авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |

«Казанский (Приволжский) федеральный университет Центр евразийских и международных исследований В.А. ВОРОНЦОВ ПОДЛИННЫЕ ИСТОКИ ВОЛШЕБНОЙ СКАЗКИ ...»

-- [ Страница 5 ] --

«Животная сага проистекает из непрерывного общения человека с животными и — благодаря этому — знакомства с их потаённой жизнью. Это близкое общение поднимало животных до его уровня и способствовало тому, что человек часть своих духовных качеств переносил на них. Домашние животные стали восприниматься как члены семьи, за которыми ухаживают и которых любят» [Grimm, 1834, s. 366]. С ним солидарен А.А. Котляревский, который писал:

«Конечно, не в тревожном быте звероловов, не допускавших разумно-нравственного начала в зверях и относившихся к ним враждебно, и не в спокойной эпохе осёдлой земледельческой жизни должно искать корни животной сказки: создать её могла только жизнь пастушеская, когда человек, не развлекаемый посторонними заботами, имел столько случаев вникать в природу зверей, общаться с ними…» [Котляревский, 1889, с. 41—42]. Между тем, необозримое количество фактов свидетельствует о том, что творцы сказок принципиально не пытались согласовывать повадки и конституцию сказочных животных с повадками и конституцией обычных животных.

Труды английской этнографической школы подорвали доверие к поэтическим, романтически отвлечённым взглядам на взаимоотношение человека и животных в эпоху формирования мифа и сказки. В работах, посвящённых мифическим и сказочным существам, начинает широко использоваться термин «тотемизм», изучению которого посвящены капитальные труды Дж. Фрезера. У истоков мифов и сказок о животных исследователи стали видеть не заботливого пастуха, а безжалостного охотника. Широкое распространение получает «охотничья теория» происхождения искусства. Сторонники этой теории видят у истоков целесообразной деятельности не целительство, не воспитательный процсс, а охоту, которая свойственна самым разным животным и не требует особого интеллекта, словесности. Охоте они приписывают ведущую роль не только в духовной, но и в хозяйственной практике, что противоречит фактам. Кроме того, охота способствует объективизации взглядов на животный мир и позволяет легко оценить ту пропасть, которая пролегает между сказочными и обычными животными, поэтому охотнику сложнее всего поверить в достоверность баснословных животных.

Мир тотемических предков поражает своим динамизмом, своими чудесными превращениями. В этом мире легко возникают и легко превращаются, во что угодно, животные, люди, предметы, планеты, светила и т.д. При всей кажущейся произвольности и причудливости этих превращений, которые Л. Леви-Брюль называл «партиципациями», они вовсе не случайны. После работ К. Леви Строса получила широкое распространение трактовка мифов, сказок о животных как «кода» для классификации социальных и природных явлений. Разумеется, это не снимет вопросы, связанные со становлением этого предельно надуманного кода.

По мнению К. Леви-Строса, мифы порождены умозрительными построениями первобытных софистов, пытавшихся смягчить антиномии, связанные с человеческим существованием. Ворон смягчает одну из главных антиномий — антиномию жизни и смерти.

Он ест падаль — и это компромисс между травоядными и хищниками (метафора жизни и смерти). Ворон хтоничен: он копается в земле и связан с «царством мёртвых». Вместе с тем, он в качестве птицы связывает небо и землю. Ворон не улетает зимой с другими птицами и, следовательно, является посредником между летом и зимой.

Подобного рода построения К. Леви-Строс распространяет и на Койота. Медиальной сущностью этих персонажей объясняется и их двойственная роль в мифологических системах. Ворон и Койот выступают в качестве творцов и триксеров, глупцов и хитрецов [Леви-Строс, 1983, с. 201 — 202]. Здесь мы видим типичную попытку соотнести мифическое, сказочное существо с лесным зверем или птицей, что отнюдь не способствует раскрытию смысла древних сказаний. При этом К. Леви-Строс игнорирует хорошо известный факт, что мифические, сказочные существа охотятся и питаются совсем не так, как их зоологические собратья. По этому поводу Е.А.

Костюхин пишет: «Уже тотемические мифы показали, как резко расходятся манеры и поступки мифологических и реальных животных. В сказках о животных положение не меняется: фигуры триксеров предельно условны и нисколько реальным фактам не соответствуют. Муравей не только убивает на охоте свинью, но и несёт её домой. Пауку для того, чтобы насытиться, нужны горы мяса (все триксеры архаичного фольклора вообще необычайно прожорливы). Он может съесть любого зверя, может унести человека» [Костюхин, 1987, с. 63]. Игнорирование естественной знаковой системы Леви-Стросом не позволило ему пролить свет на природу животных кодов, постигнуть язык птиц и зверей.

В.Н. Топоров разделяет взгляды К. Леви-Строса. Он пишет: «В мифологическом сознании животные выступают как один из вариантов мифологического кода (наряду с растительным, пищевым, химическим, цветовым и т.п.), на основе которого могут составляться целые сообщения, в частности мифы или мифологизированные животные сказки» [Топоров, 1991, с. 440]. Как и К. Леви-Строс, он соотносит мифические персонажи с существами, которые не образуют естественную знаковую систему.

В работах «Тайна сокровенной печати» [Воронцов, 1997], «Тайна чудесных видений в Булгарии» [Воронцов, 1997], «Природа языка и мифа» [Воронцов, 2008], «О театре волжских булгар и природе театрального искусства» [Воронцов, 2008] предпринята попытка связать истоки мифов о животных, об их языке с жизненными технологиями, положившими начало социогенезу, семиотике, сознанию, самосознанию.

Если учесть, что первый язык был жестовым и сводился к рефлекторному захвату больного органа, то появится веские основания соотнести пясти с первыми пастями, живые руки с первыми зверьками, а суставы рук с первыми существами, которые выступили в качестве естественной символов наших внутренних состояний. Естественный веер, пясть породили представление о зверской боли, о напасти и т. д. Наш зверинец, наш шифр позволяют заверять, предельно наглядно демонстрировать с помощью цифр то, что невозможно увидеть — зверскую боль, голод, холод. В английском языке:

suffer `терпеть», «сносить` и т. д.

suferance `молчаливое согласие`, `попустительство` и т. д.

[АРС, 1943] По вполне очевидным причинам мифические существа могут трансформироваться друг в друга. Так, например, чтобы превратить сказочную козу в волка или гуся, достаточно сменить позиции пальцев. Наши палицы, бактерии, богатыри могут принимать самый различный облик.

Рассматривая позиции пальцев в процессе питания, легко убедиться, что мифические, сказочные, легендарные животные (удавы, питоны, волки, козы и т.д.) вскармливают нас. Указательный палец позволяет продемонстрировать рог изобилия, с помощью которого питается всё человечество.

Наши пальцы (палы) могут плести, нести что попало, а также уплетать всё, что подвернётся под руку. Поскольку изначальному осмыслению подверглись наши руки, наши суставы, то вполне естественно, что чудесные существа причудливо объединяют в себе черты животных и человека. Не трудно догадаться, что мифические, сказочные звери имеют одну с нами кровь и кушать тотемных существ не рекомендуется по чисто гуманистическим соображениям.

Нет ничего удивительного в том, что детей отучают кусаться в самом раннем возрасте.

Наши руки являются главными чудесными помощниками. В сказках, мифах руки, десницы господни могут существовать в качестве самостоятельных персонажей. Так, например, в русской сказке «Василиса прекрасная» баба-яга крикнула: «Верные мои слуги, сердечные други, смелите мою пшеницу!» На её крик «явились три пары рук, схватили пшеницу и унесли вон из глаз» [Афанасьев, 1984, I, № 104]. Не сложно догадаться, что именно руки помогают героям, которым благоволит баба-яга.

Живые руки породили не только первых зверьков, но и язык зверей, знакомство с которым позволяло приобщиться к самым сокровенным тайнам. Звери и звероподобные существа традиционно выступают в качестве наставников, помощников героев. Волки, кони и другие инструкторы общаются с героями на общепонятном языке.

Так, например, в греческой мифологии кентавр Хирон выделяется мудростью и благожелательностью. Он является воспитателем героев (Тесея, Ясона, Диоскуров). В качестве лекаря он обучал врачеванию Асклепия. «Имя Х. указывает на его искусные руки (греч. cheir, "рука")» [МНМ, 1992, II, с. 593].

Вспомнив про естественные маски, про хари-уды, совсем не сложно понять природу Гаруды или сказочной птицы Рух, способной затмевать солнце, переносить в своё гнездо героев (фиг. 18). Руки проливают свет и на других чудесных птиц: Ноготь-птицу, Ворона Вороновича, Жар-птицу и т. д. Дело в том, что птахи, пташки (пятаки, пятачки) изначально ассоциировались с нашими пальцами.

Мифические существа с руками-крыльями широко представлены в изобразительном искусстве разных народов (см., например, фиг. 19).

Нет ничего удивительного в том, что животные в сказках и мифах могут выступать в качестве дарителей, помощников.

«Пришли;

журавль взял со стены сумку и говорит: "двое из сумы!" Вот сейчас вылезли из сумы два молодца, стали становить столы дубовые, стлать скатерти шелковые, подавать ествы и питья разные.

Старик видит такую сладость, что сроду никогда не видывал, и обрадовался оченно. Журавль и говорит: "Возьми эту суму себе и неси своей старухе"» [Афанасьев, 1984, II, с. 187] Пятеро пальцев (дактилей) являются подлинными птеродактилями. Они начинают порхать, когда мы поперхнёмся.

Сказочные враны могут рефлекторно слетаться на наши раны.

Слетаются сказочные птахи и на очи, порождая представления о ночи, мгле, могиле. Нет ничего удивительного в существовании такой сказочной птицы, как Моголь-птица, которая способна затмевать свет. В русской сказке «Кощей бессмертный» говорится: «Налетела Моголь-птица, пала на землю — в окнах свету не стало» [Афанасьев, 1985, I, № 157]. Эта птаха Ненаглядную красоту к «обедне сряжала», а также помогла царевичу, которому от роду 9 дней, добраться до города, где обитала Красота ненаглядная.

Сказочные животные способны схватывать всё, что подвернётся, однако они лишены пищеварительного тракта и вынуждены всё выплёвывать обратно. При переносе на руках младенца птахи захватывают его шею, ноги. Нет ничего удивительного в том, что герои сказок при транспортировке зачастую вынуждены жертвовать транспортному средству свои органы. Так, обстоит дело и с Моголь-птицей, которой малолетний герой пожертвовал мясо со своих ног, но всё кончилось для него благополучно, поскольку Моголь-птица «выхаркала икры» [там же, № 157]. Аналогично поступает и сказочный орёл, который транспортирует Ивашку. «Вот орёл выхватил у Ивашки из холки кусок мяса, съел и вытащил его в ту же дыру на Русь. Когда сошёл Ивашко с орла, орёл выхватил кусок мяса и велел ему приложить к холке. Ивашко приложил, и холка заросла» [там же, № 128]. В татарской сказке герой также жертвует кусок ляжки, поднявшей его птице, однако на земле «птица обратно выплюнула тот кусок мяса и обратно приклеила его к ляжке солдата» [ТНТ, 2001, № 39]. Нет никаких оснований связывать истоки этих мотивов с наблюдениями за обычными птицами.

В.Я. Пропп категорически заявляет, что «конь, лошадь, вступает в человеческую культуру и в человеческое сознание позже, чем животные леса» [Пропп, 1986, с. 169]. При этом он совершенно не учитывает изначальный образ жизни человека, когда он не может обходиться без сказочного транспортного средства, каковым являются верхние конечности матери, породившие представления о сказочной коннице.

Пальцы (палы) позволяют обнаружить палую лошадь, в которую оборачивается (завёртывается) герой, чтобы попасть на высокую гору. Так, например, в татарской народной сказке герой забирается в брюхо лошади, которую подхватывают птицы. Таким образом он достигает вершины горы, в недрах которой находит себе невесту [ТНТ, 2001, II, № 10].

Подкормив своей плотью коня-кондора, полученного от отца, которого хватила мнимая кондрашка (хандра), можно получить великолепное транспортное средство. Сказочные животные, птахи могут подниматься выше лица стоящего человека (леса стоячего в сказках). Это помогает герою отыскать похищенную чудовищем мать, освободить от злых чар красавицу и т.д.

Во многих сказках подчёркивается, что обычные кони из обычного табуна абсолютно непригодны для богатырских подвигов.

Притворство, благодарность покойников приводят к тому, что сказочного коня часто обнаруживают под могильной плитой, в застенке. Герою советуют: «Поди ты в цисто поле, на нём стоит двенадцать дубоу, под этими дубами лежит камень-плита. Подыми ты эту плиту, тут и выскоцит конь прадедка твоего» [Соколовы, 1915, № 112]. Исконная связь между пальцами и подобного рода плитами достаточно очевидна.

Негелейн указывает, что на греческих и даже позднее на христианских могильных плитах имеется конь. «Он непременный атрибут героса, т.е. в более позднее время умершего мужчины вообще» [Negelein, 1901, s. 378]. Е. Роде высказывает предположение, что конь здесь «символ умершего, вступившего в мир духов» [Rodhe, 1907, s. 241]. Изначальная связь коня с кончиной, с конечностями, со смертным одром, с палой лошадью должна учитываться при реконструкции смысла древних сказаний.

Пальцы (палы), агония породили представление о жар-птицах, об огненных драконах, огненных конях. «Подымается конь, из роту дышит пламя, а из ушей идёт жар, а из-под хвоста головешки валятся» [РНСС, 1984, с.83]. С.А. Токарев пишет: «Во всех мифах о происхождении огня — от Австралии до Америки — главным действующим лицом является какое-либо животное (преимущественно птица), и это относится и к похитителю, и к первоначальному владельцу огня. Одно и то же животное в одних мифах рисуется как владелец похищенного огня, в других — как похититель. В некоторых мифах вопросом, как добывать огонь, озабочено не одно, а все животные. Часто действующие лица мифов напоминают типичные образы тотемических предков, выступают как олицетворённые (антропоморфизированные) существа» [МНМ, 1992, II, с. 239].

С.А. Токарев склонен противопоставлять мифических, сказочных животных человеку, отождествлять сказочные пламёна с обычным огнём, поэтому находит, что мифы противоречат действительности. Он пишет: «Если в реальной действительности обладание огнём — один из самых существенных признаков, отличающих человека от животных, то в мифах предполагается, наоборот, что было время, когда огнём владели животные, а люди его не имели» [там же, с. 239].

Слёзы любимых побуждают героев совершать странные на первый взгляд подвиги: опускаться на дно морское, искать невест среди морских царевен и т.д. Очевидно, что и его чудесных помощников водная стихия не должна страшить. Так, например, чудесные кони часто оказываются связанными с водной стихией.

«Вот в самую полночь поднялась погода, всколыхнулось море и выходит из морской глубины чудная кобылица…» [Афанасьев, 1984, I, № 105]. Очевидно, что обычные кони не могут устроить героя, поскольку не проявляют интереса к морям, океанам человеческих слёз. Встречный старик говорит герою: «У твоего батюшки есть тридцать лошадей — все, как одна;

поди домой, прикажи конюхам напоить из синя моря;

которая лошадь наперёд выдвинется, забредёт в воду по самую шею, и как станет пить — на синем море начнут волны подыматься, из берега в берег колыхаться, — ту и бери!» [там же, № 105].

С учётом того, что у нас есть левая рука, несложно предсказать появление в сказке чудесных львов. Львы в русских сказках могут быть оборотнями, что вполне естественно, поскольку пясть (пасть) позволяет нам превращаться в зверя. «Как услыхала это красная девица, тотчас начала дуться, надулась и сделалась страшною львицею, разинула пасть и проглотила царевича целиком» [там же, № 155]. К слову сказать, дуться девицы до сих пор не разучились. Не разучились они и захватывать в пясть (пасть) младенцев.

Львы часто выступают в качестве благодарных животных. Так, например, они могут снабжать львиным молоком героя, поскольку кроме левой руки существует левая грудь. «Иван-царевич пошёл с мужичком-кулачком;

находят львицу, взяли молока…» [Афанасьев, 1985, II, № 202].

Львы могут выполнять функции транспортных животных.

«Подошёл Лев к джигиту поближе.

— А ну, полезай сюда, — и пасть раскрыл.

Джигит недолго думая в пасть забрался — и помчался Лев в далёкое ущелье» [ТНТ, 2001, II, № 47].

Львы могут охранять царства. «Недалеко есть царство — ты в ворота не езди, у ворот львы стерегут…» [Афанасьев, 1984, I, № 172].

VIII.2. Другие помощники На природу многих сказочных помощников может пролить свет образ мужичка-кулачка из русской сказки «Звериное молоко», который появился из костей животного. Кулачок всячески поддерживает героя, причём делает это успешно, несмотря на свой малый рост. «Вот пошли в лес, а в том лесу стоял дом, а дом тот был разбойничий. Кулачок убил и разбойников и атамана и запер их в одной комнате, а Елене не велел туда ходить» [Афанасьев, 1985, II, № 202].

Поскольку изначальный ландшафт, который мы осваиваем, является рукотворным, имеется реальная возможность менять его по своему усмотрению. Нас не должны удивлять такие персонажи волшебной сказки, как Горыня (Вертогор или Горыныч). «Шли, шли, доходят до богатыря, до Горыныча. Горыныч на мизинче гору качает [Зеленин, 1914, № 45]. «Видишь, поставлен я горы ворочать»

[Афанасьев, 1984, I, № 93]. В мифах такого рода персонажи выступают в роли хтонических существ. В античных мифах они громоздят горы друг на друга для штурма неба.

В сказках роль подобного рода титанов весьма противоречива.

Чаще всего они выступают на стороне героя. Так, например, в русской сказке «Ведьма и солнцева сестра» «Вертогор увидел ведьму, ухватился за самую высокую гору и повернул её как раз на дорогу, а на ту гору поставил другую. Пока ведьма карабкалась да лезла, Иван царевич ехал да ехал и далеко очутился» [там же, № 93]. Вместе с тем, Вертогор иногда играет роль ложного героя, старшего брата, предающего младшего.

Наши пясти (пасти) формируют изначальные океаны, моря, реки, озёра, регулируют потоки слёз. Это обусловило появление в сказках такого богатыря, как Усыня, который способен поглощать своим ртом реки. Его образ также связан с нашими естественными запрудами, сетями. «Идёть путём-дорогою, пришёл к реке широкой в три версты;

на берегу стоит человек, спер реку ртом, рыбу ловит усом, на языке варит да кушает» [там же, № 141]. В. Пропп, анализируя образ этот титана, приходит к мысли: «Если попытаться нарисовать себе фигуру этого Усыни, то мы невольно приходим к образу запруды и верши, через которую пропускается вода» [Пропп, 1986, с. 182]. Исходная матрица, уложенная поверх лица, поверх усов, позволяет произвести реконструкцию Усыни, который играет в сказках эпизодическую роль, помогая переправить героя через воду в иное царство [Афанасьев, 1984, № 142].

Наши естественные палицы (бактерии), богатыри позволяют пролить свет на другого сказочного персонажа — Вертодуба, который побивает дубами как дубинами вражескую рать. В одной из сказок он назван не Дубыня, а Дугиня. Очевидно, что Дугиня — это большой палец, которым мы орудуем при счёте на пальцах, последовательно загибая их в дуги.

Дубыня иногда выступает не как помощник, а как даритель.

Герой встречает его, несущего дрова в лес. «Зачем в лес дрова несёшь?» — «Да это не простые дрова». — «А какие же?» — «Да такие: коли разбросать их, так вдруг целое войско явится» [там же, № 144]. Наши руки позволяют увидеть первозданные фаланги, фланги, целые армии (нем. Arm `рука`).

VIII.3. Чудесные предметы Число волшебных предметов в сказках огромно. Оно не поддаётся перечислению. Кажется, нет такого предмета, который не может фигурировать в качестве чудесного. Среди них различные предметы одежды (платки, сапоги, шапка, рубашка, пояс), различного рода украшения (кольца, булавки), оружие (меч, дубина, лук), различного рода музыкальные инструменты (свистки, рожки, свирели, гусли), разные сумки, мешки, кошельки, предметы обихода (полотенца, ковры, книги, карты и т.д.) и т.д.

Различие между чудесными помощниками и чудесными предметами весьма и весьма условно. Дело в том, что чудесные предметы, как и чудесные помощники являются живыми. Они понимают приказы и зачастую выполняют их без помощи героя. Так, например, в сказках герои часто обзаводятся скатертью-самобранкой, которая сама накрывается, сама убирается. «Дам ему скатерть самобранку» [там же, № 123]. «Дурак тут же сделал опыт, сказал:

развернись! Скатерть развернулась. Он наелся-напился и говорит:

свернись! Он взял её и понёс домой» [Афанасьев, 1985, II, № 186].

Родительские ладони позволяют пролить свет на истоки этого образа.

Среди чудесных предметов в сказках часто упоминается ковёр самолёт. Он часто используется героями, чтобы добраться до заветной цели. «Вот ковёр-самолёт — куда вздумал, туда и полетел…» [там же, № 197]. «"Отпусти батюшка! Дай попытать счастья". — "А по мне, пожалуй! Вот тебе ковёр-самолёт: куда захочешь — туда и вынесет"» [там же, № 237]. Родительские пальцы паласы способны пролить свет на подобного рода транспортное средство.

В сказках, часто упоминаются чудесные сума, кисет, из которых выскакивают палицы, молодцы. «В ту же минуту двое из сумы вылезли, начали становить столы дубовые, стлать скатерти шелковые, подавать ествы и питья разные» [там же, № 187]. Наши естественные суммы, кисти позволяют пролить свет на природу сказочного кисета, сказочной сумы.

Кольца из пальцев породили не только количественные представления. Во многих сказках слуги появляются из чудесных колец, подаренных герою. «Ровно в полночь встал Мартын с постели, вышел на широкий двор, перекинул кольцо с руки на руку — тотчас явилось перед ним двенадцать молодцов» [Афанасьев, 1984, II, № 191]. Кольцо из пальцев делают героя не только владельцем дюжины молодцов, но и владельцем джиннов, которые также обитают в этом кольце. В татарской сказке птица Семруг дарит герою кольцо и говорит: «Если сумеешь уберечь кольцо, будешь повелителем всех пэри и джиннов! Стоит только кольцо на большой палец надеть, как прилетят все они к тебе и спросят: "Падишах наш, султан наш, что угодно?" И приказывай, что хочешь» [ТНТ, 2001, II, № 42]. Это подтверждает мысль о том, что именно большой палец является властелином колец, властелином мер, властелином миров. Кольца, количественные представления возникают не только при счёте, но и при удержании, захвате предметов посредством нашей чёртовой дюжины, помогающей нам сдюжить.

C кулаками связаны представления о чудесных клюках, которые вражеские войска в плен забирают («сколько бы ни захватил ею войска — все в плен заберёшь!») [Афанасьев, 1985, II, № 185] Глава IX. ПЕРЕПРАВА Мелок брод — по самый рот.

Русская пословица IX.1. Переправа в животном, в образе животного, на животном или с животным-проводником Чтобы найти похищенную мать, сестру, братьев, невесту сказочные герои должны совершить чудесное путешествие. Они переправляются через реки, поднимаются в горы, спускаются в пропасти, пасти и т.д. Для преодоления этих препятствий герои прибегают к услугам различных вожатых, а также использует самые разные сказочные транспортные средства. Очень часто они достигают цели в образе животного, в чреве животного, на животном или с животным проводником.

Герои могут транспортироваться в пасти сказочных животных.

«Джигит недолго думая в пасть забрался — и помчался Лев в далёкое ущелье» [ТНТ, 2001, II, №. 47]. Вспомнив про родительские руки, пясти, совсем не сложно реконструировать пасть льва, в которой путешествует герой. Транспортировка в чреве животного весьма архаична. Она широко распространена в мифах и сказках. В татарской сказке переправа героя через море осуществляется в чреве черепахи. «"А ну, полезай ко мне в рот", — говорит Черепаха. Так и сделал джигит, а черепаха с плеском нырнула в морскую пучину»

[ТНТ, 2001, № 47]. Наш естественный черпак позволяет без проблем реконструировать сказочную черепаху.

В.Я. Пропп пишет: «Герой поглощается, затем в желудке поглотителя переносится в другую страну и там выхаркивается или вырезывает себя. Этот поглотитель часто убивается героем, и здесь кроется начало змееборства» [Пропп, 1986, с. 232]. Очевидно, что в этом случае герой поглощается рукой, изображающей смерть, похитителя.

В чреве животного часто располагается мир иной, в котором пребывают погибшие, умершие, пропавшие. Так, например, в Америке (племя нутка) записано: «Однажды мать героя проезжала в маленькой лодке. Лодку унесло от берега, и вот появился кит и проглотил лодку вместе с женщиной. Когда герой узнал, что случилось с матерью, он решил отомстить. Вместе с братьями он по реке спустился в море. Они стали петь песню. Когда они пропели её два раза, вода расступилась, и кит проглотил лодку. Герой кричал своим братьям, чтобы они правили лодку прямо в чрево. В чреве они разрезали кишки и отрезали ему сердце. От этого кит сдох…»

[Frobenius, 1904, s. 82]. Ладошки позволяют реконструировать лодочки героев и матери, а также чрево, в котором герои встречают усопших и вызволяют их на свет.

Чтобы вызволить погибших, усопших из чрева сказочного животного необходимо развести его пальцы (палы). Во многих мифах и сказках герои разводят пламя в чреве животного. «В желудке кита он видит своих умерших родителей. Чтобы освободить себя, он возжигает большой костёр. Кит корчится от боли и плывёт к отмели.

Через открытую пасть все выходят наружу вместе с лодкой» [Пропп, 1986, с. 235]. В.Я. Пропп пишет: «В этом случае герой в рыбе видит своих умерших родителей. Это показывает, что он уже в рыбе попал в обитель мёртвых. В рыбе герой вообще иногда встречает много мёртвых и живых, проглоченных до него, и выводит их. Этот мотив мы здесь прослеживать не будем. Отметим только, что и русская сказка знает перенос героя в рыбе, знает разведение в рыбе костра…»

[там же, с. 235]. Объяснить подобный мотив крайне сложно отождествив сказочное существо с обычным животным и возводя представления о мире ином к обычной охотничьей или рыболовной практике.

Добраться до лица матери, отца, сестёр, невесток младенцу трудно без посторонней помощи. Очень часто герой путешествует, оборотившись орлом, соколом. Так, например, Буря-богатырь ударился оземь, оборотился орлом и прилетел во дворец» [Афанасьев, 1984, I, № 136]. Таких примеров великое множество. Есть все основания рассматривать удар о мать-землю, как просьбу на руки, на естественные шкалы, пятаки, птахи, способные обернуть героя соколом и доставить к нужному лицу. «Налетае птиця орёл и овернула его сырой кожей, здынула его на золотую гору» [Смирнов, 1917, № 49].

Птицы могут транспортировать похищенного героя, спасая его от беды. «А гусак понёс Иваньку в тоя село, где родители»

[Афанасьев, 1984, I, № 109]. «Садись скорее на меня, — сказала жар птица, — и полетим, куда тебе надобно;

а то баба-яга тебя съест»

[Афанасьев, 1985, II, № 232]. Могут благодарные птицы переносить героя через огненные реки, моря, высокие горы. В татарской сказке на пути героя оказывается неприступная гора. Преодолеть ему помогает птица. «И тут перед ним опустилась огромная птица.

Расспросила она его обо всём и говорит: "Не печалься, джигит, я тебе помогу. Садись на меня верхом и закрой глаза"» [ТНТ, 2001, № 47].

Помогают птицы и в поездках героев в загробный мир и из него.

«"Спасиба табе. Чаго хочеш, праси ад мяне за ета;

все сделаю для табе!" Ён кажа: "Выняси мяне на тей свет"» [Афанасьев, 1985, I, № 131]. В татарской сказке герой просит птицу: «Мне от тебя не нужно было бы, только мне хочется из этого подземного мира вернуться на землю» [ТНТ, 2001, № 39].

Связь чудесных птиц с исходной матрицей подтверждает необъятный сказочный и мифологический материал. Общеизвестны демиургические функции птиц, которые во многих мифологических системах выступают как творцы вселенной. Более специализирована роль в творении земли водоплавающих птиц (гагара, нырок, утка и т.д.), которые подняли землю со дна мирового океана. Наши слёзы, наши птахи способны реконструировать этот процесс в тончайших деталях. Руки матерей способны высохнуть от слёз и стать колыбелью человечества в считанные минуты.

Широко распространены представления о птицах, как о первопредках, тотемах племён. Пережитки фратриального тотемизма у австралийских племён у австралийских племён сохраняются не только в мифологии, но и в названиях фратриальных объединений.

Птичья тематика нашла отражение и т.н. половом тотемизме (в австралийском племени курнаи тотемом мужской части считалась птица крапивник, у женской — синешейка).

В мифах, сказках, народных преданиях отражено огромное количество примеров превращения богов, героев, людей в птиц. В виде орла выступают Зевс и Дионис. В шумерско-аккадской мифологии птичьи имели Иштар, Адад, Ашшур, Тиамат и другие божества. Птичьи ипостаси и метаморфозы широко представлены в мифах, сказках Древнего Китая, палеонародов Сибири, Америки.

В сказках многих народов птицы, скидывая крылья, превращаются в прекрасных девушек. Похитив крылья-платья девушки, герой получает её руку или согласие помочь ему. «Солдат заприметил, куда они положили крылышки;

тотчас тихонько поднялся и взял пару крылышек той самой девицы, которая всех догадливее…» [Афанасьев, 1984, I, № 214]. «Ударилась о сыру землю, обернулась красной девицей, сбросила с белого тела сорочку и пошла купаться;

и была она всех пригожее, всех красивее! Долго Иван-царевич не мог отвести очей своих, долго на неё заглядывался да припомнил, что говорила ему старуха, подкрался тихонько и унёс сорочку… Осталась одна девица, осмотрелась кругом и промолвила:

"Кто бы ты ни был таков, у кого моя сорочка, выходи сюда;

коли старый человек — будешь мне родной батюшка, коли средних лет — будешь братец любимый, коли ровня мне — будешь милый друг!" Только сказала последние слова, показался Иван-царевич. Подала она ему золотое колечко и говорит: "Ах, Иван-царевич! Что давно не приходил?"» [Афанасьев, 1985, II, № 222] Не сложно догадаться, что пальцы являются первым платьем, первыми покрывалами (крыльями), которыми мы прикрываемся чисто инстинктивно.

Очевидно, что пальцы (палы), конечности, послужили и в качестве прототипов сказочной конницы, палых лошадей, в которые заворачиваются юные герои, чтобы достичь сказочных высот.

В. Пропп пытается связать подобного рода «оборотничество» с обычаем обёртывать покойников в шкуры некоторых животных. В самой сказочной экспедиции он видит переправу умершего в загробный мир, однако трудно представить покойника, помещённого в чреве сокола. Нет ничего удивительного в том, что В. Проппу не удалось привести факты размещения покойников в телах птиц.

Обряды, связанные с зашиванием покойников в лошадиные шкуры В. Проппом также не обнаружены. Более того, он констатирует, что с лошадей «шкура не снимается, они должны следовать за покойными, чтобы служить в Аиде» [Пропп, 1986, с. 207].

Следует отметить скорость, с которой ухитряются перемещаться сказочные кони. «"Скоро ль ты меня на тот свет вынесешь?" — Плюнуть не успеешь!" Сел на того коня и очутился на своей земле»

[Афанасьев, 1984, I, № 139]. Объясняется это тем, что дальние миры располагались в дланях людей, которые окружали героя.

Сказочные животные, птицы также могут выступать в качестве проводников в мир иной. «Волчица побежала, и вслед за ней поскакал царевич» [там же, № 161]. Способность рук указывать не может вызывать сомнений.

IX.2. Переправа на чудесном корабле В мифах и сказках герои часто путешествуют на загадочных лодках, кораблях, коврах-самолётах, которые способны преодолевать не только огненные реки, но и воздушные пространства. «Увидишь перед собой готовый корабль, садись в него и лети, куда надобно»

[Афанасьев, 1984, I, № 144]. «Вдруг лодка поднялась по воздуху, и мигом, словно стрела пущенная привезла их к большой каменистой горе» [там же, № 138]. «Толкнул царевну на ковёр и велел ему снести себя в сказочный лес», «села на ковёр-самолёт и была такова»

[Афанасьев, 1985, II, № 192]. «Корабль-самоплав-самолёт, неси меня, куда мне думно, куда нужно, в тридесято царство, к змею трёхглавому…» [РНСС, 1984, с. 165].

Неуёмная фантазия побуждала В. Проппа всерьёз рассматривать обычных птиц в качестве транспортного средства. Он полагал, что «летучий корабль так же эволюционировал из птицы, как и конь», хотя первозданные плоты, флоты порождены пальцами [Пропп, 1986, с. 211]. Сказочные лодочки, суда порождены материнскими ладошками, которые изначально позволяли не только судачить, судить-рядить, но и выполнять транспортные функции. В сказочного орла или сокола можно было обернуться, ударившись о мать-землю.

Не сложнее обстоит дело с постройкой чудесных кораблей. «Вот тебе, Ванюша, дубинка, говорит старик, — ступай ты к такому-то дубу, стукни в него три раза дубинкою и скажи: выйди, корабль!

выйди, корабль! выйди корабль! Как выйдет к тебе корабль, в то самое время отдай дубу трижды приказ, чтобы затворился;

да смотри не забудь! Если этого не сделаешь, причинишь мне обиду великую»

[Афанасьев, 1984, I, № 137]. «Я знаю делать корабли;

только тяп-ляп, у меня и будет корабль» [там же, № 145].

Как и в случае с орлом, перевоз в лодочке (пясти, пасти) может быть связан с жертвой органов. Героя заранее предупреждают: «Есть на пути три реки широкие, на тех реках три перевоза: на первом перевозе отсекут тебе правую руку, на втором — левую ногу и на третьем — голову снимут» [там же, № 173].

Наши органы-ковшики позволяют познакомиться с ноевым ковчегом (фиг. 20), с аргонавтами. Ладошки, пальцы (палы) позволяют увидеть первые плоты, лодочки, которые осваивает человек. Эти уды-суда могут доставить маленького героя к любимому лицу в мгновение ока.

IX.3. Переправа по дереву Растения в сказках зачастую фигурируют как живые существа, связывающие различные миры. Сказочное древо позволяет добраться до неба. «Взял он мешок и полез на дуб. Лез, лез и взобрался на небо»

[Афанасьев, 1985, II, № 188)]. При осмыслении подобного рода переправ следует помнить, что небо (нёбо) изначально располагалось в пясти (пасти).

На вершине чудесного дерева часто располагаются сказочные птахи, солнечные и лунные божества. В сказках деревья часто служат в качестве укрытия. Так, например, яблоня скрывает детей, которых стремятся настигнуть гуси-лебеди [Афанасьев, 1984, I, № 113]. На ветвях дуба скрываются преследуемая героиня [Афанасьев, 1985, II, № 290]. В дупле обитает гонимая героиня [там же, № 211]. Нет ничего удивительного в том, что древо, столб часто служат средством достижения места, где скрывается невеста. Не следует удивляться и тому, что исключительно широкое распространение получил сказочный мотив АТ 301: герой, победив змея, спасается из подземного царства, взобравшись на вершину чудесного древа, откуда его уносит птица (орёл).

Глава X. У ОГНЕННОЙ РЕКИ Царь огонь да царица водица.

Русская пословица X.1. Змей в сказке В ряду существ, образующих сказочный бестиарий, змей выделяется множеством своих ипостасей. Это дало основание В.Я. Проппу говорить о крайней загадочности этого образа. Он писал:

«Змей очень сложное и многообразное явление. Всякие попытки дать ему единое объяснение заранее обречены на неудачу, общее заключение же всегда сводит разнообразие к единству и тем самым искажает сущность явления. Лучшее доказательство, лучший аргумент — это аргумент материалом» [Пропп, 1946, с. 258]. На наш взгляд, именно многофункциональность мифического змея позволяет с высочайшей степенью достоверности произвести его идентификацию, показать его неразрывную связь с исходной матрицей, с нашими органами (удами), удавами, ужами, образ жизни которых нам хорошо известен с самого раннего детства, поскольку без ужей, питонов мы не садимся ужинать, питаться.

Наши руки (уды) должны были породить представления об удавах, чудовищах, которые захватывают платья (пальцы) во время умывания, купания красавиц. Так, например, в цыганской сказке «Змей и дочери богатыря» купающиеся дочери богатыря увидели, что Змей разлёгся на их платьях. «Испугались старшие сёстры, когда увидели Змея, а потом опомнились — палки схватили и давай бить Змея. Так и взяли свои платья. А меньшая сестра, что покрасивее была, так и не смогла своё платье из-под Змея вытащить. Говорит её Змей:

— Я твоего платья не отдам. Скажи, пойдёшь за меня замуж или нет?

— Ну как я пойду за тебя замуж? Люди будут смеяться. Не знает тебя мой отец, не знает мать, никто тебя не знает. Как я пойду за Змея замуж?

— Считаю до трёх. Думай» [Ск. ц., 1991, с. 169,170].

Подумав, сестра согласилась стать женой Змея и родила ему детей, которые стали растениями [там же, с. 170—171].

По вполне объяснимым причинам змеи в мифах, сказках могут выступать в качестве помощников, дарителей. Так, например, в татарской сказке «малай не знает, что делать, садится под дуб и начинает плакать. Когда вот так сидел он, горевал, проливал слёзы, из–под дуба вылезла змея:

— Отчего ты плачешь, джигит? — говорит.

— Овцы исчезли, поэтому плачу, — говорит джигит.

— Не плачь, родной, — говорит змея. — Завтра днём в двенадцать часов придёшь ко мне? Если придёшь, помогу» [ТНТ, 2001, II, № 35]. В другой сказке герой говорит: «Эй, Белый змей! Ты дважды спасал меня и неминуемой, но я, несчастный, не сумел оценить, отблагодарить тебя, посягнул обмануть тебя» [там же, № 28]. Белый цвет сказочного змея подтверждает его изначальную связь с нашей жменёй.

Сказочная змея может поселиться на теле человека. В татарской сказке змея поселяется на шее героя и свисает с его плеч. Это вначале пугает героя, но мудрая старуха, которая знает язык змей, успокаивает его. «Ты ни сколько не бойся змеи. Что будешь кушать сам, тем же её корми. Может быть, это будет даже на пользу тебе»

[там же, №. 41]. Следует заметить, что наша пища изначально поступает в распоряжение наших питонов, которые отнюдь не обделяют нас, заботясь о нашей пользе.

Сказочные змеи могут превращаться в разные предметы.

«Вымолвил и обернулся помелом», «Вымолвил эти речи и оборотился ухватом» [Афанасьев, 1985, II, № 204]. Способность наших органов сметать, хватать, что попало, не может вызывать сомнений.

Наши змеи являются хтоническими существами, порождёнными матерью-землёй (жменёй). Эти многоголовые существа участвуют в формировании первозданного рельефа и владеют первозданными горами, впадинами, гротами, реками, озёрами, морями. «Едут год они, едут два, приехали три царства, синеются-виднеются горы высокие, между гор степи песчаные: то земля змея лютого»

[Афанасьев, 1985, III, № 560]. Наши змеи позволяют нам пригорюниться. Горы-сети (горсти, горести) дают возможность реконструировать место обитания сказочного Змея-Горыныча.

По вполне объяснимым причинам сказочные змеи являются летучими. «Вдруг видят: в версте от них летит змей» [Афанасьев, 1984, I, № 131]. «Прилетел змей, начал виться над царевною»

[Афанасьев, 1985, II, № 191].

Наши пальцы (палы) позволяют понять, почему сказочный змей имеет пламенную природу, почему змей уносит царевну «на своих огненных крыльях» [Афанасьев, 1984, II, № 131]. Огненные нимбы на наших пальцах позволяют понять, почему змей мог пулять огнём.

«Змей пламенем палит, когтями рвёт» [Худяков, № 118]. «Тут змей выпустил из себя пламя огненное, хочет сжечь царевича» [Афанасьев, 1985, III, № 562].

Пальцы издревле ассоциировались не только с агонией, с пламенем, пламенной (пальцевой) речью, но и с плачем, с горючими слезами. Наши руки являются естественными водоёмами, в которых купаются не только слезомойки. Нет ничего удивительного в том, что змеи часто выступают в роли обитателей водоёмов: «Вдруг туча надвинулась, ветер зашумел, море всколыхалося — из синя моря змей выходит, в гору подымается» [там же, № 155]. В русских сказках часто образ огненного царя может сочетаться с образом водяного.

Так, например, водяной царь присылает письмо за тремя чёрными печатями и требует Марфу-царевну, он грозит, что «людей всех прибьёт и всё царство огнём сожжёт» [Афанасьев, 1984, I, № 125].

В русских сказках змей часто выступает как «змей черноморский». Он властвует над водной стихией. Когда он поднимается, то за ним поднимается и вода. «Тут утка крякнула, берега звякнули, море взболталось, море всколыхнулось, — лезет чуда-юда мосальская губа» [там же, № 136]. «Вдруг змей начал выходить, вода за ним хлынула на три аршина» [там же, № 125]. Всё это подтверждает, что подобные чуды-юды, черноморские змеи порождены нашими органами (удами), чарами, морями.

Во многих мифах и сказках змей трактуется как сдерживатель вод, рек. Так, например, одно из имён змея Вритры, побеждённого Индрой, совершенно очевидно: он задерживатель рек. Об этом свидетельствуют характерные характерные цитаты из «Ригведы».

«Мощью и силой убив Вритру, ты выпустил реки, поглощённые драконом» [IV,17]. «Индра убил задержателя рек, Вритру» [I,52].

Водяным существом мифический, сказочный змей является также в Китае. Он является морским, озёрным существом, а также обитает в прудах, колодцах. Змей обитает на дне во дворце из хрусталя с хрустальными дверями. Он способен захватывать всю воду, а также проливать её, устраивая потопы.

Надо сказать, что змеи часто выступают в качестве хранителей водоёмов. Притворство матерей, сестёр побуждает героев в самом юном возрасте вступать в борьбу с подобного рода чудовищами, которые запирают естественные источники вод — глаза. Изначальная связь змей с руками, с естественными источниками вод очень явственно отражена в тюркских языках: тюрк. ел 'рука', тат. елан 'змея', елау 'плакать, рыдать, реветь', елга 'река'.

Традиционный сказочный сюжет повествует об освободителе, который попадает в местность, где люди жестоко страдают, поскольку дракон отпускает воду только в обмен на девушку.

Удивительного в таких историях мало, поскольку сам дракон источать воду не может, а девицы — вполне. Герой расправляется с драконом и освобождает девушку. В татарской волшебной сказке «Три волшебных пёрышка», сохранившей традиционный набор смысловых элементов этого мотива, юноша попадает в один город и на вопрос, почему чёрный флаг висит, получает ответ:

— Как же ему не висеть, если аждаха с города людьми дань берёт… Иначе совсем бы воды не давал. А сегодня флаг вывесили, потому что черёд падишахской дочери пришёл. Горестный нынче день.

Как вечер наступил, джигит взял свой меч и пошёл к реке. А на берегу стоял дом, куда людей для аждахи приводили. Аждаха выходил, говорят, из воды и проглатывает свою жертву. Видит джигит: сидит в доме дочь падишаха, плачет-заливается.

— Почему ты плачешь, девушка?

— Да как же мне не плакать: последний день я на свете живу.

Сейчас аждаха из воды выйдет, чтобы съесть меня. Шёл бы ты, джигит, откуда пришёл, не то он нас обоих проглотит. [ТНТ, 2001, II, № 47].

В античной Греции подобным существом является Гидра или Лернейский змей. Это многоголовое существо с отрастающими головами. Прекратить этот процесс не может даже регулярная стрижка ногтей. Считалось, что распростёршись, эта Гидра способна удерживать воду. Сомневаться в этом не приходится, поскольку Гидра является нашей естественной ёмкостью. Является она и естественной маской. В русских сказках героини-чародейки без всяких проблем могут оборачиваться в реки, ковшики [Афанасьев, 1985, II, № 219, 220].

Морские цари слывут искусными архитекторами, способными возводить не только пруды, плотины, мосты, но и сказочные дворцы, неприступные крепости. В мифе о Геракле герой в своих странствиях наталкивается на Троянском побережье на девушку, привязанную на взморье к скале (шкале). Это была дочь Гесиона, дочь Лаомедонта. Её отец некогда обманул Посейдона. Посейдон выстроил троянские стены, но обещанной награды не получил. За это Посейдон наслал морское чудовище, которое опустошало троянскую область, пока отчаявшийся Лаомедонт не отдал ему своей собственной дочери.

Геракл победил чудовище и освободил Гесиону [Аполлодор, II, 5, 9].

Змей часто обитает на берегу огненной реки и стережёт переправу через огненную реку. В качестве переправы через эту реку служит калиновый мост, в которой совсем не сложно узнать ладонь, прикрывающую горючие слёзы и томное лицо, которое фигурирует в качестве тёмного леса. Эта ладонь имеет множество суставов-колен.

«Приехали они к огненной реке, через реку мост лежит…»

[Афанасьев, 1984, I, 134]. Зрелище мрачное. «Приезжают к реке Смородине, по всему берегу лежат кости человеческие, по колено будет навалено!» [там же, № 137]. Переправиться по этому мосту можно только убив змея, который его охранял и не давал возможности перебраться через него. В этом змее легко узнать одну из рук притворщицы, которая прикрывает другую, играющую роль моста через наши естественные источники вод. Именно на коленах (суставах) этого калинового моста часто происходит схватка героя со змеем.

Змей, сторожащий мост пожирает всех, кто стремится пробраться по мосту. «Там есть широкая река, через реку калиновый мост, под тем мостом живёт 12-главый змей. Не пропускает он ни конного, ни пешего, всех пожирает» [Афанасьев, 1985, III, № 562].

Свои намерения он формулирует предельно ясно: «Прощайся теперь с белым светом да полезай скорей сам в мою глотку — тебе же легче будет» [Афанасьев, 1984, I, № 155]. Герой не особенно побаивается змея и также предупреждает злодея: «Я посажу тебя на ладонь одною рукою, прихлопну другою — костей не найдут» [Афанасьев, 1985, III, № 560].

Змей прекрасно знает, что ему предстоит погибнуть от руки юного героя, однако продолжает задорить его: «Во всём свете нет мне другого соперника, кроме Ивана-царевича… да он ещё молод, даже ворон костей сюда не занесёт» [Афанасьев, 1984, I, № 129].

В процессе боя герой палицей отбивает 12 голов змея, однако головы восстанавливаются посредством «огненного пальца» змея.

Очевидно, что прекратить этот процесс можно только захватив большой палец руки, что сразу лишает змея возможности воспроизводить челюсти, головы. Отхватив этот «огненный палец»

герой побеждает змея.

Существует обширная литература, посвящённая природе сказочного змея. Гипотезы, которые высказываются исследователями, традиционно не выдерживают серьёзной критики.

Так, например, издавна делаются попытки соотнести сказочного змея с доисторическими ящерами, хотя эти ящеры не отличались многоголовостью, способностью извергать пламя. Кроме того, доисторические ящеры исчезли задолго до появления человека.

Предпринимаются попытки доказать, что представление о ящерах сформировалось на основе находок их костных останков, однако эти останки вовсе не свидетельствуют в пользу огненной природы ящеров, а также его многоголовости. Ещё более наивны попытки объяснить природу сказочного змея, предпринимаемые сторонниками мифологической, в частности солярной, теории.

Несостоятельность всех этих попыток прекрасно осознаёт В. Пропп. Он пытается пролить свет на природу сказочного змея, ориентируясь на мифы, сказки, в которых фигурируют змея поглотитель, животные поглотители.

X.2. Змея-поглотитель Мудрые родители побуждают детей не только сетовать, накладывать координатные сетки, маски, матрицы на беспокоящие или травмированные места, но также также разбираться в ситах, ситуациях, чудесах в решете. Знакомство с геометрией, с чудо вещами необычайно расширяет лингвистические и познавательные потенции ребёнка. Нет ничего удивительного, что у самых разных народов существуют мифы и сказки, в которых главный герой оказывается поглощённым чудовищами, стихиями. Он может оказаться заключённым в гнезде гигантской птицы, в утробе чудовища, в пруду, в морской пучине и т.д. Пребывая в заключении, он знакомится с огнём, с языком животных и птиц, с чудо-вещами, с культурными ценностями. Скушанный герой выходит на свет искушённым в различных премудростях.

На Адмиралтейских островах записан миф, в котором есть такой эпизод: «Змей сказал: скользни в моё чрево. Дракон раскрылся.

Мужчина скользнул внутрь. Он пошёл смотреть огонь, он пошёл смотреть таро, он пошёл смотреть сахарный тростник. Он пошёл смотреть все вещи» [Meier, 1907, s. 653]. Всё это герой забирает и уносит. Исходная матрица, чудо-вещи, чудовища позволяют продемонстрировать первые пламена, растения, предметы.

В новогреческой сказке змей, дракон проглатывает героя, чтобы научить его птичьему языку, и вновь выхаркивает его [Hahn, 1864, s.

23]. В Калевале (в XVII руне) Вяйнемейнен, чтобы узнать три волшебных слова, даёт себя проглотить огромному чудовищу. Там он разводит огонь и начинает ковать. Чудовище его выхаркивает и не только даёт ему знание трёх слов, но приобщает его к истории вселенной, делает его всеведающим.

В вятской сказке змея обвивает героя, «жалить не жалит, а давит» [Зеленин, 1915, № 106]. В результате герой получает всеведение.

Следы поглощения в целях приобретения мудрости можно заметить даже средневековых легендах. В легенде о Соломоне он строит храм при помощи Асмодея. «Мудрый царь хотел чему-нибудь научиться у демона, но не было ни времени ни случая». По окончании постройки храма Соломон остаётся один с Асмодеем и начинает его выспрашивать. «Сними с меня цепь, — говорит Асмодей, — и я покажу тебе моё могущество и возвеличу надо всеми людьми». Соломон его слушается. «Он проглотил Соломона и извергнул за 4000 парсангов от себя» [Веселовский, 1921, с. 136].

Таким образом, Соломон был скушан, чтобы быть искушённым.

Обращение к исходной матрице, к магическому кристаллу позволяет понять, почему змей зачастую награждает героя драгоценными кристаллами, которые пребывают в голове или чреве чудовища. «А драгоценные камни были в голове» [Никифоров, 1936, с. 205]. «Поди сходи за море к змею огненному по дорогие камни»


[Смирнов, 1917, № 362]. «Из себя зачал рыгать и вырыгал из себя драгоценный камень» [Садовников, 1884, № 110].

Наличие кристалла в голове, чреве змея делает понятным, почему змей содержит царевну в хрустальной горе [Афанасьев, 1984, I, № 162].

Исходная матрица также позволяет понять, почему пробраться в царство, где обитает невеста можно через его чрево матери и отца невесты. В татарской сказке герой спасает девушку, дочь змея. В благодарность за это она ему говорит: «Пусть не страшит тебя грозный вид моего родителя (змея). Чтобы попасть в его царство, нам придётся сначала пройти через утробу матери, а затем через брюхо отца. Страшный мрак окутает нас на этой дороге, и невыносим будет этот вид для слабого сердца. Но это — единственный путь в наше царство. Зато встретит тебя царь змей с почётом и милостями и наградит тебя за доблестный подвиг» [Усеинова, 1936, с. 169].

Иногда герой лезет в пасть зверя, чтобы освободить людей, попавших в чрево зверя. Так, например, герой встречает волка и начинает дразнить его: «Действительно ты великолепен! Ты действительно втягиваешь меня в себя!» Приблизившись к пасти волка, а затем впрыгивает в неё. «Внутри он нашёл народ. Некоторые были живы, некоторые были почти мертвы, а некоторые были уже костями». Герой распарывает чрево волка и освобождает людей [Kroeber, 1907, p. 85].

X.3. Герой в бочке Наши пальцы позволяют увидеть первые плоты, плетёнки, ковшики, ковчеги, корзинки, бочки, сетки и другие вместилища, в которые мы погружаем себя при сетовании, страдании, плаче и т.д.

Знакомство с мерными устройствами, пребывание в них обеспечивает нас геометрическими познаниями, учит взвешенно мыслить, разбираться в ситуации, в страданиях людей. Нет ничего удивительного в том, что пребывание в ковчегах, бочках, корзинах, плетёнках издревле свидетельствовали об искушённости человека.

Посредством исходной матрицы реконструкция ковчега, в котором пребывал Ной во время потопа, не может составить проблему (фиг. 20). В этом ковчеге поместились не только два тавра (печати), но и каждой твари по паре. С учётом возможностей наших рук, которое способны порождать самых разных существ, в них могут найти место два сказочных питона, две сказочных козы, два сказочных волка и т.д. Побывав в этом ковчеге, Ной вышел родоначальником людей.

Не менее поучителен случай, связанный с Моисеем, которому довелось в раннем детстве поплавать в корзине. По всей видимости, именно плаксивость помогла ему сблизиться с чадолюбивыми представительницами знати, стать вождём и спасителем своего народа.

Гроный семитский царь Вавилонии Саргон Великий, живший около 2000 г. до н.э. в детстве также хлебнул горя, поплавав в корзине, о чём он пишет без всякой укоризны по отношению к родителям. Более того, он сочувственно отзывается о своей матери, которая пустила его в плаванье по реке скорби и печали:

Моя бедная мать зачала меня и втайне меня родила.

Она положила в тростниковую корзину и горной смолой закупорила мою дверь.

Она бросила меня в реку, река меня не потопила.

[Фрэзер,1985, с.294] В Махабхарате царская дочь Кунти или Притха, стыдясь своего греха, «посоветовалась со своей кормилицей и уложила дитя в непромокаемую корзину из ивовых прутьев, удобную, мягкую, выстланную простынями и с нарядной подушкой в изголовье. Со слезами на глазах она препоручила младенца водам реки Асва» [там же, с. 285]. После этого она вернулась во дворец, а корзина с ребёнком поплыла вниз по реке. Очевидно, что изначально подобными реками были реки слёз детей. Надо сказать, что царственная мать, как и мать Моисея не бросила ребёнка на произвол судьбы и поручила за ним следить соглядатаям, пока её ребёнок плавал по реке и дожидался покровителей.

X.4. Мировой и солнечный змей Со временем исходные представления о водоёмах, морях, океанах, матери-земле радикально трансформируются. Мать-земля оказалась под нашими ногами, а мировой океан стал омывать её окрестности. Возникают представления о мировом змее, о драконе.

Образ свернувшейся в кольцо змеи хорошо известен культурным народам. Он широко распространён в символике Китая.

Этот образ часто встречается в храмах Финикии и Угарита, в которых жрецы некогда повествовали о борьбе верховного бога Элла со Змеем [Циркин, 2000, с. 145 — 146]. Известен он и первобытным народам.

В.В. Иванов по поводу подобного рода змей пишет следующее:

«В архаических космогонических мифах Евразии и Америки змеи осуществляют разъединение и соединение неба и земли. Согласно мифам индейцев Восточной Боливии, небо некогда упало на землю, но Змей, обвившийся вокруг них, вновь разъединил их и продолжает держать разъединёнными. Аналогичный мотив в ацтекской мифологии связан с Кецалькоатлем и Тескатлипокой, которые превратились в двух З. для того, чтобы разорвать на две части прожорливое земное чудовище (древнемексиканский аналог месопотамской Тиамат), плавающей в первоначальном океане. Из одной части чудовища они сделали землю, из другого — небо»

[Иванов, 1991, I, с. 469]. Такое космогоническое представление продолжает грешить биоморфизмом, сохранять изначальную связь с исходной матрицей.

Линия, отделяющая небо и землю называется горизонтом.

Именно горизонт может быть отражён посредством представления о кольцевом змее.

Древнеиндийский мировой змей Шеша поддерживает землю. В мифе о пахтанье океана боги с помощью Шеша вырвали из земли гору Мандару, а затем использовали её в качестве мутовки, обмотав вокруг неё Шешу.

Реконструировать исходные образы Кекропа, Шеша или мирового змея не сложнее, чем воспроизвести исходную Мировую гору. Для этого достаточно наложить одну ладонь на другую (фиг.

21).

В мифах о змееборцах широко представлены кузнецы змееборцы [Рыбаков, 1981, с. 543—544]. Природа таких ковалей, обрушивающих на Змея свои удары, также достаточно очевидна. В чувашском языке хевел «солнце», в современном татарском языке haва «небо», алла «бог». Удары этих кузнецов (тат. «тимерче») настолько регулярны, что их издревле используют в качестве таймеров.

Надо сказать, что змееборец поражает, рассекает мирового змея не в одной точке. В ходе наблюдений за восходом и заходом солнца издревле выявлялись элементы годичных и других циклов. При таких наблюдениях большую роль играют неровности на линии горизонта, которые позволяют производить фиксацию, засечки, привязку небесных светил. Нет ничего удивительного в том, что Мировой Змей часто изображался не в виде кольца, а в виде синусоиды (фиг. 22) Мирового Змея не следует путать с летающим змеем, с огненным драконом, который выныривает из преисподней, проносится по небу, погружается в пучину Мирового океана (Галактику). Есть веские основания соотнести дракона (тат.-перс.

Аждаха) с Зодиаком, с небесным маршрутом солнца (эклиптикой).

Образ змея с оседлавшим его Солнцем очень древен. Так, например, он был широко распространён в Древнем Египте (фиг. 23). По всей видимости, Змей с Атоном (солнечным диском) получил название Сатаны (Сотаны). Со временем огненный ореол на Змее трансформировался в огненные крылья Сатаны, который стал символизировать округу, стан и воспроизводиться на гербах.

Негативное отношение к Сатане, по всей видимости, начало формироваться ещё во времена фараона-реформатора Эхнатона, который попытался очистить образ Атона от малопонятной для широких масс символики. Жрецы сочли кощунством лишать образ Ра (Ре) змея-урея. Интересно, что в татарском языке урау — «обвивать», «окружать», «охватывать». Наши дактили, птеродактили позволяют реконструировать драконов в самых различных ипостасях (фиг. 11, 24).

Издревле астрономические познаниями владели не только жрецы, но и военачальники. Дело в том, что небесные божества, силы небесные могут выступать на стороне того или иного войска. Крайне важно перед решающей битвой так построить свои войска, чтобы восходящее светило оказалось на их стороне и начало слепить противника. О том, сколь серьёзно воспринималась помощь небожителей в военном деле можно судить по плачу Ярославны в «Слове о полку Игореве».

Задача предельно осложнялась, когда движение светила надо было предсказать ночью, в незнакомой местности. Гадания относительно движения ослепительного ореола по небосводу, которые регулярно проводились перед битвами, воспринимали как гадания по полёту птиц (орлов и т.д.). Подобного рода предрассудки породили множество легенд, мифов, которые превратно освещают мыслительный процесс древних военачальников, жрецов.

Глава XI. ЗА ТРИДЕВЯТЬ ЗЕМЕЛЬ Дома сидеть — ничего не высидеть.

Русская народная пословица XI.1. Тридесятое царство в сказке Подсчитав количество суставов на наших пальцах, мы установили, где находится три десятка царств. Сказочные царства могут называться девичьими, каменными, подводными, подземными, сонными, небесными, подсолнечными и т.д. Мизинцы породили представления о медных царствах, хозяйке медной горы. По воле героинь царства могут поворачиваться, скатываться подобно скатерти-самобранке, переноситься («скатали свои царства в яички, забрали с собой») [Афанасьев, 1984, I, № 140].

Сказочное царство, в котором томится красавица или царствует Царь-девица и куда стремится герой, часто находится за непроходимой чащей, огненном морем, огненной рекой с мостом, который охраняет змей. Это царство может помещаться под водой, под землёй, на горе. Иногда оно описывается как город. Сказочный город или дворец окружён сплошной стеной, на которой закреплены струны.

Охраняют сказочное царство различного рода животные, чудовища. В подчинении Царь-девицы могут быть паляницы, целое войско паляниц, которым царевна устраивает смотры, а затем «богатырским сном спит» [там же, № 173]. Наши органы (уды, палы) позволяют реконструировать образы этих удалых паляниц, а также царство, в котором почивает Царь-девица.


Очень часто тридесятое царство располагается под землёй.

Чтобы попасть в тридесятое царство, расположенное под землёй, герой вынужден спускаться в пропасть: «Долго ли, коротко ли, набрёл Иван на подземный ход. Тем ходом спустился в глубокую пропасть и попал в подземное царство, где жил и царствовал шестиглавый змей. Увидел белокаменные палаты, вошёл туда»

[Афанасьев, 1985, II, № 237]. Пара пястей позволяет реконструировать сказочную пропасть. Две горсти (мера и мера), палы позволяют реконструировать и мраморные палаты.

Сетки из пальцев (хари-сети) породила представление о стеклянных, хрустальных горах. «Ехали, ехали, приехали. Глядит — стеклянная гора» [Зеленин, 1914, № 59. Тридесятое царство может располагаться в горе или на горе. В сказке «Хрустальная гора»

говорится: «…и полетел в тридесятое государство, а того государства больше чем половину втянуло в хрустальную гору» [Афанасьев, 1984, I, № 162].]. «Тут хрустальная гора» [Зеленин, 1915, № 3].

В тридесятом царстве герой чаще всего видит дворец, который часто бывает мраморным или хрустальным. Этот дворец неприступен. «И усмотрел вдали дворец хрустальный, обнесён такою же стеною вокруг» [Афанасьев, 1985, III, № 559]. Очень часто этот дворец охраняется животными (змеями, львами и т.д.), чудовищами.

Дворец может находиться на столбе и может вертеться: «…и стоит на одном столбе на серебряном, а навес над дворцом самоцветных каменьев, лестницы перламутровые, как крылья в обе стороны расходятся… Лишь только вошли они, застонал столб серебряный, расходилися лестницы, засверкали все кровельки, весь дворец стал повертываться, по местам перевёртываться» [там же, № 560]. «Убил царевич чудище и едет к алмазному дворцу, в котором жила его матушка, Настасья Золотая Коса, у 12-голового змея.

Алмазный дворец, словно мельница, вертится, и с того дворца вся вселенная видна — все царства и земли, как на ладони» [Афанасьев, 1985, I, № 129]. Связь с ладонями подобных дворцов, царств достаточно очевидна.

Сказочное царство может быть и подводным: «А Иван-царевич отправился в подводное царство» [Афанасьев, 1985, II, № 222]. Оно может располагаться на ките, проваливаться под воду, как в «Сказании о граде Китиже» [там же, № 216].

Солярные образы на ногтях должны были породить представления о подсолнечном государстве, солнечных, огненных дворцах, о Жар-птице в клетке и других пламенных строениях.

«Сидит он час, другой и третий — вдруг осветило весь сад так, как он бы многими огнями освещён был;

прилетела Жар-птица» [Афанасьев, 1984, I, № 168]. Eё перо пылает пламенем, она сидит в золотой клетке, конь имеет золотую узду, а сад Елены Прекрасной обнесён золотой оградой [Афанасьев, 1984, № 168]. В пермской сказке говорится: «"Видишь: вот в этой стороне вроде солнца огонь?" — "Вижу", — говорит. — "Это не вроде солнца огонь, а это её дом, он весь на золоте, — говорит"» [Зеленин, 1914, № 1].

В наиболее архаичных сказках похитителем невесты является животное, и то царство, в которое она попадает, часто оказывается царством животным. Так, например, если похитителем оказывается змей, то и царство оказывается змеиным. «Долго-долго шёл он за клубочком, много лет пролетело, и зашёл в такую землю, где нет ни души человеческой, ни птиц, ни зверей, только одни змеи кишат. То было змеиное царство» [Афанасьев, 1985, II, № 191]. «В том царстве жили одни змеи, да гады. Кругом города лежала большая змея, обвившаяся кольцом, так что голова с хвостом сходилась [Афанасьев, 1984, I, № 178]. Зачастую царства, в которых обитают девицы, являются птичьими. В сказке «Марья Моревна» за трёх девушек сватаются сокол, ворон и орёл. Брат девушек отправляется их навестить «Идёт день, идёт другой, на рассвете третьего видит чудесный дворец, у дворца дуб стоит, на дубу ясный сокол сидит. Это — царство соколов» [Афанасьев, 1985, I, № 201]. В сказках нередко упоминается и мышиное царство. «Поплыли они по морю;

перебрались на другую сторону и пришли в тридесятое царство, в мышиное государство» [Афанасьев, 1985, II, № 191, 217, 219]. Связь мышиного царства с ручным мышлением, со счётом на пальцах, со сказочной матрицей более чем очевидна (фиг. 13). Связь других животных и птичьих царств с нашими руками также не может вызывать сомнений.

XI. 2. Загробный мир Загробный мир, потусторонний мир, мир иной присутствуют в мифологических системах самых разных племён и народов, находящихся на самых различных ступенях общественного развития.

Это свидетельствует о глубокой древности подобного рода идей, их универсальности. Ф. Боас в своей книге «Ум первобытного человека»

с полным основанием писал: «Из более общих идей я могу упомянуть о верованиях в страну душ умерших, расположенную на западе, причём для того, чтобы попасть в неё, нужно переправиться через реку;

это известное всем нам из греческой мифологии верование распространено также и среди туземных племён Америки и Полинезии. Другим примером может служить идея множественности миров…» [Боас, 1926, с. 86]. Идея множественности миров вполне объяснима, если мы обратимся к нашим естественным вместилищам, к нашим естественным мерам.

Наши руки являются естественными масками, шапками невидимками, убежищами. Они породили представления об иных мерах, мирах, в которых скрываются страдальцы, покойники, а также о невидимых, неявных людях — навьях. Наши пяди способны пролить свет на место, где изначально располагался запад, солярные божества, загробный мир, потусторонний мир, царство смерти. Есть все основания полагать, что мифы о загробной жизни сложились из представлений об агонии, смертельной боли, а путешествия героев в царство смерти породила диагностическая практика. Стремление матерей вызвать в своих чадах сочувствие, сострадание, сознание путём игры в прятки, имитации различного рода мук, а также хождение по мукам, по сказочным царствам при диагностике сыграло огромную роль в формировании представлений о загробном мире.

Вместе с тем, необходимо помнить, что иной мир изначально манифестирует не только муки. Он способен обеспечить обильное пропитание, безбедное существование. В мире ином мы пребываем на заре нашей истории, пока не познаем добро и зло, не отобьёмся от рук, не будем изгнаны из рая.

Если человек плох (болен), то его ждёт страшный суд, причём диагноз, прогноз могут обрекать человека на страшные муки до скончания его веков, особенно если он пренебрегает советами спасителей. Загробный мир, который грабастает всё, что подвернётся под руку, перестаёт быть символом насыщения, символом блаженства, безбедного существования. Он превращается в символ мучений и невыразимых страданий. Аид не Эдем. Нет ничего удивительного в том, что издревле существовали взаимоисключающие суждения о загробном мире.

Мёртвая хватка, предсмертные судороги должны были породить представление о погружении человеческого тела в пасть (пясть), которая часто рассматривается как вход в царство смерти. В. Пропп по этому поводу пишет: «Вход в царство идёт через пасть животных.

Эта пасть всё время закрывается и открывается» [Пропп, 1986, с. 288].

Наши естественные пясти, шкалы, скалы могут сходиться и расходиться (скалиться). Они позволяют пролить свет на природу Скиллы и Харибды. Совсем не сложно увидеть и лодочки первых героев, которые не побоялись этих страшных существ. Ладошки каждого из читающих эти строки наверняка не один раз проскальзывали между Скиллой и Харибдой в самые ранние времена своего осознанного бытия, поэтому весьма наивно искать аргонавтов вне наших собственных органов, как, впрочем, и скалы, хари, скиллы, харибды. Для врачевателей подобного рода подвиги обычны, поскольку без них немыслима диагностика. Далеко не случайно Ясон долго учился у кентавра Хирона, который научил его врачеванию.

Имя Ясона в переводе с греческого означает «целитель» [Ботвинник, 1992, с. 687].

Наши громоздящиеся друг на друга шкалы должны были породить представление о сходящихся скалах, толкучих горах, запирающих, давящих людей. Из пересказа А.Н. Афанасьева следует, что «в том царстве есть две горы высокие, стоят они вместе, вплотную одна к другой прилегли». Эти горы периодически «расходятся, раздвигаются» [Афанасьев, 1985, II, № 204].

Обе горы, скрывающие любимое лицо, породили представления о гробе, загробной жизни, хрустальных гробах, хрустальных горах, в которых спят непробудным сном. По вполне объяснимым причинам эти гробы могут раскачиваться, летать и т.д., а спящие красавицы могут появляться из гроба целыми и невредимыми [там же, № 210].

Моря слёз объясняют, почему сказочные гробы могут плавать по морям [Афанасьев, 1985, III, № 575].

Раны, кровь, слёзы, смертельная хватка, боль должны были породить представление и об ужасном болоте, полном копошащихся тварей, в которое погружается тело несчастного, а также о других водоёмах, отделяющих загробный мир, от мира людей. Подобные представления встречаются у самых разных народов. Так, например, «представление, что водоём, река, пруд, озеро — вход в царство мёртвых, держится в Греции очень прочно» [Пропп, 1986, с. 265].

Аналогичные представления славян отражены в повести Н. Гоголя «Майская ночь, или утопленница», где красочно описан пруд с утопленницами. Очевидно, что первые родники, пруды, первые плотины содержали нашу руду (кровь), нашу плоть, наши слёзы.

Каждое око способно породить океан солёной воды. Нет ничего удивительного в том, что моря и океаны традиционно играют огромную роль в мифологии самых разных народов, жизнь которых зачастую протекает вдалеке от больших водоёмов. Вяч. Иванов и В.Н.

Топоров поступают весьма опрометчиво, пытаясь в книге «Славянские языковые моделирующие семиотические системы (Древний период)» связать истоки представлений о сказочных морях с обычными морями. Факты побуждают их констатировать: «В древних представлениях славян море играет особо значительную роль, которая прямо не выводима из его значения для древних славян, в частности праславян, обитавших в стороне от моря, и восточных славян, достигших морского побережья относительно поздно»

[Иванов, 1963, с. 113].

Сказочное море может расступиться и продемонстрировать ужасных мучителей, которые терзают, бьют палками (пальцами) жертву и т.д. «Вот клубочек катился-катился — и прямо в море: море расступилось, дорога открылась;

дурак ступил раз-другой и очутился с своими провожатыми на том свете. Смотрит, а на покойном королевском отце черти до пекла дрова везут да гоняют его железными прутьями» [Афанасьев, 1985, II, № 216].

Естественное стремление зажать кровоточащую рану пястью, привело к тому, что мифическое море часто ассоциируется с пастью, жаждущей человеческой крови:

Правое руки пальця мизинця урубали, Християнськои крови в Чорное море впускали, Стало Черное море кров християнскои пожирати, Стала на Чорним мори супротивная валечня хвиля утихати.

[Цит. по Иванов, 1963, с. 115] Былинный герой Садко, которому выпал жребий идти к царю Морскому, воспринял это путешествие как уход из жизни. Он пишет завещание, после чего:

А й заплакал горько, прощался ён с дружинушкой хороброю, А й прощался ён топеречку со всем да со белым светом, А й как он топеречку как прощался ведь А со своим он со Новым со городом… [Былины, 1986, с. 464] Путешествия в подводный мир, в моря крови, слёз крайне актуальны при диагностике. Такие путешествия познакомили человечество с масками, мускульными инструментами. Бряцая на наших арфах, нервах, гидрах, гитарах можно приводить естественные водоёмы в страшное волнение и выявлять наиболее болезненные места. К. Леви-Строс в своей книге «Путь масок» приводит версии мифа индейцев, обитающих в среднем и нижнем течении р. Фрезер.

Главный герой в них — юноша, страдающий кожным заболеванием, которое сопровождается зловонием. Несчастный решает покончить с собой, бросившись в озеро. Нырнув, он оказывается на крыше некоего подводного жилища, обитатели которого страдают загадочным заболеванием. За то, что они его исцеляют, герой также их излечивает. Он женится и получает при этом маску, музыкальные инструменты. Вернувшись на землю, он встречает свою сестру и, приведя её к озеру, усаживается на берегу с удочкой. Она вылавливает водяных духов, которые, освободившись, уходят назад в озеро, оставив на берегу маску и музыкальный инструмент» [Lvi Strauss, 1975, I, p. 44—47].

Персонаж греческой мифологии прославленный музыкант Орфей своим искусством приводил в движение деревья и скалы [Аполлодор, I, III, 2]. Он участвует в походе аргонавтов, своей игрой усмиряя волны, чудовищ и помогая гребцам [там же, I, IX, 16]. Орфей женат на Эвридике и, когда она внезапно умерла от укуса змеи, отправляется за ней в царство мёртвых. Подобно Садко, он покоряет своей игрой обитателей загробного мира и благополучно возвращается домой, но без жены, которая остаётся в царстве мёртвых [там же. I, III, 2].

Более продуктивным оказалось путешествие в мир иной персонажа русской сказки «Скрипач в аду» в пересказе А.Н.

Афанасьева. Однажды шёл скрипач на гулянку и вдруг провалился сквозь землю;

провалился и попал в ад, прямо в то место, где богатый мужик мучился. Черти побуждают скрипача играть на скрипке, и он играет до тех пор, пока не полопались струны. Скрипачу удаётся не только выбраться из ада, но и спасти мужика [Афанасьев, III, № 371].

Связь земли, сквозь которую провалился скрипач, с жменёй (ладонью), перстами подтверждается тем обстоятельством, что в словенском языке prsten, - tna 'земляной', 'землистый'.

Диагностическая значимость первых музыкальных инструментов, их связь с нашими органами подтверждается огромным количеством фактов. С помощью этих инструментов традиционно говорят гибнущие люди. Ф.И. Буслаев писал: «В одной шведской песне рассказывается, как певец сделал арфу из грудных костей девицы, которая была утоплена, колки из её пальцев, а струны из золотистой, русой косы её;

звуки этой арфы внезапно убили ту, которая была причиной безвременной смерти утонувшей девицы. В народной немецкой сказке под названием "Поющие кости", пастух сделал дудку из белой косточки убитого, и когда стал играть на ней, она в подробности пропела всё, как и за что произошло убийство:

"Ах, любезный пастушок, дудишь ты на моей косточке. Родной брат убил меня, под мосточком зарывал, а всё за дикого кабана, чтобы добыть себе царевну". Так и в одной русской сказке охотник нашёл в лесу рёбрышки, сделал из одного дудку, стал играть, и она запела:

"Ты играй, играй, молодец, ты играй, играй, полегохоньку, ты играй, играй, потихохоньку! Мои костки больнёхоньки, мои жилки тонёхоньки, погубили меня две сестры, погубили меня две родимые за мою за игрушечку, за мою погремушечку"» [Буслаев, 2003, с. 36— 37].

Пальцы (палы), ладошки, горючие слёзы, агония должны были породить представления о пламени, пожирающем человека, об огненных реках, которых мертвецы преодолевает на плоту, лодочке и т. д. С этим поверьем связан широко распространённый обряд сожжения покойников на штабеле из поленьев перед путешествием через реку смерти. Так, например, когда шли приготовления к похоронам, Ахиллесу явилась душа его убитого друга Патрокла, который обратился с просьбой достойным образом обеспечить ему переход в мир иной:

Спишь, Ахиллес! Неужели меня ты забвению предал?

Не был ко мне равнодушен к живому ты, к мёртвому ль будешь?

О! погреби ты меня, да войду я в обитель Аида!

Души, тени умерших, меня от ворот его гонят И к теням приобщиться к себе за реку не пускают;

Тщетно скитаюсь я перед широковоротным Аидом.

Дай мне, печальному, руку: вовеки уже пред живущих Я не приду из Аида, тобою огню приобщённый!

[Гомер, 23, 69—76] Подобное погребение наблюдал на Волге в 922 г. арабский дипломат Ибн-Фадлан. Он оставил подробное описание всего длительного погребального ритуала и записал интересный диалог арабского переводчика с одним из русских купцов, выявляющий идеологическое обоснование сожжения покойников. Когда только что разгорелось пламя грандиозного костра, поверх которого русы взгромоздили ладью с покойником, русский сказал арабу переводчику: «Вы, о, арабы, — глупы! Воистину вы берёте самого любимого для вас человека и из вас самого уважаемого вами и бросаете его в землю, и съедают его прах и гнус и черви… А мы сжигаем его во мгновение ока, так что он входит в рай немедленно и тотчас» [Путешествие…, 1939, с. 83].

Две руки являются естественными дверками в загробный мир.

В обряде похорона руса, описанном Ибн-Фадланом, рассказывается о процессе заглядывания в загробный мир, в котором участвует девушка, предназначенная в жертву. Для выполнения такой церемонии изготавливались большие деревянные ворота. Поднятая над воротами, девушка сказала, что она видит умерших отца с матерью, всех своих умерших родственников. Очевидно, что изначальное притворство близких сыграло далеко не последнюю роль в генезисе подобного рода взглядов на загробный мир.

Ворота — универсальный символ, разграничивающий этот и иной миры, который встречается в мифологических системах у самых разных народов. Так, например, у ряда народов Юго-Восточной Азии на внутренних створках ворот помещаются зооморфные символы: у кату Въетнама такое зооморфное изображение означает предка [Lfler, 1968, р. 27]. Две руки являются естественными дверками в мир и могут продемонстрировать появление человека на свет, а также уход его в мир иной.

Скачки в тридесятое царство при диагностике, игре в прятки породили представление о чрезвычайной удалённости загробного мира. Между тем, все эти земли расположены в наших ладонях.

Крайний запад, где мифологизированное сознание размещает загробный мир, изначально располагался прямо за пядями рук пациента, причём со стороны его лица. Крепко сомкнутые пясти породили представление о пропастях, которые отделяют царство смерти от царства живых. Рамена героев, помощников проливают свет на ремни, с помощью которых герои спускаются в глубокие пропасти, в подземный мир, где томятся матери, сёстры, невесты, под бдительным присмотром чудовищ.

Наши естественные тенёта позволяют увидеть Танатоса, который в греческой мифологии является олицетворением смерти. В трагедии Еврипида воспроизведён миф о том, как Геракл отбил у Танатоса Алкестиду. Подобного рода подвиги свойственны нам в самом раннем возрасте.

Игра в прятки неизбежно приводит к мысли, что предки человека появляются на свет оттуда, куда их уносят ангелы смерти, где они засыпают непробудным или притворным сном. Б.

Малиновский в своей книге «Магия, наука и религия» пишет:

«Туземцы говорят, что мир был заселён из под земли. Человечество первоначально обитало под землёй и вело там существование, во всех отношениях подобное теперешней жизни на земле…» [Малиновский, 1998, с. 107].

Притворство могло породить и другой широко распространённый миф, согласно которому изначально люди были бессмертны, поскольку могли сбрасывать ужасную морщинистую маску, покрывающую их лицо, и вновь становится молодыми.

Б. Малиновский приводит туземный миф, согласно которому в загробном мире «человек стареет, покрывается морщинами;

а затем он омолаживается, сбрасывая кожу. Точно также делали люди в первобытные времена, когда они жили под землёй. Когда они впервые вышли на поверхность, то ещё не утратили этой способности;

мужчины и женщины могли вечно оставаться молодыми» [там же, с. 124].

XI.3. Обитатели загробного мира Обитатели загробного мира крайне разнообразны: чудовища, духи, души умерших и т.д. Все эти обитатели склонны к взаимным превращениям и столь же загадочны для толкователей мифов, как и во времена Лукреция Кара, который в своей поэме «О природе вещей» писал:

Так как природу души совершенно не ведают люди:

В чреве ль родится она, или внедряется после рождения?

Гибнет ли наша душа, отделившись от тела по смерти?



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.