авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |

«Министерство образования Республики Беларусь УЧРЕЖДЕНИЕ ОБРАЗОВАНИЯ «ГРОДНЕНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ ЯНКИ КУПАЛЫ» С.Ф. ...»

-- [ Страница 5 ] --

Итак, социальный роман 20-х гг. был сложным и неоднознач ным явлением, и характеризовался многообразием тем, художе ственных приемов и принципов выражения действительности. К наиболее распространенным его разновидностям можно отнести роман обличительный, социально-бытовой и социально-лирический, или лирико-социальный. И.Фик считал, что если роман появляется в «эпоху господства лирики», то он обогащается ее чертами и име ет характер исповеди. В таком романе эпизоды связываются «не сюжетом события», а «сюжетом настроения»51. В.Днепров выде ляет в нем «поэтический колорит», создающийся особой атмосфе рой произведения, специфику описаний, заключающих в себе «мо тив высокой лирики» и отношение к событию. События в лириче ском романе подчинены их восприятию. В этой разновидности ро мана в польской литературе 20-х гг. активно проявлялся социальный аспект, чаще в эпическом выражении – показе широких картин жиз ни в ее историческом движении, социального расслоения общества и усилившейся социальной миграции. Эти процессы или пре ломлялись в судьбах отдельных людей («Дом над лугами» З.Нал ковской), или «проходили мимо» человека, превращая его в наблю дателя (Э.Зегадлович «Жизнь Миколая Сребремписанного»). Для произведений типа «Дома…» справедливо определение В.Днепро ва, поскольку в них повествование «обрастает лирическими аспекта Fik I. Wybr pism krytycznych. – Warszawa, 1961. – S. 446.

ми, эпические происшествия располагаются на волнах лирических подъемов и спадов и подчиняются движению и ритму лирического целого»52. Однако в них присутствует в качестве «самостоятель ного» и социальный аспект – тот жизненный пласт материала, в котором живут персонажи и который обусловливает их индивиду альные судьбы.

Развитие лирической тенденции происходило на волне тради ции сентиментально-лирической и психологической прозы прошлых эпох и становления психологического направления в польском соци альном романе 20-х гг. В этот период выходит ряд произведений, которые объединяются формой повествования (воспоминание) и кон цепцией лирического героя – ребенка, познающего мир. Отнесем к ним романы З.Налковской «Дом над лугами» (1925), Э.Зегадловича «Жизнь Миколая Сребремписанного» (1927), Ю.Кадена-Бандров ского «Город моей мамы» (1925), Т.Риттнера «Закрытая дверь»

(1927), З.Киселевского «Утро» (1927), З.Барткевича «История одно го двора» (1922) и циклы новелл романного типа М.

Домбровской «Улыбка детства» (1923), «Дружба» и «Мартин Козера» (1927). В них прослеживается процесс взросления ребенка, который познает мир, учится и обретает жизненный опыт. В таких произведениях су щественную роль играет проблема окружающей среды, социально го колорита, создающего фон, влияющий на становление личности ребенка. Герои романа Налковской воспитываются в соприкоснове нии с миром социальных низов в познании их трудной жизни, благо даря чему они вовлекаются в сложные социально-исторические про цессы. Это вырабатывает активную жизненную позицию личности и ее сострадание к миру «маленького человека», который в таких романах выступает, как правило, в качестве эпического героя в «рас сеянных» социально-психологических характеристиках, представляя деревенскую и городскую бедноту.

Романы Зегадловича и Кадена-Бандровского отличает иная социально-психологическая атмосфера и иная идейная направлен ность. В них сильнее проявляются традиции литературы XIX в., связанной с проблемой разрушения «шляхетских гнезд». Процесс разорения шляхты проходил не только «естественным» путем, но ускорился в результате подавления восстаний 1830 и 1863 гг. Мно гие их владельцы или насильственно выдворялись из своих угодий, или вынуждены были спасаться от ссылок и тюрем в эмиграции.

Это оставило трагический след в истории шляхетских семей во многих поколениях. Их последствия показали представители лири ческого и социально-бытового романа 20-х гг. Эта традиция, сло Днепров В. Черты романа ХХ века. – М., 1965. – С. 517.

жившись в «Пане Тадеуше» А.Мицкевича, проявилась в романах Зегадловича, Кадена, Киселевского. Писатели не выступали в за щиту разоренных шляхетских угодий, понимая, что это процесс исторически необратимый, но выражали свою тоску по утраченно му прошлому. В их произведениях прошлое приобретало зримость и черты миража, который рассеивался под давлением реальной жизни. Для них характерна атмосфера лирической грусти и нос тальгии по безвозвратно прошедшему прошлому. Такими социаль но-лирическими миражами были город детства у Кадена и усадь ба у Барткевича. В них играют важную роль реалии быта, обычаи, устои жизни. Все это позволяет говорить о лирико-бытовом вари анте лирического романа. В названных произведениях воспомина ния лирического героя вскормлены значительной долей фантазии.

Ее источником служили рассказы старших – родителей, нянек, учи телей, которые помнили реальные события, участвовали в них. Эти события активно влияли на их судьбы. Лирический же герой мог воспринимать иную реальность – новое время, но его влиянию он старался оказывать сопротивление, активизируя воспоминания и сказки «страны детства». С помощью воспоминаний герой «пря чется» от жизни, уходит от ее сложностей и устраняется от реше ния реальных проблем. Воспоминание становится над реаль ностью, прошлое – над настоящим, обретая более четкие конту ры, краски и запахи.

Все это дает основание говорить об активном воздействии на социальный реалистический роман 20-х гг. лирико-психологической традиции М.Пруста. Однако более интересным с идейной и с эстетической точек зрения было решение проблемы теми автора ми, которые, наряду с воспоминаниями, пропускали через сердце лирического героя сложный и богатый мир реальной жизни, за ставляя его не только участвовать в ней, но и оказывать влияние на происходящие события.

В ряду таких произведений одно из главных мест занял роман З.Налковской «Дом над лугами», над которым она работала в пе риод пребывания в Гродно. В романе проявилось автобиографи ческое начало, которое, однако, было подчинено принципу показа «увиденного вокруг» и «проявлению внимания» к судьбам «малень кого человека». Этот роман «возник, – писал В.Вуйцик, – из по требности сердца писательницы... вернуться в страну детства»53.

И если можно говорить о прототипах дома, колорита, местности, то ими были дом отца Налковской, где она провела свое детство, лес вокруг небольшой усадьбы и поселок Гурки. Этот дом был Wjcik W. Zofia Nakowska. – Warszawa, 1975. – S. 158.

счастливым местом на земле, своеобразным оазисом в мире зла, горя, несправедливости. Здесь добрый, но взыскательный отец воспитывал в детях чувство справедливости и ответственности перед обществом и помогал понять сложный и противоречивый мир, а нежная, чуткая мама прививала чувства сострадания к лю дям, любви к природе, красоте, добру.

Критики межвоенного периода обратили внимание на лири ко-психологические особенности произведения, отмечая его са мобытность, эстетическое изящество и умение автора проникать в душевный мир «маленького человека». Персонажи «Дома над лугами» – обычные люди – рабочие, крестьяне, батраки, при слуга. Их жизнь не просто тяжелая, а драматичная, беспросвет ная, постоянно грозящая тяжелыми несчастьями и безвозврат ными утратами. Трагедия заключается в том, что люди примири лись со своей участью, притерпелись к страшной будничности.

Налковская одновременно открывает социальную перспек тиву, показывая, каким мог бы стать человек, если бы жил в ра зумном и справедливом обществе. В произведении сочетаются два аспекта жизни: реальный и возможный. Первый порождает зло, несправедливость, деформацию личности, второй воплощает мечты о счастье, добре, вере в высокое назначение человека.

Человек должен научиться понимать мир, постигать принципы жизни, чтобы определить в нем свое место и назначение. Во имя этого начинаются своеобразные странствия героини произведе ния – девочки из интеллигентной семьи – на «противоположный социальный полюс», который оказался за порогом ее дома. Круг ее странствий территориально ограничен маленьким дачным по селком с несколькими десятками живущих здесь семей бедня ков. Границы познания мира расширяются от более близкого зна комства героини с жителями поселка, размышлением над их судь бами. Через много лет, создавая роман-воспоминание о детстве и юности, она заново переживала прошлое. Поэтому в романе большое значение имеет фактор времени, а точнее, сложный про цесс взаимосвязей и взаимообусловленности человеческих судеб во времени, пространстве, обществе и жизни. Перед читателем открывается галерея измученных нищетой и болезнями персона жей. В этот мир он входит неожиданно после лирического воспо минания писательницы о ее доме. Лирический фрагмент – обра щение писательницы к дому – выглядит как самостоятельное вставное эссе, намеренно выделенное и противопоставленное содержанию произведения: «Дорогой дом, – писала она, – где меня уже нет, где близкие мои, может быть, и вспоминают меня, са мая свежая и сокровенная тоска моя по тебе!

И если случится мне умереть где-нибудь на чужбине, то последние мои мысли будут о тебе, и выражу я их теми же слова ми, что однажды уже произнесла: свой дом – последняя пристань».

Об атмосфере тепла и сердечности в доме Налковских вспоминали многие современники писательницы.

«Этот дом, – писала К.Бейлин, – мне на самом деле показался волшебным... три красавицы: мать и две дочери, каждая из них пре красна по-своему и полна необыкновенного очарования... дом был также необыкновенным... и казался каким-то волшебным царством»54.

В «Доме…» главное место отводится показу окружающей действительности, открывавшейся перед пытливым взором девоч ки: «Мы с сестрой были тогда еще маленькими, а наш дом стоял на горке одиноко в лесу... Был дом, был лес, было много живности и – психология. Совсем как в скандинавском романе».

Познание мира началось с познания природы, повадок живот ных и насекомых. Эти тайны открывались легко, и разгадывать их было приятно и интересно. Отметим своеобразие художественных средств, используемых Налковской в описаниях природы: обилие эпитетов (барашки на вербах «пушистые», «золотистые»), сравне ний (барашки, «как шарики», пахли, «как сирень и даже еще луч ше»), поэтических фигур («бурлили вешние воды, только обнять их прозрачным студеным струям было нечего»). В «Доме над луга ми» Налковская проявила умение в обрисовке настроения героев и психологической атмосферы, навеянной красотами природы. Но особенно важен был переход героини от созерцательности к фило софско-аналитическому восприятию действительности.

С детства она училась понимать людей и их страдания. Боль ную старую Миллер выгнала из дома родная дочь, потому что мать была лишним ртом. В трудолюбивой семье Дзюбаков умирали дети от наследственного туберкулеза. Грустная эпопея этой семьи на чалась со слухов об их прошлом. Затем любопытные девочки по знакомились с доброй работящей женщиной. Писательница вос создает реалии нехитрого быта: опрятный дом, крохотный огород, описывает кур, котенка, собаку. В галерее домашних зверюшек Дзюбаковой особое место занимает поросенок, которого, видимо, не обошли вниманием рецензенты первых вариантов «Дома…», о чем не без язвительности вспоминает писательница.

«Был еще на Дзюбаковом дворе поросенок... у него очень забав ный хвостик. Но так как некто однажды ехидно упрекнул меня за то, что в своих произведениях я описываю, «сколько раз в какую сторону у свиньи закручен хвостик», то я вдаваться в подробности не буду».

Wspomnienia o Zofii Nakowskiej. – Warszawa, 1965. – S. 39.

Цитируемый фрагмент представляет удачный образец использова ния писательницей тенденций репортажа и лирической прозы.

Любопытен и философский «срез» произведения, заключаю щийся в противопоставлении корыстолюбия буржуазии естествен ным чувствам бедняков. Писательница показала великую «жрицу любви» в лице некрасивой бедной работницы Магды Кветень. По вествование выдержано в ключе публицистического анализа со бытий. Магда уродлива, а ее избранник – развращенный здорови ла – лесник с красным носом, у которого уже взрослые дети. Од нако тон повествования меняется, когда писательница говорит о любви. Описание любви напоминает романтическую поэму, прит чу, гимн любви, который поражает яркостью, эмоциональной си лой. Любовь Магды естественна, как природа, она возвышает ге роиню, заставляя забыть о горестях, грязи, бедности. Не случайно Магда сравнивается с рассиновской Федрой.

В «Доме над лугами» выделен и социальный аспект в трактов ке человека. Граница деления проходит не только через общество, но и через каждую семью. Этот принцип иллюстрируется на приме ре братьев Щесняков.

Старший из них Войцех женился на богатой крестьянке и всю свою жизнь подчинил накоплению денег. Млад ший Онуфрий влюбился в падчерицу старшего брата Антосю, но в расчеты богатеющей семьи не входил брак с бедняком. Разбитая любовь молодых людей, смерть Антоси и ее ребенка – таковы ре зультаты влияния законов общества на жизнь людей. Следствием расслоения крестьянства стали разного рода аномалии: разрушение семьи, жестокость по отношению к близким людям, пьянство, бо лезни. «На глазах» читателя разрушались дома обедневших Дзю баков, Миллеров, Кветней и разрастались усадьбы сельской буржу азии – братьев Щесняков, Брацкой. Их дома отличались «удивитель ным уродством», но были крепкими и большими. Психология хозяев бедных и богатых домов передается через восприятие рассказчика, что определило в произведении две разновидности героя – эпиче ского и лирического. Эпический герой – это жители поселка, батра ки, рабочие, представленные в комплексе индивидуальных социаль но-психологических черт. Лирическим героем является повествова тельница, вспоминающая о событиях прошлого.

Главная задача произведения заключается в обосновании диалектической связи прошлого с настоящим. Построен роман так, что материал в нем расположен «вдоль линии жизни» писательни цы, ассоциирующей себя с главной героиней и рассказчиком – ин терпретатором окружающей жизни и собственной эволюции, чем объясняется строгая пропорциональность в распределении идей ных и сюжетных функций между лирическим и эпическим героя ми. Лирический и эпический герои также находятся в движущемся потоке времени и изменяются под его влиянием. Это определило стилевые особенности и форму произведения: роман-воспомина ние, сочетающий традиции эпической и лирической прозы, эссе, репортажа и даже романтической притчи. Своеобразие лириче ской тенденции «Дома…» заключается в том, что лирический герой выступает в различных возрастных категориях, и Налковская по степенно перемещает центр внимания с лирического героя на по каз жизни «простых людей» и исследует ее «с точки зрения интел лигента», которого В.Вуйцик считает «генеральным повествова телем». Этот «генеральный повествователь» вошел в мир романа и как один из его персонажей, выступающий от имени автора и в роли автора. Он отличается необычной активностью и является то непосредственным участником событий, то рациональным ана литиком, воспроизводящим свое прошлое, а вместе с ним жизнь окружающих людей, то тонко чувствующим красоту певцом при роды, то комментатором событий.

Налковская проявила себя удивительным анималистом. По казывая природу и животный мир и подчеркивая их связь и взаи модействие с человеком, писательница приходит к выводу о сход стве некоторых их биологических реакций: совместимость, симпа тия, привычки и т.д. Возможно, эти наблюдения привели Налков скую к мысли об использовании приемов ассоциативности и алле гории в ее более позднем творчестве.

В оценках «Дома над лугами» утвердилось мнение о новизне и необычности его формы и его «несходстве» с романом. Гораздо реже обращалось внимание на социальный аспект и эпический ха рактер произведения. Правда, Б.Рогатко определил «Дом над лу гами» как первый опыт «художественного репортажа», отнеся к достоинствам произведения драматическую напряженность дей ствия и мастерство психологических характеристик55.

*** В польской литературе 20-х гг. получил распространение и социально-бытовой роман, своеобразие которого заключается в сохранении проблемно- тематической преемственности реалисти ческой прозы XIX в. и использовании художественных приемов лирического и лирико-бытового романа. На отличительность жан ровых разновидностей этой группы указывал М.Бахтин.

«Сюжетность социально-бытового... романа связывает героя с героем не как человека с человеком, а как отца с сыном, мужа с женой, соперника с соперником... и т.д. …Случайность здесь ис Rogatko B. Zofia Nakowska. – Warszawa, 1980. – S. 102-103.

ключена. Герои... порождаются... сюжетом. Сюжет – не только их одежда, это тело и душа их»56.

В повествовательной манере социально-бытового романа сое динились два принципа: «горизонтальный», предполагающий рас положение материала вдоль жизни, и «вертикальный», связанный с воплощением социальной структуры всей современной действи тельности. Третью важную составляющую этой жанровой разно видности Д.Затонский назвал атмосферой произведения, опреде лив ее как «нечто почти неосязаемое, но угрожающее: какая-то непоправимая смещенность сущего»57. В показе атмосферы за ключены социальные факторы эпохи, преломляющиеся в характе рах персонажей и определяющие социальную мотивированность их поведения. Мир и человек в таких произведениях изображают ся в социальной взаимообусловленности. В социально-бытовом романе прошлых эпох много внимания уделялось отбору и трак товке событий. Внимание к событийности осталось актуальным и для польского романа 20-х гг., но это событие утратило главенству ющее значение. Оно не только «приблизилось» к герою, но органи чески вошло в его судьбу, что обусловило связь социально-быто вого романа с лирическим. Такое перераспределение акцентов в изображении мира и человека способствовало зарождению в соци ально-бытовом романе приемов психологизации. Правда, в произ ведениях 20-х гг. они сводились к усилению лирического начала и более глубокой и детальной обрисовке внутреннего мира героев.

Словом, непосредственный натиск внешних событий на формиро вание характеров персонажей в произведениях был еще достаточ но сильным даже у тех представителей социально-бытового рома на, которых критика справедливо назвала мастерами лирико-соци альной и психологической прозы: Я.Ивашкевича («Гилярий, сын бухгалтера», «Заговор мужчин»), М.Кунцевич («Лик мужчины»), Е.Островского («Рядом с жизнью»);

так и у мастеров бытовых и социальных зарисовок: В.Мельцер («Святая кухарка»), Г.Морци нека («Прорубленный штрек»), Г.Ярецкой («Другие люди»). Влия ние событийного фактора оставалось довольно ощутимым и у пи сателей, которые в трактовке характера личности обращались к показу подсознания и использованию психоаналитического учения Фрейда: И.Кшивицкая («Первая кровь»), М.Хороманьский («Белые братья»), Р.Яворский («Свадьба графа Оргаза»).

Процесс «движения» социально-бытового романа в сторону психологизации начался уже в середине 20-х гг. и обусловил про явление в нем социально-лирического, или лирико-социального Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. – М.: Советский писатель, 1963. – С. 139.

Затонский Д. Искусство романа и ХХ век. – М.: Художественная литература, 1973. – С. 288.

варианта. Пути его были очень сложны, и процессы этой эволюции проявлялись по-разному в творчестве каждого автора, давая са мые разнообразные результаты. Э.Шельбург-Заремба соединила творческую манеру Кадена-Бандровского с библейскими сентен циями и психологическими приемами («Та, которой не было», «Девушка с зимородком»). В.Бженчковский («Люди из легенды»), наряду с убедительными психологическими и бытовыми реалия ми, показал подсознательную природу чувства своей героини, ко торое назвал «ликованием тела». Однако эти приемы писатель под чинил реалистическому замыслу: его герои в мире чувств и «буй стве крови» находили забвение от страшной реальности – войны, разрушений, смерти родных и друзей.

Отметим усиление психологического фактора в романе Т.Куд линьского «Вкус мира» (1930), обратившегося к проблеме влияния последствий мировой войны на судьбы человечества и психику лич ности. Писатель считал, что последствиями войны были соци альные деформации в обществе и духовные изломы многих лю дей. Но война в то же время ускорила социальную, научную и куль турную эволюцию человечества, ужесточила жизнь. Наступление машины, утверждает писатель, деформировало психику личности, реалистическая культура разрушила национальные романтические идеалы, являющиеся единственным спасением человеческой ду ховности. Итак, решение научно-технических и эстетических про блем века в романе Кудлиньского сводится к утверждению мысли о безысходности жизни.

В воплощении приемов психологизации мастерство проявил Я.Ивашкевич. Его произведения «Гилярий, сын бухгалтера» (1923), «Луна восходит» (1925), «Заговор мужчин» (1930) можно отнести к образцам социально-лирического романа. Они составляют оригинальный триптих, повествующий о жизни в первые годы не зависимости Польши.

Еще в 1921 г. критик Э.Брейтер писал, что «Ивашкевич является сформировавшимся писателем в композиции и слове»58. Его творче ская индивидуальность проявилась очень рано и заключалась в уме нии видеть окружающий мир и человека в его сложных взаимоотно шениях с окружающей средой и собственных душевных перипетиях.

Ивашкевич любил обращаться к проблемам искусства. Главным ге роем большинства его произведений является интеллигент-творец, представляющий различные виды и направления в литературе, музы ке, живописи. В этом проявился не только интерес к прекрасному, но и автобиографическое начало в творчестве Ивашкевича, которое под верглось удивительной художественной трансформации, превратив Breiter E. «Legendy i Demetr» J.Iwaszkiekicza// Skamander. – 1921. – Z. 1, 2.

факты индивидуального бытия в типические явления жизни и важные проблемы культуры и творческого процесса.

«Ивашкевичевские образы творцов можно соединить символической аркой, поскольку все они представляют картину многосторонней биографии и эстетического воспитания», – писал А.Грончевский, отметив важную деталь его писательской мане ры, заключающуюся в противопоставлении «идеалистического эс тетизма наступательному практицизму»59. Такая антиномия убе дительно иллюстрируется на примере жизни героя романа «Гиля рий, сын бухгалтера». Ивашкевич трансформировал фаустовский мотив внутренней борьбы человека, но использовал и традиции Ф.Достоевского и Т.Манна, показавших второе «я» личности, по рожденное социальными устоями эпохи. Не случайно в душе Ги лярия борются «художник» и «филистер». Писатель подчеркивал, что его герой – не только творческий индивидуум, поэт, драматург, но и человек своей эпохи и своего поколения деятелей культуры.

Гилярий читал роман О.Уайльда «Портрет Дориана Грея» – книгу, которой, по его словам, «переболело все наше поколение».

Этот роман способствовал и формированию эстетических вкусов писательской молодежи, стремившейся в искусстве воплотить умирание (эстетика модернизма) и жизнь (реализм), или «мрамор и розы, вино и алебастр». Показывая душевную борьбу Гилярия, рассказчик (автор) анализирует две концепции искусства. Главной проблемой произведения является не только критика модернизма, защита реалистической концепции в литературе и обоснование ее общественно-воспитательной роли, но и обличение реальности, превратившей художника в буржуа. Гилярий, веривший вначале в очистительную силу искусства, увидел, как оно изменилось под влиянием новых идей и актуальных жизненных потребностей. Пи сатель заставляет Гилярия заглянуть и в свою душу и увидеть в ней собственную деградацию. Он продал свой дар «салонам, теат рам, литературе, семье... С этих пор ему чужды завод, деревня, профессия, море, горы. На все он смотрит сквозь новую, буржуаз ную призму... Раньше, – говорит рассказчик, – он был настоящим поэтом, теперь – он литератор». Гилярий увидел, как красота из «пищи богов» превращалась в «еду, подобную кофе и пирожному».

Итак, герой, казалось бы, пребывавший наедине с собой в размыш лениях об искусстве, в действительности наблюдал «открытый мир»

и жил его жизнью. А.Грончевский назвал роман «существенным дополнением к социологической и эстетической характеристике литературного поколения, которое свою творческую деятельность начало в период рождения Польской республики».

Gronczewski A. Jarosaw Iwaszkiewicz. – Warszawa, 1974. – S. 145.

Интересным в романе Ивашкевича было сочетание новой формы повествования с традиционной ролью повествователя. Про изведение отличается расслабленностью структуры. Сюжетные элементы, а точнее, отдельные картины и эпизоды, соединены не только образом главного героя, но и позицией рассказчика, кото рый владеет всеми сюжетными линиями и обладает полной осве домленностью событиями и движениями душ всех персонажей.

Ивашкевич, наряду с социальными оценками жизни и психологи ческими исследованиями характеров героев, проявил философско аналитический подход к изображаемым явлениям. Это обуслови ло своеобразие творческих связей Я.Ивашкевича с произведения ми С.Пшибышевского, В.Берента («Гнилушки»), которые помогли молодому писателю понять причины разрушения творческой лич ности. Оппонентом Пшибышевского и Берента был не только рас сказчик, но и автор, провозгласивший отказ от рафинированного эстетства в пользу концепции гражданского служения литературы.

Роман «Луна восходит» можно назвать произведением, в ко тором автор анализирует собственную индивидуальность, идейные пути своего поколения и определяет идейно-художественную на правленность его будущих произведений, вплоть до романа «Хвала и слава». Изобразив строго индивидуализированный портрет ху дожника в юности и наделив героя собственными чертами, писа тель придал ему типические качества своего поколения. В этом проявилась новизна подхода к проблеме мира и человека. Схема традиционного романа пополняется чертами романов воспитания и социального. Ивашкевич намеренно создал видимость «застыв шей» схемы романа XIX в., повествующего о жизни шляхетского имения под Киевом, в котором служил репетитором главный герой Антоний. Писатель как будто воскресил поэтичную атмосферу романа «Пан Тадеуш», показав очарование природы, обычаи, нра вы обитателей старинного шляхетского гнезда, живущих в замед ленном темпе времени, занятых охотой, забавами, сплетнями. Вна чале Антонию казалось, что он попал в сказочный мир. Его упое ние природой, очарование красотой имения и влюбленность в хо зяйскую дочь напоминало романы XIX в. Но эта схема использу ется Ивашкевичем как фундамент для идейного и художественно го эксперимента. Писатель разрушает настрой поэтичности, даже пасторальности, показывая «второй слой» бытия в имении – тяже лый крестьянский труд, описание которого выдержано в натурали стических тонах. Обитатели имения показаны как галерея реалис тических типажей, представляющих своеобразную общность, ко торую разрушает изнутри праздное существование. Антоний – представитель нового и сложного времени. Он и в имение прихо дит, чтобы «понять, познать и выразить» жизнь. Однако среди гла голов, обозначающих цель творчества Антония, не было слова «уви деть», поскольку период созерцательного отношения к миру он уже пережил. Это дало основание Грончевскому назвать роман «фор мой аналитической препарации». Ивашкевич показал воздействие сложного комплекса факторов на формирование героя, включаю щих окружающую действительность, различные философские и эстетические учения, природу, произведения литературы и искус ства. Вначале он был горячим поклонником Уайльда, затем позна комился с последователем Ницше поручником Кнабе и выразите лем теории эстетизма Изидором. Между Кнабе и Изидором нача лась борьба за душу Антония, как в романе Т.Манна «Волшебная гора» за Ганса Касторпа – между Нафтой и Сеттембрини. Сто ронники ницшеанства Кнабе и Нафта были выразителями идей фашизма, и в обоих произведениях они заканчивают жизнь само убийством. И Антоний, как Ганс Касторп, не примыкает ни к кому из философов, разочаровывается в Уайльде, любви и религии. «Ос вобожденным» от жизненных вериг он приходит к настоящему творчеству. Для анализа творческого процесса Ивашкевич прибе гает к повествованию в форме несобственно прямой речи. Внут ренний монолог героя воспроизводится в третьем лице: его состо яние анализирует рассказчик. После пережитых душевных подъе мов и разочарований Антоний, отмечает рассказчик, «понял, что ему уже ничего на свете не надо – ни любви, ни работы, ни даже Бога, только эти прекраснейшие обыденные мгновения, которые можно брать в руки и держать. Познать, понять и выразить. Да вать им новую жизнь, этим мгновениям, и жизнь вечную».

Поэтично, философски и вместе с тем романтично показал Ивашкевич творческий процесс как тяжкий труд ума и сердца. В трактовке творчества он использовал прием эссеистики, наделив героя собственными убеждениями, открыто выразил в нем себя.

Новым в произведении было и понимание аутентичности. Ее роль не сводилась лишь к правдивому и точному воспроизведению жиз ни и анализу состояний души героя, но к философскому анализу процесса взаимодействия мира и человека, его социальной обус ловленности и изменяемости его натуры под влиянием жизни. В польской критике 20-х гг. отмечалось умение Ивашкевича чувство вать мир и сочетать настроения героя с природой. В 70-е гг. стали сравнивать его творческую манеру с манерой Пруста и Жида. Об этом свидетельствует роман «Луна восходит», в котором сочетается принцип «регистрации впечатлений» с непосредственными соци альными, бытовыми и психологическими зарисовками, показ эво люции действительности – с диалектикой души героя и изобра жением связей между рациональным и эмоциональным миром лич ности. Сохранив свойственную литературе «Молодой Польши»

метафорическую природу повествования, Ивашкевич проявил себя мастером афоризма и краткой «прозрачной» фразы. Роман «Луна восходит» завершал период становления писателя и свидетельство вал о его вступлении в пору творческой зрелости. Примером слу жил новый роман Ивашкевича «Заговор мужчин», определивший пути развития прозы 30-х гг.

«Заговор мужчин», – пишет Буркот, – открывал в литературе двадцатилетия определенный этап обретения опыта... в результа те которого наступили серьезные изменения характера литерату ры... Изучение социальной жизни становится источником обличи тельной и часто пессимистической литературы. В этом смысле в «Заговоре мужчин» выражается такое же беспокойство, как в про изведениях Кручковского и Василевской, Налковской и Униловско го, Гомбровича и Шульца»60.

Итак, Буркот увидел неуклонно развивающуюся тенденцию в польском романе всех направлений, связанную со стремлением пи сателей предостеречь человечество от возможности новых катаст роф и войн. В 20-е гг. сложился тип романа-гипотезы, суть которого заключалась в наличии вопроса, что произойдет с миром, если чело вечество развяжет новую войну. Большинство писателей обраща лись к проблеме искусства и науки, показывая угрозу гибели циви лизации, а с ней утрату человеком гуманных принципов. Об этом писали Е.Браун («Когда умирает луна», «Тень Параклета»), А.Ланге («Миранда»), С.Грабиньский («Тень Бафомета»). Свои пре достережения и беспокойство о судьбах культуры в «Заговоре муж чин» Ивашкевич высказал иначе. Он расширил сферу повествова ния и показал мучительный поиск смысла жизни не только представителями мира искусства, но и выходцами из различных со циальных сфер. Все персонажи произведения обладают беспокой ными, а порой и мятежными натурами, хотя их жизнь протекает в провинции и отличается серостью, застойностью, отсутствием зна чительных событий. Однако герои живут напряженной внутренней жизнью. Каждый из них наделен строго индивидуализированной био графией, являющейся одновременно самостоятельной сюжетной линией произведения. И в то же время все они представляют сумму социально обусловленных индивидуумов – жителей провинциально го городка, являющегося в какой-то мере групповым портретом Польши, или Польшей в миниатюре. Здесь есть деятели культуры – пианист Шмидт и певица Регина, ученый Савицкий, ксендз Курек, Burkot S. Kontemplacja i pasja ycia// Prozaicy dwudziestolecia midzywojennego. – Warszawa, 1974. – S. 254.

полицейский с той же фамилией (брат ксендза), политический дея тель по защите народа Мацеек и впервые введенные писателем в мир его произведений выходцы из социальных низов супруги Петру севы. Жизненные пути всех героев тесно переплетены и взаимо обусловлены, создавая сложный узел различного рода взаимосвя зей – социальных, эстетических, политических, нравственных, био логических и т.д. В отличие от всех предыдущих произведений Ивашкевича, в «Заговоре мужчин» утрачивает свою главную роль проблема искусства: писатель не только делает ее одной из многих, но высказывает новую точку зрения на искусство, подчеркивая его жизненную и социальную обусловленность.

Это дало основание увидеть Л.Помировскому в «Заговоре…»

«стирание граней между первоплановыми явлениями и фоном»61.

По сути это было новое видение Ивашкевичем проблемы искус ства, связанное с трагедией творца. Не случайно А.Грончевский отметил сходство в трактовке героев, представлявших мир искус ства, между Т.Манном (Тонио Крегер) и Ивашкевичем (Тадеуш Шмидт), которые не смогли противостоять натиску жизни. Тонио и Тадеуш оказались в тисках социального окружения, поэтому в их душах чувство прекрасного перемешивалось с холодным анали зом жизни. Такое переплетение состояний показал Ивашкевич в описании концерта Шмидта, когда он чувствовал «магическое тя готение к черно-белой клавиатуре» и сам себя «довел до транса», но в то же время «наблюдал за реакцией зала, ждал, когда зал за гремел сверху донизу аплодисментами».

В этой связи важное значение имеет диалог-дискуссия меж ду Шмидтом и Савицким, в котором провинциальный интеллигент Савицкий пытается отметить исключительность художественных натур и понять смысл собственной жизни. Поисками смысла жиз ни занимаются не только пианист и ученый, но ксендз, полицей ский, умирающая жена Савицкого Алина. И легче его находят люди, больше думающие о себе, чем о мире. В произведении не говорит ся открыто об общественной неудовлетворенности ситуацией, сло жившейся в независимой Польше, но показываются ее результа ты – деформированные и трагичные судьбы людей.

В критике первого десятилетия обращалось внимание на про цессы активной лиризации прозы и умение писателей «регистриро вать» меняющиеся картины «состояний души», что привело к рождению новых тенденций в романе – «расслаблению сюжета» и кадровому построению произведений.

Pomirowski L. Op. cit. – S. 165.

В 20-е гг. польские прозаики начинали постигать приемы пси хологизации в современном их значении. Однако это явление было встречено критиками и многими писателями очень неоднозначно.

Домбровская упрекала собратьев по перу в том, что они «вы тесняли» человека из литературы.

«Живой человек исчез, – писала она, – работоспособные пре параты психологических лабораторий остались... В произведениях литературы мы видели множество изумительно описанных волос и ногтей, а также самых разнообразных органов и их рефлексов, но не видели людей, которые бы со страниц романа сходили к нам и становились бы более живыми, чем многие из реально живущих»62.

Эксперимент, правда, в меньшей степени, коснулся и обличительного романа, посвященного критике устоев жизни об щества. Его авторы видели главную задачу в отражении обществен но-политических процессов, происходивших в стране, и их влияния на судьбу человека. Указанную жанровую разновидность критики называли «романом нормального реалистического типа». Необхо димость социального анализа эпохи требовала от писателей глу бокого изучения особенностей жизни, социальной структуры обще ства и понимания причинности явлений действительности и изме нений человеческой натуры. Специфика задач такого романа опре делила необходимость социальных мотивировок поведения лично сти, своеобразие проблематики, типов героев и изображения жиз ни «по вертикали» – в ее социальном разрезе. Благодаря этому роман приобрел необыкновенную актуальность и стал художествен ным документом эпохи. В нем легко «просматривались» текущие события, легко угадывались прототипы героев, атмосфера многих произведений довольно часто была сколом действительности.

Однако подобное приближение к реальности имело и отрицатель ные стороны: писатель был лишен того временного интервала или дистанции, которые бы помогли ему увидеть социально-историче скую перспективу, необходимую для анализа явлений и откристал лизовывания в потоке времени вечного от преходящего, главного от второстепенного. Актуальность и тенденциозность обличитель ного романа сблизила его в 20-е гг. с политическим романом, что позволяет говорить о таком явлении, как политический вариант социального романа. Примером служит и «Великий день» А.Стру га, и «Банк Христа» Т.Улановского, и «Дело и любовь» В.Вохноута.

Основные проблемно-тематические узлы обличительного ро мана были связаны с показом жизни деревни и города, больше вни мания уделялось проблеме буржуазного города. Лишь немногие Dbrowska M. Jak oceniam literatur dwudziestolecia// Twrczo. – 1946. – Nr 12.

писатели обратили внимание на социальное расслоение деревни и на рождение новой социальной группы – батраков, переселявших ся в город. В этой связи уместно назвать роман З.Налковской «Дом над лугами» и циклы рассказов М.Домбровской. Однако они были исключениями в проблемно-тематическом плане для литературы 20-х гг., в ней чаще речь шла о разорении помещичьих имений и положении обуржуазившейся шляхты, которой, как отметил Р.Ма тушевский, в межвоенной Польше ничто не угрожало. Однако, чув ствуя историческую обреченность шляхты, выразители ее интере сов в литературе «сетовали и вопили». Критик считает, что этот «вопль» был «формой протеста и орудием борьбы против кресть янской реформы и социальной революции»63. Начинавшиеся в де ревне 20-х гг. сложные процессы не были изучены и осмыслены писателями еще и потому, что они происходили с отставанием и отличались свойственным крестьянству консерватизмом. К этой теме чаще обращались второразрядные прозаики: М.Родзевич («Незабитовский с последнего бастиона», 1926);

Ю.Вейссенгофф («Цудно и цудненская земля», 1921), А.Гжимала-Седлецкий («Са морастущие загвоздки», 1924). Эти произведения в польской кри тике определены как «классово обусловленные».

Внимание писателей к жизни буржуазного города определя лось своеобразием исторического момента: ростом капитала и активизацией процесса урбанизации, что в свою очередь обусло вило развитие реалистического романа, посвященного этим про блемам. Е.Цыбенко определила социальный роман как жанровую разновидность, в которой «преимущественное внимание уделяет ся... взаимоотношениям больших общественных групп» и «анали зу социальной структуры общества»64. Это определение может слу жить для раскрытия содержательно-смыслового аспекта иссле дуемой разновидности романа 20-х гг.

Итак, главная проблема обличительного социального романа определила основные разновидности социально обусловленного ге роя, являющегося носителем и выразителем признаков своего клас са, причем с учетом исторических изменений, происходивших в Польше. Их влияние сказалось на формировании психики буржуа и пролетария. Это привело к обнажению тенденциозности, на которое обратил внимание К.Чапек. «...я не боюсь слова «тенденция», – пи сал он. – Я считаю, что в нашем малоустроенном мире у каждого серьезного и впечатлительного человека имеется достаточно осно ваний не быть безучастным зрителем в происходящей свалке. Но Matuszewski R. Dowiadczenia i mity. – Warszawa, 1964. – S. 186.

Цыбенко Е. Польский социальный роман 40–70-х годов XIX века. – М.: Изд-во Московского университета, 1971. – С. 17.

это долг, а не особая заслуга... Бедняк стоит и смотрит вам вслед, нищий или нищая опускают глаза... Иной раз вы целую неделю не можете отделаться от мысли, что не вложили в их ладонь откупного за свою жизнь... Если их двое или трое, они уже не просят Христа ради, и похоже, они вас судят»65. Из растущего недовольства скла дывалась атмосфера социальной непримиримости в молодом польском государстве, усиливался обличительный пафос реалисти ческого романа, возрастало внимание писателей к теме пролетариа та. В 1923 г. Институт социологических исследований объявил кон курс на лучшую автобиографию пролетария, в том числе и сельско го. В нем участвовали многие деятели культуры, в произведениях которых использовались публицистические материалы и приемы документальных жанров. В этот период в обличительном романе возрастает роль вводимого в ткань произведения документа и уделяется серьезное внимание проблеме аутентичности. Классиком пролетарской темы был Я.Войцеховский – автор публицистическо го произведения «Собственная биография рабочего» (1923), опубли кованного в 1930 г. На волне конкурса и дискуссии о значении репор тажа вырастали романы о судьбах пролетария: «Святая кухарка»

(1930) В.Мельцер, «Над черной водой» (1931) Г.Гурской, цикл расска зов романного типа «Человек в серой одежде» (1930) А.Важика.

В этот же период свое представительство в литературе на чинают и писатели – выходцы из рабочей среды, получившие опре деление в критике как «люди в рабочих комбинезонах». Среди них следует выделить потомственного шахтера Г.Морцинека. Начав с новелл документального характера и психологических зарисовок шахтеров («Сердце за преградой», 1929), Морцинек пришел к широ кому эпическому полотну – роману «Прорубленный штрек», завершенному в 1931 г. Произведение Морцинека открывает но вый тип романа о жизни рабочего класса. Он имеет тематическую близость с «Черными крыльями» Ю.Кадена-Бандровского и вос ходит к той же традиции «Жерминаля» Э.Золя.

В романе Морцинека решаются социальные, нравственные и национальные проблемы. Избрав местом действия Шленск, писа тель охватил широкий круг вопросов, волновавших польский на род. Классовая и национально-освободительная борьба шленского пролетариата, забастовки рабочих и школьников, подавлявшиеся кайзеровским правительством, эксплуатация шахтеров, аварии на шахте, политика насильственного онемечивания жителей – все эти события, прослеживаемые писателем с конца XIX в., стали и ак тивным фоном повествования, тесно переплетались с индивиду альными судьбами людей и определяли их жизнь. Центром «при Чапек К. Об искусстве. – Л.: Искусство, 1969. – С. 155.

вязанности» множества людей всех социальных слоев становится шахта, являясь местом конкретного труда и борьбы за существо вание рабочих и сосредоточением богатств хозяев. Колоритность повествования усиливается умелым использованием автором шлен ских говоров, придающих речи героев и автора фольклорную кра сочность. Большой выразительности Морцинек достиг и в изобра жении природы Шленска, наделив ее реалистической и идейно-сим волической функциями. Это заметил Л.Помировский, обратив вни мание на связь в романе аварии на шахте с жизненными катастро фами, катаклизмами, бурями в природе и биологической обуслов ленностью жизни горняков и существованием шахты.

«Минеральные богатства шахты, – пишет он, – питаются духов ной энергией шахтеров, а шахтеры живут внутренней жизнью шахты»66.

Существенным недостатком романа является деление персона жей по социальным признакам и придание автором положительных качеств пролетариям, а отрицательных – лишь буржуазии.

С осуждением буржуазного города выступил и Я.Виктор в ро мане «Безумный город» (1931). Предыдущее творчество писате ля было связано с деревенской проблематикой, решение которой носило ностальгический характер. Деревне – хранительнице народ ной культуры, уходящей в прошлое, деревне-утопии Виктор про тивопоставляет реальный буржуазный город, являющийся сосредоточением жестокой цивилизации, убивающей национальное самосознание и эстетический вкус у народа. В «Безумном городе»

не указаны место и время действия, поскольку автор хотел под черкнуть всеобщий характер безумства. Машины выхолостили душу человека и убили истинную культуру. Ей на смену шла при митивная развлекательность, наводненная сентиментами впере мешку с жестокостью. И потому и сама культура, и ее творцы изображены в ключе гротеска.

«Безумный город» – одно из первых произведений Виктора, в котором писатель обращается к проблеме, являющейся по своей сути социальной, – разрушительного воздействия цивилизации на общество, жизнь человека, культуру. Виктор показал город вмес тилищем зла и разного рода несовершенств, вызывающих потрясе ния, кризисы, беды. Г.Кирхнер назвала «Безумный город» «урба нистическим амфитеатром»67.

Придавая событиям видимость непознаваемых и иррациональ ных, автор выдерживает повествование в поэтике драматического гротеска и тем самым создает роман-обвинение, охватывающий различные стороны жизни города. Острие критики Виктор направ Pomirowski L. Op. cit. – S. 249.

Literatura polska 1918–1939. – S. 672.

ляет на творческую интеллигенцию, а точнее, на краковскую боге му начала 20-х гг. Сам писатель, в прошлом сын каменщика, свою учебу и творческую биографию начинал в Кракове. И события, хотя и носящие в романе фантасмагорический характер, имеют реальную основу. Свидетельством нелегкого начала пути в лите ратуре стал его дневник, который помог установить место и время действия в произведении и проследить соотнесенность реальных фактов с их художественным воплощением. Используя приемы фантастики и аллегории, Виктор создал своеобразный роман-пара болу об интеллигенции, подчинившей свое существование беше ной погоне за успехом и славой. Вывод писателя был далеко иду щим: культура буржуазного города утратила гуманную суть.

В творчестве А.Струга романы «Деньги. Роман из зарубеж ной жизни» (1921) и «Карьера кассира Спеванкевича» (1928) мож но объединить в дилогию, связанную идейным замыслом обличе ния капитала. Истоки всех социальных, нравственных и психиче ских аномалий в обществе и жизни личности Струг связывал с последствиями войны и разрушающей силой денег.

«Война – порождение людей, своей тяжестью она исчерпала человеческие силы и возможности... и продолжает дальше оказы вать свое влияние»68. Эти слова писателя могут служить эпиграфом к его творчеству межвоенного периода. Не случайно в романе «День ги…», повествующем об «иностранном капитале», писатель подчер кнул свою привязанность к социальной реальности Польши, в кото рой «каждое чувство, каждое живое движение переводится в про центы, акции, прибыль». Сюжет, ситуация и место действия романа были широко распространенными в литературе, но Струг придал «бродячим факторам» своеобразие и неповторимость. Действие происходит на борту фешенебельного океанского корабля, где со бралась финансовая элита. Здесь все желали друг другу смерти и поражения, попирались семейные и родственные связи, все по купалось и продавалось, даже жизнь. Используя действительный факт – гибель лайнера «Титаника», писатель создал мрачную алле горию корабля-символа, идущего к своей смерти и влекущего к ги бели весь мир. «Деньги…» были романом-предвидением катастро фы грядущей войны. Однако Струг остался верным исторической правде и не показал всеобщей гибели, но представил поведение людей в экстремальной ситуации. Главный персонаж романа полуживой миллиардер Шурман, в прошлом режиссер всего трагического фар са, спасает свою жизнь, играя магическим словом «миллион». Един ственный из оставшихся в живых после гибели «Атлантика», он Boye E. Rozmowa z Andrzejem Strugiem// Wiadomoci Literackie. – 1933. – Nr 22.

поднимается во весь рост и властно заявляет спасателям: «Скорее, там! На корабль! Вокруг одни трупы».

Логическим продолжением «Денег...» стали произведения, в которых Струг показал разрушение устоев общества на примере деградации личности «маленького человека», прикоснувшегося к большому капиталу («Карьера кассира Спеванкевича»). События названного произведения переносятся в современную автору Польшу, но не с целью «сужения» проблемы, а для показа конкрет ного действия общих законов. Как в романе «Деньги…», в «Карь ере кассира Спеванкевича» поведение человека определяет ситу ация, в которую его ставят жизнь, общество, случай и т.д. На это обратил внимание А.Хойнацкий, подчеркивая, что неожиданное проявление человеческой натуры является кажущимся, поскольку человек связан со своим прошлым, настоящим и будущим, кото рые не только участвуют в его эволюции, но и определяют ее на правленность. «В проявляющихся мыслительных реакциях, – пи шет литературовед, – заявляет о себе сфера событий прошлых, настоящих и даже будущих, не имеющих непосредственного отно шения к представляемому взаимодействию. В результате взаимо действие приобретает характер четвертого измерения»69.

Это «четвертое измерение» является комплексом заложен ных в человеческой психике социальных черт. Не случайно в душе забитого, покорно считающего чужие деньги 47-летнего кассира Спеванкевича просыпается желание завладеть капиталами и, бро сив семью и родину, «возродиться» в экзотической стране другим человеком. Казалось бы, причиной стала неожиданно вспыхнув шая в нем страсть к сутенерке Аде. Но страсть сразу же прошла, а желание быть богатым стало неотступным. Спеванкевич понял, что все люди, от директора банка до уличного гангстера, живут грабежом, и владение деньгами сделает его, серенького, незамет ного, значимым человеком. В романе социальную функцию приоб ретают приемы психологизации, сны, видения, в которых Спеван кевич видит себя богатым задолго до момента, когда деньги во лей случая оказались в его руках.

Роман с острым детективным сюжетом, показывающий борь бу двух крупных банд за деньги, украденные в банке скромным кассиром, является одновременно произведением, вскрывающим социальную причинность «одичания и деградации мира». «Малень кий человек», являющийся жертвой общества, его «побочным про дуктом», лишь благодаря счастливой случайности не стал жертвой крупных хищников. И Струг моделирует возможность превращения Choynacki A. Sytuacja midzyosobowa w powieci. Struktura, funkcje, znaczenie.


Dialog w literaturze. – Warszawa, 1978. – S. 112.

его самого в хищника, еще более крупного, чем гангстеры, пытав шиеся перехватить у него деньги. Критический анализ эпохи, представленной в произведении, сочетался с обеспокоенностью пи сателя, поскольку в Польше создавались условия для разного рода преступлений и порождения серой личности, безразличной к окружа ющей жизни и стремящейся лишь к собственному обогащению.

Итак, значение социального реалистического романа в 20-е гг.

заключалось в том, что он отразил в многогранности и противоре чиях жизнь народа и страны на заре независимости. Новый подход к явлениям действительности активизировал стремление писате лей к поискам новых художественных решений, заключавшихся прежде всего в расширении границ охвата жизни и проникновении в причинность явлений мира и поступков человека.

*** Реалистический роман 20-х гг. открывает качественно новый этап в развитии польской литературы. Его становление и развитие проходило в тесном взаимодействии с другими методами и направ лениями в литературе. В нем наблюдалось переплетение традиций мировой и национальной культуры прошлого с поиском новых пу тей выражения жизни.

Реалистический роман 20-х гг. сыграл созидательную роль и заложил основы развития литературы всего межвоенного двадца тилетия. В нем, наряду с проблемно-тематической новизной и ос мыслением сложной и противоречивой реальности XX в., начина лись процессы, связанные с освоением новых приемов, средств и способов художественной выразительности.

ГЛАВА III РЕАЛИСТИЧЕСКИЙ РОМАН В ПОЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ 30-х гг.

30-е гг. можно назвать десятилетием расцвета прозы, в осо бенности романа всех направлений. В этот период появились необ ходимые для развития романа временная и событийная дистанции, которые открывали возможности нового видения реальности и срав нения фактов прошлого с происходившими «на глазах» писателей явлениями, помогая углублению анализа сложной действительнос ти XX в., извлечению уроков из первой мировой войны по мере возрастания новой угрозы.

Временная дистанция играла важную роль и в эстетическом плане: литература 30-х гг. развивалась на основе художественного опыта, сложившегося в предыдущем десятилетии. Это давало воз можность проследить происходившие в ней изменения в области содержания (проблемно-тематический аспект), формы (жанровое движение) и средств художественной выразительности.

У истоков литературы 30-х гг. отечественные (В.Хорев) и польские (С.Жулкевский, А.Хрущиньский) исследователи распола гают, хотя и по разным причинам, одни и те же произведения, кото рые определяли новые качества литературного процесса этого пе риода: сборник стихотворений В.Броневского «Печаль и песня», романы М.Домбровской «Ночи и дни» и Л.Кручковского «Кордиан и хам». Все они вышли в 1932 г. и знаменовали начало второго эта па в развитии межвоенной литературы.

Произведение М.Домбровской «Ночи и дни» воплотило чер ты социального и психологического типов реалистического рома на, подводило итоги литературы 20-х гг. и соединяло два этапа в становлении этого жанра в межвоенный период. Роман Л.Круч ковского «Кордиан и хам» свидетельствовал о вхождении в боль шую литературу поколения, рожденного на рубеже веков, и обре тении им силы, значения и своего места в жизни.

В литературе 30-х гг. получили развитие две, казалось бы, вза имоисключающие тенденции. Первая сложилась в результате су жения социальной проблематики и развития литературы факта и «малого реализма». На своеобразие этой тенденции обратил вни мание В.Хорев, отметив оппозиционность большинства реалистов 30-х гг. по отношению «к школе Жеромского и социально-полити ческому роману предшествующего десятилетия», выражавшуюся в отказе от панорамного «изображения действительности, от обоб щений большой художественной значимости, от предостережений и предвидений будущего»70. Вторая связана с развитием социально обусловленной литературы, восходящей к традициям социальной прозы XIX в. и политического романа 20-х гг. Литературоведы под черкивали в ней политическую ангажированность и социально-конк ретную обоснованность героя (С.Яворский, А.Хрущиньский). Раз витие этих тенденций определило новый подход к изображению лич ности, связанный с показом в ее характере переплетения и слияния социального конкретно-исторического фактора с психологическим, а порой и импульсивно-подсознательным. Обе тенденции активно взаимодействовали и влияли на развитие реалистического романа, свидетельством этого была эволюция творчества многих писате лей от «литературы факта» к социально-психологической прозе: Х.Бо гушевская и Е.Корнацкий шли от фактографических романов «Ве зут кирпич», «Висла» к социально-политическому циклу «Полонез»;

П.Гоявичиньская («Девушки из Новолипок», «Райская яблоня»), Г.Морцинек («Вербы над Сеной»), придерживавшиеся в своих про изведениях документального правдоподобия, одновременно стреми лись к проникновению в глубины психологии героев. В 30-е гг. на блюдалось и противоположное явление – влияние приемов «малого реализма» на литературу широких социальных обобщений, в том числе на реалистический роман и авангардистскую прозу.

Считалось, что в реалистическом романе эти приемы помога ли усилению эффекта правдивости в изображении жизни, а в модер нистском способствовали натуралистической трактовке мира и че ловека. Однако в практике художественного творчества 30-х гг. эти принципы нарушались и функции «литературы факта» изменялись: в реалистическом романе использовались концепции фрейдизма (З.Налковская «Граница», «Нетерпеливые»;

А.Рудницкий «Крысы», «Нелюбимая») и натурализма (Ю.Каден-Бандровский «Матеуш Бигда»;

М.Кунцевич «Иностранка»), а романисты-авангардисты обращались к проблемам социальных и политических обобщений (С.И.Виткевич «Единственный выход», Б.Шульц «Лавки с корицей»).

Своеобразный характер после 1932 г. приобретают и процес сы психологизации романа: в нем усиливается тенденция слияния социального и психологического факторов, что приводило к серь езным внутрижанровым изменениям и к рождению его новых разновидностей. Наиболее значимым было появление социально психологического романа, получившего широкое признание в лите ратуре. Однако польские и отечественные исследователи обрати ли внимание и на наметившуюся в романе 30-х гг. деформацию, проявившуюся в стремлении некоторых писателей показывать че ловека вне связей с социально-исторической конкретностью. Это Хорев В. Становление социалистической культуры в Польше. – М.: Наука, 1979. – С. 209.

привело к сужению аспекта изображения действительности и к трансформации концептуального принципа реализма «личность общество» в принцип «личность-личность», демонстрирующий, как отмечает В.Хорев, отчужденность положения личности в обще стве. И.Фик подчеркивал в этой литературе проявление черт «кри зиса и упадка». Упреки литературоведа относились не только к авторам модернистского романа В.Гомбровичу и Б.Шульцу, но и к Я.Ивашкевичу («Девушки из Волчков»), А.Рудницкому («Крысы»), А.Важику («Фонари горят в Карпове»), Т.Брезе («Адам Грывалд»).

В их творчестве И.Фик видел и серьезные противоречия, и одно сторонний подход к действительности, и излишнее внимание к ее патологическим проявлениям71.

На развитие реалистического романа повлиял и приход в лите ратуру нового поколения писателей. Его духовное созревание прохо дило под влиянием противоречивых тенденций, в условиях разрас тавшихся разногласий и в собственных рядах, и со старшей генера цией деятелей культуры. Выступая от имени поколения, они декла рировали трагедию собственного одиночества, страх перед миром, но обвиняли «старших» в том, что они оставили в наследство разру шенный мир и попранные нравственные устои. К середине 30-х гг.

по мере разрастания фашизма, обострения социальных противоре чий и в связи с трагедией сталинских репрессий, коснувшихся не только советского народа, но и польских деятелей культуры, в обще стве усилились настроения пессимизма, способствовавшие прозре нию писателей. Их отчаяние было столь велико, что оно послужило причиной ревизии идеологических принципов в жизни и идейно-худо жественных достижений культуры, сложившихся в 20-е гг. Об этом свидетельствовала антифашистская направленность Львовского съезда писателей (1936) и Международных конгрессов деятелей культуры в Париже (1937) и в Праге (1938), в которых участвовали и польские романисты. Писатели приходили к осознанию и предчув ствию неотвратимости новой трагедии. В их творчестве находили отражение сложные процессы жизни, общество предупреждалось об открытой угрозе войны, осуждались фашистские путчи. 30-е гг. яви лись этапом необычайно трудным, связанным с предельной напря женностью в жизни польского народа. Р.Матушевский назвал его периодом «снижения полета», но в то же время он отметил «оживле ние различных течений, упорных споров о новых формах и возмож ностях воплощения нового содержания» и сложившуюся в литера туре «эстетическую и идейную напряженность»72.

Fik I. Op. cit. – S. 533.

Matuszewski R. Dowiadzenia i mity. – S. 257.

Изменения, наступившие в 30-е гг., определили в литератур ном процессе главную роль роману. Расцвет этого жанра предви дел С.Колачковский. «В нашей литературе, – писал он, – запом нится 1932 год как дата возвращения к эпике». Однако этот год стал началом не столько «возвращения» к повествовательным жанрам, сколько закладывания и быстрого развития в них новых тенденций. В реалистическом романе стали активнее использо ваться элементы натурализма и романтизма. Правда, критики 30-х гг. считали, что и натурализм, и романтизм настолько изме нились, что трансформировались в новые явления культуры и ут верждались под новыми названиями: «неоромантизм» и «неона турализм». К.В.Заводзиньский считал, что «повествовательная проза и неонатурализм обычно ходят в паре»73. В реалистиче ском романе 30-х гг. заметнее проявилось стремление к разруше нию сюжетной целостности и традиционных повествовательных структур. Подобные явления наблюдались в творчестве З.Нал ковской, Я.Ивашкевича, Я.Парандовского. В действительности же все было гораздо сложнее. Речь шла о многогранном взаимо действии и одновременно противодействии авангардной и «тра диционной» литератур. Обе они обладали и неоспоримыми дос тоинствами, и серьезными просчетами, и имели широкое хожде ние в самых различных направлениях и школах. У каждой из них были свои толкователи, критики, читатели.


Польские критики межвоенного периода (К.В.Заводзиньский, С.Колачковский) и современности (Б.Фарон) отмечали в литера туре 30-х гг., наряду с разрастанием эксперимента, возрождение интереса к реалистическим традициям XIX в. Эти явления наблю дались главным образом в эпических жанрах.

«Среди разнообразных тенденций в прозе второго межвоенного десятилетия, – писал Б.Фарон, – выразительно вырисовывалось обращение к реализму, неореализму, новой действительности или литературе факта»74.

Если рассматривать реалистический роман 30-х гг. с позиций его художественного обновления, то в нем можно выделить не сколько тенденций, которые активно влияли на складывание его главных жанровых и художественных концепций: иронии и дра матического гротеска, документалистики, трансформации роман но-повествовательных традиций литературы XIX в. Это в свою оче редь определило появление новых разновидностей романа. К пер вой относится роман драматического гротеска и иронии, порой тя готеющий к абсурдному изображению действительности, к показу Zawodziski K.W. Maria Dbrowska. Historyczno-literackie znaczenie jej twr czoci// Przegld Wspczesny. – 1933. – Nr 129.

Prozaicy dwudziestolecia midzywojennego. – S. 15.

деформации и разрушения личности. Если подобные тенденции в 20-е гг. были присущи в большей мере модернистскому роману, то с середины 30-х гг. они получают распространение и в романе реа листическом. В нем заметно изменились принципы построения и понимание сюжета, использовались приемы расцепления времени и совмещение пространственных планов повествования, усилилось внимание к отдельным элементам человеческой психики и т.д.

Вторая жанровая разновидность – роман-документ, вариан тами которого являются роман-биография, жизнеописание, днев ник, воспоминание, эпистолярный. Обе названные разновидности романа развивались в своеобразной оппозиции к художественным традициям прозы XIX в., противопоставляя ей тип героя – выход ца «из двора чудес» польского рабочего предместья, тип повествования – разбитый сюжет и нарушение временной после довательности, гипертрофированный внутренний монолог.

И как бы в противовес им продолжал развитие роман-повест вование в русле традиций реалистической литературы прошлого века, но трансформировавшийся в совершенно иной тип романа, обогащенный опытом современной культуры и новыми художествен ными приемами, в том числе воспринятыми от романа-гротеска и документа вследствие взаимодействия с ними. В пределах этой романной категории создавались новые для польской литературы его виды – роман-сага и роман исторического костюма.

Идейно-художественные тенденции, сложившиеся в 30-е гг. в реалистическом романе, способствовали не только появлению его новых видов, но и серьезно влияли на те его разновидности, кото рые получили развитие в предыдущем десятилетии. Эволюция и жанровое движение антивоенного, политического, социально-бы тового и психологического романов были настолько значительны, что все они воспринимались критикой и читателями как новые явле ния в литературе. Эти изменения носили активный характер и в одинаковой мере коснулись проблемно-тематической, идейной и художественной сфер романа. В 30-е гг. сложились благоприятные условия для его развития, поскольку у писателей, наряду с решени ем важных задач современности, появилась возможность осмыс лить и показать те явления прошлого десятилетия, которые про должали сказываться на развитии общества, литературы и жизни человека. Прежде всего к ним следует отнести первую мировую войну. Ее трагическое влияние легко обнаруживается в обществен но-политических истоках литературы «потерянного поколения», ее проблематике и пессимистическом мировидении, получившем на звание «ремаркизма».

ЭВОЛЮЦИЯ АНТИВОЕННОГО РОМАНА В литературе 30-х гг. в первую очередь определялась проблем но-тематическая преемственность антивоенного романа предыду щего десятилетия. Она диктовалась актуальностью антивоенных проблем в литературе, растущей военной угрозой и фашизацией Европы. Однако в антивоенном романе 30-х гг. вырабатывались и свойственные эпохе новые проблемные аспекты, связанные с пре одолением «потерянности» и более широким и философски уг лубленным пониманием трагизма, коснувшегося всех поколений.

Опасность войны и фашизма способствовала утверждению и нового типа героя, который, в отличие от «потерянного поколения», занял активную гражданскую антивоенную и антифашистскую по зицию. Но был и другой тип героя – философа, осмысливающего трагические уроки первой мировой войны и выступающего в роли судьи современной ему действительности, которая поставила мир под угрозу новой катастрофы. В его роли выступали и собственно персонажи, и авторы антивоенного романа. Временная дистанция даже столь короткая, отделявшая «отцов» литературы от пережи той ими трагедии, позволила преодолеть субъективность их переживаний и посмотреть на первую мировую войну как на явле ние глобального масштаба, сопоставить ее с историей развития человечества, сопровождаемой постоянными войнами. Все это способствовало усилению в антивоенном романе 30-х гг. роли фи лософского и психологического факторов, использованию библей ских сентенций и сюжетов и шекспировских моделей.

Основными разновидностями антивоенного романа 30-х гг.

были роман расчета с первой мировой войной (А.Струг «Желтый крест»), антифашистский роман (Х.Богушевская и Е.Корнацкий цикл «Полонез»), роман о судьбах польских солдат, проходивших служ бу в армии в «мирное время» (А.Рудницкий «Солдаты»). Роман расчета сложился в 20-е гг., но претерпел серьезные изменения.

Его, как правило, представляли литераторы старшего поколения, пережившие трагедию войны, будучи либо ее участниками, либо прошедшие службу в легионах. Антифашистский роман появился в 30-е гг. и вырос из распространившейся в литературе этого пери ода антифашистской тенденции, порожденной тревогой за судьбы человечества и культуры.

О своем участии в развитии антивоенного романа заявило и молодое поколение литераторов. В их творчестве проблема пер вой мировой войны рассматривалась как трагическая страница истории в жизни человечества. Молодые писатели изображали последствия войны, оказавшие влияние на судьбы земли и совре менную им реальность. Разрушенный, несовершенный мир и стра дающий человек, растущая фашизация в Европе, конфликты в об ществе и угроза новой войны – так представляли «молодые» эпоху 30-х гг. Подобная концепция мира и личности порождала в литера туре пессимизм, а с ним и новый тип «потерянного поколения», взра щенного в условиях предвидения угрозы второй мировой войны.

Все это создавало предпосылки для появления антивоенного ро мана, повествующего о военной службе в армии (30-е гг.). Осново положниками этого типа романа были писатели, пришедшие в польскую литературу в 30-е гг. и от имени своего поколения осу дившие несовершенство жизни.

Роман расчета с первой мировой войной представлен в твор честве А.Струга «Желтый крест» (1933) и частично в незавершен ном произведении «Миллиарды» (1937).

В произведениях А.Струга главными темами были капитал, война, революция, выступающие в тесной переплетенности и вза имной обусловленности. В докладе Струга «Между вчера и сегод ня» (Лодзь, 1932) он констатировал трагический факт: победители первой мировой войны оказались побежденными, поскольку обще ство не только не искоренило причин войны, но оказалось перед угрозой нового кровопролития. Это определило главную причину, заставившую Струга в начале 30-х гг. вернуться к теме первой мировой войны. Эту проблему писатель считал самой важной для XX в., определяя ее как быть или не быть жизни на земле. Если в предыдущем творчестве он взывал к состраданию («Ключ от без дны»), к любви («Пир победы»), впадал в отчаяние («Награда за верную службу»), то в «Желтом кресте» эмоциональный фактор в оценке войны или исчезает совсем, или утрачивает свои приори тетные позиции. Ему на смену приходит философский пессимизм.

Видение писателем событий первой мировой войны укрупняется.

Этому помогла временная дистанция, позволившая ему понять по следствия войны в мире и в душах людей и реальную опасность нового катаклизма. Струг наблюдал изменения в обществе и в пси хике людей, видел, как из нее вытеснялась человечность, а вселя лись цинизм, холодный расчет, жестокость. Эту грустную эволю цию переживают герои его романа «Желтый крест», и писатель предлагает две возможности предотвращения войны: лечение на родов от ненависти друг к другу и борьбу с мироустройством, по рождающим войну. Война в «Желтом кресте» представлена в аб страктно-философском и конкретно-историческом значениях. Это помогло писателю расширить и углубить видение истории челове чества, сопровождающейся войнами, которые по мере приближе ния к XX в. приобретают все более изощренный характер и раз мах. Особое внимание Струг уделяет новому типу войны, втянув шей в кровавую схватку все человечество. Столь необычное воп лощение проблемы требовало новой формы и новых художествен ных средств. Это больше всего тревожило писателя. В его днев нике в период осмысления романа появляются сомнения: «Смогу ли я, – отмечает Струг, – в пятидесятилетнем возрасте создать новую форму романа»75.

Для Струга бесспорным оставался лишь жанр. Войну, кото рая, по его словам, превратилась в лавину, подчинившую себе лю дей, можно было показать лишь в романе, воплотившем опыт про шлых эпох и художественных исканий автора.

Главным художественным приемом произведения является ан титеза война – мир. Первая ее составляющая намеренно расшире на и доведена до зримости. Повествовательно-изобразительные картины войны в романе являются и главным идейно-тематиче ским стержнем, и «разветвлены» в конкретно-событийном матери але и показе отдельных человеческих судеб. Эпическое отражение войны в произведении имеет главное назначение: убедить читателя в том, что конкретная трагедия 1914 г. уходит своими истоками в далекое историческое прошлое. Этим объясняется аллюзийное на звание первой части романа «Золото Рейна», связывающее собы тия кровавой для Германии эпохи феодальных войн с событиями 1914 г. Есть определенный параллелизм в воплощении темы между «Песней о Нибеллунгах» и «Желтым крестом» – война во имя нажи вы. Писатель постоянно апеллирует к двум эпохально-временным факторам, к двум произведениям, воплощающим тему войны, и до казывает, что в этом плане за 600 лет мало что изменилось. В «Пес не о Нибеллунгах» «светлый Зигфрид», восставший против кро вопролития ради золота, погибает. В «Желтом кресте» в роли Зиг фрида выступает коллективный герой – многонациональные народ ные массы, обманутые фальшивой пропагандой, ставшие пушечным мясом на долгие годы мировой войны.

Вторая часть антитезы – мир, или жизнь без войны в «Жел том кресте» не показана. О ней лишь мечтают, размышляют, ее воображают, моделируют герои и автор произведения. Не случай но и в эпосе, и в романе Струга в качестве второй части антитезы вводится образ загробного мира, в котором, возможно, и нет войн.

Но в его реальности автор «Желтого креста» сомневается.

Картины мирной жизни в романе рождаются в сознании персо нажей в минуты непреодолимых трудностей или перед смертью.

Это своеобразные «окна в мирную жизнь». Их описания отлича См.: Sandauer A. Tajemnice «tego krzya»// Prace Polonistyczne. – 1958. – Z.

14. – S. 122.

ются необычайной яркостью, особенно заметной на фоне мрачных картин войны и разрушения. Антитезу мир – война Струг прирав нивает к антитезе жизнь – смерть.

В «Желтом кресте» противопоставляются друг другу и войны:

эпохи раннего феодализма и первая мировая. Эта антитеза служит главной идее произведения: показать разрушительную силу войны 1914 г., охватившей всю Землю. Если в «Песне о Нибеллунгах» боги войны жили на небе и, являясь иррациональной силой, распоряжа лись жизнью и смертью людей Земли, то в XX в. громадная часть человечества оказалась в зависимости от новых богов – буржуаз но-милитаристских верхов, развязавших кровавую трагедию. В ро мане утверждается мысль о преемственности, подчеркивающаяся названиями отдельных частей произведения: «Золото Рейна» и «Боги Германии». Они представляют явные ассоциации с «Песней о Ни беллунгах». В заключительной же части «Последний фильм Эвы Эвард» определение «последний» указывает на современность и вместе с тем на расчет с разыгравшейся на глазах автора драмой.

Струг дает портретные характеристики виновников войны, описыва ет их деяния, повествует об их преступлениях перед человечеством.

В их числе и вымышленные персонажи, и действительные истори ческие деятели – Петен, Мирбах, Вильгельм II, Мангер и др.

Польские исследователи (Б.Пенчка, Г.Михальский) неоднократно подчеркивали, что в «Желтом кресте» автор прибегает к «иррацио нальному метафизическому осмыслению войны». Многие персона жи называют ее «лавиной», «безумием», «ураганом», который не возможно остановить. Кровавый призрак войны, по утверждению Струга, бродит по Земле с давних пор, и его влияние и сила разрас таются и приобретают глобальный характер. Под давлением кош мара войны человек стал бояться самого себя: в нем пробуждалась жажда убийства и уничтожения. Все это приводило его к психиче ской деградации, прослеживающейся на примерах личных судеб срав нительно небольшой группы персонажей, не только вовлеченных в войну, но и делающих с ее помощью карьеру. В романе они пред ставлены по обеим сторонам фронта. Это кинозвезда Эва Эвард, профессор Вагнер – специалист по отравляющим газам (Германия), капитан разведки Деспе (Франция), рядом с ними реально существо вавшие личности – Людендорф, Петен, Клеменсо. Все они убежде ны в целесообразности, даже в необходимости своей деятельности (фактор субъективный). А в действительности их деяния привели к массовой гибели солдат, мирных жителей, разрушениям, голоду (объективный фактор).

Струг показывает трагедию с обеих сторон фронта и для обе их же сторон ее тяжелые последствия. Убедительности автор до стигает введением в ткань повествования документальных мате риалов, приемов репортажа. Наряду с ними вводятся импрес сионистские зарисовки, помогающие раскрыть внутренний мир персонажей. Большое значение имеют сцены снов, полубреда, со стояния пограничья между явью и сном, которые испытывают ге рои романа. Это дало возможность автору усилить психологиче ские светотени. События и персонажи представлены в антоними ческой спаренности и в различном освещении. Писатель то при ближается почти вплотную к предмету, показывая, казалось бы, мельчайшие детали и подробности, то отдаляется от него и охва тывает явление в эпической широте. Наряду с изменяющейся пер спективой видения событий Струг использует приемы постепен ного сужения повествовательных кругов, а с ним и переключения с картин панорамного характера (изображение линий фронтов, полей сражений, лабораторий, больших групп людей) до подробных опи саний их фрагментов и индивидуальных судеб персонажей. В «Жел том кресте» наблюдается четкая направленность и подчиненность приемов и средств художественной выразительности единой идее – развенчанию войны. В этом плане роман «Желтый крест» являет ся проблематичным, дающим богатую пищу для размышления над главным вопросом эпохи: может ли произрастать добро на соци ально-политически и нравственно больной почве? Свои сомнения и горечь писатель передает во внутреннем монологе сенатора Гюйе Гудона: «Сегодня ночью или в крайнем случае завтра утром, – раз мышляет он, – главные мошенники закончат свои интриги, смер тельные враги, рассорившиеся издавна и на веки веков, помирятся для спасения отчизны, самые близкие друзья разъедутся в нена висти и кабинет будет готов».

В «Желтом кресте» воплощены искания автором новой роман ной формы, родившейся из органического сплава социально-поли тического, психологического, антивоенного и романа странствий с авантюрно-детективной интригой и использованием приемов нату рализма, импрессионизма, репортажа, философских учений Маркса и Фрейда. В «Желтом кресте» война – это абсурд, она губит все, что с ней связано. Примером служит трагическая судьба Эвы Эвард, которая была приговорена к смерти и погибла, вопреки логике и здра вому смыслу. Однако писатель показывает и изнанку событий: пла ны войны вынашивают люди, на нее работают стратеги и ученые. И война показана как плод коллективного разума и коллективных дея ний двух громадных групп людей, связанных противодействием и враждебностью друг к другу. Не случайно представленная в романе панорама войны сворачивается в порочный круг, в котором замыка ются и судьбы коллективного героя – солдат, и индивидуальных пер сонажей, и происходящие события. Все пришло к гибели. И самый большой парадокс – живой остается война, воплощенная в символи ческом образе танка без управления с мертвым грузом экипажа, мчавшегося вперед и уничтожавшего на пути все живое, перемалы вающего в последний раз землю, изрытую войной.

«Работая во всю мощь... танк… шел добывать победу, кон чать войну, шел карать и мстить за все – брать реванш у врага за желтый крест». Символ танка имел конкретно-историческую рас шифровку: фашистский путч в Германии становился угрозой новой трагедии. Струг этой сценой старался призвать новых «богов вой ны» к здравому рассудку, а человечество – предостеречь и заста вить задуматься о прошлом, чтобы предотвратить войну в буду щем. Однако события неумолимо шли к сентябрю 1939 г.

В польском антивоенном романе 30-х гг. наблюдалась эво люция от показа героических тенденций и массовых порывов кол лективного героя к углубленному анализу сложных явлений, про исходивших в жизни общества и в человеческих душах. Такая идей но-художественная трансформация заметна в творчестве А.Стру га от «Химеры» и «Награды за верную службу» к «Желтому крес ту», С.Рембека от «Выговора» к роману «В поле» (1937). В рома не «В поле» писатель отказался от непосредственного показа кар тин войны и построил повествование в форме воспоминаний. К.Ча ховский обратил внимание на мастерство зарисовок психологиче ских портретов, созданных Рембеком в романе. Отметим мрачно символическую атмосферу в произведении. В его основу положен эпизод гибели полка № 28, состоявшего из «детей Лодзи». Рембек оставил в живых лишь одного сержанта, которого за безжалост ность и милитаристские убеждения называли «злым духом вой ны». Этот персонаж приобрел черты злого символа. В отличие от произведений 20-х гг., где главную роль играли баталистические сцены, в романе «В поле» они отходят на второй план, помогая раскрытию его философско-аналитического пласта. «Гамлетизм»

произведения еще в 1937 г. отметил критик С.Круликевич. Исполь зуя прием движения к единой цели большой группы людей (коллек тивного героя), Рембек дал ему актуальное идейное наполнение, показав движение полка навстречу массовой гибели. Писатель сумел увидеть в движущейся массе каждого человека, каждый характер, каждый душевный порыв, но показал, что всех их объе диняет трагедия участия в войне, от которой нет спасения.



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 9 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.