой, а сам автор выступает с осуждением захвата чужих земель и вступает в дискуссию с Гаёвцем, заявившим, что главная задача правительства – «Не дать Львова, не дать Познани, не дать морского побережья, не дать Вильны – москалям, немцам, литви нам… не дать родственных народов омосковить».

Логика повествования позволяет сделать вывод о том, что это еще канун, преддверье новых больших событий. Убеждает в этом удачно использованный автором прием открытого сюжета, позволяющий домыслить дальнейший путь страны и героя.

Появление романа «Канун весны» было самым значительным событием в литературе 20-х гг. С перспективы лет стало очевид ным его художественное влияние на развитие культуры межвоен ного периода и особенно реалистического романа. Писатель со здал произведение, синтезировавшее в себе достижения романа прошлых эпох (странствий, авантюрно-приключенческого, романа карьеры и биографии) и современности (философского, психологи ческого, социально-бытового). Жеромский создал новый тип пове ствовательной манеры, которую Т.Бурек назвал «стендалевским ускорением». Повествование в «Кануне весны» отличается стро гостью и прозрачностью стиля, композиция – четкостью, строй ностью и продуманностью. Это позволило писателю по-новому по дойти к решению проблемы автора, рассказчика, героя. Он отка зался от приоритетной роли каждого из них и создал роман много голосия, роман-дискуссию. По преобладанию проблематики, ха рактеру использования и качеству материала «Канун весны» мож но отнести к образцу политического романа, воплотившего одно временно черты социальной, бытовой и психологической прозы.

К типу политического романа, но тоже с определенной долей условности, можно отнести и произведение А.Струга «Поколение Марка Свиды» (1925), в котором автор показал возрождающуюся Польшу, которая не удовлетворяла писателя. В «Поколении…» дей ствительность представлена сатирически. Однако сатира Струга более пессимистична, поскольку у него «канун польской весны»

дается через восприятие утратившего веру в будущее молодого поколения. Это поколение, рожденное в 1890 г., оказалось вовле ченным в первую мировую войну и оставило там свою юность. В мировой литературе его принято называть «потерянным». Траге дия польской молодежи имела свою специфику. Она уходила вое вать во враждующие армии, но с надеждой, что война «приблизит»

объединение страны, и потому с энтузиазмом встретила организа цию легионов. Одним из первых в польской литературе Струг ис пользовал прием ретроспекции, благодаря которому соединил две эпохи – первую мировую войну и начало независимости Польши, по-новому распорядился временным и пространственным плана ми повествования и ввел принцип параллельного расположения эпи зодов из мировой войны и начала независимости Польши. В произ ведении Струга соединились черты романа странствий и авантюр но-приключенческого с поэтикой социального и психологического романа ХХ в. Эпизоды войны, русского плена и скитаний главного героя Марка Свиды показаны в его воспоминаниях и связаны со всякого рода мрачными фантасмагориями, бредом, болезненными сновидениями. Начало возрождения Польши представлено, как в социально-бытовом романе, в реальном действии.

Военные сцены выполняют особые функции: в них разоблача ется бесчеловечность войны, и через все произведение проходит тема ее осуждения. В романе представлена галерея судеб, людей, убитых и искалеченных войной. Прежде всего это Марк Свида – выходец из шляхетского рода среднего достатка – был несколько раз ранен и оказался на грани самоубийства. Еще трагичнее сло жилась судьба умного и честного офицера первой бригады легио нов Романа Госьлицкого, который подставил свою грудь под пули.

Доведен до нервного истощения офицер Снят. Своеобразными жертвами войны показаны и женщины: расстреляна сестра героя Янка Свида, вдова Госьлицкого после смерти мужа переживала тяжелое психическое потрясение.

В романе Струга показана цепь войн, которые связаны друг с другом, поскольку определялись политикой воевавших государств.

И поколение первой бригады легионов в лице Марка Свиды про шло суровые испытания. Он учился в школе, когда начались рус ско-японская война и революция 1905 г. Подростки и школьная молодежь включались в забастовки, с ними был и Марк. Затем он стал студентом Краковского университета и думал, что найдет здесь «частицу свободной, живой Польши», но увидел, что «Польша покоится в могиле. Оплакиваемая, почитаемая, она лежит замуро ванная, а над нею – Краков: мавзолей».

На фронт первой мировой войны Марк ушел со студенческой скамьи. Это были очень трудные годы в жизни героя: он пережил ранение, русский плен, во время которого наблюдал русскую рево люцию, поездки в Сибирь и Манчжурию, тяжелую болезнь. И во время лечения на острове Целебес Марка преследовали кошма ры: в лихорадочном бреду он видел фантасмагоричеcкие видения.

В действительности это были мучительные воспоминания. Марк боялся будущего. «Не знал, что делать с собой... Не чувствовал почвы под ногами». Совет вернуться домой он получил от умира ющего ксендза Реми. «Господь, – сказал он, – никому не велит оставлять свою родину... Возвращайся в Польшу».

Этот эпизод имеет символическое значение. Он напоминает о главной миссии жертвенных героев-романтиков, не завершавших своих деяний. В их галерее займет свое место и Марк. Ему новая справедливая и сильная Польша представлялась сквозь кровавые видения первой мировой войны. Это и дало основание Т.Буреку на звать «Поколение Марка Свиды» «романом об идеях и кошмарах»28.

В романе есть ассоциативно-аллегорический образ корабля, утратившего способность двигаться и «вросшего в водную пусты ню». Он ассоциируется с судьбой героя, утратившего веру в смысл собственной жизни и в возможность истинного возрождения роди ны. И Марк сам себе выносит приговор: «Это не я, – думал он, – я остался на дороге». Довершил трагедию героя 1920 год — война с Советской Россией, разрушившая остатки веры. Струг обращает внимание на разжигание психоза и героико-патриотических настро ений. Вторично раненый Марк слышит чей-то «добрый, ласковый голос: «Да будет благословенна эта война и разгром, и уничтоже ние. Да будет благословенно и это пролитие молодой крови... нуж ны были эти новые могилы, все до одной... Теперь только мы вер нули себе родину, ибо мы ее защитили».

Драматического гротеска постарались не заметить официаль ные критики, выступившие с тенденциозными оценками романа.

С.Колбушевский отметил, что Струг с энтузиазмом говорит о польском героизме, с радостью смотрит на воскресающую из не бытия Польшу. Восхищался он и эпизодом, в котором «польского героя», «боровшегося за Польшу», «польский верховный вождь»

награждает польским орденом «Виртути милитари». Однако пер Literatura polska 1918–1932. – Warszawa, 1975. – S. 517.

сонажи романа, воевавшие в первой бригаде, положение дел в ар мии представляют иначе.

«Есть у нас вождь, – говорил Госьлицкий накануне самоубий ства, — который думает за меня, чувствует за нас всех... Но вы, самые близкие его... Вы допустили, чтобы в армию пролезла in corpore всякая шваль. Весь позор, вся накипь неволи... Польша выплачивает премию за подлость».

Точку зрения отчаявшегося ротмистра разделяет и преуспе вающий генерал Дараш: «Мы сошли на нет, – сказал он. – Нам, словно из милости, разрешили жить, да и это надо еще заслужить христианским смирением и забвением самого себя... С самого начала надо было действовать иначе. Гнать в шею всех холуев, трусов... Давно подохли армии трех царей, и следа от них не оста лось на свете. И лишь у нас, в Польше, призраки их бродят и от равляют молодую армию».

Легенда легионов развенчана самими легионерами первой бри гады, воевавшими в течение семи лет. Да и орден, о котором вспо минает Колбушевский, Марку вручался, когда он был в беспамят стве, и мало утешил героя. «Упадок духа» и деморализацию в армии отмечает и автор, обращаясь к фактам бесчеловечного истребле ния красноармейцев. Мать Марка умоляла майора доброволь ческой армии отнестись милосердно к пленным, но получила ответ:

«У меня есть eine norme: троих за одного. Вот теперь у меня их шесть возов. Из них на сегодня приходится пятнадцать человек».

В романе дается оценка войны народом. Ее высказал друг дет ства Марка Игнацек: «Слушай, – сказал он, – еще одна война, и я дам тебе по морде». Как утверждает писатель, поколение отчаяв шихся и утративших веру легионеров имело моральное право пред ставить список своих утрат и трагедий социальной верхушке Польши.

После долгих лет войны Марк мечтал о душевном спокой ствии и думал, что обретет его в возрождающейся Польше. Но уже первая поездка в Варшаву разочаровала его и убедила в том, что для него начинался новый этап хождения по мукам. «Польша, – иронически замечает рассказчик, – превзошла все его ожидания».

Он увидел «двух жалких арестантов», которых сопровождал по лицейский. Струг воспроизводит внутренний монолог Марка с помощью несобственно прямой речи. Сатирический эффект от описанных событий усиливается тем, что он облачает мысли Мар ка в форму детской наивности. «Он (Марк) не сомневался, что этим свободным гражданам второго сорта гораздо приятнее сидеть в польском Павяке, чем в прежней тюрьме».

А.Гутникевич отметил, что из всех произведений польского «ка нуна весны» роман Струга отличается «самым широким охватом событий» и является «панорамой жизни начала независимости»29.

Как и войну, возрождающуюся Польшу Струг показывает в различном освещении, используя прием перекрестной характерис тики. О ней говорили представители различных социальных слоев, участвующих в ее сотворении (Янка и Куба Свиды), военные (Да раш), утратившая веру молодежь (Марк, Снят), авантюристы (Скур ник) и т.д. И все они единодушны в своем неверии в будущее. Как свидетельствует история, правительство Польши было представле но 32 партиями и политическими объединениями и каждое рвалось к власти, забывая о великих идеях, народе, судьбе родины.

Генерал Дараш был возмущен тем, что в правительстве есть демократическая фракция. «Польский холуй, – говорит он Марку, – пришел в себя после прошлогоднего страха, вымылся, и ему ка жется, что он уже не воняет... Хуже всего то, что мы тонем в этих воровских бандах и мафиях».

Бездушное отношение к бывшим военным наблюдал и Марк.

Прапорщик Снят, потерявший на войне ноги, был брошен в тюрь му. Бывший полковой врач, который на войне спасал многих людей и в том числе Марка, превратился в нищего, став жертвой бюрок ратии: он потерял документы и не мог установить свою личность.

Есть в романе персонаж, эволюцию которого Струг дает про следить читателю, чтобы показать рождение так называемой но вой элиты. Это Нусым Скурник, превратившийся из сына мелкого провинциального лавочника в крупного банкира. По методам дей ствия и быстроте восхождения на вершины карьеры он напомина ет Аристида Саккара (Э.Золя «Деньги»). Скурник взял себе звуч ную польскую фамилию Марьян Плехиньский и организовал необыкновенное учреждение, совмещавшее функции конторы рос товщика, банка, игорного дома, увеселительного заведения и т.п., где собирался весь «цвет» новой элиты. Правда, Свида охаракте ризовал его кратко – «бардак», а его посетителей назвал «шайкой обдирал, спекулянтов, ростовщиков».

Памфлетное разоблачение Струг использует и в описании сей ма, куда героя привело стремление лучше узнать новую Польшу.

«Когда он (Марк) входил в здание сейма, он не мог отогнать от себя неприятных, злобных призраков... Он осторожно говорил о своих впечатлениях знакомым депутатам и тщательно записывал в памяти все их мнения... – чего вы от нас хотите? Сейм состарил ся, заплесневел, и нечего удивляться, что от него воняет».

Literatura wobec niepodlegoci. – d, 1983. – S. 32.

Струг бичует настроения всеобщего упоения и «польского витализма», считая их несвоевременными и неоправданными. Убе дительными примерами служат сцены пирушки в «Готеле Евро пейском» и игорной оргии в «конторе» Скурника, которую можно считать Польшей в миниатюре конца 10-х – начала 20-х гг. Здесь собирались разного рода сомнительные личности, вся экс-верхуш ка, паразитирующая и развращенная.

Важную роль в идейном плане играет сцена бала, которая в романе выполняет реалистическую и аллегорическую функции. Ее участниками являются представители высших кругов, которые ведут Польшу к гибели. Аллегория этой сцены прозрачна: она на поминает пир во время чумы.

Обличительный аспект романа Струга столь обширен, что охватывает все стороны жизни Польши. Утверждая ее бесперс пективность, писатель отмечает, что и утрата иллюзий молодым поколением произошла не на войне, а в независимой Польше, при чем, в первые месяцы ее существования, вчерашние герои не на шли себе места и были выбиты из седла. А.Струг построил свой роман по принципу контраста, но не между добром и злом, а между реальностью, в которой жил герой, и состоянием бреда во время его болезни и мрачных, фантастических снов. Кошмары снов в произведении не противопоставляются, а дополняются кошмара ми действительности – картинами войны и зарисовками обыден ной жизни в независимой стране. Это определило необходимость двух планов произведения – реального и фантастического, причем, писатель намеренно стирал грани между ними: сны и бред героя переходят в реальность порой очень незаметно.

Струг каждый эпизод, каждую ситуацию доводит до предельно высокого напряжения и обрывает описание, не доводя его до развяз ки. В этом проявилась близость Струга к польским романтикам, а порой к французским символистам. Символика писателя чаще мрач ная, даже беспросветная. Это великолепно иллюстрируется на при мере судеб женщин, встречавшихся Марку на каждом этапе его жизненного пути. Находясь на корабле в обстановке уродства, ни щеты и горя, герой в полубреду увидел «аннамитскую деву», «похи щенную царевну». Описание ее является удивительно поэтичной вставной новеллой. Это женщина – мираж, которая исчезла, как меч та о несбыточном счастье. Писатель представляет своеобразную парность символических ассоциаций: исчезнувшая красавица и застывший в водной пустыне корабль. Сходными функциями Струг наделяет и романтическую возлюбленную Марка – «женщину все го земного шара» Хельгу Мак Фэрлен, которую он встретил также за пределами родины. Познав счастье любви, он выполняет ее на каз – вернуться в Польшу, или, иными словами, к реальности. Осо бую роль в судьбе героя сыграла вдова Госьлицкого Моника, оли цетворявшая в произведении безумие войны. Привязанность Марка к ней была самой сильной. Она напоминала наваждения и кошмары пережитого, которые являлись ему в бреду, но оставались навсегда в его памяти и потому оказывали постоянное влияние на его жизнь.

Симптоматично, что последняя встреча героя с Моникой состоя лась в момент, когда он был близок к самоубийству.

Есть в произведении женский персонаж, появившийся в двух периодах жизни Марка и являющийся своеобразным обрамлением его судьбы – графиня Хословская, олицетворяющая неприглядную реальность Польши, которая и открыла Марку отвратительные тайны жизни. Их первая встреча состоялась в ранней юности ге роя, когда Польша была еще в состоянии зависимости. Вторая – в период возрождения страны. Между этими двумя встречами Струг расположил период хождения героя по мукам. Эти хождения ока зались замкнутым кругом. Образ Хословской создан в строго ре алистической манере. По рождению – аристократка, по духу – пол нокровная буржуазка, подчинившая жизнь обогащению: собствен ная красота, любовь, окружающие люди служат ей выгодным по мещением капитала. Хословская лжива, продажна, корыстолюби ва. Такой представлялась писателю и Польша начала 20-х гг.: «Пра вительственный кризис затягивался. Правительство не управля ло… государственная машина застопорилась... Нагромождались груды самых неотложных дел, образуя целые валы, самые жи вотрепещущие вопросы увязали, умирали... В этой путанице... те рялись последние остатки смысла».

И Струг вводит сцену кануна грозы, урагана, который должен смыть грязь и пробудить жизнь и надежды на переустройство стра ны. Это подтверждается решением проблемы искусства, являю щейся уникальной именно для политического романа. Писатель представляет ее в нескольких аспектах. Анализируя роль роман тических традиций для современной ему польской литературы, он показывает своего героя в одиночестве и противоречии с окружа ющей жизнью. Однако Стругу-реалисту было важно, чтобы чита тель понял несостоятельность такой позиции, поэтому книга, кото рую Свида вынашивает в своих грезах, является полной противо положностью реальности.

Итак, Марк в поисках смысла жизни решил стать писателем и создать произведение о великой и трагической правде Польши.

Струг использует прием романа в романе, повествующего о твор ческом процессе, который для Марка заключался в осознании им разрыва между мечтой и действительностью, между замыслом и его осуществлением.

Желание писать у Марка появилось после его первой встречи с настоящим искусством – просмотром в Краковском театре драмы С.Выспяньского «Свадьба». Не жизнь, а литература, считает автор, определила выбор пути Свиды. Он «создавал» свою книгу в мечтах, в бреду, во сне. В действительности же он лишь «изучал жизнь», знакомился со всеми сферами общества и приходил к выводу, что «его книга должна быть иной по сравнению со всем, что есть в лите ратуре». Марк хотел показать правду жизни, но размышлял не как реалист, а как романтик. Он искал следы величия, а находил зло и грязь. Свида придумал эффектное символическое название для сво его творения – «Черное пламя», задумав показать в нем путь очи щения Польши. Герой увидел завершенным свое произведение лишь во сне. И автором был не он, а его племянник. И называлось оно не «Черное пламя», а «Повесть о Польше».

Этот художественный прием – достижение человеком цели во сне – помог Стругу представить трагедию поколения, оказавшегося «между мирами», – на социально-политическом перепутье, с обману тыми надеждами и утраченными иллюзиями. В этом плане роман Струга можно считать автобиографическим, но в широком значении.

Это была и автобиография человека-писателя, и биография «потерян ного поколения» творцов новой Польши. «Поколение Марка Свиды»

было одним из первых произведений об утраченных иллюзиях: по кри тической направленности это был роман-предостережение, роман идей, насыщенный актуальными политическими задачами.

Жанровые признаки и проблемно-тематические особенности политического романа 20-х гг. нашли наиболее полное воплощение в произведении Ю.Кадена-Бандровского «Генерал Барч» (1923). По политическим убеждениям Каден-Бандровский был сторонником Пилсудского. По рождению он принадлежал к поколению легионе ров, прошедших, как Марк Свида, сложный путь от мировой войны и легионов до участия в создании новой Польши. Как писатель Ка ден-Бандровский формировался под влиянием Жеромского и вышел из его реалистической школы. Но он был и автором агитационно панегирического произведения «Пилсудчики» (1915), в котором про славил легионеров и их вождя Пилсудского, за что попал под об стрел коммунистической и демократической критики. За эту книгу и проповедь милитаристских идеалов Я.Лорентович назвал Кадена «литературной гиеной войны»30. Отстаивая в жизни политические принципы официального правительства и декларируя власть «твер дой руки», в творчестве писатель выступал как сатирик, не верив ший в возможность исправления общества. Противоречия между Lorentowicz J. Nowela na wojnie// Nowa Gazeta. – 1915. – Nr 451.

политическими и творческими убеждениями писателя оригинально охарактеризовал Р.Матушевский: «далекий от веры в благородные побуждения человека, он был главным представителем виталисти ческой энергии в прозе тех лет»31. Однако это не мешало Кадену в карикатурном свете описывать не только идейных противников, но и «своих». Суждения современников о Кадене отличались противоре чивостью и субъективностью, поскольку дискуссии о творчестве писателя носили характер прежде всего политический. Недоволь ство, проявляемое к Кадену-Бандровскому-пилсудчику, часто слу жило критерием оценок художественного уровня его произведений.

С его творчеством связано создание литературной школы, которую некоторые критики не без иронии называли каденизмом. Каден – один из немногих писателей, который сумел уже к концу 20-х гг. вос питать своих литературных последователей. В.Маценг подчеркивал в Кадене-Бандровском «самостоятельность точки зрения на поли тическую действительность межвоенных лет» и высоко ценил его «собственный оригинальный стиль».

Все романы писателя о политической жизни Польши 20-30-х гг. объединяются замыслом, и в этом плане их можно отнести к одному циклу, который открывает произведение «Генерал Барч»

(1923) и заключает «Матеуш Бигда» (1933). «Генерал Барч» отли чается намеренной сосредоточенностью событий, впервые в польской литературе в нем используется прием сжатого времени.

Действие романа охватывает период с осени 1918 и весь 1919 г.

Кроме происходивших тогда реальных событий, автор в пределах романного времени разместил эпизоды, имевшие место в жизни до 1919 и предвиденные им после 1923 г. В данном случае речь идет не о приеме ретроспекции и совмещении временных планов, а о контаминации событий, или «подтягивании» и расположении их вокруг основных сюжетных узлов романа: социально-истори ческая ситуация, сложившаяся в Польше в первые месяцы неза висимости;

борьба политических партий и группировок за захват власти и покушение на Ю.Пилсудского в ночь с 4 на 5 января 1919 г.

События далеко не равнозначны, но в романе они связаны внут ренним единством и взаимно обусловлены. Вокруг каждого из них располагаются сгруппированные автором, согласно замыслу, от дельные эпизоды. Прием событийно-ситуационной контаминации, очень удачно использованный в «Генерале Барче», и сейчас в ли тературе применяется крайне редко. Каден расположил события вокруг нескольких персонажей: Барча, Домбровы Крывульта, Пыся, Вильде и Расиньского. Это помогло ему сконцентрировать и Matuszewski R. Literatura midzy wojnami// Fakty i Myli. – 1969. – Nr 3.

сгруппировать разрозненные эпизоды и, сохраняя кадровое постро ение произведения, связать их в логическую целостность. Все пер сонажи романа ставились в такие условия, что писатель мог про верить силу их убеждений, степень политической чистоплотности и нравственной порядочности. Этих испытаний у Кадена не вы держал никто из героев. Избрав тон аналитической насмешки, пи сатель прослеживает не психологию человека, а его жажду влас ти, политическое интриганство, предательство идеалов, продаж ность. Кадену-Бандровскому удались приемы сатиры, гротеска, памфлетного разоблачения в показе кануна весны в независимой Польше, того человеческого материала, который составлял ее го сударственно-политическую элиту, стремления сильной личности к власти (в данном случае Барча) и подчинения общества деспо тизму этой власти. Это в свою очередь привело его к необходимо сти решить еще одну «неполитическую» проблему, имеющую, од нако, прямое отношение к политике, – развенчать романтические тенденции в литературе. Если время романтических героев Выс пяньского и Жеромского прошло и их произведения уже сыграли свою роль, то надо уделить внимание маленькому человеку, его нелегкой жизни и труду. Не случайно герой романа писатель Ра синьский, наделенный автором собственными чертами, выступа ет в оценке литературы как alter ego Кадена.

«...надо, – говорил Расиньский, – чтобы в нашей литературе закончился, наконец, этот польский лирический понос... Это сенти ментальное бормотание сквозь слезы... и болтовня сквозь вату... Есть что сказать человеку – вываливай сразу все нутро, все кишки».

Выступая столь необычным способом в защиту реализма в романе, Каден-Бандровский соединил стилевые тенденции: реали стическую и натуралистическую.

Умение писателя соединять в пределах одного произведения, казалось бы, несовместимые черты восхищало и одного из первых исследователей его творчества С.Колачковского. Он обратил внима ние на сочетание в прозе Кадена «живых комбинаций реальной дей ствительности с усиленной стилизацией, аллегорического изящества и утонченного интеллектуализма с навязчиво грубым упрощением»32.

Большие надежды на свое произведение возлагал и Каден Бандровский: «Я надеюсь, – писал он, – что роман выведет меня в ряд так называемых первых польских писателей. Наученный тя желыми испытаниями, я уже ни с чем не считаюсь и не чувствую никакой неловкости».

Koaczkowski S. Literatura lat 1919–1930// Feldman W. Wspczesna literatura polska.

Krakw, 1930. – S. 627.

«Тяжелые испытания» писателя были связаны не с войной, а с напрасным обвинением его как шефа прессы при главном командо вании в финансовых злоупотреблениях и идеологических диверсиях.

Против него было возбуждено судебное дело. И хотя суд доказал полную необоснованность обвинения и установил невиновность Ка дена, имя его еще долго связывалось с темными аферами сторонни ков Пилсудского. Грустную цепь этих эпизодов с подробностями следствия, грязных сплетен и политических интриг писатель ввел в роман, наделив фактом собственной биографии героя Расиньского, занимавшего также должность шефа прессы при верховном вожде.

О горечи разочарования Расиньского-Кадена своим высоким политическим положением свидетельствуют его оценки событий и горькие высказывания о своей судьбе. В начале романной карье ры автор констатирует факт писательской деградации Расинь ского, когда генерал на него «надел ливрею», которая «из револю ционного писателя превратила Расиньского в редактора военных сенсаций». В конце произведения измученный судебной волокитой, очерненный и скомпрометированный Расиньский с горечью вос клицает: «Я могу сдыхать, брызгая кровью... но жить на помойке не буду!.. В которой, пусть даже из самых полезных соображений играют совестью, честью человека?! Если кто-либо для блага Родины три месяца должен ходить в преступниках?!?.. То прочь такую Родину!.. Человеком, достоинством, как в кости играть?!?»

Утешил униженного писателя генерал-победитель Барч повы шением его в чине и разрешением написать правду о случившемся.

Каден-Бандровский, хорошо знавший политическое актерство Пил судского, наделил им и Барча. Эта игра в романе развенчивается постоянно. Писатель воспроизводит довольно циничные внутренние монологи и мысли генерала, его поступки, направленные на утверж дение культа своей личности и захват власти. Писатель в то же вре мя показывает и достоинства Барча: ум, политическую прозорли вость, умение воздействовать на людей, предвидение событий.

На примере политической и писательской судьбы Расиньско го Каден-Бандровский иллюстрирует органическую связь литера туры с жизнью. Расиньский – натура многогранная: музыкант, пи сатель, публицист и в то же время – офицер и идеолог армии Бар ча. Как писатель Расиньский ратует за правду и выступает против романтического приукрашивания жизни, лакировки событий и бес конфликтности. Но во имя победы группировки Барча и как поли тический идеолог он отстаивает те принципы, против которых сам борется в литературе. Как Каден-Бандровский, так и Расиньский беспощаден к самому себе. И герой, и прототип развенчивают каждое отступление от принципа правды в литературе.

Размышления Кадена-Бандровского о политике пессимистич ны. Он видел ее закулисные стороны и неприглядную изнанку фак тов: несколько десятков партий и претендентов на «вождей наро да» провозглашали свои политические манифесты, в которых обе щали «быстро и бескровно» создать счастливую жизнь. И Каден издевается над ними, говоря о невозможности «английской рево люции», поскольку любые столкновения классов и революционная борьба (а не жалкие стычки политических интриганов) заканчива лись кровавыми потерями для народа.

Роман построен по образцу античной трагедии, но имеющей шаржевый, а порой и шутовской покров. Роль хора в ней выполняет армия, а точнее, первая бригада легионов;

роль актеров – видные политические деятели конца 10-х гг. ХХ в.;

окружающая действи тельность – сцена, на которой в течение всего произведения ра зыгрывается действо – политическая борьба за власть. Обличая пропагандистскую фальшь, Расиньский восклицает: «Теперь у нас будет сто Родин. Вскоре создастся единая народная в провинции...

Вторая, военная вылупится здесь, под косматой грудью единствен ного на поле битвы полковника Домбровы... Третья, где-то между Радзивиловым и Пшемыслом, в лице нашего Барча... Четвертая обогащается в жирных облаках вождя востока божественного Крывульта... Где-то на окраинах... Пятая в Варшаве... К этому прибавь правительственные круги, все кафе, все забегаловки».

В описании неразберихи и полного развала в стране Каден ис пользует и приемы балаганного театра. Юмор писателя мрачен, но удивительно меток, он как будто впитал в себя раблезианскую раскован ность и традиции сочных народных шуток национального фольклора.

Каден-Бандровский остановил объектив наблюдений на судьбе воз рождающейся Польши, которую в романе он много раз называет «об ретенной помойкой». Это далеко не лестное определение появляется в тех случаях, когда описываются негативные и откровенно преступ ные деяния политических заправил. Но и серьезные наблюдения, выз вавшие откровенную горечь писателя, он сочетал с комическими ситуа циями и сопровождал их юмористическими ремарками.

«– Ты будешь моим... офицером вестовым... – говорит Домб рова Расиньскому.

– Да, получается именно так, как Вы, господин полковник, гово рили в пивнушке. Как раз тогда пробку вырвало... Сейчас один может стать волосинкой на лодыжке, другой – молекулой... Вся жизнь открыта, как амбразура.

– Что значит открыта, как амбразура?.. Что снова будем на фабриканта работать, на помещика гнуть спину?.. Что снова ка кие-то чужаки с ножом на нас, а мы – на чужаков?

– Да, господин полковник... Но сейчас мы сами несем от ветственность за каждый кирпич и даже за каждое дерьмо, с Вашего позволения».

Уличную потасовку Каден не без издевки называет революци ей и отмечает, что для польского народа нужно такое правитель ство, которое сумеет «хватать за морду». Сатирическая атмосфера и политический балаган в романе Кадена служат разоблачению ос новных участников борьбы за власть генералов Барча, Домбровы, Крывульта, одержимых манией тщеславия, одинаково жестоких, хит рых, продажных. Их «поле брани» – служебные кабинеты, притоны, пивнушки. Их оружие – сплетни, заговоры, перевороты, очернитель ство противников. Победителем оказался Барч, поскольку был бо лее изощренным, чем его противники, интриганом, актером, страте гом. В его романной биографии писатель выделяет три эпизода:

польско-советскую войну, покушение на его жизнь и праздник стрел ков. Война в романе служит фоном, на котором проявляется власто любие Барча. Эпизод неудавшегося покушения на жизнь генерала намеренно растянут, его участников в произведении оказалось на много больше, чем в действительности. Каден использовал в его описании драматические эффекты, расположив события и действу ющих лиц так, чтобы все выглядело, как театральное представле ние. Авторский текст напоминает ремарки режиссеру и актерам для постановки спектакля, другие персонажи этой сцены представлены в роли одураченных зрителей, которые не видят игры своего патрона и искренне возмущаются случившимся. Комментирует происходя щее майор Пысь: «малым – в морду, а тех, кто повыше, прижать к френчу». «Виновники» фарса – «пять тучных господ» во главе с кня зем (в действительности Е.Сапега) сидели, как нашалившие школь ники. Всех их Барч не только помиловал, но повысил в чинах, пре вратив их тем самым из врагов в союзников.

В композиционно-художественном плане эта сцена – одна из самых оригинальных. Внешне она почти статична: разыгрывается представление суда. Все его участники сидят. «Входит» только Барч, чтобы привлечь к себе внимание. Вначале рассказчик изла гает суть происходящего и воспроизводит внутреннее состояние победителей и побежденных. Затем роль режиссера и главного актера, желающего сыграть роль положительного героя, берет на себя Барч. Всех остальных участников спектакля автор отодвига ет в тень. Освещена лишь центральная фигура генерала, который сумел напомнить и о своих прошлых заслугах, и о своей роли в возрождении Польши, и призвать всех участников политического спектакля «идти вместе». И на глазах читателя живые люди пре вращаются в кукол-марионеток, которых Барч передвигает по свое му усмотрению. Замечает это лишь один – творец легенды о гене рале – Расиньский. Но когда в его душу закралось сомнение, тот же Барч приказал отбросить его: «Не время, господин капитан, на всякие гоки-клёки». Расшифровывает приказ патрона его шпион Пысь: «Ты, Расиньский, выбрось из головы «героические принци пы преданных войск» (видно, это строчка из произведения писате ля)... Помни общую ориентацию – ничего не случилось – даже в морду никто никому не дал. Успокойся».

Автор предисловия к русскому изданию «Генерала Барча»

Д.Заславский упрекал писателя в «извращении истории» и в из лишнем внимании к Пилсудскому, фигура которого якобы «засло няет всю Польшу». В какой-то мере можно было бы согласиться с критиком, если бы речь шла об историческом произведении. Но Каден ставил цель не возвеличить Пилсудского, а развенчать всех возможных претендентов на захват власти. Поэтому столь неодноз начны суждения критиков 30-х гг. и левой, и правой ориентации, считавших роман Кадена или политическим пасквилем, как З.Дем бицкий, А.Новачиньский, или панегириком в честь Пилсудского, как Д.Заславский или М.Домбровская, сожалевшая, что «великий че ловек» на страницах романа Кадена «совершает глупости и порой преступления даже тогда, когда в них нет необходимости». Как отмечал М.Спрусиньский, рецензенты 20-х гг., по сути, осуществили намерение Кадена-Бандровского, стремившегося с помощью ро мана вызвать дискуссию в политических партиях.

Автор доказал, что политическое интриганство, жульничество и борьба лидеров различных партий за власть не имеют ничего общего с подлинной историей польского государства и польского народа. Симптоматичной представляется неудовлетворенность Барча своей победой и своими достижениями. Именно он во вре мя несостоявшегося праздника в его честь спрашивает, «зачем все это? зачем столько смерти, столько жизни моей и чужой».

Необычайно богат и колоритен язык романа. Это отмечали все исследователи, хотя часто и упрекали автора в клинической откро венности и чрезмерном использовании вульгаризмов. Речевые ха рактеристики персонажей способствуют их самовыражению. Автор ские ремарки, объяснения рассказчиком ситуаций, в которых оказы вается тот или иной герой, сценки человеческого поведения, поступ ков и т.д. являются «взглядом со стороны». Этот прием у Кадена имеет сатирический эффект. Майор Пысь перед начальством «сто ит, как ржавый гвоздь», а у себя в конторе «сидит, как кучка грязи».

Домброва мог крикнуть «как два грома: равенство, богатство... Но разум советовал – не говори». Своеобразно он представляет и воз рожденную родину: «топчан, на топчане какая-то громадная деви ца... Эта девица и есть Родина, и ты, как полковник, волосок на ло дыжке этой девицы, а рядовой, например, – молекула».

В «Генерале Барче» отсутствует положительный герой. И в этом плане Каден-Бандровский является оригинальным продолжа телем сатирического направления в литературе, создав своеобраз ный образец политической сатиры и романа без героя.

Пребывание Кадена в «гуще событий» давало ему обильный, но негативный материал современной действительности и привело писателя к выводу о том, что создание независимой Польши «тре бует грязной работы». Этим объясняется главный принцип его твор чества, который Бурек назвал «негативной гиперболой».

Политический роман начала 20-х гг. моделировал и в значитель ной мере предвидел ту социальную и морально-политическую атмосферу, которая проявилась в Польше к концу первого десяти летия ее независимости: обострение классовых противоречий, уг лубление кризиса, идейное размежевание деятелей культуры. Пред посылки этих явлений закладывались в стране в начале государ ственной самостоятельности, что, в свою очередь, определило неоднородность политического романа. В нем сложились два на правления – критическое и апологетическое. Идейные и художе ственные достижения в этом жанре связаны с его критическим направлением, представленным лучшими мастерами слова С.Же ромским, З.Налковской, А.Стругом, Ю.Каденом-Бандровским.

К апологетическому направлению относились писатели, под держивающие официальный курс правительства. Они создали культ беспощадной личности, под которой подразумевался, а порой от крыто назывался Ю.Пилсудский. Чаще это были официозные про изведения, в которых намеренно затушевывались социальные и политические конфликты и жизнь была приукрашена. Такого рода произведения составляли серьезное подспорье в идеологической обработке общества и были рассчитаны на широкие читательские массы, часто представляя собой образцы низкопробных и малоху дожественных политических китчей пропагандистского характе ра. С.Жулкевский относил их к легкой развлекательной культуре, искажавшей эстетический вкус народа33. В какой-то мере китче вая продукция книжного рынка 20-х гг. была предтечей «массо вой» культуры в Польше. Поставщиками ее была группа писате лей-эпигонов, которые спекулировали на чувствах народа и умело использовали героические традиции и эстетические эффекты клас сической литературы, приспосабливая их к современности. Одна ко современность в их произведениях не соответствовала реаль Literatura wobec rewolucji. – Warszawa, 1971. – S. 444.

ности, поскольку последняя приукрашивалась, конфликты жизни об легчались и упрощались или переводились из сферы социальной в сферу эмоциональную (Хойновский П. «Молодость, любовь, при ключения», 1926). Навязчивые политические сенсации выражались средствами пасторального или шляхетского романа (Родзевич М.

«Лето лесных людей», 1920). Место действия переносилось в экзотические страны, чтобы на фоне первозданной дикости при роды и жизни туземцев показать «расовость» польского харак тера (Серошевский В. «Любовь самурая», 1927).

В конце 10-х – начале 20-х гг. в польской литературе сложился тип политического боевика, прославлявшего жестокость и войну. В нем насаждалась атмосфера подозрительности и ненависти к вра гам, якобы окружавшим независимую Польшу, извращались собы тия современности. В этом жанре преуспели Е.Бандровский («Кро вавая туча», 1920;

«Бешеные псы», 1921) и В.Серошевский – в цик ле романов «В когтях» (1918), «Цепи» (1919), «Омут» (1921) и др.

Апологетическое направление политического романа представляли и талантливые писатели – противники любой рево люции, и в первую очередь русской, выступавшие и против демок ратических преобразований в собственной стране. В.С.Реймонт в романе «Бунт» (1924), названном автором сказкой, в аллегори ческом ключе представил неудачный бунт различных видов жи вотных против хозяев, подразумевая под ним революцию в России, показанную как угрозу всему цивилизованному миру и в том числе Польше. Он предостерегал читателя изображением картин рево люционного апокалипсиса, связанного с одичанием человека, про буждением в нем звериных инстинктов, разросшейся анархией.

Аллегория Реймонта была не менее прозрачной и в отношении Польши, которую, как утверждал автор, «губят демократические вольности», демагогия и поддерживаемая правительством види мость прогресса. В карикатурном плане в «Бунте» изображен «ре волюционер» Рекс, поднявший на бунт покорных своим господам домашних животных. Их выступление показано как следствие или подражание России. Автор считает, что извечным законом жизни является социальное неравенство, поэтому любая революция или бунт – лишь напрасное кровопролитие.

Широкую известность получил и роман Ф.Гётеля «Кар-Хат»

(1922). Писатель воплотил в детективно-экзотическом романе антиреволюционные идеи, или, как отметил Т.Бурек, «на канве рево люции» создал «антиреволюционную параболу». Действие произве дения происходит в полудикой Киргизии, охваченной революционным пожаром. И сюда волею судьбы оказался заброшенным человек из цивилизованного мира, по национальным качествам – поляк. Он вынужден делать вид, что поддерживает революцию, но в душе он ее ненавидит. Оказавшись в ситуации «внутреннего сопротивления», герой наблюдает жестокость, террор, произвол, чинимый коммунис тами, которому он противопоставлял идеалы христианской религии.

Ю.Вейссенгофф считал революцию главной причиной распро странения чрезмерных свобод, вредных для широких масс. А по скольку, по мнению Вейссенгоффа, польский народ по природе не склонен к революции, то она может прийти только извне, из России, которую он считал извечным врагом Польши. Вейссенгофф ут верждал, что большинство революций совершается в интересах расселявшегося по земному шару еврейства, и боялся ее прежде всего у себя на родине. Эти проблемы стали главными в его рома не «Ночь и рассвет» (1924), названном З.Дембицким «интимным дневником автора... закрашенным господствовавшими тогда «ори ентациями». И каждый, кто несет в себе расовое, арийское чув ство земли... независимо от своих убеждений и политических сим патий, будет восхищаться Вейссенгоффом как несравненным ху дожником пущи»34. Однако пуща служила лишь фоном, на котором представлены беспросветная современность и новые люди, по мне нию Вейссенгоффа, лишенные понимания прекрасного и не заботя щиеся ни об общественном порядке, ни о чистоте в квартирах и на улицах. Они способны лишь плести интриги и устраивать ев рейско-масонские социалистические заговоры.

Процесс политизации распространился и на католический ро ман начала 20-х гг. Его представителем была талантливая писа тельница З.Коссак-Щуцкая, которая также осудила революцию, но с позиций христианско-католической морали. В ее романе с симво лическим названием «Пожарище» (1922) революция изображена как страшное насилие, анархия, бунт, кровопролитие. Писательни ца использовала импрессионистские приемы и натуралистические элементы в её описаниях. И для усиления эффекта правдоподобия дала роману подзаголовок «Воспоминания из Волыни 1917–1939».

Роман представляет стилизацию под документ – воспоминания мо лодой женщины, поместной дворянки, пережившей ужас пожари ща – революции. Повествование выдержано в контрастных тонах:

светлой пасторальной жизни в имении героини противопоставлен неожиданный смерч революции, который уничтожает на своем пути все. Художественные средства произведения подчинены главной его идее – неприемлемости революционного насилия.

В политическом романе первого межвоенного десятилетия нашли отражение два этапа жизни Польши. Роман первой половины Dbicki Z. Portrety. – Warszawa, 1928. – S. 49.

20-х гг. показал, какой стала страна после обретения ею независи мости. Роман второго этапа ответил на вопрос, к чему она пришла и чего достигла после майского переворота 1926 г. В нем окон чательно были развенчаны главные мифы польского общества:

социальный – о свободе и всеобщем счастье и политический – о государственной справедливости.

После 1926 г. возросло и художественное мастерство писате лей политического романа. Свой лучший роман десятилетия «Не добрая любовь» (1928) написала З.Налковская. Начинает разви ваться и политический роман социалистической ориентации (Ясен ский Б. «Я жгу Париж», 1927). Принимавший участие в государ ственном перевороте на стороне Пилсудского Ю.Каден-Бандров ский создает «Черные крылья» (1929). Писатели чаще стали при менять для решения политических проблем приемы психологиза ции, научившись оригинально преломлять социальные факторы в личных судьбах персонажей и более искусно, чем прежде, исполь зовать в ткани произведения документальные источники.

Что касается апологетического направления политического романа, то в нем после 1926 г. достижений выше уровня «Бунта»

Реймонта или «Кар-Хата» Гётеля не проявилось, зато неимоверно увеличилось количество китчевой продукции, превращавшейся в пропагандистские политические агитки. Книжный рынок букваль но наводнялся произведениями Е.Бандровского, П.Хойновского, М.Родзевич, в которых продолжал господствовать принцип приук рашивания жизни и сложились устойчивая повествовательная схе ма и стереотип героя-офицера, защитника дворянских усадеб, где, как правило, жили красавицы-хозяйки. Офицер непременно высту пал в роли их спасителя от разбойничающих крестьян и большеви ков, которых он легко и эффектно побеждал.

Одним из первых произведений, в котором разоблачались послед ствия майского переворота, был роман З.Налковской «Недобрая любовь» (1928), в котором писательница показывает изменения ха рактера человека под влиянием изменений социальной среды. Од нако ее тезис «мир определяет характер человека» часто тракто вался с позиций чистого психологизма и фаталистической заданнос ти. Поклонник таланта З.Налковской, восхищавшийся силой ее воз действия на развитие литературы, В.Мах о романе «Недобрая лю бовь» повторил оценки межвоенных литературоведов, в свое время также не понявших социально-политического аспекта произведения.

В 1929 г. писательнице самой пришлось разъяснять его замысел.

«Тема «Недоброй любви», – отметила она, – не заключается в ее названии. Темой книги является изменение характеров в зависи мости от изменений их взаимоотношений. Связывает их... комп лекс социальных и политических проблем, которые преломляются в человеческих характерах… они составляют точные границы для показа жизни современной окраинной провинции. В системе кон струкции заключается сюжет… Все построение оплетается розами и терниями несчастной любви»35, причем мотив недоброй любви трансформируется в мотив ее невозможности, а точнее, эгоистич ной страсти, подавляющей свободу и попирающей достоинство человека. В романе одинаково важную роль играют событийность и подтекст. Однако при первом прочтении произведения внимание обращается на событийную сторону, связанную с душевными пе реживаниями трех главных персонажей. В первых рецензиях о «Не доброй любви» отмечалось мастерство писательницы в изобра жении характеров и использовании приемов психологизации.

Важную роль в определении замысла играет подзаголовок произ ведения – «Провинциальный роман», указывающий не только на место действия, но и на взаимообусловленность событий, происходящих в столице («Роман Терезы Геннерт») и в провинции («Недобрая лю бовь»). Намеренно перенося действие в далекую провинцию, Нал ковская расширяет границы повествования. Типичность норм жизни писательница выражает в очень короткой формулировке: «Наш ма ленький город жил в полном ритме со столицей». Шумную Варшаву сменяет тихое Гродно, однако, жестокость, коррупция, духовная деградация общества на окраинах приобретают еще более уродли вые формы. Любовная интрига, или собственно роман, является лишь видимостью, покровом, под которым располагается настоящая тра гедия. Условным является определение «провинциальный» в подза головке произведения, так как решаются в нем общенациональные и даже международные проблемы. В свете их воздействия писа тельница рассматривает события, происходящие в маленьком го родке, расположенном на советско-польской границе.

На первый взгляд может показаться, что здесь «ничего не происходит», но Гродно в «Недоброй любви» – это Польша перио да санации в миниатюре, проявившаяся в подавлении бунтов бело русского крестьянства, насаждении колониальной политики и осад ничестве, разрушении дворянских гнезд, утверждении принципов диктатуры, разочаровании интеллигенции и народа, ненависти к «восточному соседу». Писательница обращает одинаковое внима ние на особенности провинциальной жизни, личной судьбы людей и социальные перемены в стране. Все факторы находятся в тесней шей зависимости и взаимосвязи. В произведении переходы от по вествования о личных судьбах людей к повествованию о судьбах Nakowska Z. Widzenie bliskie i dalekie. – S. 493.

Польши и провинции делаются плавно, и грани между судьбой че ловека и окружением намеренно затушеваны.

Выступая в роли повествователя, писательница создает атмосферу беседы или доброжелательной дискуссии и не исклю чает возможности существования иных точек зрения.


«Мне кажется, – размышляет она, – что человек рождается со всевозможными проявлениями... Характера, как такового, нет, пока мы размышляем о нем в изоляции... Между характерами нет ничего. В том месте, где кончается наша душа, начинается дру гая. Наша злоба плотно примыкает к чужой доброте... Наша спесь измеряется чужим унижением... Жажда власти и счастья... разра стается не в пустоте, а каждым своим насыщением проникает в глубину чужой обиды».

Используя прием «узнавания» персонажей, писательница вводит читателя в круг событий, рассказывая, что в городе живет очарова тельная и молодая светская дама Агнешка, которой изменил муж Павел Близбор. Это сенсационное событие всколыхнуло неподвиж ную обывательскую атмосферу, но все вскоре вернулось к застойно му провинциальному бытию. Писательница «переплела эротику с по литикой», вместив в четко очерченные временные и событийные гра ницы многообразие жизни и социальных изменений в санационной Польше. Важное смысловое значение имеет сцена городского бала, устроенного в честь министра Валевича, выдержанная в гротеск ных тонах. В залах старого замка собирается провинциальная новая элита. «В старинную королевскую форму, – отмечает Налковская, – услужливо вливалась молодая современная жизнь».

Логическим продолжением сцены бала является завтрак Ва левича в Порах – родовом имении графини Осенецкой.

«В номерах... «Свята» с «Недоброй любовью», – отмечает в дневнике писательница, – есть главы о завтраке у графини Осе нецкой, где я изложила свои наблюдения об аристократии, почерп нутые из опыта».

Налковская выделяет и наиболее полно очерчивает четырех персонажей, воплотивших социальные и этические принципы эпо хи: графиня Осенецкая (сословное дворянство), генерал Нинота (высшее офицерство), Флер (буржуазная элита) и, наконец, Вале вич (политическая верхушка нового правительства). Остальные действующие лица располагаются в зависимости от их роли и зна чения в произведении.

Объектом внимания писательницы по-прежнему остается ин теллигенция. На примере ее участия в исторических процессах жиз ни общества Налковская прослеживает характер социальных пе ремен, которые происходили в Польше во второй половине 20-х гг.

В романе подчеркиваются политическое расслоение интеллигенции, ее кастовая замкнутость и духовное банкротство. Ушедших от сво их идеалов людей Налковская делит на разочарованных (старый Слу чаньский) и приспособившихся к новому времени (Валевич). О пер вых писательница говорит с сочувствием, связывает с ними реше ние проблемы утраченных иллюзий и развенчивает легенду о дви жении легионеров. Образ Случаньского создан несколькими круп ными штрихами, напоминающими мазки импрессионистов, что, од нако, не нарушает его целостной структуры и представляет распро страненный тип интеллигента, «разошедшегося со своим назначени ем», не реализовавшего идеалов юности.

Одним из последних «дворянских гнезд» на окраине страны были Поры – имение старой графини Осенецкой, характер кото рой, по словам писательницы, «разошелся с ее судьбой». Осенец кая потеряла все во время войны 1914 г.: «бунтующие» крестьяне расстреляли ее сына и отняли большую часть имения. Однако Осе нецкая видела свою историческую миссию в том, чтобы сохра нить старые нормы жизни, национальный и социальный гнет на ок раинах: «Мы... здесь выдержали, – говорит она, – мы… сохранили польский дух на кресах». Речь графини сопровождается гротеск ным комментарием писательницы, который свидетельствует о серь ёзных переменах в жизни общества: в демократическом государ стве сословное дворянство стало серьезной его опорой.

Молодой граф Осенецкий занимает важный пост в диплома тической миссии. Его мать – одна из богатейших и влиятельней ших персон на восточной окраине страны. Визит к ней делает даже министр Валевич. Для графини одинаково важное значение имеют богатство и фамильные традиции, на которые «посягнули» бело русские и польские крестьяне – «злые, глупые, неблагодарные вар вары», «безымянная толпа». Осенецкая убеждена, что «только сильная рука, только строгая власть могут их как-то удержать в ежовых рукавицах... Крестьянина надо бить... надо держать его… в страхе – тогда он будет покорным».

В обрисовке образа графини Осенецкой заметно проявление традиций А.Франса, у которого Налковская училась использованию сатирических приемов. Аристократию как класс Налковская по казала исторически обреченной, об этом свидетельствуют два по ражения графини. Первое связано с объективными причинами: вой ной и революцией. Второе соединяло причины объективно-истори ческого процесса (разрушение дворянских гнезд) с субъективны ми (несогласие с новыми буржуазными нормами жизни). Графиня не сумела увидеть социальную перспективу и не желала переда вать социальную эстафету. Ее вырвала из старческих рук Флер – американка, на которой был женат сын Осенецкой. В отличие от графини, Флер управляла по-новому: умела удовлетворять мелкие потребности фольварочных крестьян и слуг, понимала особеннос ти окраинной жизни. Единодушное мнение о ней выразил Юстин Случаньский, заявив, что «Флер выглядела, как колонизатор, кото рый приехал в дикую страну, и везде находит поле для своей дея тельности». Она «не любила восстаний», не допускала непослуша ния в своих владениях, знала, что власть существует для поддержа ния порядка и охраны богатства, и ее «надо слушаться».

По своей однозначности ближе всех к Флер был генерал Ни нота. Если Флер «наводит порядок» в имении, то Нинота занимает ся этим в масштабах всей страны. Как и Флер, он играет в демок ратию со своими подчиненными, называя их «младшими коллега ми». В действительности генерал показан как грозная фигура, оли цетворяющая жестокую милитаристскую силу.

Три персонажа, воплотившие черты правящих классов меж военной Польши – Осенецкая, Флер и Нинота, – признают один тип утверждения «государственных» и «народных» интересов – «силь ную руку». Соглашается с ними, поддерживая и защищая эту власть на международной арене, министр Валевич. Его жизнеописанию писательница посвящает целый раздел, являющийся вставной но веллой-эссе, а точнее, микророманом-биографией, в котором пред ставлена эволюция предательства.

В обрисовке Валевича писательница обращает внимание на два этапа его биографии: прошлое, когда герой «считался»

революционером, и настоящее время, в котором он предстает в новом проявлении важного чиновника, дипломата, политика.

О «тех временах» (революция 1905 г.) писательница лишь упо минает, называя их «бурной молодостью вождей революции», но о них охотно говорит сам Валевич, причисляя себя к «друзьям моло дости». Среди них наиболее близким (отметим важность факта) был генерал Нинота. Но и в «те времена» Валевич «не принимал никакого участия в освобождении родины... И уж так счастливо сложилось, что среди всеобщей катастрофы он ничего не потерял и не утратил своих богатств».

«Теснейшая зависимость» характера человека от его места в обществе определяла постоянную смену масок Валевича. Он жил так, чтобы ничего не потерять и «появиться в нужную минуту на самой высокой должности». Симптоматично, что в связи с пока зом политического ренегатства Валевича писательница обраща ется к проблеме политических заключенных и дневнику гроднен ского периода. Юстин Случаньский назвал Валевича «умным кон серватором», который «боится новых стрессов, поэтому признает лишь реформы, предотвращающие перевороты». Подтверждает это мнение сам герой, высказывая собственное жизненное кредо: не нести ответственности «за то, что после всех перемен остались больницы и тюрьмы, несправедливость и голод, привилегии и при теснения», но для него «наступает несносный, рабский, тяжелый труд. Как эту действительность уже в новых категориях оправ дать и объяснить... как с нею любой ценой солидаризироваться?».

Жизнеописание Валевича Г.Кирхнер называет «хроникой со циальных преобразований в независимой Польше»36. Сюжет про изведения строится на анализе характеров и показе их социальной обусловленности трех действующих лиц: Павла Близбора, Агнеш ки Валевич и Ренаты Случаньской. Если принять во внимание лишь собственно трагическое приключение, то все остальные персо нажи и события романа лишь разъясняют угасание любви Близ бора к Агнешке, трагедию Агнешки и возрождение Ренаты под властью силы чувства любовника. Но писательница очень искус но переместила центр тяжести на политическую проблематику. Близ бор поднимается вверх не благодаря своим достоинствам, а потому что эпоха способствовала «выдвижению ничтожеств»: лишенный долга и чувств, жестокий, эгоистичный, живущий в «согласии со своим типом». Поведение героев во многом определялось и атмосферой.

И уже не от их имени, а, как в эссеистике конца 20-х гг., о затхлости, серости, мертвящем воздействии провинциальной среды с отчаяни ем говорит сама писательница.

Но в романе есть и другие описания «кресов», будто сохранив шиеся от эпохи А.Мицкевича: катание на коньках, неяркая, но пре красная природа, замерзшие озера и каналы. Таким увидела город Агнешка Близбор в «счастливое» для нее время приезда и семейно го счастья. Рассказчица солидаризируется с героиней, разделяя ее восхищение: «Надо было проехать дальше, чтобы... вдруг увидеть город. Весь в снегу, он казался белым и голубым и был очень ма леньким и не совсем реальным с легкими башнями своих церквей, тонко очерченными на теневой синеве голубого неба».

В произведении используется прием ретроспекции, дающий возможность аналитического восприятия событий и времени.

Важную роль играет совмещение временных и пространствен ных планов повествования. Агнешка все видела сквозь свое счастье, а действительность была иной – несчастливой, жесто кой, убогой для многих других, которые жили в том же малень ком провинциальном городке и за его пределами. После рожде ния сына (II часть романа) для Агнешки жизнь становится пустой, Kirchner H. Najcilejsze zalenoci// O prozie polskiej dwudziestego wieku. – Warszawa, 1971. – S. 86.


незаполненной, а количество событий, в которых она участвует, резко сокращается, т.е. время становится «несчастливым». В нем мало воспоминаний, но много переживаний. Их автор анализиру ет с учетом перспективы времени объективного – социально-ис торического, показывая, что изменения характера, даже внешно сти героини совпадают не только с переменами в ее жизни, но и с изменениями в системе общественных устоев.

Свидетельством серьезных достижений политического рома на после 1926 г. стали «Черные крылья» (1929) Ю.Кадена-Банд ровского. По словам В.Хорева, выше уровня этого произведения «писатель в дальнейшем не поднялся». Но и оно современниками Кадена было воспринято как очередная скандально-сенсационная хроника. Оставаясь верным жанру политического романа, Каден снова обратился к проблеме власти и по-прежнему решал ее пам флетно-сатирическими средствами. Но в «Черных крыльях» она не является главной, а подчинена другой, с точки зрения автора, более важной проблеме борьбы между трудом и капиталом.

Писатель использовал некоторые положения своих идеологических теорий необходимости делать политику «чистыми руками» и создавать новую Польшу на основе «равенства и брат ства», только обыграл их сатирически. Замысел романа еще в 1925 г. раскрыл сам автор.

«Для меня, – писал он, – важна проблема человека труда… Тяжесть этой темы неимоверна… до сих пор жизнь рабочего не показана изнутри... Я старался представить конфликт труда и ка питала и одновременно любви».

Появлению романа предшествовали многолетние наблюдения писателя за жизнью шахтеров и администрации. Сам он в течение года трудился в шахте, испробовав различные профессии, много общался с рабочими, хозяевами, партийными и профсоюзными ли дерами шахтеров Домбровского бассейна. Каден был свидетелем пожара в 1923 г. на шахте «Реден», эксплуатировавшейся француз ской угольной компанией. Во время пожара погибли 39 шахтеров.

Роман состоит из двух частей: «Ленора» (1928) и «Тадеуш»

(1929). Социальные и психологические проблемы в нем представ лены в тесном взаимодействии с проблемами политическими. Ка ден обратился к событиям, происходившим в стране в 1923 г., но интерпретировал их с учетом майского переворота. «Черные крылья» символизировали и мрачность обстановки в стране, и зависимость жизни каждого человека от ее политических и соци альных устоев. Писатель снова показал политические распри и от кровенную вражду между лидерами партий и правительственными группировками, которые рвались к власти и богатству.

Жонглируя красивыми лозунгами, провозглашенными Пилсуд ским, они играли на национальных чувствах народа, оставаясь ин триганами, циничными политиканами, стяжателями. Писатель по казал грозную силу политической лжи и ее тяжелые последствия для страны. Ее носители могли бы быть смешными и уродливыми сами по себе, если бы они не влияли на судьбу возрождающейся Польши и не захватили в ней власть. Результаты переворота изоб ражены как завершившееся политическое действо с трагическим финалом. Каждому его участнику он точно определил место в со циально-политической иерархии и в деталях представил его дея тельность. Вся система в романе находится в движении, но на правлено оно в сторону катастрофы. События происходят на шах те, где все пропитано черной угольной пылью. Она проникла в души людей и нависла черной тучей над поселком. Она губит здоровье шахтеров, но обогащает хозяев. Черная пыль – это и символ соци ального мрака и беспросветности жизни каждого участника поли тического фарса. В него втянуты все – от хозяина до шахтера.

Материал и персонажи расположены в двух плоскостях, соответ ствующих двум пространственным планам повествования: соци ально-политическая верхушка и низы. Граница между ними проч на, и миграция персонажей – явление довольно редкое.

Наблюдается определенное сходство «Черных крыльев» с «Жерминалем» Э.Золя, заключающееся в подборе персонажей, си туаций, близости художественных приемов и идей. Видимо, Каден намеренно использовал известную в литературе ситуацию, чтобы не отвлекать читателя на постижение сюжетных перипетий. Этот прием любил использовать и Б.Брехт. Социальные сферы в романе Кадена критика назвала «поджизнью» и «наджизнью». На поверх ности земли, которая играет роль социальной границы, «встречают ся две силы: спускающиеся сверху работодатели – «режиссеры мрачной картины» и поднимающиеся из недр шахтеры.

В «Черных крыльях» писатель использует прием балаганного театра – «политической шопки». Его участники показаны как кук лы-карикатуры, поэтому представителей социальной и полити ческой верхушки автор целенаправленно лишает психологии и на деляет одной доминирующей чертой. Она является не показателем натуры человека, а определяет его главную роль или стремление.

Для политических деятелей характерна тяга к власти, для буржуа – стяжательство. В каждом персонаже эта черта гиперболизирова на и памфлетно заострена. В результате Каден добился порази тельного эффекта, внешне его герои выглядят как люди, но воспри нимаются по их внутренним признакам и кажутся уродливыми чу довищами. Не случайно Л.Кручковский назвал «Черные крылья»

«паноптикумом монстров» и «экзотическим музеем мерзостей… очищенным от реальной социологической правды»37.

Принцип сценической конструкции в романе позволил Кадену использовать композиционный принцип «Божественной комедии»

Данте, только в «Черных крыльях» ад повсюду: жесточайшие драки за власть и деньги наверху и неимоверно тяжелый труд в шахте.

Такой представляется Кадену шарообразная земля, и так своеоб разно он расширяет сферу повествования. Образ межвоенной Польши, с одной стороны, сужен до пределов небольшой шахты, с другой – обобщен и расширен до глобальных размеров. Этот шар имеет два полюса: на верхнем в облаке угольной пыли расположен капитал во главе с Кёром и руководители политических и правительственных партий, внизу, во мраке шахты и в грязном поселке – труд, массы шахтеров. Шахтеры наделены подробными психологическими ха рактеристиками. Автор внимательно прослеживает изменения их характеров, подчеркивая, что это живые, страдающие люди. Среди страданий он располагает любовь. Сцены любви напоминают уди вительную поэму. Влюбленные Ленора и Тадеуш тоже оказывают ся участниками социально-политического спектакля – жизни. Таде уш играет роль Орфея: он спускается к Эвридике-Леноре в ад, заго рается желанием осчастливить не только ее, но и всех шахтеров.

Однако как ни прекрасна песнь любви, она коротка и трагична. Зло сильно, и оно губит любовь. Издевающийся над политиканами хо лодный аналитик Каден оказался удивительным лириком – певцом трагической любви. Он показал ее силу и красоту на примере Лено ры, превратившейся на глазах читателя из шахтерской проститутки в сказочную принцессу. Процесс психологической эволюции героини реалистически обоснован, ее поступки имеют убедительную психо логическую мотивированность.

Подобным жизнеописанием наделен и Тадеуш. Он прошел войну, легионы и, утратив там идеалы и иллюзии, превратился в представителя «потерянного поколения». Однако стремясь создать образ положительного героя (а именно так вначале и был задуман Тадеуш), автор заставил его пережить любовь и вступить в схват ку с миром капитала и жестокой политики. Эту схватку Тадеуш проигрывает: погибает Ленора (любовь) и на шахте происходит взрыв (рушатся социальные надежды героя).

Социальную обусловленность характера в «Черных крыльях»

автор прослеживает и на примерах персонажей «без ретроспекции», у которых прошлое намеренно отсечено. Все они пришли на страни цы романа людьми с устойчивыми принципами и очень развитой Kruczkowski L. Literatura i polityka. – Warszawa, 1971. – T. 1. – S. 64.

агрессивностью. Во главе иерархии стоит Кёр – образ, имеющий реалистическую и символистскую трактовку, – стяжатель, хозяин шахты, наглый, смелый, очень богатый, играющий судьбами своих подчиненных. Но тот же Кёр – образ символический, олицетворяю щий идею стяжательства, не знающий родины, привязанностей, се мьи, любви. Ступенькой ниже изображен его подчиненный – без вольный холуй технический директор шахты Кострынь, готовый из корыстных побуждений торговать даже своей дочерью, бросать в объятия Кёра жену, но с шахтерами он жесток и беспощаден.

Охраняет капитал и шахту комиссар полиции Капусьник, нося щий ту же фамилию, что его прототип. Капусьник ненавидит толпу и считает, что с ней есть только два способа борьбы: террор и пальба из орудий. Это «право» защищали политические лидеры ППС. Сре ди них в произведении одно из главных мест автор отводит красно баю и ренегату Меневскому (его прототип Дашиньский), который служит капиталу и оправдывает власть сильной руки. Ради выгоды он предал идеалы, друзей, единомышленников, шахтеров, отрекся от собственного сына Тадеуша, вступившего с ним в идеологи ческую схватку. Подстать Меневскому предавший шахтеров Мар тызель;

служака, садист и шпик Суперлак;

пробравшийся на спинах рабочих в правительство Дронжек;

пролетарский бюрократ, сплет ник и шантажист секретарь ППС Коза.

Острие сатиры Каден направил на элиту ППС. Не случайно критик Новачиньский упрекал писателя в том, что он бьет в спину своих, создав пасквиль на «польскую расу». И.Фик также считал «Черные крылья» пасквилем, но на рабочих и возмущался отноше нием автора к социализму, который, по его словам, «отождествляет ся с цинизмом, рутиной, жульничеством, карьеризмом, неизжитой развращенностью». В галерею отрицательных персонажей Фик по местил и коммуниста Дуся, назвав его фанатиком. Однако Л.Поми ровский, далекий от коммунизма литературовед, того же Дуся счи тает «глубоко человечным, страстным, смелым, единственным в романе патетическим героем». И в случае с «Черными крыльями»

на оценки романа повлияло узнавание в его героях реальных прото типов, с которых Каден беспощадно срывал маски. Руководство ППС выразило публичный протест Кадену за якобы несправедливое от ношение к капитализму и беспощадность к своей партии. Задетый критикой Кадена пепеэсовский публицист Г.Островский писал: «Это отсутствие сострадания и холодное расковыривание пальцем чужих ран граничит с жестоким цинизмом Эренбурга»38.

Ostrowski H. Zatruta studnia// Robotnik. – 1929. – Nr 1.

В «Черных крыльях» в разоблачительных целях писатель использует прием несобственно прямой речи, позволивший соеди нить самовыражение персонажей с отношением к нему повество вателя. Пепеэсовские лидеры убеждаются в собственном полити ческом поражении, но сохраняют краснобайство, чтобы скрыть свою ложь. Меневский публично говорит о партийном братстве, чувстве локтя в ППС, но думает иначе: «Вот так партия: молодой лизоблюд нашептывает тебе на ухо, старый волкодав охрипшим воем с трибуны открывает собрание, снизу все разрушено нена сытным голодом, сверху обжираются властью. В речь персона жей часто вводится бранная лексика, политические речевые штам пы, словосочетания, основанные на игре смысловых значений в польском языке, типа «ludzie drygu».

«Dryg» означает способность танцевать, конвульсию, дрожь.

К.Якобская назвала подобного рода словосочетания «метафори ческими эпитетами». Речь персонажа в романе играет двойную роль: с ее помощью читатель познает суть его натуры и маску, под которой человек себя скрывает. Шахтеров писатель называет «гла сом распространившегося горя». Л.Помировский отметил, что в романе «коммунизм открывает пасть против сытых». Он называ ет Кадена «справедливым судьей», который «видит жизнь по-че ловечески», показывая то, что в «экономических, политических, общественных и религиозных процессах, вопреки видимости, скры вается в самых интимных, самых индивидуальных переживаниях отдельной души». В «Черных крыльях» представлен коллектив ный герой – шахтерская масса, но не как аморфное скопление лю дей, а как сумма трудящихся и страдающих индивидуумов. Све тотени в этих описаниях распределены так, чтобы убедительнее звучала главная мысль произведения: «Нельзя строить во мраке».

«Больше ни в одном польском романе межвоенного двадца тилетия, – писал М.Спрусиньский, – мы не слышим человеческий плач так часто, не видим персонажей, загубленных «беспощадны ми физическими прикосновениями» в истерических криках, драках и взаимной борьбе»39.

Интерес представляет и авторская позиция. Она в определен ной мере тенденциозна: писатель открыто сочувствует шахтерам и, обличая правящие верхи, проявляет полную отстраненность, дек ларируя таким способом собственное отчуждение от зла.

Критическое отношение писатель высказал и к религии. В «Черных крыльях» ее представителем был ксендз Каня, старав шийся сгладить противоречия проповедью терпения. По мнению Prozaicy dwudziestolecia midzywojennego. Sylwetki. – Warszawa, 1972. – S. 331.

Кани, главной задачей человека было оторваться от земного зла, поскольку это открыло бы ему путь к небу. Симптоматично, что Каня остается одиноким и непонятым. Даже страдающие женщи ны, которых он собрал вокруг себя, не разделяют его идеалов, по тому что сами испытали силу «угольного ада».

«Черные крылья», как и «Недобрая любовь», представляли первые образцы своеобразного художественного эксперимента, который получил распространение в литературе 30-х гг. В этих про изведениях авторы предприняли попытки жанрового синтеза двух типов романа – политического и социального и использовали в них элементы философского анализа эпохи и психологических мотиви ровок человеческого поведения.

Итак, политический роман – сравнительно молодое жанровое образование. В нем впервые в польской литературе решалась про блема завоевания и удержания власти и ее воздействия на народ ные массы. Писатели 20-х гг. учились создавать модели полити ческой и социальной структур возрождающейся Польши и исполь зовать приемы политической и социальной параболы. Интерес к этому жанру объясняется прежде всего показом в нем полити ческой истории и политической современности Польши и анализом ее политического руководства. Это определило особый тип пробле матики и конфликта, свойственный только политическому роману.

В течение десяти лет его развития (20-е гг.) проблематика его менялась в зависимости от конкретной общественно-полити ческой ситуации, но при этом всегда сохранялась ее политическая суть. Эта проблематика органически связана с конфликтом, имею щим также политический характер. Обычно это конфликт между политическими и социальными группировками в борьбе за власть.

В этом жанре свою специфику имеет и проблема героя. Он может быть активной личностью, которая защищает свои убежде ния и не идет на компромиссы. Таких героев в пределах одного романа может быть несколько, и, как правило, они представляют одну или несколько различных политических ориентаций: комму нист Анджей Лятерна и милитарист полковник Омский («Роман Терезы Геннерт»). Но нередко встречается иной тип героя – чело век внутреннего компромисса, который смиряется с любым побе дившим укладом – Гаёвец («Канун весны»), Валевич («Недобрая любовь»). Довольно часто встречается и сомневающийся интел лигент, как поручик Лин («Роман Терезы Геннерт») или Марк Сви да («Поколение Марка Свиды»). Реже описывается герой, обре тавший истину и правильные ориентиры в результате мучитель ных раздумий, зачастую в борьбе с собой, как Цэзарь Барыка («Ка нун весны»). В политическом романе решается и проблема анти героя, предстающего также в различных проявлениях. Это может быть откровенный реакционер, как Крывульт («Генерал Барч»), лицемерный политикан-ренегат, как Меневский («Черные крылья»), или диктатор-милитарист, как Нинота («Недобрая любовь»).

Политический роман отличается своеобразием повествова тельной манеры, способом представления событий, расположени ем материала, мотивировкой поведения персонажей и характером причинно-следственной связи между событиями. Отбор и распо ложение материала в нем и все сюжетные и художественные эле менты подчинены выражению определенной политической идеи.

Политический роман – это роман открытой тенденции: автор и ге рои прямо выражают свои политические взгляды. В политическом романе возрастает значимость детали. Ее функции расширяются от конкретики до политической символики. В нем синтезируются подлинные факты и вымысел, моделируются политические ситуа ции, используются элементы публицистики, документальной про зы, репортажа. Нередко ему бывает присуща памфлетность, при емы иносказания, параболы, умолчания, «эзопова языка» и др.

РОМАН О ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ Второй разновидностью романа, получившего развитие в польской литературе 20-х гг., был роман о первой мировой войне. И это объяс нимо. Трагические последствия войны сказались на всех проявлениях жизни и были столь велики, что дальнейшее развитие общества, поли тики, науки и культуры проходило под ее знаком. В польской литерату ре о первой мировой войне определились различные направления: ми литаристское, национально-патриотическое и антивоенное. Первое – откровенно официозное, выражавшее шовинистские идеи, под держивало политику стравливания народов, создавало культ войны и бездумного героизма. В этой литературе сложился специфический тип романа-боевика, насыщенного всякого рода жестокостями. В нем дей ствует и определенный тип персонажа — «убийцы по призванию», кото рый из войны, уничтожения и разрушения сделал профессию. Реаль ность в этом романе подменена нагромождением кроваво-натуралис тических деталей или углубленным проникновением в мир челове ческого подсознания. В целом милитаристский роман давал искажен ную картину и войны, и жизни.

Национально-патриотические тенденции наиболее выразитель но проявились в литературе апологетического направления, сла вившей движение легионеров и их вождя Ю.Пилсудского, воспе вавшей славу подвига и героизм поляка. Эта литература оправды вала войну, утверждая, что она принесет народу свободу. Ее идеи оказывали влияние и на серьезную реалистическую литературу.

Роман антивоенного направления сложился в начале 20-х гг. и выработал собственную стилевую манеру, средства и способы ху дожественной выразительности, принципы анализа явлений жизни и определенный тип героя. Антивоенная тема была в литературе 20-х гг. серьезной «болевой точкой» жизни общества, определяя специфику восприятия ее и своеобразие взаимоотношений между читателями и писателями, пережившими войну. Герой, создатель и читатель романа о первой мировой войне имели общую судьбу, испытали одну и ту же трагедию, вернулись с войны ранеными, с истерзанными душами и пополнили ряды «потерянного поколения».

Это поколение в литературе представляет особую разновид ность коллективного героя, отмеченного универсальными черта ми. Ему были свойственны трагическое восприятие действитель ности, крайний пессимизм, критическое отношение к окружающе му миру, острое чувство социальной несправедливости и полити ческой фальши. Поэтому оно предъявляло счет военно-милитарист ским верхам, развязавшим войну и тем самым погубившим моло дежь большинства цивилизованных стран земного шара.

Роман о первой мировой войне в польской литературе 20-х гг.

имеет свою специфику, проявившуюся в его органической связи с политическим романом. Эта связь определилась взаимодействием их проблематики: отражением национальной драмы польского на рода, воевавшего из-за раздробленности страны в армиях вражду ющих между собой держав, и показом движения легионеров. Ав торы романа о первой мировой войне стояли на различных идей ных позициях, и лишь немногие могли предвидеть значимость ут рат и национальный угар, который суждено было пережить польско му народу на рубеже 10–20-х гг. Среди них был С.Жеромский, осу дивший войну в романе «Charitas» (1919). Сатирическое выраже ние национальному витализму дал А.Струг в афоризме: «патрио тически и эпидемически» (patriotycznie i morowo), использовав игру значений слова «morowo» – «блестяще», «ухарски», но и «чумно», «эпидемически».



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.