авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |

«Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН © МАЭ РАН удк 94+80+39+75/78(4-012.1) ...»

-- [ Страница 16 ] --

Не менее значительное место в культурной жизни Скандинавии заняли гастрольные поездки Стенхаммара. Уже в 1890 г. квартет Аулина с участием Стенхаммара устраивает концерты в провинциях. В 1901 г. на заседании Концертного общества в Стокгольме, где присутствовали Аулин и Стенхам мар, был составлен приблизительный план гастролей Стокгольмского сим фонического оркестра. Всего за 8 месяцев планировалось дать 45 концертов.

Список городов включал Стокгольм, Гетеборг, Упсалу, Гальве, Норчепинг Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН и др. Однако для поездок по стране было решено собрать специальный оркестр из 48 музыкантов, уровень которых оказался отличным от уровня штатного оркестра музыкального общества6. В связи с этим программа га стролей не могла быть разнообразной и качественной с исполнительской точки зрения.

Переехав в Гетеборг, Стенхаммар учел этот опыт и подошел к планирова нию поездок своего оркестра более основательно. Коллектив давал концер ты как внутри страны, так и в Норвегии и Дании.

С 1908 по 1910 гг. они посетили Стокгольм, города Западной и Централь ной Швеции. После этих концертов в местной прессе появлялись рецензии, в которых говорилось об «истинно триумфальном шествии», «глубоком и незабываемом впечатлении»7 и о возникшем чувстве гордости за нацио нальное искусство. Для большинства слушателей это был первый контакт с симфоническим оркестром. Отмечались мастерство и мощь звучания орке стра, приводившие публику в восторг.

Программа турне не была постоянной, поскольку залы были разной вместимости, кое-где отсутствовал рояль, были и другие причины. Однако можно выявить репертуарный «остов». В обязательный набор входили про изведения Баха, Бетховена, Вагнера и шведских композиторов (Альфвена, Норманна, Бервальда).

Особой подготовки потребовали гастроли в Копенгаген и Кристианию, запланированные на 1909 г., поскольку уровень музыкальной культуры этих городов был очень высоким. Напомним, что в столице Дании работали Му зыкальное общество и Королевская капелла, которая каждый сезон давала не менее 3–4 концертов. Однако, несмотря на небольшой срок работы Стен хаммара с Гетеборгским оркестром (всего два года), эта поездка прошла наилучшим образом и имела большой успех.

Еще одной важной стороной деятельности Стенхаммара в Гетеборге ста ла организация и проведение музыкальных фестивалей. Можно выделить три значимых фестиваля. Первый из них был организован в 1911 г. и посвя щен музыке Гайдна, Моцарта и Бетховена. На протяжении всего фестиваля публику не покидало настроение праздника. Во время концерта одному из критиков даже показалась, как «над сценой парила золотая лира»8. Это тем более удивительно, поскольку не так давно в Швеции был лишь один при знанный коллектив европейского уровня — это Стокгольмский оркестр — и на подобный успех не мог претендовать ни один из оркестров провинции.

В 1913 г. исполнилось 100 лет со дня рождения Вагнера. Этот юбилей праздновался во всем мире, и Скандинавские страны не стали исключе Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН нием. С 1912 по 1917 гг. на крупнейших сценах Скандинавии были пред ставлены все оперы немецкого мастера. Гетеборг не обошел стороной это выдающееся событие, поэтому что, когда в апреле 1913 г. планировался но вый музыкальный фестиваль, Стенхаммар не мог не включить в програм му сочинения Вагнера, кумира своей юности. Изначально намечалось три концерта, в программе которых была заявлена опера «Парсифаль» Вагнера (в сокращенном варианте). Но благодаря большому желанию слушателей попасть на них три вечера переросли в пять. По воспоминаниям музыкан тов, во время исполнения Стенхаммар излучал «гипнотическую энергию… все внутри него пело», он «поднял весь мир тоски и мистики из партитуры Вагнера»9.

Отметим высокий уровень организации этого фестиваля. Любопытна такая деталь: во время его работы продавались программки в виде книжек с сюжетом «Парсифаля» на шведском и немецком языках, снабженные нот ными примерами.

Еще один заметный музыкальный фестиваль под руководством Стен хаммара прошел в Гетеборге в 1915 г. Поводом послужил 10-летний юби лей Оркестрового общества, темой фестиваля стала современная шведская музыка. Это был не первый в стране праздник национальной профессио нальной музыки. Два первых подобных фестиваля, в которых Стенхаммар принимал участие лишь как исполнитель, прошли в Стокгольме (1906) и Уппсале (1911). В Гетеборге в рамках фестиваля планировалось пять кон цертов, однако, как и на празднике 1913 г., их количество увеличилось до шести. Интересно, что в отличие от прошлых шведских фестивалей про грамма праздника 1915 г. включала произведения только четырех компо зиторов: Альфвена, Аулина, Сегрена и Стенхаммара. Выбор организаторов был обусловлен стремлением акцентировать внимание публики на масте рах, чье творчество уже при жизни стало национальной классикой.

Таким образом, Стенхаммар стремился, с одной стороны, поднять обще культурный уровень Гетеборга и других шведских городов, знакомил публи ку с классической и современной музыкой, при этом выбирая лишь лучшее.

Это не могло состояться без участия оркестра высокого профессионального уровня. По воспоминаниям современников, у Стенхаммара был редкий дар «слышать» и чувствовать оркестр, и оркестр отвечал ему тем же. Все это вывело провинциальный в культурном смысле Гетеборг на уровень Сток гольма. С другой стороны, в своем стремлении к просветительству Стен хаммар всячески поддерживал композиторов Северной Европы, уделяя осо бое внимание шведским мастерам разных поколений.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН *** Wallner B. Wilhelm Stenhammar och hans tid: 3 del. Stockholm, 1991. Del 2. S. 467.

Ibid. S. 468.

Ibid. S. 534.

Ibid. S. 547.

Интересно, что именно в Норчепинге с 2006 г. проводится интернациональный музы кальный конкурс Стенхаммара, организованный Музыкальным фондом его имени.

Некоторые из них играли в придворной капелле, другие — в ресторанах.

Wallner B. Op. сit. S. 503.

Ibid. S. 514.

Ibid. S. 521–522.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Д. Домрачев ПРЕДЫСТОРИЯ НЮНОШКА В КОНТЕКСТЕ РАЗВИТИЯ НОР ВЕЖСКОГО ЯЗЫКА ДО НОВОГО ВРЕМЕНИ Нюношк — один из официальных письменных языков Норвегии — воз ник благодаря исследовательской работе норвежского лингвиста и поэта И. Осена (1813–1896), изучавшего норвежские диалекты. Решением Стор тинга от 12 мая 1885 г. нюношк приобрел официальный статус письмен ного норвежского языка наравне с букмолом1. Традиционная география распространения нюношка — запад Норвегии — в целом мало изменилась со времени Осена. Прежде всего это районы Согн-ог-Фьюране, Мёре-ог Румсдал, Хордаланн и Ругаланн и частично Осло, где расположены важные для нюношка социальные институты (например, издательство «Det Norske Samlaget» или театр «Det Norske Teatret»).

Тем не менее, изучая историю возникновения нюношка, нельзя оттал киваться только от XIX в. и деятельности И. Осена (и его последовате лей), хотя это время и эта персона являются ключевыми. Но те языковые изменения, которые происходили в норвежском языке гораздо раньше, во многом явились тем «историко-лингвистическим фундаментом», на кото ром и мог возникнуть нюношк впоследствии. В табл. 1 (см. приложение) показаны соответствия между исторической периодизацией языка и куль туры, принятой в Норвегии. Как видно из этой таблицы, две периодизации в целом совпадают, хотя не стоит забывать о том, что это является след ствием некоторого упрощения. В качестве анализируемого объекта в этой статье выступает предыстория нюношка в контексте общего развития нор вежского языка до Нового времени. Иными словами, наша задача заклю чается в том, чтобы увидеть предпосылки появления нюношк в историко лингвистической перспективе.

С лингвистической точки зрения нюношк — это вариант норвежского языка, который, в свою очередь, относится к скандинавской подгруппе гер манской группы языков индоевропейской языковой макросемьи. Что каса ется формы письменности, то она прошла две ступени развития — от ру нического письма до введения латинского алфавита. Показательно, что обе эти письменности не являются собственными (как и для всех германских племен в целом), т.е. представляют собой важнейшие «культурные заим ствования».

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН На общих местах, касающихся индоевропейской природы норвежского языка, а также на прагерманском, древнесеверном (руническом) и синкопе (см. табл. 1) здесь мы не будем подробно останавливаться, так как языковые трансформации этих исторических периодов не выявляют никакой специ фики конкретно для нюношк. При этом их основополагающая роль для раз вития всех скандинавских языков бесспорна.

Тем не менее в связи с древнесеверным (руническим) периодом развития скандинавских языков хотелось бы упомянуть о двух важных обстоятель ствах. Во-первых, древнесеверный (рунический) язык не был уже прагер манским, а во-вторых, в нем существовали определенные диалектальные различия2. Дальнейшее развитие языка в период синкопы (или младшего прасеверного языка) привело к появлению древненорвежского языка. Таким образом, оба периода являются тем фундаментом, на котором впоследствии возник древненорвежский язык с его диалектальными вариантами.

Старший древненорвежский период (750–1050) развития языка соотно сится с культурой эпохи викингов — временем образования национальных государств в Скандинавии. Именно с этого периода можно говорить о швед ском, норвежском и датском языках. Хотя различие между этими языками не осознавалось как существенное довольно долго, о чем свидетельствует в древнеисландской литературе обозначение «датским языком» (d nsk tunga) скандинавской речи вообще. «Однако наряду с этим общим обозначением в древнеисландской литературе слово danskr ‘дасткий’ употребляется в при менении к датской народности, так же как snskr — в применении к швед ской народности, наряду с общим обозначением norrn (например, norrnt ml ‘язык норвежцев и исландцев’), также slenzkr ‘исландский’ и (с XIV в.) norskr ‘норвежский’»3.

Датский и шведский языки в то время характеризуют одни и те же фо нетические изменения, поэтому они попадают в группу восточносканди навских языков. В то же время норвежский, а также исландский (и языки западных переселенцев из Норвегии вообще) объединяются в группу за падноскандинавских языков. Хотя различия между всеми этими языками не были, как об этом уже упоминалось выше, столь велики, западноскандинав ская группа все же обнаруживает ряд уникальных черт, на которых следует остановиться подробнее.

Среди наиболее показательных особенностей западноскандинавских языков, которые в той или иной степени релевантны современному состоя нию нюношка, хотелось бы отметить следующие. Во-первых, это сохране ние т.н. старых дифтонгов — др.-исл., др.-норв. steinn (совр. нюношк stein, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН совр. букмол stein, sten) — др.-швед., др. датск. stn, др.-исл., др.-норв. auga (совр. нюношк auga, auge, совр. букмол ye) — др.-швед. gha, др.-датск.

ghe и т.д. Во-вторых, преломление (иначе дифтонгизация ) менее харак терно для западноскандинавских языков: др.-исл., др.-норв. ek (совр. ню ношк eg, совр. букмол jeg) — др.-швед., др.-дат. iak;

др.-исл., др.-норв. stela «красть» (совр. нюношк stele [stela], совр. букмол stjele) — др. швед. stila, др.-датск. stile. В-третьих, возвратные глагольные формы оканчиваются на -sk, в восточноскандинавских языках — на -s: др.-исл., др.-норв. kallask «называться» (совр. нюношк kallast) — др.-швед., др.-датск. kallas.

Однако ряд преобразований, характерных для норвежского языка этого пе риода, не сохранился (или сохранился частично). Приведем в этой связи сле дующий пример. Ассимиляция mp, nt, nk: др.-исл., др.-норв. kroppinn «смор щенный» (ср. совр. нюношк kroppen) — др.-швед., др.-датск. krumpin;

но др.-исл., др.-норв. ekkia «вдова» (ср. совр. нюношк enkje [enke]) — др.-швед., др.-датск., nkia.

Западноскандинавские языки характеризует и значительно большее рас пространение умлаута. «Это объясняется отчасти тем, что на Западе умлаут проходил более последовательно, чем на Востоке, а отчасти многочислен ными случаями устранения умлаута из парадигмы под влиянием аналогии»4.

В древненорвежском различают три вида умлаутов5: i-умлаут, a-умлаут и u-умлаут. А-умлаут — наиболее древний. На надписи из Галлехуса можно найти два примера этому умлауту. Так horna «рог» соответствует более древ нему *hurna. А holt (holtijaR) — более древнему *hulta. Ср.: др.-швед. hult, но не holt. I-умлаут имел место уже в синкопе и был с ней непосредствен но связан: gastiR в надписи из Галлехуса стал gestr, прасеверный *suniR synir «сыновья», *fotiR ftr «ноги». В эпоху викингов i-умлаут развивался дальше. Порой в языке могли сосуществовать параллельные пары (c и без умлаута): glad — glede, vt — vte, dom — dme, full — fylle, tung — tyngje и т.д. U-умлаут, значительно менее распространенный, характеризует пере ход корневой a в : b rn *barnu6.

В младший древненорвежский период (1050–1350) в Норвегии появился латинский алфавит. Л. Мельве пишет, что именно начиная с этого периода (с конца 1100 г. и первой половины 1200 г.) становится возможным говорить о письменной культуре Норвегии7. Постепенно «понятия ‘латынь’ и ‘пись менность’ стали синонимичными: bkaml ‘язык книг’ — так называлась латынь в ту эпоху в Исландии и Норвегии»8.

Латинский язык положил начало развитию второй письменной культуры после рунического письма. Хотя в устной речи, кроме церковных служб и Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН ученых диспутов, латынь не применялась, даже влияние алфавита оказа лось решающим для судьбы письменной культуры в целом, и не только в Норвегии. Любопытно, что латинский язык не сразу вытеснил руническую письменность, а долгое время использовался с ней параллельно.

Центрами книжной латиноязычной культуры были школы при архиепи скопских, или епископских резиденциях, и монастырские скрипториумы.

Древнейшая из таких школ — школа в Лунде, Швеция (христианский центр Северной Европы) — существовала уже в 1085 г. Латынь оставалась язы ком церкви вплоть до Реформации (XVI в.), а языком науки — до конца XVIII в.

Латинский алфавит был применен для письма на родном языке не сра зу после введения христианства. Когда это произошло, сказать трудно (по-видимому, в Норвегии и Исландии это произошло во второй половине XI в.9). Во всяком случае древнейшие норвежские письменные тексты того периода носят главным образом религиозный, исторический и юридиче ский характер и относятся ко второй половине XII в. Вследствие применения латинского алфавита для письма на родном язы ке в Скандинавии складываются формы письменного языка: древненорвеж ского, древнеисландского, древнедатского, древнешведского. Эти формы не были последовательными и единообразными. В разных областях страны, разных «центрах письменности», образовывались разные формы письмен ной культуры. «В каждом монастырском скрипториуме или епископской канцелярии, т.е. в каждой школе писцов, с самого начала вырабатывалась известная орфографическая и грамматическая традиция, в установлении ко торой решающую роль могли играть лица, незнакомые с местным говором.

Другими словами, писцы писали так, как выучились писать, а не непремен но так, как в действительности говорили»11. Письменная традиция в целом была довольно консервативной: изменения, происходившие в разговорном языке, часто не находили отражения в письменном языке или отражались в нем непоследовательно.

Следует в этой связи учитывать и сам характер средневековых текстов — это были рукописи, которые в большинстве случаев представляли собой списки с более древних рукописей, причем часто неточные. Нередко из-за разницы школ обоих писцов — авторов оригинала и списка — «скрещи вались» друг с другом разные письменные культуры, разные письменные традиции, причем часто таковыми могли быть и чужеземные, например ан глийская или немецкая. Все это показывает, насколько сильно письменная форма языка в то время была отделена от его устной формы.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Необходимо также иметь в виду, что на протяжении всей рассматри ваемой эпохи грамотность имела очень узкое распространение. Писцами и грамотеями были в основном клирики. Клириками были, как правило, и авторы литературных произведений, и переводчики, и писцы в королевских канцеляриях. И даже среди представителей феодальной знати и высших должностных лиц далеко не все были грамотными12.

Как справедливо заметил М.И. Стеблин-Каменский, концентрация по литической власти в складывающихся государствах вела к преобладанию той формы письменного языка, которая была связана с политическим или культурным центром страны, и к выработке официальной или канцеляр ской нормы13. Раньше, чем в Дании и Швеции, сложилась канцелярская традиция в Норвегии. Однако ее диалектальная основа нередко менялась в связи с тем, что менялся политический и культурный центр страны. В XI и XII вв. таким центром был Берген — торговый город, в котором часто жили норвежские короли (вплоть до конца XII в. они не имели постоян ной резиденции). В XII в. Берген и Нидарос попеременно были резиден цией короля и местопребыванием королевской канцелярии. С середины XII в. Нидарос (Тронхейм) стал резиденцией норвежского архиепископа и важнейшим культурным центром страны. В конце XIII в. Эстланн при обрел ведущее экономическое и политическое значение, в связи с чем резиденция короля и королевская канцелярия была перенесена в Осло (около 1300 г.). В XIV в. королевской резиденцией был Тёнсберг. Таким образом, диалектальная основа древненорвежского письменного языка была изменчива: сначала она была вестланнской и трёндской, затем — эстланнской14.

Уже в древнейших рукописях этого периода обнаруживаются диалек тальные различия, которые можно объяснить особенностью коммуникации между различными частями страны в то время. Особенно значительными были расхождения между языком Эстланна, с одной стороны, и языком Вестланна — с другой. Профессор Д.А. Сейп пишет, что «с того момен та, как бергенская канцелярия была переведена в Осло, за ней последова ла и трёнско-бергенская канцелярская норма. Таким образом, в XIV в. мы встречаем в Эстланне две языковые нормы: традиционную канцелярскую норму и более свободную эстланнскую, стоявшую ближе к разговорному языку...»15 Эти две нормы находились между собой в конфронтации. Как видно из всего вышесказанного, уже с эпохи викингов языковые различия между Вестланном и Эстланном существуют и продолжают увеличиваться и укрепляться в дальнейшем.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Западнонорвежский язык был языком архаичным с богатой системой флексий. По сути, он и представлял собой официальный литературный язык Норвегии той эпохи. Именно это время и именно этот язык вдохновили поз же И. Осена на создание нюношка. Для Осена древненорвежский язык был своеобразным первоисточником настоящего норвежского языка, тем образ цом, с которым он впоследствии сравнивал все норвежские диалекты. По мимо этого, эта эпоха (как никакая до нее) изобилует текстами, которые раскрывают самые разнообразные аспекты жизни норвежского общества того времени. Это и ценный источник для изучения социальных практик, связанных с использованием письменных текстов.

Важным норвежским средневековым памятником является «Королев ское зерцало» (Kongespeilet, др.-норв. Konungsskuggsj), представляющее собой назидательную беседу отца с сыном и сохранившееся в рукописи XIII в., в котором в форме ответов отца на вопросы любознательного сына рисуется четырехчленная структура норвежского общества (возглавляемая королем рыцарская дружина, купцы, духовенство и бонды). Интересными в этой связи являются те фрагменты текста, в которых утверждается цен ность изучения языков: «Если ты хочешь стать полностью образованным, так изучай все языки, но особенно латинский и французский, ибо эти языки продолжаются, но не забывай все же и о своем собственном языке»16. Осо бой значимостью наделено в тексте знание, полученное из книг17.

Важное место среди скандинавских средневековых памятников занима ют областные законы. В Норвегии — это отрывки «Гулатингского права»

(Gulatingslov) второй половины XII в. Когда в XIII–XIV вв. скандинавские языки начали применяться в деловых документах, стиль областных законов в известной мере служил основой для складывавшегося в то время обще государственного канцелярского стиля18.

Л. Мельве приводит один из наиболее выдающихся примеров использова ния текста в качестве «политического орудия» в период самого острого кон фликта в истории средневековой Норвегии между монархией и церковью.

Приводимый им в качестве примера текст представляет собой небольшой памфлет, призванный защитить короля Сверрира Сигурдссона от агрессив ной политики церкви против него во второй половине 1100 столетия. Пам флет «Речь против духовенства» (конец 1100 г.) имеет много общего с по лемической литературой эпохи борьбы за инвеституру19. Целью подобных текстов являлось желание тех или иных лиц повлиять на общество в свою пользу. В нескольких местах памфлета идет прямая апелляция к обществу, причем в большинстве случаев в просветительском ключе: «Пришло такое Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН большое несчастье на нашу землю, что каждый человек, без исключения, вынужден находить те слова, которые могут помочь просветить общество и которые несут наибольшую правду и мудрость»20. Так говорится во вве дении. Помимо духовенства, автор обращается и к региональным священ никам21. Примечательно, что в «целевую аудиторию» включается не только образованное духовенство, но и те, кого называют «ulrd» («неученые, не образованные»): «Теперь же узнают и поймут, как ученые, так и неученые, что король и другие мирские хёвдинги не могут быть противниками Бога и святой церкви»22.

В данном случае, замечает Л. Мельве, «ulrde» соотносятся именно со светской аристократией23. То, что «большие люди» также были целевой ау диторией этого текста, можно предположить по тому, что автор различает в тексте короля и «народ», с одной стороны, и духовенство — с другой.

Об этом также говорят и другие «индикаторы» в самом тексте. Так, автор переводит множество латинских цитат и заявляет: «...но мы написали это и перевели на наш собственный язык для того, чтобы необразованные люди, которые прежде допускали ошибки в таких вещах, теперь могли бы узнать полную правду...»24 Чуть ранее автор употребляет в связи с этим важное для нас выражение: «...теперь это будет прочитано вслух на нашем языке»25.

Выражение «lest opp» (что соответствует «hgtlesing») — «чтение вслух»

неоднократно подчеркивается во всем тексте.

По сути, обращение Сверрира Сигурдссона к этим четырем социальным группам: высшему духовенству, региональным священникам, «высоким людям» и крестьянам — является проявлением властных практик при по мощи письменной культуры. И такие социальные практики начинали при меняться в то время все чаще во всей Европе. Важно и то, что подобные тексты позволяют нам узнать больше о практиках письменной культуры т.н.

«ulrde», т.е. простого народа, в то время. Таким образом, наиболее рас пространенной формой обращения с текстами для них было именно чтение вслух.

Лингвистические изменения, произошедшие в младший древненорвеж ский период, также весьма значительны для развития норвежского языка в целом и нюношк в частности. В связи с этим хотелось бы отметить сле дующее. В этот период закладываются фонетические основы современного произношения в норвежском языке26, а также многие диалектальные осо бенности, которые сохраняются в языке до сих пор (например, т.н. итакизм, когда старое у перешло в i, a y в ei, как это произошло, к примеру, в со лёрском диалекте). Опуская подробности изменения фонетической систе Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН мы в целом, следует обратить особое внимание на то, что старые краткие коренные слоги (в которых за кратким коренным гласным следовал краткий согласный) удлинились, причем в одних диалектах преобладало удлинение согласного (например, вост.-норв. gammal «старый» (совр. букмол gammal, gammel), vett «знаю» (совр. букмол ve(i)t)), в других — удлинение коренно го гласного (зап.-норв. gamal (совр. нюношк gammal [gamal]), vet (совр. ню ношк veit)). Последствия этого можно отчасти наблюдать и в современном нюношк.

Позднее Средневековье (или средненорвежский период: 1350–1540 гг.) можно назвать скорее началом постепенной гибели норвежской письмен ной культуры, чем преемственным развитием предыдущих эпох. Со време нем связи Эстланна с другими странами стали более оживленными, чем у Вестланна. Норвежский литературный язык полностью устарел к XIV в. — он не смог перестроиться в соответствии с развитием разговорного языка, как, например, в Швеции. Пропасть между традиционным письменным языком и сильно изменившимся восточнонорвежским разговорным языком углубилась настолько, что это постепенно привело к гибели норвежского письменного языка27.

Позднее Средневековье — тяжелое время для Норвегии в экономическом, политическом и культурном смысле. Интерес к старой литературе был не значительным. Политическая элита увлекалась модными в то время рыцар скими романами: по инициативе норвежской королевы Евфимии в начале XIV в. были переведены (на шведский язык!) так называемые «Евфимиевы песни» («Eufemiavisorna»), представляющие собой стихотворный перевод трех французских рыцарских романов28. Литературное творчество на нор вежском языке стремительно исчезало. Конечно, и в это время в Норвегии создавались народные песни, как и в других странах, но они были записаны лишь в XIX в. и уже в новонорвежской языковой форме29. Канцелярский язык один не мог поддерживать языковой традиции, особенно при усиле нии иностранного политического влияния (с 1319 г. Норвегия была связана унией со Швецией, а с 1380 г. — с Данией).

По мнению Д.А. Сейпа30, решающий момент для норвежского языка на ступил в 1370 г., когда влияние шведского языка проявилось в полной мере.

Появились шведские слова hgh — «высокий» (ср.: др.-нор. hr), iak — «я»

(др.-норв. ek), i vilin — «вы хотите» (др.-норв. er vili). Особенно сильным, хотя и непродолжительным было влияние шведского языка в процессе дея тельности биргиттинского монастыря в Бергене. Сохранились некоторые рукописи того времени на шведско-норвежском языке.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Важным моментом для языка и культуры Норвегии явилась деятель ность Ганзы, которая принесла с собой нижненемецкий язык. Помимо целого пласта торговых заимствований: например, kjpmann — «купец», rekneskap — «отчетность, расчеты», rente — «рента», betale — «платить», koste — «стоить», byte — «менять, выменивать» и т.д., заимствовались так же и словообразовательные элементы: префиксы (an-, be-, bi-, for- и unn), суффиксы (he(i)t, -inne, -ske и -bar, -aktig, -isk) и т.д. Уже в XIX в. И. Осен как рьяный пурист провел большую работу над тем, чтобы «очистить» будущий нюношк от вышеперечисленных заимствований. Датское влияние «прояви лось значительно позже, только в середине XV в., но зато оно оказалось более сильным и длительным. Начиная с Кристиана I (правил Норвегией с 1450 г.) короли Норвегии и Дании, объединенных тогда в унии, пользова лись даже в документах, касающихся исключительно норвежских дел, чи стым датским языком»31.

Этот период закономерно переходит в т.н. «датское время», когда пись менная культура Норвегии была фактически заменена датской. Расхождение между письменной и устной традициями в это время весьма показательно.

Устная форма языка, особенно в отдаленных от центра Норвегии областях, остававшаяся собственно норвежской, слабо коррелировала с датской пись менной культурой, которая требовала для приобщения к себе определенно го социального статуса32. На границе этой крупной и непростой для Норве гии исторической эпохи следует завершить анализ предыстории нюношка и подвести некоторые итоги.

Письменная культура нюношк появилась в Норвегии, как было показа но здесь, в силу определенных причин, действовавших на разных уровнях:

язык, культура, общество и т.д. И это случилось задолго до XIX в. Хотя в качестве основного источника современного нюношка следует назвать все же диалекты, не стоит забывать, что нюношк Осена опирался прежде всего на древненорвежский язык и был вдохновлен именно той эпохой. И этот ис точник языка и культуры, который во многом роднит нюношк с исландской традицией, чрезвычайно важен. Таким образом, можно с некоторой долей условности заключить, что нюношк является связующим звеном между двумя крупными эпохами в развитии письменной культуры Норвегии — до и после датского времени.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН *** До 1929 г. названия нюношка и букмола в Норвегии были лансмол и датско-норвежский, или риксмол, соответственно.

Макаев Э.А. Язык древнейших рунических надписей (лингвистический и историко филологический характер). 2-е изд. / под ред. М.С. Кожуховой. М., 2002. С. 19;

Стеблин Каменский М.И. История скандинавских языков. М.;

Л., 1953. С. 22–26.

А.Х. Хайрикс с основанием указывает в своей интересной работе на то, что уже в обще германскую эпоху наблюдалась даже социальная стратиграфия языка. Он подчеркивает, что в общегерманскую эпоху наблюдались явления, которые или никогда не проникали в «выс ший слой» (sprachliche Hochschicht) языка, или проникали в него лишь в редких случаях (Макаев Э.А. Указ. соч. С. 52).

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч. С. 33.

Вессен Э. Скандинавские языки. М., 2005. С. 49.

Вессен Э. Указ. соч.;

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч.;

Ramsfjell-Vinje B., Vinje F.E.

Sprkkunnskap. Sprkhistorie. Norrnt. Nyislandsk. Dialektar. Oslo, 1978.

Ramsfjell-Vinje B., Vinje F.E. Op. cit.

Melve L. Skriftkultur — kva er det? Skriftkultur og lmentegurasjonar fr mellomalderen til moderne tid // Skriftkultur / red. S. Walton. Oslo, 2004. S. 33.

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч. С. 41.

Walton Stephen J. From Old Norse to Middle Norwegian. URL: http://www.hivolda.no/index.

php?ID=11686.

Вессен Э. Указ. соч.;

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч.

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч. С. 44.

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч.;

Melve L. Op. cit.

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч. С. 45.

Вессен Э. Указ. соч.;

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч.

Цит. по: Вессен Э. Указ. соч. С. 73–74.

Kongespegelen / Hellevik A. (omsetj.). Oslo, 1951. S. 9. (Перевод — Д.Д.) Ibid. S. 8.

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч.

Борьба за инвеституру — противоборство в XI столетии между императором Генри хом IV и Папой Григорием VII за право вводить в должность епископов (инвеститура). Это был наиболее значительный конфликт между церковью и светским государством в средневе ковой Европе. Противостояние длилось около 50 лет, постепенно ослабляя верховную власть в Священной Римской империи, основанную Салической династией императоров. В резуль тате этого противостояния значительно усилились великие князья и аббаты. Это нанесло не поправимый удар по целостности священной Римской империи как государства, от которого она так и не смогла оправиться вплоть до объединения Германии в XIX столетии.

En tale mot biskopene / Holtsmark A. (omset.). Oslo, 1986. S. 263. (Здесь и далее перевод Д.Д.) Ibid. S. 270.

Ibid. S. 271.

Melve L. Op. cit. S. 34.

Ibid. S. 286.

Ibid. S. 283.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Например, удлинение корневого гласного a: mar — «человек», btr — «лодка», при ведшее в движение, по сути, всю фонетическую систему норвежского языка. (См. подробнее:

Ramsfjell B., Vinje F. E. Op. cit.) Вессен Э. Указ. соч.;

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч.;

Walton Stephen J. Op. cit.

Вессен Э. Указ. соч.;

Стеблин-Каменский М.И. Указ. соч.

Вессен Э. Указ. соч.

Norsk sprkhistorie.

Ibid. S. 75.

Hallarker P. The Nynorsk language — yesterday, today and tomorrow. URL: http://www.

aasentunet.no/default.asp?menu=94&id=454;

Ramsfjell B., Vinje F.E. Op. cit.

Приложение Таблица Периодизация истории культуры и языка, принятая в Норвегии (Almenningen O. (red.), Roksvold A.Th., Sandy H., Vikr L.L.

Sprk og samfunn gjennom tusen r. Oslo;

Bergen;

Troms, 1981. S. 10) Периодизация Культура Язык Прагерманский 500 — железный век 200–750 — древнесеверный рунический 550–750 — синкопа 800–1050 — времена викингов 750–1050 — старший древненорвежский 1050–1350 — высокое Средневековье 1050–1350 — младший древненорвежский 1370–1536 — позднее Средневековье 1350–1540 — средненорвежский 1536 — Новое время 1540 — новонорвежский Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН А.В. Савицкая О РОЛИ ЛИЧНОСТИ В ПОПОЛНЕНИИ СЛОВАРНОГО СОСТАВА СОВРЕМЕННОГО ШВЕДСКОГО ЯЗЫКА О способах пополнения словарного состава шведского языка уже сказано многое, однако поскольку лексика является наиболее изменчивой частью язы ка, эта тема неизменно привлекает внимание исследователей. Как известно, словарный состав любого языка непосредственно связан с жизнью языкового коллектива. Учитывая специфику «Скандинавских чтений», в данной статье хотелось бы остановиться на том, какое влияние на развитие словарного со става шведского языка может оказывать отдельная личность. Анализируемый материал был преимущественно взят из подборок новой лексики, публико вавшихся в период с 2001 по 2007 г. в журнале «Sprkvrd», а после его реор ганизации продолжающих публиковаться в журнале «Sprktidningen»1.

Классификацию отобранного материала представляется удобным стро ить исходя из того, какими путями конкретная личность может способство вать созданию новых лексических единиц. Следует также оговорить, что за рамками данного исследования почти полностью остается анализ дея тельности пуристов и специалистов по языковому нормированию, которые, безусловно, в разные периоды оказывали и продолжают оказывать суще ственное влияние на эволюцию шведского словарного состава.

1. К первой и самой крупной группе классификации можно отнести эпо нимы, которые, если трактовать этот термин в широком смысле слова, пред ставляют собой слова, образованные от имен собственных.

Каждая эпоха обогащает словарный состав языка подобной лексикой, ко торая по прошествии определенного времени фиксируется толковыми или специальными словарями и может служить объектом для отдельного ана лиза2. Рассматриваемые в данной статье единицы относятся к новейшему пласту лексики, и поэтому можно с большой долей уверенности предпо ложить, что значительная их часть впоследствии не войдет в общий фонд, их скорее следует относить к категории эфемеризмов. Под эфемеризмами обычно понимают «слова, широко употребительные в определенные перио ды общественного развития, как правило, связанные с деятельностью от дельных политических деятелей, но затем не вошедшие в общий фонд, а употребляемые только в связи с конкретными событиями»3. Относящиеся к этой группе слова достаточно разнообразны как по составу стоящих за Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН ними личностей, так и по использованным при их создании словообразова тельным моделям.

В полном соответствии с основными тенденциями в развитии шведско го языка ведущее место здесь принадлежит композитам. Одна из представ ленных в этой группе моделей относится к сфере политики и носит почти устоявшийся характер, только имя в ней каждый раз заменяется на более актуальное для данного момента. Родоначальником здесь стало слово West erbergseffekt — «эффект Вестерберга», появившееся после того, как лидеру Народной партии Бенгту Вестербергу в 1985 г. удалось добиться для сво ей партии рекордного числа голосов на выборах в риксдаг. Когда в 1997 г.

его успех повторил лидер той же партии Ларс Лейонборг, все заговорили об «эффекте Лейонборга» (Leijonborgeffekten), а среди новейшей лексики присутствует слово Maudeffekten — «эффект Мод», связанное с успехом на последних выборах лидера партии Центра Мод Улофссон. В корпусе приме ров имеется еще ряд сложных слов, первым компонентов которых является чье-либо имя, причем вариативность имен и мотивов их закрепления в сло вах весьма велика. Например, miltonpengar — «деньги Мильтона» (деньги, выдаваемые в качестве дополнительного пособия инвалидам с психически ми заболеваниями) — получили имя координатора проекта Андерса Миль тона;

Foppatoffel — «тапочки Фоппы» — завезенные из США пластиковые сандалии получили имя Петера Форсберга по прозвищу Фоппа, который первым стал торговать ими в Скандинавии;

Lasse Berghagen-vin — вино «Лассе Бергхаген» — шуточное название «невыразительного» вина, свя занное с именем Лассе Бергхагена, получившего известность как добрый, беззлобный человек и не особенно яркий артист. В некоторых случаях по добная лексика не столько отражает заслуги конкретной личности, сколь ко, пожалуй, демонстрирует специфику шведского менталитета. Так, слово pompekunskap означает «приятные, но необязательные знания», вроде того, что собаку Карла XII звали Помпе, а bin Ladin-rabatt — «скидка от бен Ла дина» — наименование скидок на авиабилеты, которыми после 11 сентября 2001 г. компании пытались привлечь пассажиров.

В рассматриваемой группе присутствует и ряд отыменных глаголов. На пример, sverka — «предъявлять претензии к качеству купленного изделия»

(от имени ведущего соответствующей телепрограммы Сверкера Улофссо на). Интересно, что два подобных слова попали в шведский язык из англий ского, хотя они и образованы от шведских имен: svenna sitt liv sven your life — «организовывать свою жизнь так, чтобы она была столь же успеш ной, как у футбольного тренера Свена-Йорана Эрикссона»;

bli blixad be Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Blixed — «находиться под влиянием результатов деятельности Ханса Блик са — главного инспектора ООН по вооружениям».

Примером отыменного деривата-существительного может служить сло во timellare — «доморощенный столяр», образованное от фамилии Мартина Тимелля, ведущего телепрограммы о ремонте домов.

2. Язык может пополниться новым словом или выражением в результате высказывания какого-то известного лица, чаще всего политика. Так, выраже ние drag under galoscherna — «ускорение, усиление» получило распростра нение благодаря лидеру партии «Новая демократия» Иану Вахмейстеру, ко торый использовал его в качестве слогана в предвыборной кампании 1991 г.

Выражение «взять таймаут» стало использоваться в шведском языке в значе нии «сделать перерыв в деятельности» благодаря высказыванию теперешнего лидера социал-демократов Моны Салин. Глагол krana — «наливать жидкость при помощи крана (о вине из коробки)», будучи изначально диалектальным, а затем сленговым, обрел новую жизнь благодаря бывшему лидеру Левой пар тии Гудрун Шюман. Слово vittneslitteratur — «литературные произведения, в которых автор описывает события по личным впечатлениям» получило рас пространение благодаря секретарю Шведской академии Хорасу Энгдалю, упо требившему его на Нобелевском симпозиуме. Слово было создано на основе использовавшегося ранее английского выражения literature of testimony, а по скольку рабочим языком симпозиума был английский, то и в английском языке стала употребляться калька со шведского выражения: witness literature.

3. Неологизм может быть создан конкретным лицом. Думается, что здесь стоит выделить две подгруппы, отделив «профессионалов» от «любителей».

1) К первым можно отнести писателей и специалистов по языковому нормированию. Так, благодаря книге Кари Мулина и Бритт Огрен, называв шейся «Klassresan» (1991), вынесенное в заглавие слово наряду со старым значением «поездка, совершаемая школьным классом», приобрело новое — «переход в новый социальный класс». Автором вошедшего в язык неоло гизма может быть не только шведский писатель. Например, слово curling frlder появилось в шведском языке благодаря книге датского писателя Бента Хаугора, называвшейся «Curling-forldre og Service-brn» (2000), и означает «родитель, стремящийся во благо своего ребенка убирать с его пути все трудности, подобно тому как это делают игроки в керлинг». Воз можно, это слово с такой легкостью вошло в шведский язык, поскольку еще в 1996 г. тогдашний лидер партии Христианских демократов Альф Свенс сон заговорил о curlingpolitik, т.е. о политике, подразумевавшей облегче ние чего-либо для кого-то другого в ущерб себе. Сразу появилось слово, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН обозначавшее человека, проводящего такую политику, — curlingpolitiker, а в 2005 г. от curlingfrlder был образован глагол curla со значением «бало вать». Иногда слово закрепляется в сознании носителей языка вследствие его удачного употребления писателем. Так, авторы книги «Frn kalasbyxor till uortant» утверждают, что прилагательное avokadogrn — «зеленый цве та авокадо» навсегда связано у них с романом норвежской писательницы Линн Ульман «Когда я у тебя»4.

Помимо писателей, слово может создаваться, например, специалистами по языковому нормированию. Это происходит в том случае, когда необхо димо дать имя какому-то новому явлению или попытаться создать новое шведское слово, чтобы уберечь язык от лишнего заимствования. Так было, например, изобретено слово krockkudde — «подушка безопасности», про тивопоставленное английскому airbag и утвержденное Шведским центром технической терминологии.

2) Группа «любителей», пополняющих словарный состав, естественно, очень разнородна по своему составу. Здесь встречаются и свои «Черно мырдины», к каковым, безусловно, может быть отнесен Стиг Мальм — по литический деятель, на протяжении ряда лет являвшийся председателем Центрального объединения профессиональных союзов Швеции. Его не редко называют человеком, обновляющим язык. В большом материале, по священном его уходу с должности, крупнейшая шведская газета «Дагенс Нюхетер» даже посвятила этой теме отдельный раздел. Среди его неологиз мов присутствует, например, слово nansvalp — «успешный молодой бир жевик» (букв. «финансовый щенок»), активно используемое носителями языка, вошедшее в словарь новой лексики 2000 г. и уже породившее про изводное — valpskatt — «налог с оборота на торговлю ценными бумагами»

(букв. «щенячий налог»). Однако наибольшую популярность у широких слоев населения Стигу Мальму принесло создание слова, честь изобрете ния которого он безуспешно пытался приписать своему шоферу. Это весьма грубое обозначение для стаи лиц женского пола — ttstim. Стиг Мальм в свое время обозвал таким образом Социал-демократический женский союз.

На его высказывание, естественно, бурно отреагировала пресса, чем немало способствовала распространению данного слова.

Неологизм может быть создан человеком невольно. В качестве приме ра хотелось бы привести слово kalasbyxor, несмотря на то что данная лек сическая единица во многом уже утратила свою актуальность. В середине 50-х гг. в США было популярно ходить на вечеринки в связанных на маши не плотных колготках и свитере. В Америке колготки называли pantyhose Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН panties + hosiery. Когда мода докатилась до Швеции, и шведский импортер заказал партию такого товара, он неверно прочел его наименование, решив, что заказал Partyhose, что он перевел как kalasbyxor, т.е. «брюки для празд ника». В 60-х гг. слово употреблялось в Швеции очень широко5.

В то же время неологизм может быть создан человеком сознательно. Так, уже упоминавшийся глагол sverka — «предъявлять претензии к качеству купленного изделия» попал в список новых слов из блога Хелены Ханссон, которой данное слово показалось компактным и удобным выражением сути дела. Особенно интересным представляется происхождение глагола ckla cklampa — «светить фонариком». Осенью 2001 г. на детских пакетах с молоком появилось объявление о конкурсе на лучшее слово. Одним из орга низаторов конкурса выступил Комитет по языку. К участию приглашались дети в возрасте до семи лет. Первую премию жюри отдало Виктору Ниль ссону, которому к тому моменту было 2 года 4 месяца. Мама Виктора сооб щила, что его любимым занятием является светить фонариком под одеялом.

Глагол ckla сочли столь удачным, что его включили в список новых слов6.

Подводя итоги, можно констатировать, что отдельная личность способ на вносить свой вклад в создание лексических инноваций разными путями.

Нисколько не умаляя роли в формировании словарного состава шведского языка таких организаций, как Совет по языку, Центр технической термино логии и ряда других, нельзя не отметить, что весомую лепту в этот процесс вносят и конкретные люди разных специальностей. Среди них, конечно, в первую очередь следует назвать политиков, общественных деятелей и писа телей. В то же время проанализированный материал показывает, что к соз данию новой лексики оказываются тем или иным образом причастны также телеведущие, спортсмены, работники торговли, артисты и просто рядовые граждане разного возраста, интересующиеся вопросами развития языка.

*** Журнал «Sprkvrd», отражавший новые тенденции в развитии языка, издавался Коми тетом по шведскому языку до середины 2007 г., когда был преобразован в журнал «Sprktid ningen», который издается в настоящее время Советом по шведскому языку.

См.: Савицкая А.В. Что шведы могут противопоставить кардигану, бегонии и бефстро ганову? (Некоторые наблюдения над шведскими эпонимами) // Скандинавские чтения года. СПб., 2006. С. 335–340.

Заботкина В.И. Новая лексика современного английского языка. М., 1989. С. 48–49.

Bengtsson S., Willis G. K-mrkta ord- Frn kalasbyxor till uortant. En kul samling tidsty piska glosor och deras historia. Bokfrlag Semic, 2006. S. 13.

Ibid. S. 55.

Josephson O. Har ni cklat? // Sprkvrd. 2001. № 4. S. 48–49.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН А.С. Алешин ОТРАЖЕНИЕ ОСОБЕННОСТЕЙ КУЛЬТУРЫ В ПАРЕМИЯХ О ЛЮБВИ (на материале шведского, немецкого, английского и русского языков) Паремиологические единицы аккумулируют в себе народную мудрость, фиксируют традиционную картину мира народа и осуществляют, по вы ражению В.Н. Телия, «межпоколенную трансляцию культуры». Проблемы изучения национальных пословичных картин мира, отражения в них обще человеческих представлений и некоторых специфических черт менталите та народа-носителя языка входят в круг основных вопросов современной лингвистики. Пословицы хранят знание о мире и человеке в этом мире, являются, как пишет А. Дандис, наряду с другими формами культуры «ав тобиографией народа», «зеркалом культуры»1. Пословичная картина мира, реконструируемая лингвистом, слагается из множества пословичных еди ниц, она представляет собой отдельный фрагмент, часть языковой картины мира2.

Концепт «ЛЮБОВЬ» был выбран для исследования потому, что, с одной стороны, является универсальным концептом для носителей различных языков, с другой — отражает особенности мировосприятия носителей кон кретных языков, позволяет сделать некоторые выводы о традиционном мен талитете представителей различных лингвокультур.

Материалом для исследования послужили 70 шведских, 50 немецких, 114 английских и 128 русских паремий, вербализующих концепт «любовь», извлеченные из сборников шведских, немецких, русских и английских по словиц и поговорок.

Ф. Стрём пишет, что шведские (и вообще скандинавские) пословицы по сравнению с пословицами других народов Европы отмечены «некото рой внутренней тяжестью, смягченной юмором», что сильно отличает их от славянских и романских и в меньшей степени от немецких и нидер ландских3. С данным замечанием в целом можно согласиться. Так, ирони ческие паремии шведского языка: Krleken r bestndig, den bara vxlar f reml (Любовь неизменна, она только меняет объекты);


Krleken r blind, ktenskapet r skarpsynt (Любовь слепа, но у брака очень острое зрение);

Krleken r blind nr den kommer men alltfr skarpsynt nr den gr (Лю Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН бовь слепа, когда она приходит, но очень хорошо видит, когда уходит) — подтверждают высказываемое исследователем мнение об ироничности в целом пословичного фонда шведского языка по сравнению с другими ев ропейскими языками.

На основе проведенного сопоставительного анализа пословичного фраг мента языковой картины мира, организованного вокруг концепта «ЛЮ БОВЬ», в шведском, немецком, английском и русском языках можно выде лить универсальные установки культуры, присутствующие во всех четырех языках, национальные, вербализованные только в паремиях одного (реже двух языков) и специфическую расстановку акцентов в языковой картине мира того или иного народа-носителя соответствующего языка, что прояв ляется в конкретных идеях, реализующих определенную установку культу ры, или в используемых образах, или в присущих данному языковому со знанию метафорах и оппозициях.

Установки культуры, вербализованные во всех четырех рассмотренных языках, следующие:

1. Невозможность внешнего воздействия на возникновение чувства, ир рациональность любви.

2. Сила и длительность чувства.

3. Объект любви может быть любым.

4. Воздействие любви на людей.

Все остальные установки находят вербальное воплощение в одном или двух-трех языках: например, мысль о том, что не нужно рассказывать о своей любви, присутствует в шведском и русском языках;

соотношение силы и длительности любви отмечается в шведском и английском, как и то, что любовь должна иметь проявление в действенном внимании к свое му объекту;

идея о том, что в любви могут быть только двое, вербализо вана в шведском, немецком и русском, а то, что любовь — чувство неиз бежное, — в русском и немецком (но при этом в русском подчеркивается предопределенность судьбы, а в немецком — естественность возникнове ния чувства).

Такие установки, как продолжительность любви, прямо противоположны в шведском и русском языках в том, что касается женщин: женская любовь характеризуется как длительная (на всю жизнь) в шведском и кратковремен ная — в русском. Соотношение любви и страха прямо противоположно в русских и английских паремиях.

Некоторые установки двойственны во всех (или нескольких) проанализи рованных языках. Например, установка о длительности любви двойственна Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН во всех языках, установка о воздействии любви на человека, как и оценка самого чувства, двойственна в русском и шведском языках.

Ряд установок включает дополнительные конкретные национально об условленные реализации. Так, идея о том, что невозможно осуществить внешнее воздействие на возникновение любви, в английском языке имеет дополнительную реализацию: человек может контролировать чувство в мо мент его зарождения. При значимости этой общей установки для русского языка акцент делается на силовом воздействии, противопоставляются лю бовь и жалость. «Слепота» любви, по данным шведских паремий, присуща любви на этапе зарождения и проходит при убывании чувства, а по данным немецких паремий, это «приобретенное» качество. По данным английского языка, любовь лишь заставляет прищуриться. Установка, что влюбленный не замечает недостатков любимого, акцентирует в шведских паремиях та кой недостаток, как бедность объекта любви.

Национальными можно признать такие идеи, как неожиданность воз никновения влюбленности (русские паремии), оценка безответной любви (шведские), «бьет, значит, любит» (русские). Национально специфичной яв ляется группа паремий, отражающих опыт успешного ухаживания за объ ектом любви (английский язык), причины возникновения любви представ лены только в шведских паремиях. То, что с любимым время летит быстро, отмечают только русские единицы.

Персонификация любви, идея пути, движения присутствуют в паремиях всех четырех языков.

Из наличествующих в паремиях всех языков оппозиций три являются уни версальными: ЛЮБОВЬ — РАЗУМ;

ЛЮБОВЬ — ДЕНЬГИ и ЛЮБОВЬ — НЕНАВИСТЬ. При этом соотношение любовь — деньги однозначно только для паремий немецкого языка. В русском языке противопоставляются лю бовь и жалость, в английском любовь и знания.

При совпадении некоторых образов, например образа кашля во всех че тырех языках, большинство образов различно. Например, то, что любовь нельзя скрыть, представлено в шведских паремиях через образ соломы, вы глядывающей из деревянных башмаков, красного носа, в немецких — через образ ботинок, из которых торчит солома, и образ дыма, в русских — через образ шила в мешке. Недолговечность любви по принуждению подчерки вается в шведском языке сопоставлением с образами мокрого снега, кото рый, как известно, быстро тает, и искусственной красоты, т.е. макияжа, который тоже быстро стирается. В немецком языке не используется при родная реалия, но конкретизируется образ макияжа — крашеные щеки.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Оппозиция «любовь–разум» представлена в шведском языке через обра зы господина и слуги. Идея о том, что объект любви может быть любым, реализуется в шведских паремиях через образы природы и крестьянского быта: лилии, росы, грязи, коровьей лепешки, образы предметов традицион ного быта — пуховой перины и соломенного тюфяка, а в русских — через образ хозяйственно-бытовой жизни — козла, а также образы из религиоз ной сферы жизни русского народа — попа и поповой дочки. Идея предо пределенности судьбы выражается в русских пословицах с использованием слов-реалий традиционного быта — кривые оглобли, конь. Двойственность установки о длительности любви опирается в шведских паремиях на образ из мира природы — розы, рациональный подход в немецком языковом со знании подчеркивается тем, что любовь выбрасывается из «смысла», т.е.

из головы, а в русском подчеркивается эмоциональное начало — из сердца.

Взаимоотношение любви и брака является наиболее разработанным, в боль шей степени вербализованным в паремиологическом фрагменте английской языковой картины мира. При этом используются такие образные противо поставления, как прекрасный сад — поле крапивы, цветок — фрукт, брак расценивается как могила любви. Любовь и ненависть английское языковое сознание воспринимает через образ кровных родственников. При реализа ции установки о том, что влюбленный не замечает недостатков любимого человека, в русском языке используются следующие образные оппозиции, восходящие к фольклору и национальным зооморфным образам: черт — ягодка, сатана — ясный сокол, свинья — перепелочка, сова — сокол.

В рассмотренном фрагменте шведской паремиологической картины мира намечен гендерный фактор: «жертвой», игрушкой любви является обычно женщина: Krleken r ett stort barn, kvinnan r dess docka (Любовь — боль шой ребенок, женщина — его кукла). Кроме того, подчеркивается специфи ка именно женского отношения к любви: Krlek r en kvinnas hela livsroman (Любовь для женщины — это роман всей жизни).

Из метафор, представленных в паремиях, только одна «ЛЮБОВЬ — ОГОНЬ» находит воплощение в единицах трех языков: шведском, немец ком и русском, все остальные являются национально специфичными. Для шведского языка, в частности, характерны метафоры болезни, раститель ная метафора и метафорическая модель, уподобляющая любовь рвущейся ткани, подчеркивающая хрупкость чувства. Только в английских паремиях встречаем такие метафоры, как ЛЮБОВЬ — ВОЙНА и ЛЮБОВЬ — ИГРА.

Метафоры ЛЮБОВЬ — ЗЕРКАЛО и ЛЮБОВЬ — СТЕКЛО представлены только в паремиях русского языка.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Концептуальное представление в сравниваемых пословичных карти нах мира, таким образом, опирается на народные культурно-исторические традиции, вербализация установок культуры в каждом из рассмотренных языков базируется на образах, использующих реалии традиционного быта, фольклора, религии, природы соответствующей страны, что и обусловлива ет национальный характер паремий, отражение в них некоторых черт мен талитета народа-носителя языка.

*** Dundes A. On the Structure of the Proverb // Proverbium. 1975. № 25. S. 38.

Иванова Е.В. Пословичные картины мира. СПб., 2002. С. 4.

Strm F. Svenskarna i sina ordsprk. Stockholm;

Bonniers, 1926.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Раздел IV НАРОДНАЯ КУЛЬТУРА НА СЕВЕРЕ ЕВРОПЫ О.М. Фишман, С.В. Комарова ТЕКСТИЛЬНАЯ КУЛЬТУРА БАЛТИЙСКОГО РЕГИОНА В РАМКАХ ПРОГРАММЫ «ОТ БАЛТИКИ ДО УРАЛА»

В статье излагается один из итогов совместной работы двух творче ских коллективов — Российского этнографического музея (РЭМ) и Санкт Петербургского этноклуба «Параскева» — по изучению традиционной крестьянской текстильной культуры в рамках программы «От Балтики до Урала». У этноклуба имеется длительный опыт практической и научно прикладной деятельности по реконструкции восточнославянского текстиль ного пространства и восточного ковроткачества. Одним из важных резуль татов этой работы стало создание оригинальной структурно-семиотической модели описания текстильных предметов, с помощью которой устанавли вается их роль и место в конкретной этнической традиции, оценивается сама традиция1. Совокупность означенной методики и источниковедческого анализа этнографических памятников РЭМ, предпринятого при подготовке выставки «Серебряная нить, золотой челнок» (РЭМ, СПб., 1998 г.)2, а так же севернокарельского текстиля в рамках российско-финляндского проекта Rihma («Нить»), позволила не только по-новому оценить собрание, но и на метить определенный, новый аспект в изучении текстильных традиций на родов Балтийского региона3.


Термином «текстиль» обозначается обширная часть предметного мира культуры, выполненная из гибких (мягких) материалов в соответствующих этим материалам техниках. Для традиционного текстиля характерны мате риалы природного происхождения, а также его преобразования, идентич ные традиционным ремеслам, как создающим форму: прядение, плетение, ткачество, вязание, кожевенное дело, обработка мха, войлоковаляние, ши тье;

так и декорирующим форму: вышивание, нашивание, крашение.

Текстиль, как и любое другое проявление культуры, является опреде ленным текстом (это угадывается даже на основании термина «текстиль»), Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН который можно «прочесть», если знать правила его организации. «Грамма тика» состоявшейся материальной формы или группы форм предполагает наличие так называемого плана материала4, из которого изготовлен пред мет, плана техники, при помощи которого он изготовлен (включая соответ ствующее этому процессу оборудование) и самого плана предмета, опре деляющего место данной формы в картине мира исследуемой культуры и пространство использования предмета в определенный временной период.

Функции текстиля естественно заданы этими тремя планами. Внутренние возможности текстиля предоставляют широкое поле для создания различ ных объектов, обладающих одновременно (но с разным коэффициентом) гибкостью, мягкостью, прочностью, определенной плотностью, легкостью и впитываемостью.

С исторической точки зрения балтийский текстиль является самостоя тельной и оригинальной ветвью северноевразийской текстильной общ ности. Исток его самобытности обусловлен сочетанием балто-славянско германской и финно-угорской традиций, первые контакты которых относятся по меньшей мере ко II тыс. до н.э. В дальнейшем, на протяже нии четырех тысяч лет тесного соседства, они многократно пересекались, всякий раз дополняя друг друга и развивая старое5. Культурное простран ство стран «северного Средиземноморья» (Д.А. Мачинский) складыва лось в эпоху завоеваний викингов, первых государственных образований и христианизации.

С XI–XII вв. в европейской традиции убранства соборов стали исполь зоваться декоративные ткани, что говорит о высоком статусе ткани в это время. Готические храмы с каменными надгробьями, скульптурой в нишах вызывали необходимость разного рода покрывал, балдахинов, шпалер с би блейской тематикой и символикой (двойной крест, восьмиугольник, пяти-, шести- и восьмилепестковая роза, древо жизни, лоза). Позже, в эпоху барок ко, декоративные ткани сохранялись в католических соборах для украшения и заполнения пространства стен между окнами, колоннами и пилястрами6.

Храмовые ткани и «тканые стены», украшавшие и утеплявшие стены сред невековых замков, оказали значительное влияние на формирование кре стьянской традиции декорирования жилища шерстяными и льняными тка нями, на развитие народного текстильного искусства в целом. Вместе с тем в период Средневековья существовали строгие сословные регламентации в убранстве домов и в одежде людей. Так, в начале XIV в. даже в хозяйствах зажиточных латышских крестьян дозволялось иметь не более четырех ков ров и шести льняных тканей.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Рис. 1. Передники. Литва, Виленская губ.

и Литва, Виленская губ., Трокский у. Литовцы Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Рис. 2. Покрывало. Литовская ССР, д. Вертелкос Алитусского р-на. Литовцы Рис. 3. Ковер. Эстонская ССР, Хаапсалуский р-н, с/с. Кирбла, д. Лайкюлла. Эстонцы Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Рис. 6.

Рис. 4. Пояс.

Отрезок пояса.

Лифляндская губ., Лифляндская губ., Рис. 5. Пояс.

с. Ямма. Эсты приход Пейде, Лифляндская губ., д. Мазик. Эсты приход Мустель, д. Рахтла. Эсты Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН На протяжении всей истории текстиль Балтики в той или иной степе ни сохранял северно- и восточноевропейские ориентации. Это зависело от географического положения, конкретной исторической ситуации, этни ческого состава населения различных историко-культурных областей при балтийского региона. Очевидно тяготение стран Скандинавии, Финляндии и отчасти Восточной Прибалтики к художественно-ремесленным школам Западной Европы. В то же время в Литве, на востоке Латвии и Эстонии яв ственно ощущается славянское влияние (технологические приемы, структу ра тканей, материалы).

Если рассматривать «текстильное поле», характерное для культуры Вос точной Прибалтики в период XIX–XX вв., то можно отметить явное преоб ладание этой части предметного мира над другими как в реальном, так и в знаковом плане. Богатство и достоинство дома, человека, времени, в кото ром протекала его жизнь, оценивалось по количеству и качеству используе мого текстиля: развешивание ковров, полотенец, дорожек по стенам дома в праздник, несоразмерно большое количество отдельных деталей празднич ного костюма, например, до девяти наплечных покрывал и трех юбок, оде ваемых одновременно (латыши);

большое количество поясов, вязаных рука виц и перчаток (до нескольких сотен), используемых на свадьбе в качестве подарков со стороны молодой родственникам, гостям, духам-покровителям дома, клети, колодца и т.п. (литовцы, латыши, эстонцы и др.).

Технологически текстильное пространство этой региональной культуры представлено в первую очередь прядением, разнообразными техниками пле тения и ткачества, вязанием, обработкой кожи, немногими, но достаточно престижными, техниками валяния войлока (изготовление головных уборов).

Подобная ситуация приоритета естественным образом могла сложиться только в культуре, обладающей богатым текстильным опытом и имеющей постоянную возможность для расширения базы материала и техники.

Действительно, традиция местных текстильных материалов — льна и шерсти — имеет древние корни;

конопля и шерсть, а затем лен фиксируются археологами уже на границе I–II тыс. до н.э. Общая для всей Северной Ев разии традиция использования растительных волокон для тканей с прямым переплетением (полотняное, корзиночное) и шерсти для саржевых (вклю чая креп) претерпела на территории Восточной Прибалтики значительные изменения. Лен активно «заменил» шерсть в ряде саржевых изделий, в пер вую очередь в предметах убранства дома. В то же время шерсть оставалась преобладающим материалом для таких архаичных ритуальных изделий, как наплечные покрывала, платки, передники и пояса. При этом следует отме Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН тить, что текстильная культура Эстонии более тяготеет к шерсти, а Латвии и Литвы — ко льну.

В свое время мощный импульс, способствовавший развитию многих ремесленных и художественных контактов народов Балтийского региона, был дан благодаря уникальной системе торговых городов — Ганзейскому союзу — феномену общеевропейской истории и культуры. В числе самых ходовых товаров начиная с XVI в. были лен, пенька, сукна, полотно. В тек стильном импорте Запада до середины XVII в. господствовали дешевые немецкие сукна — померанские, бранденбургкие, ростокские, мейсенские, в меньшей степени — голландские норден-лакен, дозинкен, бауер-лакен, из английских — ратин и кирсей7. Среди шелковых тканей были известны штофы, атласы, брокаты, дамастины. Активные торговые связи способство вали знакомству с новыми текстильными материалами: хлопком и шелком.

Но процент использования этих «чужих» материалов оставался несоизме римо ниже по cравнению со «своими».

Более активно развивались контакты и заимствования на уровне плана техники. Текстильное и собственно инструментальное наследие народов Северной и Средней Европы и Восточной Прибалтики отражает разновре менные и многосторонние контакты и взаимовлияния. Они очевидны в ор ганизации и формах ткацкого ремесла. Наряду с традиционным домашним ткачеством со Средневековья в городах налаживалось цеховое, а в имениях местной аристократии — мануфактурное производство. Для постановки дела зачастую приглашались специалисты из известных центров: Франции, Фламандии, Силезии и Богемии. Их приток заметно усиливается в периоды религиозных гонений в странах Западной Европы. Известной латышской исследовательницей Айной Алсупе была установлена связь между распро странением в странах Северной Европы сложных узорных тканей с двойным утком (использовалось до 20 ниточек) с миграцией фламандских мастеров протестантов после разгрома гугенотов в XVII в.8 В силу этого уже в XIX в.

шерстяные покрывала и юбки с т.н. «фламандской розой» прочно вошли в крестьянский обиход.

Профессиональные ткачи привносили новые технологии, трудовые на выки, усовершенствованные орудия труда. Со всей очевидностью эти явле ния отражены лексикой крестьянского ткачества. Так, например, в первой половине XVIII в. фламандские ремесленники наладили производство тка ней типа дамаст/дамастин в шведских мануфактурах, а уже к концу этого века их производили в помещичьих мызах Лифляндии и Курляндии, но уже изо льна. «Льняной дамаст» можно было увидеть в это время во всех стра Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН нах Северной и Восточной Европы, где его использовали как покровы и обетные дары в церквях, в качестве санных и каретных покрывал, попон на лошадей.

Важно отметить, что заимствование техники отнюдь не всегда, как в при веденном примере, означало заимствование материала. Исследуемая куль тура склонялась либо к адаптации чужих форм к своим истокам, закрепляя заимствованные названия, либо заимствовала целиком только те объекты, которые изначально изготовлялись из привычного материала. Это сложные многоремизные техники, такие как кайшитинес у литовцев или узорный ат лас дрелли у латышей, ворсовая и узелковая техники, использующиеся для производства длинноворсовых шерстяных ковров рю, пришедших в юго восточную Прибалтику через финское посредничество из Швеции, а также «петельчатых» ковров9. Ковры этого типа изготавливались, как, впрочем, и теперь, на широконавойном ткацком стане способом простого прямого переплетения, а между каждыми 20–25 прогонами утка вводился ряд за вязывавшегося узелками узорообразующего ворса. Ковры XV–XVI вв. от личались толщиной, длинным ворсом;

в цветовой гамме преобладали цвета натуральной шерсти: белый, серый и черный. Расцвет крестьянского ков роткачества приходится на XVIII — первую четверть XIX в. Под влиянием ремесленных и фабричных тканей в крупных текстильных изделиях появ ляется новая композиция — центр и кайма, как в ковровых изделиях «высо кого» искусства. Со второй половины XIX в. происходит усиление яркости и декоративности тканых изделий за счет использования химических краси телей: ярко-розовый, зеленый, синий, голубой, темно-коричневый, желтый цвета в различных сочетаниях становятся традиционными.

Ковры, санные полости, попоны — обязательная часть свадебного при даного, элемент убранства свадебного поезда и помещения для свадебного пира у эстонцев, финнов и шведов. Существовал обычай, согласно которо му молодые во время венчания в церкви стояли на ковре;

ковер или шкуру медведя стелили под ноги молодым перед входом в дом. Весьма древними и многозначными были магические и обережные функции ковра. Они за ключались в самом материале (шерсть), технике изготовления (переплете ние, узелки), орнаментальных мотивах. На престижно-знаковую роль ков ров указывает обычай украшать их датами, надписями-благопожеланиями, именами и инициалами новобрачных. Все это способствовало расширению и усложнению текстильного поля рассматриваемой культуры.

Развитию плана техники активно содействовало также большое количе ство сначала рукописных списков, а затем печатной продукции по рукоде Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН лию и профессиональному ремеслу, высокий статус женщины-мастерицы, ремесленника в культуре. Начиная с первой четверти XVI в. до середины XVIII в. в Европе было издано около 100 альбомов орнаментов для вы шивки и тканья;

из них наиболее популярными во многих странах Балтики были опубликованные на немецком языке в XVIII в.: «Weber und Spinner», «Fr Haus», «Weber — Bild — Buch» и др. Среди традиционных для юго-восточной Прибалтики «крестьянских»

техник работы с нитью прежде всего следует выделить архаичные типы витья, «плетения на пальцах» («сетчатое плетение»), известного по архео логическим данным с XIII в., и «на дощечках», тканья на бердечке. В их числе — эксклюзивный вариант сочетания витья и тканья на дощечках (це лайне), который известен, согласно археологическим материалам, с VII в. и использовался только для каймы и заработки кромок латышских наплечных покрывал — виллайне, а также для тканья поясов.

Более развитые техники, связанные с двухремизным ткацким станком, — полотно (простое: одноцветное полосатое и клетка), ткани полотняного пе реплетения с уточным эффектом, различные варианты двухуточного тканья (переборы, браное, выборное), а также многоремизные техники: в первую очередь различные саржи (сочетание основной и уточной сарж), ткани, вы полненные на 4, 8 и более ремизках. Все эти техники всегда оставались в пространстве культуры, каждая из них был традиционно закреплена за каким-либо предметом или группой предметов, выполняемых из конкрет ного материала, способствуя созданию консервативного ядра культуры, определявшего в дальнейшем т.н. «лицо нации».

С прекращением деятельности мызных мануфактур профессиональные ремесленники вернулись к прежнему крестьянскому образу жизни, совме щая его с работой на заказ или рынок. Именно эта категория бывших ремес ленников, а также деревенские и хуторские кустари к началу XIX в. стали основой складывающегося в ряде стран слоя профессиональных сельских ткачей. В это же время вокруг крупных сельских поселений, местечек, го родов и предместий формируются ремесленные центры. По их числу вы деляется Латвия;

число ткачей, для которых ремесло было главным заня тием, только в одной Видземе (историко-этнографическая область Латвии) достигло 4 тыс. человек.

В условиях развития капитализма сельские ремесленники-кустари были вынуждены непрестанно совершенствоваться, осваивая все новые техники и методы ткачества. С 1870-х гг. в Эстонии и Латвии при содействии мест ных властей стали создаваться специальные общества кустарей, предпри Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН нимались попытки введения подобного обучения, в том числе и ткацким ре меслам, и в школах. Организаторы предполагали использовать опыт Дании, Швеции и Финляндии, где в школах преподавалось до 10 ремесел.

Повышению профессионального уровня деревенских ремесленников прежде всего способствовали ткацкие курсы при сельскохозяйственных обществах. Преподаватели курсов проходили подготовку в Скандинавских странах, так как разработанные там методики и программа обучения оказа лись наиболее приемлемыми для прибалтийского крестьянства. Кроме того, расходы на обучение в Швеции и Финляндии были ниже, чем в Германии или Франции.

Подлинный переворот в сельском ткачестве Прибалтики произошел в начале XX в., когда П. Вилюмсон реконструировал крестьянский ткацкий станок и опубликовал четыре книги образцов, в которых им был обобщен богатый опыт Скандинавии, Средней Европы и России. Его книги «Утро понедельника», «Утро среды» и «Утро четверга» получили множество меж дународных призов. Вслед за этим только в Риге было организовано около 150 «финских» курсов для осваивающих новые станки, технологии и «фин ские» ткани11. В результате комплекс орудий и приспособлений для обработ ки льна и шерсти, прядения и ткачества, существовавший в крестьянском обиходе, мало отличался от таковых у ремесленников, а техническое осна щение ремесленных мастерских юго-восточной Прибалтики и Финляндии к концу XIX в. достигло среднеевропейского профессионального уровня.

Несмотря на выраженную общность, ткачество народов Прибалтики имело значительные отличия, распространявшиеся на такие показатели, как доминирование тех или иных материалов, техник, видов изделий, системы декора, а также степени вовлечения текстильного производства в товарные отношения.

В числе ареально-культурных факторов значительной была роль ярма рок в городах и местечках, которые приурочивались к праздникам, в том числе и к дням святых — патронов ремесла и ремесленников, цеховых гиль дий и братств: в день св. Казимира (4 марта), св. Бригиты (7 октября) и др.

Христианский культ Богоматери и святых вобрал многие архаические пред ставления, связанные с сакральными функциями тканых даров, календарь закрепил конкретный ритм ткацкого производства. В народных календарях дни памяти святых остались отправными и в тех странах Балтики, где их культ был отменен со времен реформации (XVI в.). Осенние супрядки после дня св. Екатерины (25 ноября) знаменовали начало зимы;

строгий запрет на прядение и тканье соблюдался в день святой великомученицы Варва Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН ры (4 декабря), который считался «днем судьбы», а также св. Анастасии и св. Бригиты, охранительницы брака и рожениц. Нельзя было прясть и шить в «день весенней Богоматери» — на Благовещенье. Вместе с тем говорили:

«Если на Мартин день (10 ноября)» нет пряжи, то к маю не будет и ткани.

Традиция ярмарок сохранялась до XX в. Так, большая ярмарка в Виль нюсе — в день покровителя ремесленников св. Казимира — привлекала крестьян и горожан не только со всей Литвы, но и из Латвии, Белоруссии, Польши. Для Скандинавии, Финляндии, стран Восточной Прибалтики и сейчас традиционны рождественские базары, весенние ярмарки на Срете нье, а в Польше и Литве — также на Пасху и Масленицу.

С точки зрения плана предмета доминирующей функцией балтийского текстиля в XIX–XX вв. была функция покрывания. Различные варианты одежды: древние полотенчатые головные уборы;



Pages:     | 1 |   ...   | 14 | 15 || 17 | 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.