авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

А.В.ДОМАЩЕНКО

ОБ ИНТЕРПРЕТАЦИИ

И

ТОЛКОВАНИИ

МОНОГРАФИЯ

Донецк – 2007

ББК Ш40*000.91

Д66

Домащенко А.В.

Об интерпретации и толковании: Монография. – Донецк: ДонНУ,

2006. – 277 с.

Монография посвящена разграничению интерпретации и толкования

как двух способов понимания поэтического произведения.

Монография печатается по решению Ученого совета Донецкого наци-

онального университета от 25.02.2006 (протокол №2).

Рецензенты: Николаев П.А., доктор филол. наук, профессор, член-корреспондент РАН;

Гей Н.К., доктор филол. наук, профессор;

Федоров В.В., доктор филол. наук, профессор.

ISBN 966-639-281-X © Домащенко А.В., 2007 2 СОДЕРЖАНИЕ ОТ АВТОРА......................................................................................................... ВВЕДЕНИЕ.......................................................................................................... РАЗДЕЛ I. ПРОБЛЕМА РАЗГРАНИЧЕНИЯ ИНТЕРПРЕТАЦИИ И ТОЛКОВАНИЯ ГЛАВА I. ОБ АКАДЕМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ И ТЕОРИИ «ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ».......................................................................... 1.1.1. О трех направлениях современной академической теории литературы...................................................................................... 1.1.2. О «филологической» теории........................................................... 1.1.3. Об истоках современной академической теории литературы и теории «филологической»........................................................... ГЛАВА II. ОРУДИЙНОСТЬ ЯЗЫКА И ПОЭЗИЯ...................................................... ГЛАВА III. ИНТЕРПРЕТАЦИЯ И ТОЛКОВАНИЕ.................................................... РАЗДЕЛ II. В ГРАНИЦАХ «ЭЙДОСНОЙ» ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ:

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ГЛАВА I. ПРОБЛЕМА ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОСТИ ПОЭТИЧЕСКОГО СЛОВА................. 2.1.1. Живописная образность в поэзии................................................... 2.1.2. «Конфликт интерпретаций»............................................................ ГЛАВА II. ПРОБЛЕМА ЭСТЕТИЧЕСКОГО ЗАВЕРШЕНИЯ ПОЭТИЧЕСКОГО ЦЕЛОГО...............

............................................................................. 2.2.1. Об эстетическом завершении......................................................... 2.2.2. О принципах эстетического завершения...................................... 2.2.3. Орудийность языка и проблема эстетического завершения............................................................ 2.2.4. Предыстория предложенной типологии в русской эстетике словесного творчества XIX – начала ХХ вв................. ГЛАВА III. ДВОЕЦЕНТРИЕ КАК СПОСОБ ЭСТЕТИЧЕСКОГО ЗАВЕРШЕНИЯ В РУССКОЙ ЛИРИЧЕСКОЙ ПОЭЗИИ XIX ВЕКА................................ 2.3.1. «Две области: сияния и тьмы…».................................................. 2.3.2. «…На пороге как бы двойного бытия»........................................ РАЗДЕЛ III. В ГРАНИЦАХ «ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ» ТЕОРИИ:

ТОЛКОВАНИЕ ГЛАВА I. О СУЩНОСТИ ЯЗЫКА И ПРИРОДЕ ЛИРИЧЕСКОГО СЛОВА................... 3.1.1. Порождающее лоно поэзии........................................................... 3.1.2. К вопросу о «казовой» орудийности языка и истоке герменевтики.................................................................................. 3.1.3. О «чистой» лирике и сущности языка.......................................... 3.1.4. Стихотворение Ф.И.Тютчева «Silentium!»................................... ГЛАВА II. О ПОЭТИЧЕСКИХ РОДАХ: ПЛАТОН И АРИСТОТЕЛЬ.......................... 3.2.1. Мимесис. Загадка Аристотеля...................................................... 3.2.2. Маническая поэзия и миметическое искусство........................... ГЛАВА III. О СУЩНОСТИ ТРАГИЧЕСКОГО........................................................ 3.3.1. Трагедия: на границе интерпретации и толкования..................................................................................... 3.3.2. Мышление, управляемое инстинктами, и трагедия..................... 3.3.3. Герменейя и сущность трагического............................................ ГЛАВА IV. О МАНИЧЕСКОМ И ТРАГИЧЕСКОМ В ЛИРИКЕ Ф.И.ТЮТЧЕВА......... 3.4.1. К проблеме толкования поэзии Ф.И.Тютчева.............................. 3.4.2. Исток поэзии и лирика Ф.И.Тютчева........................................... ПРИЛОЖЕНИЕ I. О природе клятвенного слова............................................ ПРИЛОЖЕНИЕ II. Стихотворение Ф.Гльдерлина «Hlfte des Lebens»:

перевод как опыт толкования........................................... УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН........................................................................................... ОТ АВТОРА Потребность подвести итог двадцатилетней работы – главная и вполне основательная причина издать эту книгу.

В ней дан очерк современного состояния теории литературы. В ней же раскрываются важнейшие особенности той филологии, которая, согласно авторитетному мнению Ф.Ницше, «еще не начиналась» в XIX веке и кото рая едва-едва начинается в наше время.

Насыщенный эстетической проблематикой теоретико-литературный дискурс XIX века остается близким автору книги.

Попытка говорить о поэзии на языке XIX века и, с другой стороны, принять участие в разработке языка новой филологии – это не эклектиче ское смешение несовместимого, но ясное осознание границ, в пределах ко торых возможно осмысление той или иной проблемы.

Эстетика словесного творчества и фундаментальная онтология в ее стихослагающем проявлении – два содержательно-смысловых полюса этой книги. Интерпретация и толкования – два ключевых слова, благодаря кото рым проясняется разноприродный характер двух названных полюсов.

Мы можем осуществлять процесс мышления с позиции «вненаходимо сти», мы можем мыслить «внутримирно». Мыслить «внутримирно» – зна чит, обрести способность вопрошания. Обретение такой способности – ре шающее условие, предопределившее рождение той филологии, которая «еще не начиналась».

В настоящую книгу почти полностью – с неизбежными исправлениями – вошла монография, вышедшая в 2000 году.

18.03.2006.

Донецк ВВЕДЕНИЕ Филология загадочна.

Загадочно уже само это слово – филология,. Традиционное школьное объяснение, что это любовь к слову, мало что дает, поскольку тут же возникает вопрос: какая это любовь и какое слово?

Ф.И.Тютчев осенью 1838 года пишет из Турина В.А.Жуковскому:

«Есть слова, которые мы всю нашу жизнь употребляем, не понимая… и вдруг поймем… и в одном слове, как в провале, как в пропасти, все обрушится».

Но мы знаем, что есть также слова-понятия, слова-этикетки, наглухо припечатанные к одному-единственному значению. Должна ли наша лю бовь распределяться поровну между этими разными словами – настолько разными, что ничего общего почти уже не остается? Вопрос риторический:

если в первом случае бездонная глубина слова может открыться лишь то му, кто движим любовью, то слово-понятие ни в какой нашей любви не нуждается – смешно о ней даже упоминать. При этом будем помнить, что, говоря о любви, мы должны иметь в виду не скоропреходящий аффект, ко торый – кому это не известно? – «живет едва ли три недели», но исходный экзистенциал любого осмысленного существования.

Загадочность филологии объясняется тем, что загадочны и, и. В логосе ведь заключено противоположное: это, с одной стороны, счет, количество, то есть знание чего-либо, доступного исчислению, с другой – по нимание, обращенное к смыслу. Неизбежно противоположными по своей сути оказываются поэтому и дисциплины, обращенные к логосу. В первом случае логос становится предметом понятийно-исчисляющего изучения. Во втором логос предстает в качестве онтологической путеводной нити, влекущей наше мышление к непостижимым глубинам смысла и открывающей их ему. Пони маем то, к чему приобщены. Приобщены к тому, что любим. Так встре чается с.

Мы видим, что только вторая дисциплина может быть по праву опре делена как, тогда как первая – это, скорее, от – рассудительность. «Умом, – говорит в диалоге “Простец об уме” Николай Кузанский, – является то, от чего возникает граница и мера…»

Мы смогли бы сразу продвинуться далеко вперед, если бы научились раз ные области нашей умственной деятельности называть соответствующими их сущности именами. Это самый надежный способ преодолеть сумятицу в умах. Это единственное ручательство, что рассудительность и чувство ме ры нам никогда не изменят.

Там, где границы нашего понимания заранее определены возможно стями нашего инструментария, там филологии делать нечего – она удаляет ся, чтобы и тень ее тени не смущала того, кому и без нее хорошо. Однако при первом же нашем сомнении в возможностях подручного инструмента она вновь появляется, готовая приобщить к своим таинственным глубинам того, кто способен откликнуться на ее призыв. И здесь уже начинается дело мысли, а не рассудительности, – мысли, проникнутой доверием к тому, что нас ведет.

Загадочность филологии объясняется загадочностью языка – на са мом деле, самой главной для человеческого мышления загадкой.

Только та филология, которая открывается нам своей загадочной стороной, учит мыслить.

Исток мышления таится в глубинах логоса, там, где слово и понима ние пребывают в еще не распавшемся единстве.

Логос, в котором слово и понимание пребывают в еще не распавшем ся единстве, – это герменейя.

* * * Методологическая разноголосица в современной теории литературы, будучи сама по себе фактом позитивным, нуждается в осмыслении. Как со относятся между собой эти разные традиции: идущая от теории художе ственного образа XIX века, от теоретической установки основоположников ОПОЯЗа, от теоретико-литературной концепции М.М.Бахтина, от герме невтики XIX-ХХ веков? Являются ли критерии научности, актуальные в пределах одного направления, в такой же степени значимыми для всех дру гих? Можем ли мы, следовательно, говорить о научности или ненаучности того или другого направления, исходя из этих единых критериев абстракт но понятой научности? Должна ли теория литературы сплошь стать «точ ной», «объективной», а ее выводы обязательно математически верифициру емыми? Должны ли испытывать комплекс неполноценности те направле ния, которые не соответствуют этим требованиям? Эти вопросы достались нам в наследство от предшествующего столетия и по-прежнему нуждаются в прояснении.

В настоящей книге сущность различных направлений современной академической теории литературы раскрывается с точки зрения лежащей в их основе способности мышления (представляющее мышление), тогда как в основе постулируемой автором «филологической» теории (понимаемой как одно из направлений герменевтики) – мышление вопрошающее. На ос нове этого разграничения в свою очередь возможным оказалось осуще ствить разграничение двух способов понимания поэтического произведе ния – интерпретации, актуальной для всех направлений современной ака демической теории литературы (сфера представляющего мышления), и толкования, актуального в пределах «филологической» теории (сфера мышления вопрошающего).

Поскольку конститутивным моментом интерпретации является пред ставляющее мышление, постольку именно наглядное (согласно Гегелю, по этическое, эстетическое) представление оказывается той сферой, в которой наиболее полно и глубоко раскрывается ее сущность. Поэтому в аспекте интерпретации русская лирическая поэзия рассмотрена с точки зрения ак туальных для нее принципов эстетического завершения поэтического цело го. В аспекте толкования, осуществляемого не с помощью языка, а в ситуа ции «при языке» (М.Хайдеггер), предложено новое прочтение лирики Ф.И.Тютчева. Это новое прочтение оказалось возможным благодаря ее со поставлению с древнегреческой поэзией.

РАЗДЕЛ I ПРОБЛЕМА РАЗГРАНИЧЕНИЯ ИНТЕРПРЕТАЦИИ И ТОЛКОВАНИЯ …Умом (mens) является то, от чего возникает граница и мера (mensura) всех вещей.

Николай Кузанский Ты перемешал слова из разных языков и составляешь рассказ, который и сам не понимаешь.

Св. Николай Сербский ГЛАВА І ОБ АКАДЕМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ И ТЕОРИИ «ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ»

Вопрос о разграничении интерпретации и толкования должен быть рассмотрен в контексте более общих вопросов об орудийности1 языка и о сущности «филологической» теории в ее отличии от всех существующих в наше время направлений академической теории литературы. Ни один из этих вопросов не только не осмыслен, но даже не поставлен по-настоящему в современном литературоведении. В этом отношении ничего не измени лось с середины 70-х годов ХІХ века, когда Ф.Ницше написал в книге «Мы филологи»: «Думают, что подходит конец филологии – а я думаю, что она еще не начиналась»2. Будучи сам одним из выдающихся филологов, Ф.Ницше не мог не знать о вполне проявившихся к тому времени достиже ниях классической филологии, об интенсивном развитии академической От греч. – орудие (см.: Лебедев А.В. «Органон» // Философский энциклопе дический словарь. – М.: Сов. энциклопедия, 1989. – С.449-450). Когда говорят об ору дийности языка, имеют в виду характер его действенности (подробнее см. в следующей главе настоящего раздела).

Ницше Ф. Философия в трагическую эпоху // Ницше Ф. Избр. произведения: В 3 т. – Т.3. – М.: REFL-book, 1994. – С.275.

теории литературы, об успехах исторического изучения литературы, однако все эти успехи и достижения он отказывается признать подлинно филоло гическими. Все эти дисциплины, по мысли Ф.Ницше, по самой своей сути не филологичны, а не потому, что пока еще не достигли какого-то опреде ленного порога в своем развитии, за которым начинается истинная филоло гия. В это слово, следовательно, Ф.Ницше вкладывает какой-то особый смысл. Какой? Постараемся ответить на этот вопрос, имея в виду и то, что было сделано в этой области после Ф.Ницше.

Основы филологической теории были заложены трудами М.Хайдеггера и Г.-Г.Гадамера. У нас ее развитие возобновилось после того, как, благодаря переводческой деятельности В.В.Бибихина, А.В.Михайлова и ряда других ученых, стали широко доступны основные труды немецких мыслителей. Од нако развитие «филологической» теории именно возобновилось, а не началось несколько лет назад в нашей стране, поскольку предпосылки ее зарождения и первые ее проявления мы можем обнаружить еще в ХІХ веке в отдельных вы сказываниях и суждениях А.С.Пушкина, Н.В.Гоголя, В.С.Соловьева, позднее – в статьях В.И.Иванова (см. первую главу третьего раздела книги). Воздей ствие трудов М.Хайдеггера и Г.-Г.Гадамера на отечественную филологию, которое, очевидно, с каждым годом будет возрастать, объясняется, стало быть, тем, что в данном случае мы имеем дело с соприродными друг другу явлениями, как это уже случилось в первой половине ХІХ века с восприятием идей Шеллинга на русской почве.

Наша главная задача, следовательно, заключается в том, чтобы обрели, нако нец, адекватную артикуляцию подспудно присутствующие с давних пор в отечественной филологии смыслы, которые принципиально не могут быть ар тикулированы с помощью традиционного языка академической теории лите ратуры во всех его разновидностях. Но прежде чем характеризовать пока еще только возможную «филологическую» теорию, необходимо остановиться на современном состоянии академической теории литературы.

1.1.1. О ТРЕХ НАПРАВЛЕНИЯХ СОВРЕМЕННОЙ АКАДЕМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ ЛИТЕРАТУРЫ В настоящее время в академической теории литературы можно выде лить три основных направления: «эйдосную» (от греч. – вид, наруж ность, красота) теорию литературы, «литературоведческую грамматику» и «персоналистскую» теорию литературы. Конститутивным моментом первой является учение Гегеля о поэтическом представлении, ее основной категорией является художественный образ. «Эйдосная» теория литературы доминирова ла в ХІХ веке (см., например, работы А.А.Потебни по теории образа). В ХХ веке ее крупнейшим представителем был А.Ф.Лосев3. Основополагающей особенностью второй является лингвоцентризм, главным предметом изучения для нее является словесно-речевой строй произведения. «Литературоведче ская грамматика»4 утвердилась в отечественной науке в качестве одного из ведущих направлений в 20-е годы минувшего столетия. Наконец, в пределах третьей подлинное понимание всегда сопряжено с персонификацией: здесь на первый план выходит не наглядное представление, не лингвистическая дан ность текста, а голоса – носители смыслов. Произведение в этом случае пред стает как диалог личностей. Основы «персоналистской» теории литературы заложил М.М.Бахтин5.

Правомерен ли вопрос о большей или меньшей степени научности того или иного направления теории литературы или даже о научности или ненаучности его? Напомню, что этот вопрос возник сразу же, как только молодая формальная школа заявила о себе. Именно в принадлежности к подлинной науке отказал ей известный теоретик, ученик и последователь А.А.Потебни А.Г.Горнфельд, когда заявил, что ее сторонники «свой круж Ср. употребление понятия «эйдетическая поэтика» по отношению к периоду рефлек тивного традиционализма в кн.: Бройтман С.Н. Историческая поэтика. – М.: РГГУ, 2001. Исследование С.Н.Бройтмана порождает вопросы, на которые еще предстоит найти ответы. Если «эйдетическая поэтика» характеризуются «нерасчлененностью идеи и образа» (там же, с.242), тогда нужно объяснить, чем она отличается от символологии, как ее характеризует С.С.Аверинцев (см.: Аверинцев С.С. Символ художественный // Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. – Т.6. – М.: Сов. энциклопедия, 1971.

Ст.827). Если же в данной поэтике на первый план выдвигается «порождающий прин цип предметов», обусловленный приобщенностью автора к «абсолютной точке зрения»

(Бройтман С.Н. Указ. соч. С.139, 165), тогда не лучше ли прибегнуть к термину, в котором как раз и сочетаются оба смысла – и вид, наружность, и первообраз? Не забу дем, что именно с основным словом Платона Гегель связывает и формирование первоначального понятийного представления, и рождение философии как науки (см. об этом: Хайдеггер М. Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С.386;

Гегель Г.В.Ф. Лек ции по истории философии. Кн.2. – СПб.: Наука, 1994. – С.140). Ср. понятие «идеацио нальная система культуры» в кн.: Сорокин П.А. Человек. Цивилизация. Общество. – М.:

Политиздат, 1992. – С.430. В этом случае нужно признать, что границы «идеациональ ной» художественной культуры в работе С.Н.Бройтмана очерчены более точно, по скольку присутствие ее в русской поэзии можно обнаружить не только в XVIII веке, но и в XIX-ХХ вв.

См. определение Г.Г.Шпета: «Поэтика в широком смысле есть грамматика поэтиче ского языка и поэтической мысли» (Шпет Г.Г. Сочинения. – М.: Правда, 1989. – С.408), а также общеизвестный знаковый оборот Р.Якобсона: «Поэзия грамматики и граммати ка поэзии».

Как всякая схема, имеющая право на существование, данная типология не должна отображать все многообразие живой жизни, но только основные тенденции развития теории литературы XIX-XX веков. Рассмотрение всех существовавших в этот период теоретико-литературных школ и отнесение их к тому или другому направлению не яв ляется в этой книге моей задачей.

ковой жаргон… представили как научную терминологию»6. В то же время сами формалисты свою борьбу против, по их выражению, «методологиче ской ветоши» осознавали, прежде всего, как борьбу против «повторного превращения науки о литературе и языке из науки системной в жанры эпи зодические и анекдотические»7. Очевидно, спор стимулировался убежден ностью, что существует единое общеобязательное понимание научности, которому все направления литературоведения непременно должны соответ ствовать. Однако такая убежденность – не более чем недоразумение. С со жалением приходится констатировать, что в начале ХХI века в теории ли тературы необходимо доказывать то, что, к примеру, в геометрии осознали еще в ХIХ веке и что в 1902 году афористично сформулировал А.Пуанкаре:

«Никакая геометрия не является более истинной, чем другая»8. Это значит, что каждое направление академической теории литературы «более истин но» в пределах своей проблематики. Такая позиция не становится «реляти визмом», поскольку о значимости той или другой «истинности» можно спорить, не забывая при этом, что теория литературы все же – не геомет рия.

Уже после работ «великого немецкого мыслителя В.Дильтея»9 необхо димо было уяснить, что принципы верификации, используемые в есте ственнонаучной сфере, далеко не охватывают всей сферы «наук о духе» хо тя бы в силу их историчности10. Благодаря В.Дильтею, а также последую щему развитию герменевтики и теоретического литературоведения, прояс нился особый характер научности гуманитарной сферы (в том числе и тео рии литературы): в пределах любого ее направления научно то, что соот ветствует избранному методу. А «метод есть не что иное, как способ поста новки вопроса»11. Из этого следует, что мы способны понять в произведе нии лишь то, о чем способны его спросить. Ясно, что вопросы, формулиру емые в границах теории образа А.А.Потебни, будут принципиально иными, нежели актуальные и уместные для «литературоведческой грамматики».

Соответственно в пределах двух названных направлений мы получим отве Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. – М.: Наука, 1977. – С.571. Ср.

мнение П.М.Бицилли: там же, с.572.

Там же. – С.282.

Цит. по: Современная философия науки: Знание, рациональность, ценности в трудах мыслителей Запада. – М.: Логос, 1996. – С.19. О «методологическом монизме» как «догме» позитивизма см.: Вригт Г.Х. фон. Логико-философские исследования. М.: Про гресс, 1986. – С.43. Опровержение этой «догмы» стало общим местом в современной философии науки;

многочисленные примеры см. в книге: Современная философия науки. – М., 1996.

Бультман Р. Избранное: Вера и понимание. – М.: РОССПЭН, 2004. – С.228.

См.: Дильтей В. Введение в науки о духе // Зарубежная эстетика и теория литературы XIX-ХХ вв. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1987. – С.108-135;

Дильтей В. Собр. сочинений: В 6 т. – Т.4. – М.: Дом интеллектуальной книги, 2001. – С.467-471 и др.

Бультман Р. Указ. кн. – С.230. Пер. О.В.Боровой.

ты на разные вопросы, причем «научно» любое направление современной теории литературы может ответить только на «свои» вопросы. Ясно также, что только с позиций «литературоведческой грамматики» теория художе ственного образа оказывается «ветошью» и только, в свою очередь, с пози ций этой теории язык молодых зачинателей нового направления мог пока заться жаргоном, не имеющим никакого отношения к настоящему литера туроведению.

Два названных направления теории литературы, таким образом, не различаются как научное и ненаучное, они научны по-разному, поскольку опираются на разные методы. Поэтому совершенно недопустимо отвергать одно из направлений на основе критериев научности другого (что и в наше время – не такая уж редкость). В этой связи уместно напомнить достаточно известное и очень важное в методологическом отношении суждение С.С.Аверинцева, на которое сочувственно откликнулся М.М.Бахтин: «Од нако даже если принять точность математических наук за образец научной точности, то надо будет признать символологию (а это один из разделов – причем важнейших – общей теории художественного образа. – А.Д.) не «ненаучной», но инонаучной формой знания. Ненаучным, более того анти научным является только безответственное смешение различных аспектов текста и соответствующих этим аспектам видов аналитической работы…» Эти слова были восприняты многими сторонниками математической точно сти в теории литературы как признание символологией своей второсортности, а сама «инонаучность» многими до сих пор воспринимается как едва ли не полуругательное слово. Между тем мало кто обратил внимание на первые слова высказывания С.С.Аверинцева: «однако даже если принять». Ничто не принуждает нас это сделать, поскольку не существует единых критериев научности, одинаково актуальных в пределах «литературоведческой грамма тики» и «эйдосной» теории литературы.

Поскольку «точность» является знаменем «литературоведческой грамматики» и главным ручательством ее превосходства над другими направлениями теории литературы, приведу рассуждение Э.Гуссерля, вы сказанное по аналогичному поводу: «Все настоятельнее становится потреб ность в преобразовании всей психологии Нового времени, но еще не поня то, что препятствием является ее объективизм, что она вообще не подсту палась к собственной сущности духа, что изоляция объективно мыслимой души и психофизическая трактовка бытия-в-сообществе – суть извраще ния. Конечно, она работала не напрасно и нашла много также и практиче ски значимых эмпирических правил. Но она представляет собой действи тельную психологию в столь же малой степени, в какой моральная стати стика с ее не менее ценными результатами представляет собой науку о мо Аверинцев С.С. Указ. соч. – Ст.828.

рали»13. Согласимся, что у статистики «литературоведческой грамматики», по крайней мере, не больше прав представлять собой теорию литературы, нежели у психологической и моральной – свои науки. Замечанием Э.Гуссерля раз и навсегда установлено место означенной «точности» в про странстве теоретико-литературного знания и понимания. Оно же (это заме чание) позволяет уяснить, что методология формальной школы, будучи но вым словом в пределах теории литературы, в общем контексте «наук о ду хе» уже в момент своего возникновения была анахронизмом.

Не будем, однако, уподобляться сторонникам «литературоведческой грамматики» и, по принципу «сам такой», отказывать ей в подлинной науч ности, которая никогда ведь не ограничивается набором эмпирически уста новленных выводов и правил. Скажем мягче: она инонаучна по отношению к «эйдосной» теории литературы в такой же степени, как эта последняя – по отношению к ней. Причем именно «литературоведческой грамматике»

пришлось преодолевать свою маргинальность и в борьбе с теорией А.А.Потебни доказывать свое право на научный статус, на свою принад лежность к академическому литературоведению. Но, утвердившись в нем, «литературоведческая грамматика» по-своему обогатила науку о литерату ре, хотя тем самым и не сделала теорию художественного образа – главный объект своих полемических выступлений – «преданьем старины глубокой».

Не следует при этом забывать, что генетически «литературоведческая грамматика» связана именно с теорией А.А.Потебни, о чем красноречиво свидетельствует статья В.Шкловского «Воскрешение слова»14. Этим лиш ний раз подтверждается справедливость вывода Ю.Б.Борева, что «началом начал современной теории литературы, ее ядром стала категория “художе ственный образ”»15.

М.М.Бахтин говорит, что «наиболее напряженная и продуктивная жизнь культуры проходит на границах отдельных областей ее, а не там и не тогда, когда эти области замыкаются в своей специфике»16. Можно ли утвер ждать, что своеобразие «литературоведческой грамматики» преимущественно определяется ее «спецификаторской» установкой? Памятуя о небывалом ее расцвете в ХХ веке, когда даже мировая известность М.М.Бахтина была в значительной степени обусловлена тем, что его идеи были у-своены (следова тельно, трансформированы) «литературоведческой грамматикой»17, мы отка Гуссерль Э. Философия как строгая наука. – Новочеркасск: Агентство САГУНА, 1994. – С.124.

Шкловский В.Б. Гамбургский счет. – М.: Сов. писатель, 1990. – С.36-42.

Борев Ю.Б. Введение в теорию литературы // Теория литературы. – Т.1. Литература. – М.: ИМЛИ РАН, 2005. – С.22.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979. – С.330.

Разумеется, работы М.М.Бахтина при этом мощно воздействовали на саму «литературо ведческую грамматику», ускорив, в частности, кризис структурализма (см.: Михаил Бах тин: pro et contra. – Т.1. – СПб.: РХГИ, 2001. – С.312). Ср. в этой связи отнесение к одному жемся от подобного мнения как ошибочного. Своеобразие «литературоведче ской грамматики» и «эйдосной» теории литературы определяется тем, что они конституируются на разных границах: первая – на границе с лингвистикой (и тем в большей степени достигает своей цели, чем более последовательно со блюдает эту фундаментальную установку), вторая – на границе с эстетикой.

Конституированием на границе с лингвистикой объясняется преимуществен но гносеологический характер «литературоведческой грамматики». Она в наибольшей степени соответствует идеалу абстрактно понятой научности не в последнюю очередь потому, что ее язык, как и язык любой естественной науки, – инструментальный.

В этом отношении весьма показательно характерное «или-или» в афористичном высказывании В.Б.Шкловского: «Нужно или писать роман, или оставлять следы инструмента»18. Здесь, собственно, речь идет о само довлеющем методологизме, который оказывается первичным по отноше нию к поэтическому творчеству. В результате исследование остается на доэстетической стадии, а поэзия низводится до «приема». Этот термин, в том числе в силу своего удобства для аналитической работы, стал знако вым для ОПОЯЗа, при этом не принималось в расчет, что он не только не раскрывает сущность поэзии (это еще полбеды), но искажает ее. Когда смысл поэтического произведения непосредственно соотносится не с внут ренней формой, как это было у А.А.Потебни, а со стихом19, сама поэзия в значительной степени оказывается разновидностью интеллектуальной иг ры. Инструментальный язык, как хирургический нож, прошел по поэзии, и отсек все, что не укладывалось в его границы. Такая операция была необ ходима для формирующегося нового представления о научности литерату роведения. Она привела, однако, к неизбежному «позитивистскому ограни чению идеи науки»20, в чем, согласно Э.Гуссерлю, как раз и проявился со всей очевидностью кризис европейских наук.

Точное определение «всех бытующих терминов» является для «лите ратуроведческой грамматики» непременным условием возведения их «в ранг научных определений»21. При этом в отличие от многих современных эпигонов ОПОЯЗа, Ю.Н.Тынянов с иронией относился к возможностям в области литературоведения такого «научного» языка, который был бы ори «литературоведению», с одной стороны, «А.Потебни», «формалистов», «Ю.М.Лотмана», с другой – к другому – «М.Бахтина» и Ж.Деррида («М.Бахтин идет в русле дерридианской грамматологии»;

почему не кристевской интертекстуальности? В отношении нелепости мой вопрос ничем не отличается от предшествующего ему утверждения) в статье: Баршт К.

Три литературоведения // Звезда. – 2000. – №3. – С.192, 196).

Шкловский В.Б. Указ. соч. – С.26.

См.: Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. – Л.: Academia, 1924. – С.61 и далее.

Гуссерль Э. Указ. книга. – С.54.

Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. – С.255.

ентирован на формулировку «единого статического определения» того или иного понятия22. Однако нет сомнения, что точность и даже однозначность терминов представляет собой тот предел, к которому стремится «литерату роведческая грамматика». Означенной установкой объясняется та «пере оценка ценностей» терминологического языка, которую осуществили фор малисты. Эта переоценка была закономерной, ибо способствовала в преде лах актуального для них теоретико-литературного языка более отчетливому уяснению предмета исследований и его границ, причем пересмотр касался ключевых понятий «эйдосной» теории литературы, таких как «поэзия», «слово», «образ», которые заменяются понятиями «стих», «стиховое слово», «конструкция», имеющих, в отличие от первых, согласно Ю.Н.Тынянову, «реальный объем и содержание»23. Как уже было сказано, одним из основ ных понятий формирующегося направления становится прием именно по той причине, что «он один и тот же, где бы ни встретился»24. Здесь, конеч но, присутствует опасность превращения термина в тот самый «лежачий камень», который не столько помогает пониманию того или иного уни кального поэтического высказывания, сколько мешает ему – соблазном по верхностных обобщений. Этой опасности можно избежать лишь в одном случае: если «литературоведческая грамматика» будет оставаться в грани цах своего предмета – лингвистической данности текста и внутритекстовых отношений, не претендуя на далеко идущие выводы эстетического или он тологического характера.

Таким образом, в «литературоведческой грамматике» в соотношении «научный метод – поэтическое творчество» определяющим является пер вый компонент. Такое соотношение оказывается возможным вследствие более элементарного, нежели в случае Р.Бультмана, понимания метода: ме тод здесь – это система принципов, определяющих предмет в его специфи ке, а также содержание и задачи исследования.

Иной характер соотношения наблюдаем в «эйдосной» теории литера туры. Для нее первична эстетическая природа поэтического представления:

этим фактом в значительной степени обусловлено своеобразие ее научного языка. Об этих особенностях на примере символологии говорит С.С.Аверинцев: «Смысл символа объективно осуществляет себя не как наличность, но как динамическая тенденция: он не дан, а задан. Этот смысл… нельзя разъяснить, сведя к однозначной логической формуле, а можно лишь пояснить, соотнеся его с дальнейшими символическими сцеп лениями, которые подведут к большей рациональной ясности, но не до стигнут чистых понятий… Самый точный интерпретирующий текст (в гра ницах «эйдосного» теоретико-литературного дискурса. – А.Д.) сам все же Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. – С.255.

Там же. – С.254.

Шкловский В.Б. Указ. соч. – С.307.

есть новая символическая форма, в свою очередь, требующая интерпрета ции, а не голый смысл, извлеченный за пределы интерпретируемой фор мы»25. Как только предметом осмысления становится наполненная симво лическим смыслом эстетическая (внутренняя) форма произведения, язык литературоведения неизбежно сам становится в той или иной мере симво лическим. И если справедливо, что главный критерий в теории литературы «не точность познания, а глубина проникновения»26, то именно такой язык, адекватный предмету как эстетическому феномену, способен обеспечить эту искомую большую глубину интерпретации, то есть является в пределах символологии истинно научным. А если кто-то и здесь продолжает требовать «самой грубой, самой примитивной определенности», то можно напомнить, что в данном случае «она заведомо не может быть истинной»27. Последнее утверждение ставит нас перед необходимостью обратиться к урокам М.М.Бахтина, которые в полной мере литературоведением все еще не усвое ны. Когда ему случилось выйти на территорию «эйдосной» теории литерату ры и сказать несколько слов о символологии, он ограничился конспективным изложением основных положений статьи С.С.Аверинцева о символе28. В этом как раз и проявился, помимо прочего, научный такт выдающегося ученого.

Когда же на чужую территорию приходят со своим уставом и начинают от вергать, порицать и т.д., обнаруживается отсутствие именно этого – такта, следовательно, и подлинного профессионализма, сколько бы его именем ни клялись. Таким образом, в границах «эйдосной» теории литературы иным становится понимание нами сущности метода: метод здесь – это соответствие языка описания предмету исследования. Границами этого соответствия опре деляются границы научной интерпретации29, значит, и характер ее научности в данном случае будет другим.

«Литературоведческая грамматика» превосходит все другие направле ния глубиной интерпретации внутритекстовых отношений. Для нее интерпре тация литературного произведения – это, прежде всего, выявление отношений «конструктивного фактора» и «материала», которые постоянны «для опреде ленных конструкций», и «конструктивного принципа», который все время ме няется, эволюционирует. Отсюда вывод: «Вся суть «новой формы» в новом принципе конструкции…»30. Адекватно (научно) интерпретировать здесь – Аверинцев С.С. Указ. соч. – Ст.827.

Бахтин М.М. Собр. сочинений: В 7 т. – Т.5. – М.: Русские словари, 1997. – С.7.

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. – М.: Худож. лит., 1972. – С.464.

См.: Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.361-362.

См., напр., у Прокла: «…Каждый знаток и человек, искушенный в своем искусстве, должен производить рациональные построения, соответствующие тому предмету, кото рым он занят» (Прокл. Комментарий к Первой книге «Начал» Евклида. Введение. – М.:

Греко-латинский кабинет, 1994. – С.103. Пер. Ю.А.Шичалина). При таком подходе «сле ды инструмента» всегда будут свидетельствовать о неумелом использовании метода.

Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы. Кино. – С.262.

значит, выявить характер нового принципа конструкции. Весь вопрос, однако, заключается в том, захватывает ли предмет «литературоведческой граммати ки» всю поэзию? Разумеется, нет: «Текст – печатный, написанный или устный = записанный – не равняется всему произведению в его целом…»31. Об этом же говорит П.В.Палиевский: «…Видеть в поэзии и литературе прежде всего эту сторону (“особо организованный язык”. – А.Д.), в сущности, то же самое, что рассматривать всю записанную человеческую мысль как “особым обра зом организованный алфавит”»32.

Подчеркну еще раз, что «литературоведческая грамматика», как и любая другая наука, способна «видеть» (следовательно, понимать) лишь то, что входит в ее предмет и может быть артикулировано на ее языке. Как только она выходит за границы своего предмета, обращаясь, к примеру, к интерпретации образа, ее утверждения сразу же теряют и глубину, и науч ный характер: «…Образы почти неподвижны;

от столетия к столетию, из края в край, от поэта к поэту текут они, не изменяясь. … Образы даны, и в поэзии гораздо больше воспоминания образов, чем мышления ими»33.

Нет нужды напоминать, что все это пишет известный ученый, чью квали фикацию никто не ставит под сомнение;

уж он-то «образ» точно «прохо дил». Сравните также чрезвычайно поверхностную критику теории образа А.А.Потебни в работах Ю.Н.Тынянова34;

критика Ю.Н.Тынянова не могла быть иной по определению: точно такой же была бы критика стиховедче ских штудий с позиций «эйдосной» теории литературы.

В отличие от «литературоведческой грамматики», для «эйдосной» теории литературы именно эволюция форм творческого видения, соотнесенная с эво люцией поэтического образа, становится главным предметом изучения, следова тельно, интерпретации. В этой области научный характер означенной теории литературы раскрывается вполне. При этом интерпретация приобретает не кон структивно-технический, а эстетический характер.

Мы видим, насколько различны эти два теоретико-литературных направления. Действительно, их механическое смешение, здесь мы согла симся с С.С.Аверинцевым, не просто «ненаучно», но «антинаучно», по скольку порождает эклектику, сквозь которую живая мысль уже не пробь ется. Но как только утверждается «персоналистская» теория литературы, все отмеченные фундаментальные отличия «литературоведческой грамма тики» и «эйдосной» теории литературы отступают на второй план, при этом обнаруживается их общее противостояние формирующемуся новому направлению. Это новое направление в свою очередь пережило свой пери од маргинального существования за пределами академической науки.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.369.

Палиевский П.В. Пути реализма: Литература и теория. – М.: Современник, 1974. – С.41.

Шкловский В.Б. Указ. соч. С.60.

Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. – С.6, 117-119;

Тынянов Ю.Н. Поэти ка. История литературы. Кино. – С.253.

«Персоналистская» теория литературы конституируется на границе с онтологией, поскольку ее предмет – «выразительное и говорящее бытие»35, как оно воплощается в литературном произведении. В свою очередь «выра зительное и говорящее бытие» раскрывается в разных типах «диалогиче ских отношений между личностями», которые «составляют, по М.М.Бахтину, конечную цель гуманитарного познания»36. С этой точки зрения, различия между «литературоведческой грамматикой» и «эйдосной»

теорией литературы в определенной мере теряют актуальность ввиду их общей принадлежности монологической форме знания.

Соответственно предмету формируется язык «персоналистской» тео рии литературы, который опирается «не только и даже не столько на линг вистику, сколько на металингвистику, изучающую слово не в системе языка и не в изъятом из диалогического общения «тексте», а именно в са мой сфере подлинной жизни слова. Слово не вещь, а вечно подвижная, вечно изменчивая среда диалогического общения»37. Отсюда та общеиз вестная пластика бахтинской терминологии, его «любовь к вариациям и к многообразию терминов к одному явлению»38, которая характеризует одну из важнейших особенностей научности его работ и которая только с точки зрения «литературоведческой грамматики» может выглядеть как вопиющий недостаток39. Для М.М.Бахтина как ученого первична не терминология, а любая ситуация общения, всегда чреватая рождением нового смысла, и этот смысл ведет за собой понятие, в наибольшей степени захватывающее его глубину. Позиция ученого здесь – открытость смыслу, а не следование принятой системе: «Определенность термина (и его устойчивость и одно значность) может быть только функциональной и только в системе. Где та кой системы нет (в литературоведении) определенность и однозначность изолированного, отдельного термина превращает его в тот лежачий камень, под который вода не течет, живая вода мысли. Это касается всех гумани тарных дисциплин, кроме лингвистики структурного типа»40. В наше время не нужно, кажется, никому доказывать, что «персоналистская» теория ли тературы, не упразднив «монологические» направления, в свою очередь значительно обогатила литературоведение, особенно в области изучения эпических жанров. Таким образом, метод «персоналистской» теории лите ратуры, как и в случае «эйдосной» теории литературы, - не что иное, как соответствие языка описания исследуемому предмету. Степенью соответ Бахтин М.М. Собр. соч.: В 7 т. – Т.5. – С.8.

Гоготишвили Л.А. Комментарий к рукописи «К философским основам гуманитарных наук» // Там же. – С.394.

Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. – С.345-346.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.360.

См.: Гаспаров М.Л. М.М.Бахтин в русской культуре ХХ века // Вторичные моделиру ющие системы. – Тарту, 1979.

Бахтин М.М. Собр. соч.: В 7 т. – Т.5. – С.377.

ствия и здесь определяется научность и глубина интерпретации. Но по скольку предмет изучения в данном случае иной, постольку и соотнесен ность имеет другой характер. Предмет здесь – не эстетически завершенный художественный мир, явленный в представлении, а «голоса и диалогиче ские отношения между ними»41, их взаимодействие и взаимоосвещение, от крывающее безграничную (незавершимую) смысловую перспективу произ ведения.

Таким образом, разный характер интерпретаций в пределах разных направлений в значительной степени обусловлен разными предметами исследо вания. «Литературоведческая грамматика» опредмечивает внешнюю форму произведения, «эйдосная» – внутреннюю, тогда как «персоналистская» – ситуа цию общения, воплощенную в произведении или им порождаемую. «Литерату роведческая грамматика» стремится работать в границах инструментального языка, причем максимально возможная чистота этого языка – ее сознательно формулируемая цель. Язык «эйдосной» теории литературы находится под воз действием символической орудийности языка в той мере, в какой символиче ским смыслом наполнен являющийся предметом интерпретации поэтический образ. Язык «персоналистской» теории литературы испытывает на себе воздей ствие металингвистических факторов, связанных с актуальной для нее диалоги ческой сущностью речевого общения.

Хотя язык «эйдосной» теории литературы, устремленной к изучению эстетически явленного, в котором обнаруживается неисчерпаемая глубина смысла, ближе М.М.Бахтину, для него в качестве монологических непри емлемы оба вышеназванных направления академической теории литерату ры. И все же главным объектом его полемических выступлений (в значи тельной своей части написанных «в стол») была «литературоведческая грамматика», в первую очередь из-за того огромного значения, которое она приобрела в ХХ веке. Но не только. «Литературоведческая грамматика» и «персоналистская» теория литературы действительно в пределах современ ного академического литературоведения представляют собой две крайно сти, которые сам М.М.Бахтин определил понятиями «овеществление» и «персонификация»42. Их противоположность объясняется их разной ориен тацией по отношению к двум полюсам – гносеологии и онтологии, которы ми обозначены границы академической теории литературы. Взаимодей ствием этих двух полюсов объясняется своеобразие каждого из названных направлений.

«Литературоведческая грамматика» стремится осознать предмет сво его изучения в его специфике43. Этот специфический предмет осмыслялся ею в отталкивании от «наивного» онтологизма предшествующего литера Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.372.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.370.

См.: Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. – С.13.

туроведения44, что в свою очередь немало способствовало прояснению это го вопроса «персоналистской» теорией литературы45. В этой последней гносеологический момент, безусловно, подчинен онтологическому, под тверждением чего является отмеченное выше воздействие металингвисти ческих факторов на сам научный язык.

В «эйдосной» теории литературы онтологическое и гносеологическое начала гармонически уравновешены, причем характер ее онтологии иной.

Убежденность в насущной значимости поэтического искусства и даже в его превосходстве над любыми способами аналитического познания мира и че ловека коренится в признании, что именно в образном воплощении суще ство истины раскрывается наиболее полно и глубоко. В наш век тотального торжества аналитической мысли мы как-то стали забывать, что в истории культуры – еще не так давно – были периоды, когда превосходство эйдос ного восприятия и понимания мира представлялось очевидным фактом. С примером блистательной апологии именно такого мировосприятия и миро понимания мы встречаемся в «Сказке бочки» Дж.Свифта: «…Мудрость, вращающаяся на поверхности, предпочтительнее мнимой философии, ко торая проникает в глубину вещей и возвращается с важным открытием, что ничего путного там нет. Два чувства, к которым прежде всего обращаются предметы, суть зрение и слух. Чувства эти никогда не идут дальше цвета, формы, величины и других качеств, помещенных природой или искусством на поверхности тел;

потом является разум – с инструментами для разрезы вания, вскрытия, прокалывания, раздробления – и услужливо предлагает доказать, что вещи внутри совсем не такие, как снаружи. Все это я считаю последней степенью извращения природы, один из вечных законов которой предписывает носить наилучшие украшения сверху. Вот почему, чтобы из бавить на будущее время людей от всей этой разорительной анатомии, счи таю своим долгом уведомить читателя, что в подобных своих выводах ра зум совершенно прав и что у большинства телесных сущностей, попадав шихся мне под руку, наружность (здесь и далее выделено автором. – А.Д.) несравненно привлекательнее того, что у них внутри. … На прошло не деле я видел женщину с содранной кожей, и вы не можете себе предста вить, до какой степени ее наружность от этого проиграла46. … …Человек, способный вместе с Эпикуром довольствоваться представлени ями, основанными на отражениях и образах, идущих от поверхности вещей к нашим чувствам, – такой человек подобен истинному мудрецу, снимаю См., напр.: там же, с.123.

См.: Федоров В.В. О природе поэтической реальности. – М.: Сов. писатель, 1984. – С.11-20.

Пример несколько шокирующий, но ведь «литературоведческая грамматика» занима ется тем же самым по отношению к живой поэтической плоти.

щему с природы сливки, представляя философии и разуму лакать жидкое пойло»47.

Для «эйдосной» теории литературы онтологическое (сущее в подлин ном своем бытии) является предметом поэтического (наглядного) представ ления, тогда как для «персоналистской» подлинным бытием обладает лишь событие общения. В отмеченном противоречии выявляется одно из важней ших отличий эстетически ориентированного XIX столетия от столетия ХХ, подчинившего эстетическое либо гносеологическому, либо онтологическому началу. Сущность этого противоречия, задолго до его возникновения в теории литературы, выразил в 1836 году А.С.Пушкин. Сказав в стихотворении «Из Пиндемонти» о «словах, словах, словах», которые уводят от подлинного суще ствования к призрачному, А.С.Пушкин далее пишет о том, что всему, в том числе и «словам», придает подлинный смысл:

…для власти, для ливреи Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи, По прихоти своей скитаться здесь и там, Дивясь божественным природы красотам, И пред созданьями искусств и вдохновенья Трепеща радостно в восторгах умиленья, Вот счастье! вот права… Мы видим, что для А.С.Пушкина, как и для Гегеля в его «Лекциях по эс тетике» и – позднее – для А.А.Потебни, первично эстетически значимое (соотне сенное с красотой) представление: именно оно является для него, как и для всей «эйдосной» теории литературы, говоря языком ОПОЯЗа, важнейшим «кон структивным фактором» поэзии. И здесь неожиданно обнаруживается почва для сближения двух направлений теории литературы ХХ столетия. Для них в равной мере образ как предмет наглядного представления оказывается «вторичным» яв лением в отношении его конструктивной значимости для поэзии49. И «литерату роведческая грамматика», и «персоналистская» теория литературы одинаково ориентированы на «слова, слова, слова», опредмечивая их, хотя понимают их в пределах опредмечивания противоположным образом. В рукописи, получившей название «К философии поступка», М.М.Бахтин пишет: «И эстетическая интуи ция не уловляет единственной событийности, ибо образы ее объективированы, т.е. в своем содержании изъяты из действительного единственного становле ния…»50. С.С.Аверинцев, приведя красноречивые примеры «аффективного про теста против результата объективации» в русской литературе и, напротив, со Свифт Дж. Избранные произведения. – М.: РИПОЛ классик, 2004. – С.133-134. Пер.


А.Ингера.

Пушкин А.С. Полн. собр. сочинений: В 10 т. – Т.3. – М.: Изд-во АН СССР, 1949. – С.372.

См.: Тынянов Ю.Н. Проблема стихотворного языка. – С.117-118;

Бахтин М.М. Во просы литературы и эстетики. – М.: Худож. лит., 1975. – С.50.

Бахтин М.М. Собр. соч.: В 7 т. – Т.1. – С.7.

всем другой оценки эстетизма в литературе немецкой, приходит к выводу отно сительно отмеченного им противоречия: «Искушение без оговорок истолковать его как контраст между русским и немецким национальным – по-старомодному, «духом», по-новомодному, «менталитетом», должно вызывать благоразумную настороженность…»51. Благоразумная настороженность в данном случае, разу меется, необходима, поскольку отмеченное противоречие является внутренним противоречием как немецкой, так и русской художественной культуры (о чем на примере «Богов Греции» Ф.Шиллера хорошо говорит далее С.С.Аверинцев), а в терминах настоящего исследования оно может быть помыслено как противоре чие между «эйдосной» и «персоналистской» теориями литературы. При этом остается под вопросом, насколько глубоко укоренен бахтинский теоретико литературный персонализм в традиции именно русской культуры52.

Принадлежность трех означенных теоретико-литературных дискур сов к одному, хотя и сложно структурируемому, целому проявляется, в частности, в том, что их соотношение постоянно меняется в зависимости от аспекта рассмотрения. Так, с точки зрения значения и смысла как областей интерпретации, вновь сближаются «эйдосная» теория литературы и «пер соналистская» в их общем противостоянии «литературоведческой грамма тике». Интерпретация последней движется в границах внутритекстовых от ношений: это область значений. М.М.Бахтин, говоря о диалогическом ха рактере взаимодействия текстов, решительно противопоставляет его «ме ханическому контакту “оппозиций”», который возможен «только в преде лах одного текста (но не текста и контекстов) между абстрактными элемен тами (знаками внутри текста)» и необходим «только на первом этапе пони мания (понимания значения, а не смысла)»53. На этом «первом этапе»

направленная на текст интерпретация оказывается в наибольшей степени проникнутой духом «генерализации и формализации» (М.М.Бахтин), она доэстетична и безличностна, как всякая позитивистски ориентированная мысль. Это не недостаток, а фундаментальная особенность научности «ли тературоведческой грамматики».

В отличие от нее, интерпретации «эйдосной» теории литературы и «персоналистской» направлены на выявление смысла. Причем в первом случае, поскольку предметом интерпретации является образ, она приобре тает эстетический, по определению М.М.Бахтина, «философско художественный» характер, тогда как во втором, поскольку интерпретация осуществляется в своем приближении к полюсу персонификации, она фи Бахтин М.М. Собр. соч.: В 7 т. – Т.1. – С.442.

Ср. с выводом П.М.Бицилли о романах Ф.М.Достоевского, творчество которого ока зало безусловное влияние на теоретико-литературную мысль М.М.Бахтина: «Как изоб разитель болезненных извращений персонализма Достоевский…, скорее, – европей ский писатель, пророк “заката Европы”, нежели русский» (Бицилли П.М. Избранные труды по филологии. – М.: Наследие, 1996. – С.544).

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.364.

лософско-персоналистична (постэстетична54);

при этом, чем ближе интер претирующая мысль «к личностному пределу, тем неприложимее генерали зирующие методы»55. Обнаруживаются, стало быть, три разных философ ских основы теоретико-литературного познания и, соответственно, три раз ных модуса научности56, которые по-разному направляют литературоведче скую мысль. Трем охарактеризованным модусам научности соответствуют три разных теоретико-литературных дискурса. «Языки» разнообразных школ или теоретико-литературных концепций, как правило, оказываются «диалектами», образованными в результате интерференции означенных дискурсов. Так, «интертекстуальность» Ю.Кристевой – результат интерфе ренции языка «литературоведческой грамматики» и бахтинского персона лизма с очевидным доминированием первого. Концепция «художественно сти» и «метахудожественности» Н.К.Гея – результат интерференции языка «эйдосной» теории литературы и языка русской религиозной философии «серебряного века» с ее преимущественным вниманием к проблемам «он тологии искусства, онтологического его понимания»57. В свою очередь от носительно языка М.М.Бахтина можно говорить лишь о персоналистской доминанте, которой обусловлена трансформация языков неокантианства, феноменологии, герменевтики и т.д. в его теории. Эта доминанта (в данном случае подспудно присутствующая) сразу же проявляется, к примеру, в ра боте «Проблема содержания, материала и формы в словесном художе ственном творчестве», как только М.М.Бахтин начинает говорить о кон ститутивном моменте художественного творчества: «Творцом переживает себя единичный человек-субъект только в искусстве. Положительно субъективная творческая личность есть конститутивный момент художе ственной формы, здесь субъективность ее находит своеобразную объекти вацию, становится культурно-значимой, творческой субъективностью…»58.

Или в другом месте: «Единство эстетической формы есть… единство пози ции действующей души и тела, действующего цельного человека, опираю щегося на себя самого…»59. Нет нужды напоминать, что в границах симво лологии вопрос о конститутивном моменте художественного творчества решался и решается иначе.

В предсмертных заметках М.М.Бахтин пишет: «Подлинное понимание в литературе и литературоведении всегда исторично и персонифицирован Что вовсе не означает, что она внеэстетична. Внеэстетична «литературоведческая грамматика».

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.370.

Ср. рассуждение Э.Гуссерля о новом модусе научности в его работе «Кризис евро пейского человечества и философия» (Гуссерль Э. Указ. книга. – С.126).

Гей Н.К. Категории художественности и метахудожественности в литературе // Лите ратуроведение как проблема. – М.: Наследие, 2001. – С.283.

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. – С.69.

Там же. – С.64.

но»60. Этим суждением выдающийся ученый сформулировал константное для него на протяжении всего творческого пути «внутреннее открытое ядро» (сло ва М.М.Бахтина) своей теоретико-литературной позиции61.

Оценивая «литературоведческую грамматику», «эйдосную» и «персо налистскую» теории литературы, следует помнить, что две последних в большей степени адекватны предмету исследования, тогда как первая, со гласно М.М.Бахтину, неизбежно приводит «к чрезвычайному упрощению научной задачи»62. О том, что «текст» является наименее адекватной фор мой объективации поэзии, свидетельствует, в частности, тот факт, что само это слово – поэзия – упраздняется как не имеющее «реального объема и со держания», заменяясь понятием «стих».

Исходя из сказанного, можно сделать вывод что, с точки зрения осо бенностей метода, интерпретация «литературоведческой грамматики» пре имущественно гносеологична, «эйдосной» теории литературы – преимуще ственно эстетична, «персоналистской» – преимущественно онтологична.

Все они в своей совокупности полностью охватывают поэзию как предмет научного познания, поэтому все они хороши на своем месте. Если же вновь, несмотря на очевидность сказанного, встанет неизбежный вопрос, какое из названных направлений теории литературы «лучше», можно с уверенно стью ответить, что в любом случае методологическая чистота лучше той академической эклектики, которая господствует в наше время в универси тетских аудиториях.

1.1.2. О «ФИЛОЛОГИЧЕСКОЙ» ТЕОРИИ Для уяснения не только возможности, но также и необходимости раз говора об этой новой теории, мы осуществим критику «филологического»

разума, ограниченную, естественно, конкретными задачами, стоящими пе ред нами.

Современная теория литературы зиждется на трех большей частью не рефлектируемых аксиомах:

а) все ее направления опираются на определенный метод, т.е. они ме тодологичны;

б) все они формируются в пределах субъект-объектной схемы;

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.365.

К другому выводу пришла Н.К.Бонецкая: «…Традиция Бахтина – традиция «наук о ду хе», герменевтика, ознаменованная в первую очередь именами Ф.Шлейермахера, В.Дильтея, М.Хайдеггера, а также Х.-Г.Гадамера» (Бонецкая Н.К. М.Бахтин и идеи герме невтики // Бахтинология: Исследования, переводы, публикации. – СПб.: Алетейя, 1995. – С.32). Ср. с признанием самого М.М.Бахтина: «Из учеников Гуссерля… мне ближе всего был Макс Шелер и его персонализм. Хайдеггер же как-то почти вовсе оставался вне поля моих философских симпатий» (Бахтин М.М. Собр. соч.: В 7 т. – Т.2. – С.693).

Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. – С.10.

в) все они опредмечивают поэзию и только такую – опредмеченную – поэзию изучают.

Все эти аксиомы могут быть сведены к одной, поскольку они взаимо обусловлены. Их единство определяется их общей принадлежностью к сфере представляющего мышления. Подразумевается, что только в сфере действия этих аксиом возможна филологическая наука.

Данные аксиомы выявляют общность всех направлений современной академической теории литературы перед лицом возможной «филологиче ской» теории. Вопрос, однако, заключается в том, обеспечивают ли эти ак сиомы постижение поэзии во всей ее полноте? Ответы на этот вопрос бу дем давать в той же последовательности, в какой формулировали аксиомы.

а). Центральной здесь оказывается проблема соотношения «истины и метода» (Г.-Г.Гадамер). Этой проблемы не существует для «литературовед ческой грамматики», поскольку она преимущественно реализуется в сфере, согласно лучшему из известных мне определений, «малых крупиц»


«надежного понимания»63. Один из примеров такой «малой крупицы» – следующая фраза из анализа стихотворения Ф.И.Тютчева «О чем ты воешь, ветр ночной?..»: «Любопытно, что в клаузулах по сравнению со всем тек стом – обратно-зеркальное соотношение устойчивых «а» – «о» – «е» и не устойчивых «у» – «и»: насколько устойчивые преобладают во всем стихо творении, настолько же в клаузулах преобладают неустойчивые и наобо рот»64. Это суждение «правильно», и оно будет оставаться таким через ка кое угодно количество лет, как никогда не изменится, к примеру, правиль ность химической формулы воды. Оставаясь в пределах «малых крупиц», «литературоведческая грамматика» достигает своей главной цели – полной объективности выводов. Но как только она переходит от малых наблюде ний к обобщениям, касающимся сущности поэтического творчества, ее суждения неизбежно оказываются более произвольными, нежели суждения, принадлежащие другим направлениям академической теории литературы, которые к этой проблеме непосредственно обращены. Преимущественная сфера «литературоведческой грамматики» – это сфера правильности, а не истины. В этом ее специфика, здесь она превосходит все другие направле ния теории литературы, но в этом же и ее ограниченность. Тогда, может быть, «эйдосная» теория литературы и «персоналистская» имеют дело непосредственно с истиной, хотя по-разному ее понимают? Для первой путь к истине лежит через наглядное представление: «Что же касается утверждения, что стихия искусства есть вообще нечто недостойное, пред Бройтман С.Н. “О чем ты воешь, ветр ночной?…” // Анализ одного стихотворения:

“О чем ты воешь, ветр ночной?..” Ф.И.Тютчева. – Тверь: ТГУ, 2001. – С.6.

Там же. – С.7. Перед нами характерный пример буквализма, который является, со гласно св. Николаю Сербскому, первым актом трагедии человеческого разума (см.: Св.

Николай Сербский. Избранное. – Полтава: Спасо-Преображенский Мгарский мона стырь, 2004. – С.339).

ставляет собою видимость и обман, то это возражение было бы несомнен но правильно, если бы можно было принимать, что видимость есть нечто не имеющее права на существование. Но на самом деле сама видимость существенна для сущности, истина не существовала бы, если бы она не становилась видимой и не являлась бы нам…»65. В свою очередь «персона листская» теория литературы знает только «изреченную» истину: «Она вы ражается в слове. Истина, правда присущи не самому бытию, а только бы тию познанному и изреченному»66. Общим в приведенных разных понима ниях сущности истины является то, что оба они методологичны. Метод (- – букв.: путь вслед за чем) представляет собой путь к истине. Ха рактером пройденного пути определяется сущность обретенного. Каждый из двух названных методов представляет собой одну из возможностей ар тикулировать истину. Глубина интерпретации в пределах того или иного метода напрямую зависит от возможностей его языка. Известно, что наиболее пластичен язык «персоналистской» теории литературы. Можно ли утверждать, что ее метод открывает возможность для такой интерпретации, которая смогла бы захватить существо истины во всей возможной полноте, как она сказывается поэтическим произведением?

«Познанное и изреченное» в высказывании М.М.Бахтина отсылают нас к «мысли изреченной», которая, согласно Ф.И. Тютчеву, «есть ложь».

Случайно ли это противоречие? Нет, потому что и в первом, и во втором случае мы имеем дело с ключевыми по значимости суждениями, позволя ющими приблизиться к пониманию самого существа научной мысли М.М.Бахтина и поэтического творчества Ф.И.Тютчева. Поэтому указанное противоречие может означать только одно: истина, как ее понимает М.М.Бахтин, с какой-то иной точки зрения оказывается совсем не истиной.

В этом как раз и проявляется конфликт истины и метода как такового (да же самого совершенного). О характере этого конфликта говорит Г.-Г.Гадамер: «…Науки о духе сближаются с такими способами постиже ния, которые лежат за пределами науки: с опытом философии, с опытом искусства, с опытом самой истории. Все это такие способы постижения, в которых возвещает о себе истина, не подлежащая верификации методоло гическими средствами науки»67. На чем основана наша уверенность, что устанавливаемое нами в результате проведенного исследования – это и есть истина, а не что-то другое? Не должен ли вопрос об истине (Истине) пред шествовать любому нашему, в том числе и научному, изысканию? «Истину пред-полагаем «мы», ибо «мы», сущее в бытийном роде присутствия, «в ис тине» суть. Мы пред-полагаем ее не как что-то «вне» и «выше» нас, к чему Гегель Г.В.Ф. Лекции по эстетике. – Кн.1 // Гегель Г.В.Ф. Сочинения. – Т.12. – С.8.

Пер. Б.Г.Столпнера.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М.: Искусство, 1979. – С.342.

Гадамер Х.-Г. Истина и метод. – М.: Прогресс, 1988. – С.39. Пер. А.А.Рыбакова.

у нас рядом с другими «ценностями» тоже имеется отношение. Не мы пред полагаем «истину», но это она та, которая делает онтологически вообще возможным, что мы способны быть таким образом, что что-то «пред полагаем». Истина впервые делает возможным нечто подобное пред полаганию»68.

Любой из названных методов заранее предписывает, чем отныне надлежит быть поэзии: текстом, наглядным представлением или разновид ностью речевого общения. То, что почитается в данном случае истиной, раскрывается лишь в горизонте актуальной для того или иного метода фундаментальной установки, поэтому она неизбежно частична – ограниче на рамками правильности. Сказанное касается не только «литературоведче ской грамматики», но также других направлений академической теории ли тературы. При этом существо истины таково, что она ни в коем случае не собирается в целое путем сложения частичных истин, полученных в преде лах разных методов, т.е. разных точек зрения на истину. Мы подошли, та ким образом, ко второй аксиоме.

б). Субъект-объектная схема и неотделимое от нее субъективирован ное сознание познающего человека являются определяющей особенностью новоевропейской истории: «Если теперь человек становится первым и ис ключительным субъектом, то это значит: он делается тем сущим, на кото рое в роде своего бытия и в виде своей истины опирается все сущее. Чело век становится точкой отсчета для сущего как такового»69.

Все вышеназванные направления академической теории литературы осуществляются в пределах этой схемы, реализуя разные ее варианты. В «литературоведческой грамматике» субъект и объект очевидным образом противостоят друг другу70, при этом на первый план выходят «отношения между объектами»71. Характер «эйдосной» теории литературы определяется отношениями между субъектом и объектом, при этом в наглядном пред ставлении происходит взаимное сближение представляющего и представ ляемого. В «персоналистской» проблематика радикальным образом пере носится в сферу межсубъектных отношений, ее предмет – «отношения между субъектами – личностные, персоналистические отношения: диало гические отношения между высказываниями, этические отношения и др.

Сюда относятся и всякие персонифицированные смысловые связи. Отно шения между сознаниями, правдами, взаимовлияния, ученичество, любовь, ненависть, ложь, дружба, уважение, благоговение, доверие, недоверие и Хайдеггер М. Бытие и время. – М.: Ad Marginem, 1997. – С.227-228. Пер.

В.В.Бибихина.

Хайдеггер М. Время и бытие. – М.: Республика, 1993. – С.48. Пер. В.В.Бибихина.

«Элемент насилия в объектном познании» (Бахтин М.М. Риторика, в меру своей лживости… // Бахтин М.М. Собр. сочинений: В 7 т. – Т.5. – М.: Русские словари, 1997.

– С.65).

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.342.

т.п.»72. Такой перенос не означает, разумеется, преодоления означенной схемы. Напротив, в нем как раз и проявляется вполне та основная тенден ция новоевропейской истории, которая характеризуется постепенным утверждением субъективированного сознания как конститутивного момен та любого постижения сущего: «Гуманизм в более узком историческом смысле есть… не что иное, как этико-эстетическая антропология. Это сло во… обозначает то философское истолкование человека, когда сущее в це лом интерпретируется и оценивается от человека и по человеку»73. Ограни ченность любого метода, стало быть, связана с тем, что он неизбежно под чиняет истину конститутивной для себя субъект-объектной схеме.

Наиболее элементарным вариантом означенной схемы является объек тивизм новоевропейского научного естествознания, который остается об разцом для «литературоведческой грамматики». Ее сторонники убеждены, что границы объективизма и рационализма совпадают, поэтому, помимо прочего, считают себя призванными защищать эту цитадель от разруши тельных тенденций «иррационализма». Однако это подвиг такого рода, ко торый превращается в свою противоположность, если только не забывать, что никто иной, как, согласно определению Л.Шестова, «безудержный ра ционалист» Э.Гуссерль дал самую уничтожающую критику объективизма.

В дополнение к сказанному об этом в предыдущем параграфе приведу еще несколько его суждений из работы «Кризис европейского человечества и философия»: «…Путь философии лежит через наивность… В этой вначале неизбежной наивности застряли все, и даже начавшие свое развитие еще в древности науки. Выразимся яснее: самое общее имя этой наивности – объ ективизм…… Улучшения не может наступить, пока не понята наив ность объективизма, порожденного естественной установкой на окружаю щий мир, и пока не прорвется в умы понимание извращенного характера дуалистического мировоззрения, где природа и дух должны трактоваться как реальности сходного рода, хотя каузально закрепленные одна на дру гой. Я совершенно серьезно полагаю: объективной науки о духе, объектив ного учения о душе – объективного в том смысле, что оно считает души и сообщества личностей существующими внутри пространственно временных форм, – никогда не было и никогда не будет. … Дух по своей сути предназначен к самопознанию, и как научный дух – к научному само познанию, и далее вновь и вновь. Лишь в чистом духовно-научном позна нии ученый не заслужит упрека в том, что от него скрыт смысл его соб ственных усилий. Поэтому науки о духе извращаются в борьбе за равно правие с естественными науками. Лишь только они признают за последни ми их объективность как самостоятельность, так сами впадают в объекти визм. Но в том виде, в каком они существуют сейчас со всеми своими мно Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – С.342.

Хайдеггер М. Время и бытие. – С.51.

гообразными дисциплинами, они лишены последней, подлинной, добытой в духовном миросозерцании рациональности»74. Поэтому прежде, чем утверждать научность «литературоведческой грамматики» в качестве един ственно значимой для теории литературы, не худо было бы сначала опро вергнуть приведенные положения Э.Гуссерля. Можно сомневаться, что ко му-либо это удастся сделать.

Сказанное об объективизме в той же, если не в большей, степени от носится к понятию «субъект», критика которого, развернутая немецким идеализмом, была не только продолжена, но и осуществлена на более глу боком уровне в ХХ веке75.

Осознание факта, что объективизм, равно как субъективизм, в гумани тарной сфере непоправимо сужают горизонт возможного понимания, про изошло в философии очень рано, задолго до Э.Гуссерля. Сам Э.Гуссерль «признает за своей феноменологией преемственность трансцендентальной постановки вопроса у Канта и Фихте»76. Г.-Г.Гадамер, введя в контекст разговора работы В.Дильтея и графа Йорка77, упоминает также философию тождества и отдельно «Феноменологию духа» Гегеля78. Когда, к примеру, Ф.Шеллинг в «Системе трансцендентального идеализма» соотносит объек тивизм с обыденным знанием, отказывая ему в принадлежности к подлин ной рациональности79, он делает вывод, аналогичный тому, к которому позднее пришел Э.Гуссерль. В пределах указанной традиции утверждается иное, более глубокое понимание сущности субъект-объектных отношений.

В настоящей работе нет возможности входить в детальное рассмотрение этой объемной проблемы, поэтому ограничусь лишь некоторыми примера ми.

С формулировки интересующего нас положения начинается упомянутая работа Ф.Шеллинга: «Всякое знание основано на совпадении объективного и субъективного. Ибо знают только истинное;

истина же состоит в совпадении представлений с соответствующими им предметами»80. О том же говорит Э.Гуссерль в работе «Философия как строгая наука»: «…Если теория позна ния хочет… исследовать проблемы отношения между сознанием и бытием, то она может иметь при этом в виду только бытие как коррелят сознания, как то, что нами «обмыслено» сообразно со свойствами сознания: как воспринятое, воспомянутое, ожидавшееся, образно представленное, сфантазированное, Гуссерль Э. Философия как строгая наука. – Новочеркасск: САГУНА, 1994. – С.120, 124-125.

См.: Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. – М.: Искусство, 1991. – С.16.

Гадамер Х.-Г. Истина и метод. – С.294.

Г.-Г.Гадамер в данном случае движется вслед за М.Хайдеггером;

см. сопоставление идей В.Дильтея и графа Йорка в кн.: Хайдеггер М. Бытие и время. – С.397-404.

См.: Гадамер Х.-Г. Истина и метод. – С.303.

См.: Шеллинг Ф.В. Сочинения: В 2 т. – Т.1. – М.: Мысль, 1987. – С.237.

Там же. – С.232. Пер. М.И.Левиной.

идентифицированное, различенное, взятое на веру, предположенное, оценен ное и т.д. … Всякий род предметов, которому предстоит быть объектом ра зумной речи,… должен сам проявиться в познании, т.е. в сознании, и, сооб разно смыслу всякого познания, сделаться данностью»81. Нетрудно заметить, что приведенное суждение соприкасается с «эйдосной» теорией литературы («образно представленное»), но так же и – в определенном смысле – с «персо налистской», подтверждением чего является применение М.М.Бахтиным фе номенологического метода в ряде работ82 при всей противоречивости его от ношения к феноменологии. Почему только «соприкасается»? Потому что фе номенология редуцирует эйдос, а «эйдосная» теория литературы его темати зирует;

потому что феноменология редуцирует «мирскую жизнь» и «мирские интересы», а «персоналистская» теория литературы их тематизирует83. Имен но потому, что феноменология постэстетична, т.е. конституируется на основе редукции эстетического, она не является методологической основой «эйдос ной» теории литературы. В то же время эта редукция является тем, что сбли жает феноменологию и теоретико-литературный персонализм.

Нет сомнения, что в сфере наук о духе способность понимания, о кото рой говорят Ф.Шеллинг и Э.Гуссерль, неизмеримо превосходит как односто ронний объективизм, так и – причем с еще большими основаниями – одно сторонний субъективизм. И если бы наше понимание всегда осуществлялось в пределах субъект-объектной схемы, можно было бы утверждать, что данная способность открывает путь к наиболее глубокому пониманию сущности поэ зии. Все дело, однако, в том, что означенной схемой не охватывается, вос пользуюсь выражением Г.-Г.Гадамера, все «целое самого осуществления по нимания»84. Это целое может приоткрыться лишь в горизонте фундаменталь ной онтологии, мыслящей бытие как понимающее присутствие в мире: «Бы тие-истинным (истинность) высказывания должно быть понято как бытие раскрывающим. Истинность имеет таким образом никак не структуру согла сованности между познанием и предметом в смысле приравнивания одного сущего (субъекта) к другому (объекту). Бытие-истинным как бытие раскрывающим опять же онтологически возможно только на основе бытия-в мире. Этот феномен, в котором мы опознали основоустройство присутствия, есть фундамент исходного феномена истины»85.

Сразу же проясняется ограниченность той онтологической проблема тики, обсуждение которой возможно в пределах представляющего мышле ния («эйдосная» и «персоналистская» теории литературы). Ограниченность, которая имеется здесь в виду, с неизбежностью обусловлена онтологиче Гуссерль Э. Ук. книга. – С.139.

См.: Гоготишвили Л.А. Комментарий к рукописи М.М.Бахтина «К философским ос новам гуманитарных наук» // Бахтин М.М. Собр. сочинений: В 7 т. – Т.5. – С.399.

См.: Гуссерль Э. Ук. книга. – С.69-71, 75-77.

Гадамер Г.-Г. Актуальность прекрасного. – С.22.

Хайдеггер М. Бытие и время. – С.218-219.

ской беспочвенностью субъективированного сознания, которое утверждает себя в качестве конститутивного момента познания. Понимание – это не просто одна из способностей или функций нашего сознания, «не примирен ческий идеал человеческого жизненного опыта в старческую эпоху духа, как у Дильтея, но также не последний методологический идеал философии в противовес наивности безыскусной жизни, как у Гуссерля;

это, напротив, изначальная форма исполнения человеческого существования, которое представляет собой в-мире-бытие. До всякой дифференциации понимания на различные направления прагматического и теоретического интереса по нимание является способом бытия человека, поскольку оно есть способ ность бытия и «возможность»86. В этом суждении раскрыта одна из основ ных особенностей хайдеггеровской фундаментальной онтологии. В той ме ре, в какой поэзия оказывается бытийной (а кто в наше время будет это от рицать?), понимание как «изначальная форма исполнения человеческого существования» не может не быть актуальным и в ее сфере. Таким образом, в контексте фундаментальной онтологии (которая, приобщаясь к поэзии, становится «филологической» теорией, поскольку осуществляется в ситуа ции не просто «при языке», но при поэтическом языке) вторичными оказы ваются не только субъект-объектная схема, не только исходящая из нее любая методологическая установка, но также само разграничение наук на естественные (науки о природе) и гуманитарные (исторические, науки о ду хе).

в). Когда в предыдущем пункте мы говорили о соотнесенности познаю щего сознания и познаваемого предмета как высшей форме субъект объектных отношений, мы уже, собственно, перешли к рассмотрению третьей аксиомы, подразумевающей, что поэзия – это всегда предмет теоретико литературного изучения. Может быть, наиболее удачно сущность данной ме тодологической установки выразил В. фон Гумбольдт: «Делая сопричастной себе форму всего происходящего, дух должен лишь глубже понять действи тельно доступный исследованию материал, научиться познавать в нем боль ше, чем это доступно простой рассудочной операции. Все сводится един ственно к этой ассимиляции исследующей силы и исследуемого предмета»87.

Именно об этой ассимиляции на самом деле шла речь, когда был затронут во прос о взаимной обусловленности языка описания и предмета осмысления, которая по-разному проявляется в «эйдосном» и «персоналистском» направ лениях современной теории литературы. Методологически более совершен ный подход делает возможным более глубокое понимание сущности поэтиче ского творчества в пределах двух названных направлений. Открывается, сле Гадамер Х.-Г. Истина и метод. – С.311. См. также: Хайдеггер М. Бытие и время. – С.148-153.

Гумбольдт В. фон. О задаче историка // Гумбольдт В. фон. Язык и философия культу ры. – М.: Прогресс, 1985. – С.294. Пер. М.И.Левиной.

довательно, путь к достижению такой научной строгости познания, которая оставляет далеко позади любую объективистскую «точность». Однако отме ченное важное отличие «эйдосного» и «персоналистского» направлений от «литературоведческой грамматики» все же утверждается в пределах их общей принадлежности сфере представляющего мышления. Для каждого из них в силе остается понимание истины как «достоверности представления»88 при всех существенных отличиях в характере самого представления – наглядного («эйдосная» теория литературы) или абстрактного («прозаического», по опре делению Гегеля) в двух других направлениях. При этом и здесь устанавлива ются противоположности: «прозаическое» представление «литературоведче ской грамматики» доэстетично, тогда как «персоналистской» – постэстетично:



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.