авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 |

«Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН © МАЭ РАН удк 94+80+39+75/78(4-012.1) ...»

-- [ Страница 17 ] --

головные, наплечные и набедренные покрывала, юбки, сарафаны, передники, рубахи, жилеты, каф таны, мужские штаны и мужские войлочные головные уборы;

многообраз ные предметы интерьера: покрывала на кровати, кресла, сундуки, ковры, одеяла, декоративные дорожки, наволочки, скатерти;

предметы, использо вавшиеся вне дома: санные полости, ковры для выезда в гости, конские по поны и т.д. — явно доминируют в общем списке текстильных изделий12.

Эта особенность находит свое подтверждение и в мифологии. Так, одним из основных символов латышской культуры является наплечное покрывало виллайне, метафорически приравниваемое и к небу, и к облакам, и к зелено му покрывалу Земли из трав и цветов, которое ткут дочери Солнца, Месяца, морские девы, когда приходит время готовиться к небесному браку13.

Иной вариант просматривается в литовской культуре, где, невзирая на доминирование покрывания в реальном плане, символом культуры является пояс (лента) юоста — текстильный объект, изначально изготавливаемый в архаичной технике «тканья на бердышке», отражающий другую, генетиче ски предшествующую покрыванию функцию: функцию обозначения грани цы, связывания, завязывания, освоения новой территории (дороги). Пояса и тесемки не только обязательный компонент женского и мужского костюма, традиционный предмет для подвязывания. У литовцев широкие тканые по яса (до 15 см шириной) использовали для пеленания детей, подвешивания колыбелей. Пояса и тесемки — традиционные предсвадебные и свадебные дары, число которых измерялось сотнями. Исходными материалами были шерсть, лен, иногда конопля. Во второй половине XIX в. вошли в употре бление фабричные хлопчатобумажные и гарусные нити, а с 1950-х гг. — шелк. В настоящее время сохранились все способы изготовления поясов Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН как для национального костюма, так и для престижно-знакового предмета, в том числе памятного подарка, символа гостеприимства, национального су венира и т.п. Подобное содержание символа и его тяготение к архаике дают основание предположить, что литовская культура, в отличие от латышской, более языческая и более воинственная.

Гражданская история Литвы, факт поздней христианизации переклика ются с напрашивающимися выводами. Эти же мотивы «считываются» и через фольклорные источники. Если бы культуры можно было обозначить как женские и мужские, то литовская культура, символом которой являет ся пояс — предмет, явно тяготеющий к мужскому пространству, окажется скорее культурой, обладающей мужскими характеристиками, а латышская, символом которой является наплечное покрывало, — женскими характери стиками.

Приоритетность функции покрывания продиктована как внутренним генезисом самого текстиля, так и особенностями жизни исследуемой культуры в данный период времени. Линия развития текстиля находится в своей высшей точке для традиционной крестьянской культуры, дальше ей в этой культурной модели развиваться некуда и движение происходит вширь — множится количество покровов, которые покрывают уже почти все предметы, растет их количество на одном объекте (одежда), усложня ются техники изготовления (до 20 ремизок), культура нуждается в каче ственном изменении.

В целом, роль ткачества в жизни народов региона была велика, что по зволяет назвать культуру Балтики «текстильной». Неслучайно в XIX в. — в период национального возрождения — именно крестьянские ткани и ко стюм стали осознаваться как ярчайшие символы народных культур регио на14. Актуализация культурного наследия в текстиле определила и своео бразие прикладного искусства Юго-Восточной Прибалтики и Скандинавии в XX в.

В связи с этим интересно отметить тот факт, что новый этап активного расширения традиционного текстильного поля культур региона, приходя щийся на 1970–1980-е гг., имел сходные признаки. С одной стороны, этот процесс отражал глубинную, характерную для этих культур потребность жить своей изолированной жизнью, для чего и использовался «эзопов язык»

ремесла, с другой стороны, это, конечно же, была своего рода рефлексия с теми же признаками избыточности, которые наблюдались на стыке тради ционной крестьянской и современной урбанистической культур15.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН *** Комарова С.В., Лысенко О.В. Ткань — Ритуал — Человек // Традиции ткачества славян Восточной Европы. СПб., 1992.

Выставка, открытая в РЭМ в марте 1998 г., демонстрировала многообразие текстильных традиций народов Балтийского региона: латышей, литовцев, эстонцев, а также финнов, ка рел, ингерманландских финнов и шведов на протяжении XVIII–XX вв. Более 500 музейных экспонатов, отобранных для показа, позволили проиллюстрировать историю и развитие тех нологии и инструментария сельского ткачества, складывающегося у народных мастеров под влиянием западноевропейских ремесленных традиций. Ковровые и тканые изделия, пред меты одежды, народные костюмы демонстрировали самобытные этнические черты культу ры, выраженные «языком нити», а региональные особенности в орнаментике, композиции, цвете, ярко обозначили то место, которое традиционное ткачество занимало в хозяйстве, быту, обрядах. Материал выставки был организован в предметно-сценической форме, «про чтенной» с позиции народной мифологии, обрядовой и религиозной культуры. Выставка состояла из введения и четырех разделов: «Тканье света» (ткацкая мастерская), «Небесная свадьба», «Небесные покровители (интерьер храма, часовни)» и «Ярмарка».

Fishman O.M., Komarova S.V. Vienankarjalainen tekstiili Venjan Etnograsen Museon ko koellmissa // Rihma — elmn lanka. Kajaani, 2000. S. 15–45.

Комарова С.В. Первичные уроки семантики традиционного славянского костюма // Художественное моделирование и народные традиции: материалы Второй междунар. науч.

конф. СПб., 1998. С. 28–33.

Материалы Балтийской этнографо-антропологической экспедиции (1952 г.): Тр. ИЭ АН СССР. Нов. сер. Т. XXIII / отв. Ред. Н.Н. Чебоксаров, Л.Н. Терентьева. М., 1954;

Слава М.К.

Латышская женская одежда и ее орнаментация (XVIII–XX вв.): автореф. канд. дис. М., 1955;

Вопросы этнической истории народов Прибалтики. По данным археологии, этнографии и антропологии: Труды Прибалтийской комплексной экспедиции. Т. 1 / под ред. С.А. Та ракановой и Л.Н. Терентьевой. М., 1959;

Древняя одежда народов Восточной Европы: сб.

М., 1986;

Зарина А.Э. 1) Одежда и украшения // Материалы и исследования по археологии Латвийской ССР. Рига, 1957. Т. 1;

2) Отражение развития производительных сил и произ водственных отношений в одежде латгалов VII–XIII вв.: автореф. канд. дисс. Рига, 1962;

Zarina A. 3) Seno latgalu apgrbs 7.–13. gs. Rga, 1970;

4) Lbieu apgrbs 10.–13. gs. Rga, 1988;

Давидан О.И. Ткани из курганов Юго-Восточной Приладожья // Кочкуркина С.И. Памятники Юго-Восточного Приладожья и Прионежья. Петрозаводк, 1989;

Хвощинская Н.В. Бронзовые украшения на одежде населения Балтийского региона // Проблемы этнической истории и ме жэтнических контактов прибалтийско-финских народов: сб. науч. тр. СПб., 1994. С. 44–49.

За последние десятилетия XX в. было издано немало новых работ о народном костюме Балтийского региона, которые мы не имеем возможности здесь указать в силу отсутствия их в библиотеках России.

Начюлене Д. О проблеме синтеза текстильного панно в интерьере // Искусство Прибал тики: Статьи и исследования. Таллин, 1981. С. 292–293.

Дорошенко В.В. Торговля и купечество Риги в XVII веке. Рига, 1985. С. 68, 151, 155.

Alsupe A. Audji Vidzem 19 gs. Otraj pus un 20.gs. akuma. Rga, 1982.

Sirelius U.T. 1) The Ryitijy-Rugs of Finland. A historical study. Helsinki-Zwicau, 1926;

2) Ryor Textilhistorisk underskning. Helsingfors, 1924;

Alsupe A. Audji Vidzem 19 gs.;

Glemait M. Lietuvi tautiniai drabuiai. Vilnius, 1955;

Глемжайте М.И. Народное прядение Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН и ткачество литовцев (по материалам Купишкого р-на Шауляйской обл. Литовской ССР // КСИЭ. 1952. XV. С. 39–51;

Lietuviu, liadies menas. I knyga / сост. J. Balikonis, M. Glemait, H.Kairikstyt-Jacinien. Vilnius, 1957. C. X–XI;

Lietuvi liadies menas. Juostos / сост.

A. Miknaite, J. Balikonis. Vilnius, 1969. C. XXI.

Alsupe A. Audji Vidzem 19 gs. S. 203–206;

Вундер Э. О возможном происхождении мо тивов орнамента южноэстонской народной вышивки // Народное прикладное искусство. Ак туальные вопросы истории и развития: сб / отв. ред. С. Цимерманис. Рига, 1989. С. 201–203.

В работах этих авторов приведена обширная литература.

Alsupe A. Audji Vidzem 19 gs. S. 99–105.

Glemait M. Lietuvi tautiniai drabuiai. Vilnius, 1955;

Latvieu tautu maksla XIX–XX gs.

Tekstilijas. Rg, 1962. T. II;

Latvieu tautu maksla XIX–XX gs. Aprbs. Rg, 1967. T. III;

Iva nova G., Madre I. Joustu raksti. Rg, 1968;

Linnus H. Tikand eesti rahva-kunstis. Tallinn, 1955.

T. I;

1973. T. II;

Эстонская народная одежда XIX и начала XX века / редколл. В.Н. Белицер, А.Х. Мора, Х.А. Моора. Таллин, 1960;

Kuma H. Eesti rahvavaibad. Tallinn, 1976;

Vunder E.

Luna-eesti taimtikandi pritolu // Eesti NSV Teaduste Akadeemia toimetised. 1981. № 1. L. 57–75.

Рыжакова С.И. Латышские наплечные покрывала — виллайне / Живая старина. 1996.

№ 3. С. 10–12.

Историко-этнографический атлас Прибалтики. Одежда / отв. ред. Г.С. Маслова. Рига, 1980;

Народное прикладное искусство…;

Latvieu tautas trpi. I. Vidzeme / Sast. Z. Bremze, V. Rozenberga, I: Zimite. Rg, 1995;

II: Kurzeme. Rg, 1997. III: Latgale. Rg, 2003.

Консин К. Развитие народных традиций в работах современных мастеров Эстонии (на примере работы объединения «Уку») // Стенограмма Всесоюз. конф. по проблемам развития совр. народного искусства в свете постановл. ЦК ЦПСС «О народных художественных про мыслах». М., 1977. С. 281–285;

Latvieu msdienu tautas mksla / сост. G. Ivanova. Rg, 1981;

Lietuvos gobelenes / сост. D. Rekertaite-Naiulien, S. Stelingen. Vilnius, 1983.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Е.В. Лебедева ФИНСКОЕ КРЕСТЬЯНСТВО САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЙ ГУБЕРНИИ В XIX — НАЧАЛЕ XX вв.:

ОСОБЕННОСТИ ЭКОНОМИЧЕСКОГО И СОЦИОКУЛЬТУРНОГО РАЗВИТИЯ Статья подготовлена в рамках проекта, поддержанного Фондом Герды Хенкель (Германия) В данной статье на основе проведенных к настоящему времени иссле дований1, материалов земской статистики и документов из фондов Цен трального государственного исторического архива Санкт-Петербурга рассматриваются некоторые аспекты социальных, экономических и этниче ских процессов, развивавшихся в среде финского крестьянского населения Санкт-Петербургской губернии на протяжении исследуемого периода.

Финские крестьяне оказались в составе населения Российской импе рии в XVIII в. Однако история появления финнов на территории Северо Запада уходит корнями в предшествующие столетия2. В 1617 г. по условиям Столбовского мира Ингерманландия (шведское название Ижорской земли) перешла от России к Швеции, в состав которой входила в то время терри тория Финляндии. На опустевшие вследствие ухода православного населе ния земли шведские власти переводили крестьян из внутренних областей Финляндии, освобождая их от несения военной службы и уплаты податей.

Параллельно шло спонтанное переселение жителей из различных финских провинций Швеции3. В ходе Северной войны (1700–1721) территория Ин германландии была возвращена России и стала заселяться крестьянами — «переведенцами» из других регионов страны, однако еще в 1730-е гг. финны составляли около 40 % крестьянского населения края4. В дальнейшем основ ной тенденцией в динамике численности финнов было снижение их доли в общем составе крестьянства губернии при росте абсолютных показателей:

в середине XIX в. — около 70 тыс. человек, в 1897 г. — 107 006 человек (или 15,5 % сельского населения губернии), в 1920 г. — 120 388 человек5.

Для финских жителей Ингерманландии возвращение этой территории в состав Российской империи сопровождалось изменением социального по ложения, притом что род занятий подавляющего большинства из них остал ся прежним. Главным аспектом этого изменения явился переход в крепост ное состояние. В период шведского господства финские крестьяне являлись лично свободными арендаторами на землях шведских помещиков. После основания в 1703 г. Санкт-Петербурга Петр I, привлекая дворян к переселе Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН нию в новую столицу, щедро жаловал им как порожние, так и заселенные земли в Ингерманландии, так что за период с 1710 г. по 1745 г. по именным указам было роздано в вотчину 2 992 двора с населением 10 996 душ м.п.

(по другим сведениям, помещикам в 1710–1743 гг. перешло 4 159 дворов и 11 231 душа м.п.)6, большую часть которых составляли финны. Второй по численности (после помещичьих) категорией стали дворцовые кре стьяне (к примеру, только в ведомстве Царскосельского дворца оказались 33 «чухонские» деревни). Финны составили также основу особого разряда «комендантских» (находившихся в ведении коменданта Петропавловской крепости) крестьян, и лишь небольшая их часть принадлежала к категории государственных крестьян.

Второе важное изменение касалось смены формы землепользования, в значительной степени предопределявшей развитие социальных процессов в крестьянской среде. На территории Финляндии основной формой земле пользования являлась участковая (т.н. торпы). Последствием присоедине ния к России явилось насаждение поземельной общины русского образца, характеризовавшейся систематическими переделами земли по количеству душ мужского пола и круговой порукой в несении повинностей, так что финские крестьяне оказались в условиях тройного закрепощения: государ ственного, частновладельческого и корпоративного, что обусловило отсут ствие свободы передвижения, возможностей для социальной мобильности, права выбора занятий.

Процессы внутрисословной мобильности, социальной и имуществен ной дифференциации затруднялись прежде всего действовавшим в общине механизмом уравнительного перераспределения земли. Перемещения кре стьян между имущественными группами, как и в русской деревне, в зна чительной степени были связаны с циклом развития семьи (в частности, с изменениями числа взрослых работников) и не приводили к выраженному социальному расслоению7. Препятствием к этому служило и относительно слабое развитие в финской деревне промысловой деятельности, являвшей ся в столичном регионе основным фактором формирования крестьянских капиталов. Активным занятиям отхожими промыслами и территориаль ным перемещениям мешало, в частности, незнание русского языка. Со временники указывали на привязанность к месту своего жительства как на характерную черту финского крестьянина. Так, например, автор военно статистического обозрения Санкт-Петербургской губернии отмечал, что финн «всегда предпочитает домашние занятия посторонним промыслам и не отважится ходить в заработки;

он для одного лишь базарного торга Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН оставляет курную свою избу и пускается в ближайший город, чтобы сбыть сельские свои продукты. Если же некоторые из чухон и отправляются для заработок в Петербург, Кронштадт и другие окрестные города, то обыкно венно берут на себя самые грубые и тяжелые работы (как, например, очист ку сорных и других мест, чистку труб, копку льда и т.д.)»8. Действительно, существовал ряд занятий, практиковавшихся в столице именно финнами: к их числу принадлежала, например, основная часть петербургских трубочи стов;

традиционным элементом масленичных гуляний в столице были лег кие извозчики на «финских» санях, которых называли «вейками» (от фин.

«veikko» — парень, брат). Однако процент отходников среди финнов оста вался незначительным.

В целом для финских крестьян в данный период были характерна по требительская трудовая этика и соответственно экономическое поведе ние минималистского типа, при котором основной целью хозяйственной деятельности являлся выход на уровень доходов, позволяющий уплатить подати и обеспечить насущные потребности. Происходивший в данный период в крестьянской среде переход к экономическому поведению мак сималистского типа, направленному на получение прибыли и приумноже ние собственности на основе рационализации трудовой деятельности и введения инноваций, происходил у финских крестьян в целом медленнее, чем у русского и в особенности немецкого сельского населения губернии, прежде всего в силу крайне неблагоприятных рамочных условий: основ ная масса финских крестьян проживала в мелких и средних частновла дельческих имениях с барщинной формой эксплуатации (расположенных при этом в наименее пригодных для занятий земледелием, даже по меркам Северо-Запада, зонах Санкт-Петербургской губернии). Для таких имений был характерен повышенный уровень контроля и опеки со стороны зем левладельцев, а также самая высокая в пределах губернии податная на грузка (объем платежей, приходившихся на десятину земли), что в зна чительной степени препятствовало развитию хозяйственной инициативы крестьян. Хозяйство носило экстенсивный характер, в ходу были прими тивные орудия труда, не эволюционировавшие на протяжении столетий, преобладала неглубокая обработка почвы, помимо традиционного трех полья, практиковалась и подсечно-огневая система земледелия. Таким об разом, в первой половине XIX в. финские деревни в целом уступали по уровню экономического развития не только находившимся в привилеги рованном правовом положении подстоличным немецким колониям, но и селениям русских крестьян.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Заданные правительственной политикой условия оказали значительное влияние на развитие не только социальных и экономических, но и этнокуль турных процессов в среде финского крестьянского населения региона, а также в определенной степени и на характер межэтнических отношений.

Первый период сосуществования русских и финских крестьян региона ознаменовался многочисленными конфликтами. В их основе лежала уста новка на необходимость заселения приграничных земель русским право славным элементом и обеспечение последнему приоритетных условий за счет ущемления экономических прав «ненадежного», с точки зрения рос сийских властей, финского населения, в соответствии с которой был санк ционирован перенос множества располагавшихся на данной территории финских деревень и сгон их жителей с обработанных участков на целину.

Помимо этого, имели место многочисленные случаи самовольных захватов принадлежавших финнам земель русскими крестьянами-переведенцами.

Пытаясь противодействовать этому, финские крестьяне не допускали пере веденцев к их обработке, скашивали отошедшие в пользование последних луга, а в случае сопротивления со стороны русских, по свидетельствам рос сийских чиновников, «не только бранились, но и дрались, а иным и головы проломали»9. Часть выселенных финских крестьян, которой не удалось вос становить свои хозяйства на новых местах, была отпущена на заработки в столицу, положив начало городской финской диаспоре.

На протяжении последующего периода существование финских крестьян в идентичных с русскими правовых, социально-экономических и природно климатических условиях привело к стиранию различий между ними в сфе ре материальной культуры, где этноспецифические элементы со временем уступили место общерегиональным, а также к активному взаимовлиянию в сфере духовной культуры. Необходимо отметить, что религиозные права финского населения, оговоренные при заключении Ништадского мирного договора со Швецией в 1721 г., в полной мере соблюдались российскими властями. На территории губернии действовало более 30 финских люте ранских приходов, руководимых как местными, так и прибывавшими из Финляндии священниками, так что церковь в данном случае в полной мере могла играть свою роль как основной фактор сохранения национальной и культурной идентичности в условиях инонационального и иноконфессио нального окружения. Тем не менее принадлежность финнов к лютеранству и связанная с этим специфика народных традиций не являлись препятстви ем к формированию в местах их тесного соседства с русским населением локальной культуры и местных обычаев, объединявших жителей русских и Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН финских деревень. Так, христианские праздники (Пасха, Рождество и т.д.) зачастую отмечались финнами дважды — по лютеранскому и совместно с соседями по православному календарю. При отправлении религиозных обрядов порой имело место соединение элементов, характерных для раз личных конфессий. Бывали и случаи формирования локальных обычаев на основе языческих верований, бытованию которых пытались противодей ствовать как лютеранские, так и православные священники10.

Говоря о субъективной готовности финнов к принятию в свою среду представителей других этносов, можно упомянуть о подходе к занятию «питомническим промыслом», заключавшемся в содержании крестьянски ми семьями сирот из воспитательных заведений Петербурга. Финны, в от личие, например, от немецких колонистов, брали на воспитание детей неза висимо от национальности и вероисповедания. Часть из них впоследствии оставалась жить в финских деревнях и, фиксируясь в переписях как русские и формально оставаясь в православии, полностью ассимилировалась в фин ской среде. Они говорили по-фински, посещали лютеранскую церковь, где служба велась на понятном им языке, и фактически становились членами финских семей, наследуя имущество в случае отсутствия собственных де тей. При этом финны отличали «питомцев» от собственно русских и назы вали их в быту «ольховые (т.е. ненастоящие) русские»11.

Относительно итогов социального развития финского крестьянства к ис ходу дореформенного периода можно констатировать, что предусмотрен ное правительственной политикой вовлечение в систему существовавших на тот момент в стране административных, социальных и экономических структур и отношений, сопровождавшееся искусственным сдерживанием ряда социальных процессов, интенсивно шедших в аналогичный период в аграрном секторе Финляндии, привело к нарастанию несоответствий меж ду социальной структурой материнского этноса и оторвавшейся от него в XVIII в. этнической группы.

Период буржуазных реформ 1860–1870-х гг. стал переломным этапом в истории финского крестьянства региона: наряду с обретением личной свободы он ознаменовался поэтапным отходом от навязанных в свое вре мя государством форм хозяйствования, интенсивным развитием нацио нальной культуры, ростом этнического самосознания. Необходимо, однако, подчеркнуть, что позитивные процессы последовали далеко не сразу по сле произошедшего в ходе реформ изменения рамочных условий. Напро тив, для первых пореформенных десятилетий было характерно ухудшение социально-экономической ситуации в финской деревне, связанное в значи Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН тельной мере с ослаблением внешнего контроля и в еще большей степе ни — с неблагоприятными исходными условиями, с которых финские кре стьяне «стартовали» в новую эпоху: именно на барщинные земледельческие имения пришелся максимальный (в пределах губернии) объем «отрезков»

(отрезанной в пользу помещиков крестьянской земли) и одновременно мак симальный объем выкупных платежей в расчете на десятину земли.

В ситуации ослабления контроля со стороны помещика и государства сохранялись и законодательно поддерживались позиции крестьянской об щины как важнейшего регулятора хозяйственной деятельности каждого отдельного двора. Вместе с тем исследования показывают, что сама общи на переживала в пореформенный период существенные трансформации, наиболее важной из которых являлось постепенное затухание распредели тельной функции и, следовательно, уравнительных механизмов. Эта тен денция к долговременному пользованию землей получила наиболее яркое выражение в финской деревне. Сразу после отмены крепостного права в большинстве общин губернии был произведен радикальный («коренной») передел земли. Впоследствии крестьяне ограничивались лишь «частными»

переделами, в ходе которых основная часть надела не подвергалась измене ниям. На смену принудительному севообороту приходило «пестрополье», при котором каждый крестьянин использовал свои пахотные угодья по соб ственному усмотрению. Отсутствие переделов было выгодно прежде всего тем, кто сумел сосредоточить в своих руках значительную часть общинной надельной земли. В «законном» порядке получить дополнительную долю из общинной земли было возможно, приняв на себя обязательство по упла те повинностей за соответствующее количество душевых наделов. Однако были и многочисленные случаи, когда этот принцип нарушался. К примеру, богатые крестьяне финской деревни Мертути Санкт-Петербургского уезда сразу после отмены крепостного права захватили земли у бедняков своего селения и соседней деревни Мотторово, воспользовавшись их неспособно стью обработать своими силами все выделенные им полосы, и в течение нескольких десятилетий пользовались присвоенными участками, притом что все платежи по ним несли законные владельцы12. Таким образом, уже в первые годы после буржуазных реформ в финской деревне установился практически подворный характер владения наиболее ценными угодьями, в разработку которых вкладывался труд семьи.

В пореформенный период усилилось влияние рынка на крестьянское хозяйство. Тем не менее это не привело к существенным изменениям в эко номическом поведении финских крестьян. В отличие от немецких колони Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН стов, которые реализовали товарные излишки, большинство финских (как и русских) крестьян в целях выживания выбрасывали на рынок часть необ ходимого продукта, порой подрывая производительные силы собственного хозяйства. Хлеб они продавали зачастую уже осенью, по минимальным це нам, а весной вынуждены были покупать его по максимальным, преимуще ственно в долг, в счет отработок. Молочные продукты, в том числе необхо димые для пропитания семьи, также продавались по минимальным ценам посредникам («барышникам»), так как доставка небольших партий моло ка своими силами в город была нерентабельна. По количеству коров на хозяйство немцы существенно уступали финнам, однако продуктивность коровы в немецких колониях была в три раза выше в силу лучших условий содержания. В ситуации, когда возможности для экстенсивного развития молочного скотоводства, являвшегося основой благосостояния подавляю щего большинства финских волостей, были исчерпаны, путь к повышению его уровня лежал через внедрение рациональных методов хозяйствования, однако этот процесс затронул лишь небольшую часть финских хозяйств.

Описывая общую картину, наблюдатели отмечали, что крестьянский скот «худой, маломочный, непородистый, содержится грязно, кормится скуд но, лишь постольку, чтобы не пасть с голоду»13. Попытки способствовать развитию рыночного хозяйства при помощи кредита, предпринимавшиеся земством, не принесли успеха: привыкшие к патерналистскому отношению со стороны помещика либо государства, крестьяне воспринимали кредит как безвозмездную помощь, которую тратили на потребительские нужды, вместо того чтобы, как это предполагалось, вкладывать в развитие хозяй ства14. Ссудно-сберегательные товарищества, организованные земством в 1860-е гг. в финской (так же как и в русской) деревне, в большинстве своем разорились в течение нескольких лет (в отличие от таковых в немецких колониях).

В материалах многочисленных комиссий, создававшихся с целью выяс нения причин наметившегося в пореформенный период упадка сельского хозяйства губернии, говорится об общих проблемах петербургской дерев ни без выделения русских и финнов в отдельные группы. В числе главных проблем (наряду с формальным сохранением общины, малоземельем, тяже стью налогов) члены таких комиссий неизменно упоминали о субъективных предпосылках развивавшихся негативных тенденций, указывая на недоста точно высокий образовательный и нравственный уровень крестьян.

В 1870-е гг. комиссия, созданная при Санкт-Петербургской губернской земской управе, поставила данный аспект во главу угла и предприняла по Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН пытку объединить в целях воспитательного воздействия на крестьянство усилия местных органов управления и приходских священников, полагая, что «духовенство — это большая сила, через которую можно проводить в народ понятия нравственности и уважения человека к человеку»15. В ходе деятельности комиссии, однако, выяснилось, что работа с православными крестьянами в этом направлении затруднена тем, что они вообще редко по сещают церковь, так что, по словам священников, «поучать почти некого».

Финские крестьяне, как свидетельствовали пасторы, были гораздо более ак куратны в посещении служб, но желаемого воздействия на их повседневное поведение проповеди не оказывали16.

Общей для русской и финской деревни бедой, с которой пытались со обща бороться представители земских органов и церковные деятели, было усилившееся в пореформенный период распространение пьянства. До от мены крепостного права в помещичьей деревне было запрещено устройство кабаков. После реформы, помимо открытия питейных заведений на закон ных основаниях, повсеместным явлением стала безлицензионная торговля спиртным. Проблема приобрела общественное звучание, так как крестьяне не только лишались в питейных заведениях всех своих средств, но и за частую продавали многое из необходимого в хозяйстве, разорялись, и их содержание ложилось бременем на общину. Крестьяне осознавали пагуб ность этого пристрастия и наносимый им вред, но в ряду мер по борьбе с ним указывали прежде всего на необходимость ужесточения внешнего кон троля и закрытия питейных заведений в праздничные дни.

С большой обеспокоенностью члены изучавших причины упадка дерев ни комиссий говорили о том, что появившаяся после отмены крепостного права свобода в выборе занятий и близость Санкт-Петербурга побуждали крестьян к сознательному отказу от тяжелого сельскохозяйственного труда даже при наличии достаточно благоприятных для этого условий.

С описанными выше процессами было связано и нищенство, ставшее во второй половине XIX в. бичом столичной губернии. Рост нищенства был следствием снижения роли пореформенной общины в обеспечении соци альной защиты нетрудоспособных членов, вынужденных искать средства существования за ее пределами. Однако для многих оно становилось при быльным промыслом. Как отмечали члены губернской комиссии по искоре нению нищенства, созданной в 1866 г., среди нищих было много вполне здоровых и трудоспособных. В документах комиссии неоднократно упоми нается о высокой доле среди нищих губернии местных финских крестьян.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН В их числе была целая категория таких, которые, имея хозяйство, покида ли деревню со всей семьей, нанимались на поденную работу на предпри ятия в окрестностях города, а жену и детей отправляли просить подаяние.

Собранная милостыня тратилась на пропитание, а заработанные поденной работой средства по окончании срока найма увозились в деревню17. Впро чем, множество финнов занималось и «традиционным» нищенством, вы зывая крайне негативное отношение к себе со стороны местных властей.

«В С.-Петербургском уезде большее число нищих есть финны, — отмеча лось в собранных губернской комиссией “Сведениях о нищенстве”, — кото рые, по врожденной своей лености и тунеядству, в большом количестве раз брелись по всему уезду для прошения милостыни, собирая которую днем, они пропивают ее вечером в питейных домах»18.

В первые пореформенные десятилетия наблюдалось значительное раз личие в отношении уровня экономического развития между основной ча стью местных ингерманландских финнов и крестьянами из Финляндии (а также родственными финнам в этническом и конфессиональном отношении эстонцами), активно переселявшимися в Санкт-Петербургскую губернию во второй половине XIX в. по причине земельного голода на родине. Эти переселенцы обладали приобретенным в условиях более высокоразвитых в аграрном отношении Финляндии и Прибалтики опытом ведения рацио нального хозяйства. При полном отсутствии материальной поддержки, беря в аренду болотные участки, в течение двух-трех лет они, благодаря четко отлаженной технологии освоения целины, выходили на уровень, позволяв ший приступать к уплате арендных платежей, а еще через некоторое время налаживали ориентированное на рынок хуторское хозяйство молочной спе циализации. Даже в самом отсталом в экономическом отношении Гдовском уезде переселенцы сразу вводили 4–5-польные севообороты, у каждой се мьи в среднем было по 2 лошади и 3–4 коровы. К концу 1880-х гг. в губер нии насчитывалось более 650 собственников из Финляндии и Прибалтики, купивших 57 тыс. десятин земли. Помимо этого, 45,5 тыс. десятин были арендованы переселенцами под хутора19.

Указанные различия между переселенцами из Финляндии и ингерман ландскими финнами стали менее заметны к концу XIX в. На рубеже XIX– XX вв. в социально-экономическом развитии финской деревни Ингерман ландии произошли существенные сдвиги, особенно ярко проявившиеся в ходе реализации аграрной реформы П.А. Столыпина, в результате которой именно финны составили основную часть крестьян, вышедших из общины Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН на хутора и отруба. Говоря о предопределивших эти сдвиги факторах, сле дует отметить, что, помимо изменения правового статуса крестьян и пре кращения земельных переделов, пореформенный период ознаменовался новыми явлениями в этносоциальном развитии финской деревни Северо Запада.

Прежде всего необходимо указать на активно шедший в последние де сятилетия XIX в. процесс внутриэтнической консолидации. Финские кре стьяне оказались на территории России задолго до окончания складывания финской нации и, соответственно, не были едины в этническом отношении.

Две основные группы составляли эвремейсет (переселенцы из прихода Эу ряпяя, занимавшего северо-западную часть Карельского перешейка) и са вакот (уроженцы области Саво в восточной Финляндии). Русские жители края называли представителей обеих этих групп чухонцами или маймиста ми («человек земли», «туземец»), не придавая значения имевшимся между ними различиям в сфере материальной (национальная одежда) и духовной (диалекты) культуры. В пореформенный период происходит постепенное вытеснение культуры эвремейсетэ, стоявшей на более высоком уровне, культурой савакот, диалект которых, более близкий к собственно финскому, становится основой для общего языка. Уже к началу XX в. этнонимы са вакот и эвремейсет заменяются общим самоназванием «ингерманландские финны», подчеркивавшим обособленность этой группы от жителей Фин ляндии, обозначавшихся термином «суоми».

Еще одним важным аспектом этносоциального развития являлся актив но протекавший в пореформенный период процесс восполнения социально профессиональной структуры финского населения губернии, результатом которого стало формирование прослойки ингерманландской интеллиген ции, представленной журналистами, писателями, поэтами и музыкантами, но прежде всего — школьными учителями, подготовка которых осущест влялась в открытой в 1863 г. учительской семинарии в с. Колпаны. Нужно отметить, что до реформ 1860–1870-х гг. в силу экономической слабости финской деревни, недостатка средств на содержание школ, отсутствия дли тельной традиции школьного образования в крестьянской среде на момент вхождения Ингерманландии в состав России обучение детей в финской деревне часто сводилось к двум-трем неделям занятий, непосредственно предшествовавшим конфирмации. Теперь же школа заняла полагающее ся ей место как важнейший фактор сохранения культурной идентичности.

Деятельность первого поколения национальной интеллигенции придала мощный импульс развитию этнического самосознания ингерманландских Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН финнов, ярким проявлением которого явилось выдвижение в начале XX в.

требования национально-культурной автономии. Важную роль в этом про цессе сыграла и активная позиция финской диаспоры Санкт-Петербурга (во второй половине XIX в. в столице проживало более 15 тыс. «финляндских уроженцев»), осуществлявшей просветительскую работу в среде ингерман ландского крестьянства и являвшейся своего рода связующим звеном между населением Финляндии и Ингерманландии.

Общему культурному и национальному подъему сопутствовал прогресс сельского хозяйства, выразившийся в открытии в финской деревне сельско хозяйственных школ, организации земледельческих обществ (к 1912 г. их насчитывалось уже 12), снабженческих и сбытовых кооперативов, быстром увеличении численности построенных на рациональных началах и ориенти рованных на рынок хозяйств20. При подведении в 1915 г. итогов столыпин ской аграрной реформы восемь финских крестьян были названы «наиболее выдающимися сельскими хозяевами» губернии21. При этом в материалах Губернской землеустроительной комиссии подчеркивалось, что ни одно из финских хозяйств не относилось к категории крупных (при выходе на хуто ра и отруба их владельцы получили земельные участки в 7–18 десятин, до половины площади которых приходилось на болота). Успех был достигнут прежде всего «благодаря проявленной хозяевами инициативе, интересу к вопросам сельского хозяйства и старанию ввести в практику те или иные улучшения»22. Все названные хозяева выписывали специализированные журналы, пользовались консультациями инструкторов-агрономов, являлись активными участниками земледельческих обществ и победителями регио нальных сельскохозяйственных выставок.

Одновременно с повышением эффективности земледельческого труда на рубеже XIX–XX вв. значительные масштабы принял неземледельческий от ход, увеличился диапазон промысловых занятий. Вместе с тем расширение границ Санкт-Петербурга и строительство железных дорог сделали для зна чительной части финских крестьян возможной работу в городском секторе экономики без смены места жительства, что вело к ускорению в среде ин германладских финнов процесса урбанизации в такой форме, как проникно вение в среду сельского населения характерных для города норм, образцов поведения, элементов материальной и духовной культуры. К концу XIX в. в финской деревне в целом уже отдавалось предпочтение приобретавшимся в городе предметам массового производства и не имевшей этнических черт одежде жителей пригорода.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Таким образом, включение в систему российских правовых и социально экономических отношений предопределило значительное отставание фин ских крестьян Ингерманландии от сельского населения Финляндии, где аграрная модернизация осуществлялась более высокими темпами. И лишь на исходе описываемого периода ингерманландские финны смогли прибли зиться в отношении социально-экономического развития к своим бывшим соотечественникам — крестьянам Финляндии — и в определенной степени превзойти в данном отношении другие этнические группы сельского насе ления региона. При этом следует подчеркнуть тесную связь и взаимообус ловленность социокультурных и экономических процессов, шедших в сре де финского крестьянства Санкт-Петербургской губернии в XIX — начале XX вв.

*** См., например: Гадло А.В., Верняев И.И., Егоров С.Б., Чистяков А.Ю. Этнографиче ское изучение Северо-Запада России. СПб., 2004;

Прибалтийско-финские народы России / отв. ред. Е.И. Клементьев, Н.В. Шлыгина. М., 2003;

Современное финно-угроведение.

Опыт и проблемы. Л., 1990;

Проблемы этнической истории и межэтнических контактов прибалтийско-финских народов. СПб., 1994 и др.

Аакадемик А. Шегрен высказал мнение, что их переселение могло начаться еще по сле заключнеия Ореховецкого договора 1323 г., когда западная часть Карельского перешейка отошла к Швеции. См.: Sjgren A.I. ber die nnische Bevlkerung des St.-Petersburgischen Gouvernements und ber den Ursprung des Namens Ingermanland. SPb., 1833. S. 4.

По мнению ряда российских и финских ученых, основная масса финских крестьян пере селилась самостоятельно. См., например: Шаскольский И.П. Переселение финских крестьян в Ингерманландию в XVII в. // Население Ленинградской области: материалы и исследова ния по истории и традиционной культуре. СПб., 1992. С. 86.

По данным переписи 1732 г. из 58 979 душ о.п., составлявших население трех из четы рех уездов Санкт-Петербургской губернии, 37,6 % приходилось на долю финнов, 24 — на долю ижор и около 27 % — на долю русских. См.: Троицкий С.М. О некоторых источниках по истории землевладения в Ингерманландии в первой половине XVIII века // Источниковед ческие проблемы истории народов Прибалтики. Рига, 1970. С. 117–119.

См.: Выскочков Л.В. Об этническом составе сельского населения Северо-Запада России (вторая половина XVIII–XIX вв.) // Петербург и губерния: Историко-этнографические ис следования / сост. и отв. ред. Н.В. Юхнева. Л., 1989. С. 123.

Троицкий С.М. Указ. соч. С. 123.

Подробнее см.: Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII — начало XX в.): в 2 т. СПб., 2003. Т. 1. С. 128–129.

Военно-статистическое обозрение Российской империи. Санкт-Петербургская губер ния / сост. полковник Жуковский. СПб., 1851. С. 212.

Индова Е.И. Дворцовое хозяйство в России (первая половина XVIII в.). М., 1964. С. 78.

Гадло А.В., Верняев И.И., Егоров С.Б., Чистяков А.Ю. Указ. соч. С. 73–74.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Там же. С. 22–24.

Материалы по статистике народного хозяйства в Санкт-Петербургской губернии.

Вып. V. Крестьянское хозяйство в Санкт-Петербургском уезде. СПб., 1887. Ч. II: Очерк кре стьянского хозяйства. С. 110.

Труды местных комитетов о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Т. 36:

Санкт-Петербургская губерния. СПб., 1903. С. 40.

Там же. С. 53.

Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга (далее — ЦГИА СПб.). Ф. 224. Оп. 1. Д. 171. Л. 16.

Там же. Л. 22 об.

ЦГИА СПб. Ф. 224. Оп. 1. Д. 19. Л. 3 об.

Там же. Л. 2.

Материалы по статистике народного хозяйства в Санкт-Петербургской губернии.

Вып. 17. Частновладельческое хозяйство в С.-Петербургской губернии. СПб., 1895. С. 33.

Прибалтийско-финские народы России / отв. ред. Е.И. Клементьев, Н.В. Шлыгина. М., 2003. С. 493.

ЦГИА СПб. Ф. 1782. Оп. 1. Д. 112.

Там же. Л. 20.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Н.И. Иванова ФИНСКИЕ ДЕРЕВНИ ПО МАТЕРИАЛАМ НАТУРНЫХ ОБСЛЕДОВАНИЙ ЛЕНИНГРАДСКОЙ ОБЛАСТИ Для составления «Свода памятников истории и культуры Ленинградской области» в течение семи лет проводились натурные обследования всех на селенных мест Гатчинского, Волосовского и других районов Ленинградской области. В процессе этой работы составлялись исторические и археологи ческие справки, проводилась шагомерная съемка, фотофиксация объектов и их обмеры. Для работы использовались геодезические съемки населен ных мест, статистические справочники, архивные материалы.

Говоря о финских деревнях, нельзя было опираться только на топоними ку существующих названий. Так, Колпаны (название нынешнего времени) прежде именовалось Колппана, Молосковицы (прежде Молосковитса) до этого носило название Валкеакиркко, Скворицы — Скуоритса, Шпаньково (прежде Спанкково) до этого носило название Тякели, Войсковицы — пре жде Войскорова, Меньково — прежде Менкула, Пижма — прежде Агеля, Аукколова до этого носило название Агукола, Агакуля и т.д. Для уточнения названий и расположения финских деревень необходимо было дополни тельно использовать:

— расположение евангелических кирх, «вбиравших в себя» куст фин ских поселений;

— исторические карты (мною приведены данные карт уездов Санкт Петербургской губернии Ф. Шуберта (1827, 1829, 1831 гг.)).

Важным для определения первых поселений в Ингерманландии были проведенные в 1872 г. раскопки Л.К. Ивановского. Согласно его исследо ваниям, первые поселения относились к XI–XII вв. Например, Кобрино (евангелический приход Коприна). К XIII в. относятся заселения Волгово (евангелический приход Волгова) и Шпаньково (евангелический приход Спанкова)2.

В некоторых финских деревнях Санкт-Петербургской губернии про живали только финны, в других населенных местах — смешанный со став (финны+русские). На картах существовали, к примеру, «Высоцкое чухонское, 18 дворов», просто «Высоцкое, 100 дворов, кузница». Необходимо отметить, что финские деревни придерживались хуторной системы рассе ления (небольшое количество дворов).

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Рис. 1. Карта Санкт-Петербургской губернии 18931 г. Ф. Шуберт Рис. 2. Сборный лист литографированной топографической карты части Санкт-Петербургской губернии 1829 г. Ф. Шуберт Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Рис. 3. Разрез кирхи в Малых Колпанах. Архитектор А. Захаров. 1800 г.

Рис. 4. Фотография кирхи в Малых Колпанах. Архитектор А. Захаров. 1800 г.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Рис. 5. Кирха в Малых Колпанах. Рис. Н.И. Ивановой. 1993 г.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Рис. 6. План кирхи в Петрово. А. Байков. 1834 г. Масштаб 1: Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Рис. 7. План кирхи в Петрово. А. Байков. 1834 г. Масштаб 1: Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН По Столбовскому миру от 27 марта 1617 г. северо-западные земли после поражения России в войне перешли к Швеции на 86 лет. С этих территорий наблюдался значительный отток русских и православных финно-угров. За пустело 60 % деревень, возделывалась лишь 1/3 земли. Шведы заселили эти территории выходцами из прихода Эуряпяя на Карельском перешейке (эв ремейсет, эурямейсет) и Саво в Финляндии (савакот). По данным 1641 г., на этих территориях носили имена: русские — 63,4 %, финские и шведские — 35 %, немецкие — 0,4 %. К 1695 г. отмечались русские имена — 26 %, фин ские и шведские — 72 %, немецкие — 1,7 %3.

После присоединения Ингерманландии к России в описании 1711 г. го ворилось, что в составе Славянской мызы из 40 дворов лишь один был рус ским. В других мызах была аналогичная ситуация: Дылицкая — 60 дворов;

Смольковская — 20 дворов;

Таицкая — 40 дворов.

Указывалось, что «везде жили “чухонцы” или, как их еще называли, “ла тыши”».

Там же указывалось, что в Жабинской, Суйдовской, Сиворицкой мызах проживали лютеране. Лишь в Куровицкой мызе проживало 50 % финнов и 50 % русских. По данным переписи 1732 г., русские имена в Ингерманлан дии носило 26,6 % населения, финские — 37,6 %.

Во второй половине XVIII — первой половине XIX в. ингерманланд ские финны жили во всех уездах Санкт-Петербургской губернии, исключая Гдовский, Лу(г)жский, Новоладожский районы. На территории современ ного Гатчинского района эвремейсет занимали территорию к юго-востоку от Гатчины, савакот — в районе Павловска и Гатчины. К середине XIX в.

в Царскосельском уезде насчитывалось 25 тыс. финнов, имевших лютеран ские приходы в Лисино, Ижоре, Скворицах, Кобрино, Шпаньково, Колпа нах. Самым крупным являлся приход Венъйоки (Славянка). 90 % ингер манландских финнов проживали в непосредственной близости от столицы Российской империи.


Рассмотрим карту части Санкт-Петербургской губернии Ф. Шуберта 1831 г. Она разбита на районы-квадраты с буквенным и номерным указа нием. В южной части финские названия деревень отсутствуют. В часть АI входило 9 деревень, носивших финские названия, с количеством дворов от 5 (Репполово) до 32 (Вяхтелево). В том числе в Тайколово — 9 дворов, Венделево — 11 дворов, Местелево — 29 дворов, Вяхтелево — 32 двора, Пудомяки — 13 дворов, Репполово — 5 дворов, Монделева — 20 дворов, Каккелово — 20 дворов, Онтолова — 29 дворов. В часть АII входили две де Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН ревни. В том числе в Ангелова — 25 дворов, Таннилова — 4 двора. В части АIII — 3 деревни. В том числе Улькуля — 10 дворов, Конкулова — 7 дворов, Коммолова — 9 дворов. В части АIV — 7 деревень. В том числе Вяккеле ва — 9 дворов, Кекккелева — 15 дворов, Киволова — 10 дворов, Вярля — 23 двора, Рябози — 5 дворов, Рахколова — 17 дворов, Коргози — 10 дво ров. В частях АV, АVI — болота, дом лесничего. В части БI — 2 деревни.

Указана деревня с русским названием Горки, в которой проживало исклю чительно финское население, находилось 20 дворов и кирха, село Волгово имело 33 двора. БII — три деревни. В том числе в Рамболова — 8 дворов, мельницы, Пекколова — 13 дворов, Фюльгизи — 8 дворов. В части БIII — деревень с небольшим количеством дворов в каждой. В том числе в Малом Муттолова — 3 двора, Муттолова — 4 двора, Большое Муттолова — 9 дво ров, Большое Сяськелева — 11 дворов, Малое Сяськелева — 3 двора, Рап полова — 9 дворов. В части БIV — 3 деревни, в том числе указано: «Шпан кова — кирка, Старое Шпанкова — 3 двора, Нов. Шпанкова — 6 дворов, Шпанкова — 13 дворов». Кроме того, в Пуллева — 7 дворов, Яскелева — двора. В части БIX указаны деревня Лорвила с двумя дворами, «Кобрина — 20 дворов, кирка, дом пастора». Кроме того, кирхи указаны в Горках, Ду дергофе, Скворицах, Славянке. В карте окрестностей Красного Села дается роспись мызы Скворицкой — «кирка Скворицкая, богадельня, дом луккаря, дом пономаря».

Земли, располагавшиеся вблизи Санкт-Петербурга со времени основа ния столицы, стали раздаваться родственникам и приближенным царя Пе тра I. Затем эти территории могли продаваться, границы владения менялись, изменялись и названия населенных пунктов.

В этой связи интересно проследить исторические изменения мызы Гат чинской. В начале XVIII в. в ее состав входили обер-амты Гатчинский и Скворицкий. В 1711 г. стольник Ф. Замыцкий упоминает, что самыми крупными деревнями, входившими в Гатчинский обер-амт, были Колпана (с 18 дворами жилыми и 7 пустыми) и Парицы (с 16 дворами жилыми и 5 пустыми). В 1712 г. мыза принадлежала императрице Екатерине I, в Гат чинский обер-амт входили 33 деревни. В том числе Малые и Большие Колпаны, Химози, Вокколово, Лядино, Салужи, Корписало, Хинколово, Сализи, Акколово, Муттолово, Сокколово, Вайялово, Кирьози, Тюпели, Пудость-Себякуля, Пудость-Репузева, Мюлюкюля, Пунколово, Арапакози и т.д. В декабре 1721 г. городовым правлением было выработано и утверж дено типовое строительство крестьянских изб. В том же году в администра Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН цию вызвали колпанских крестьян, которые были ознакомлены с необхо димостью строительства указанных зданий4. Приход и деревянная кирха в Малых Колпанах существовали с середины XVII в. В 1785 г. открывается приходская школа. В 1800 г. по проекту А. Захарова, бывшего в тот период времени архитектором Гатчины, была построена каменная кирха св. Павла на 680 посадочных мест. Она возводилась при финансовом содействии ве ликого князя Павла Петровича, будущего императора Павла I. На сооруже ние церкви было затрачено 47 тыс. 882 руб. В 1785 г. при церкви открылась финская школа, преподавание в ней было бесплатным. Первым преподава телем школы стал Пиетари Райккерус. 15 сентября 1863 г. в М. Калпанах была открыта семинария для подготовки учителей, канторов и органистов для евангелических школ и церквей. Устав семинарии утверждался импе ратором Александром II. Первым директором семинарии стал сын священ ника из Каттила Оскар Грюндстрём (1835–1879). Слушателями семинарии были молодые люди 15–20 лет. Они получали здесь бесплатное жилье и питание. Первый выпуск семинарии состоялся в 1866 г., ее окончили 11 че ловек. Уже к 1914 г. семинарию окончили 200 учащихся. До 1888 г. курс обучения составлял 3 года. В 1889 г. был произведен ремонт церковного здания и школы.

Скворицкая мыза с 7 деревнями в 1712 г. была пожалована Роману Брю су. Все деревни мызы в то время носили финские названия. Уже в 1721 г.

финские названия сохранились лишь в 14 деревнях. Сам приход, который прежде носил финское название Скуоритса, был основан в 1640 г. па стором Вирканеном. Сведения о деревянной церкви прослеживаются со времени ее постройки в 1763 г. В 1839 г. кирха св. Екатерины была пере строена. Уже каменная церковь возводится по проекту главного гатчин ского архитектора А.М. Байкова. Император Николай I повелел отпускать все шесть лет строительства по 15 тыс. руб. в год. Церковь была построена на 1300 посадочных мест. В 1841 г. в нее был приобретен орган стоимо стью 3 тысячи рублей.

По переписи 1853 г. в Гатчинском обер-амте было 17 финских деревень с населением 1687 человек, в Ново-Скворицком — 9 финских деревень с населением 502 человека.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН Гатчинский обер-амт Численность населения (человек) № Наименование Всего деревень Мужчин Женщин 1 Химози 54 65 2 М. Колпино 77 78 3 Б. Колпино 107 108 4 Вакколово 17 16 5 Лядино 36 37 6 Салужи 16 19 7 Вопша 88 118 8 Корписалово 31 35 9 Микколово 91 112 10 Корпикова 68 60 11 Сализи 62 74 12 Муттолово 46 71 13 Акколово 14 19 14 Сокколово 23 25 15 Турдия 18 23 16 Кайязи 14 19 17 Вайялово 19 23 ИТОГО Самый крупный в Ингерманландии приход находился в Венъйоки (Сла вянка). Он был создан в 1641 г., была построена деревянная церковь св. Марии, перестроенная в 1803 г. Каменная кирха возводится в 1885 г. на 1110 мест.

Интересно проследить судьбу деревни и кирхи в Шпаньково. Приход Шпанково (Спанкова, Тяякели) был основан в XVII в. В 1731 г. была по строена деревянная церковь св. Марии. В 1827–1833 гг. строится каменная кирха на 470 мест, в которую был приобретен орган. В 1840 г. она была перестроена. В 1889 г. пастор Сааринен открыл школу при церкви. Кирха являлась архитектурной доминантой. В церкви находилось значительное количество золотых подсвечников и других ценных культовых предметов.

В плане кирха была прямоугольной, алтарь был ориентирован на восток.

Фундамент каменный. Стены выложены из известняка. Крыша была дву скатная, кровля из листового железа. Имелась колокольня с четырехскатным завершением. Углы стен декорированы рустованными лопатками. Окна кру глые и полуциркульные. На время обследования сохранились деревянные коробки окон. Выделено два входа. Один — с западной стороны, другой — с южной. При входе с западной стороны имелась лестница, которая вела на хоры и затем на колокольню. Вход с южной стороны служил непосредствен ным входом в церковь. Стены внутри были оштукатурены, в стенах были Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН две ниши, в которых располагались иконы. Около кирхи на склонах холма расположено старое кладбище, на котором был похоронен последний свя щенник5. Численность прихожан Спанкова и Колпана составляла:

Годы Наименование прихода 1842 1903 Спанкова 2595 чел. 3188 чел.

3761 чел.

Колпана 2153 чел. 2550 чел.

Церковь закрыли в 1937 г., но еще некоторое время она находилась в пре красном состоянии. Во время Второй мировой войны немцы открыли кирху и проводили здесь богослужения. После окончания войны кирху разграби ли, разобрали крышу и сломали орган. В 1980 г. был разрушен купол.

В приходе Коприна (Кобрино) существовала деревянная крестообразная церковь св. Екатерины. Она была построена в 1785–1786 гг. и рассчитана на 1200 посадочных мест. В 1886–1887 гг. кирху ремонтировали. Во вре мя Второй мировой войны кирха функционировала. К настоящему времени она не сохранилась.

Расцвет финской церкви относится к периоду 1820–1830-х гг. Главным организатором церковных учреждений стал Саакари Сигнеус, после его смерти церковное правление перешло к немцам. Вся церковная деятель ность в период утверждения финской церкви осуществлялась на финском языке, официальными языками являлись русский и немецкий. Записи в ме трических книгах до 1832 г. производились на латинском, немецком и швед ском языках, затем до 1892 г. — на немецком, после этого периода — только на русском. Большинство настоятелей кирх приезжало из Финляндии. Так, за период 1860–1900 гг. из Хельсинки прибыло 48 человек. Часть церков нослужителей продолжили в Ингерманландии дело своих отцов. Они обу чались в Хельсинки или Тарту6.

*** Имеются фотографии и негативы.

Иванова Н.И. Логика дороги // Петербургские чтения. СПб., 1993. С. 222.

Помимо финнов, шведы населяли эти территории немцами-помещиками с их крестья нами.

Столетие г. Гатчины 1796–1896 гг. / под ред. Рождественского. Гатчина, 1896. Т. 1.

С. 107.

Материалы натурного обследования 1989–1994 гг.

История ингерманладских финнов. Хельсинки, 1969. С. 14.

Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН А.Н. Ливанова НОРВЕЖСКАЯ КУХНЯ:


МИФЫ, ТРАДИЦИИ И СОВРЕМЕННОСТЬ Актуальность избранной темы прокомментируем следующей цитатой:

«В настоящее время, когда проблемы экологии и охраны окружающей среды чрезвычайно обострились, когда быстро исчезают традиционные системы хозяйствования, весьма актуальным представляется изучение традицион ных систем жизнеобеспечения этносов. Особенно важны оценка адаптатив ной значимости системы питания и характеристика ее динамики»1.

Больше подобных канцеляризмов здесь не встретится. Гораздо более интересным представляется взгляд на проблему, который демонстрируют кулинары и культурологи: Генис в статье2, посвященной Вильяму Василье вичу Похлебкину, скандинависту по специальности, утверждает, что блю до — это «иероглиф отечественной культуры, оно не менее ценно, чем от строенная церковь или спасенная икона»;

Окунь призывает: «…следовало бы более подробно заняться вопросом о влиянии гастрономии на нацио нальный характер и показать, как русская кухня развивает такие черты, как лень и безалаберность, с одной стороны, и анархизм и буйство — с другой;

как латинская кухня способствует страстности, сладострастию и чувству юмора;

германская дает пищу агрессивности, мечтательности и сентимен тальности, а скандинавская — меланхоличности»3. Им вторит норвежский журналист Древдал: «Мало что является столь же безжалостным разоблачи телем, как привычки народа в еде. …Резкий запах свиных кишок в Гардер муэне в тысячу раз больше рассказывает о нас как о народе, чем Холменкол ленская эстафета и Народный музей на Бюгдёй вместе взятые»4.

Однако когда речь заходит о кухне Скандинавских стран (а не о сканди навской кухне — кухни Скандинавских стран так же отличны одна от дру гой, как кухни славянских народов, поэтому некорректно описывать их как единое целое, как это сделано, например, в кулинарной книге И. Лазерсона «Галопом по Европам»5) и, более узко, о норвежской кухне, приходится кон статировать, что в России знают ее очень плохо, оперируя вместо знаний мифами (впрочем, так же дело обстоит и со знаниями о русской кухне в Норвегии, о чем ниже чуть подробнее). Известный норвежский диетолог греческого происхождения Федон Линдберг подчеркнул, что «к сожалению, о питании рассказывают много мифов, причины чего отчасти являются Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН культурными, отчасти обусловлены ошибочностью ранее проводившихся исследований»6. С одной стороны, мифы норвежскую кухню приукрашива ют, с другой, — напротив, служат ей плохую службу.

Так что же именно пишут в наших кулинарных книгах и популярных изданиях? Уважаемый культуролог Петр Вайль совершенно справедливо отмечает, что «Скандинавская кухня (и здесь такое обобщение уместно. — Прим. авт.) лаконична в средствах и многообразна в методах»7. А вот да лее, уже подробно рассказывая о кухне Норвегии и упоминая действитель но важные как в традиционной культуре, так и в современном быту блюда ракёррет и лутефиск, еще один традиционный продукт, который норвеж цы называют «самым норвежским из норвежского» — коричневый козий сыр, характеризует вовсе не справедливо и даже обидно: «формой, цветом и консистенцией похож на хозяйственное мыло;

о сходстве вкуса судить не берусь — мыла не ем»8. Поскольку теперь один из сортов этого сыра про дается в сети универсамов «Патэрсон», многие могли убедиться, насколько хорош на наш российский вкус этот продукт. Но на вкус и цвет товарищей нет, как известно.

А следующее утверждение Вайля уже сомнительно и требует уточнений:

«Норвегия же — лососина. Точнее, богатый в нюансах и обертонах джазо вый обыгрыш темы лососины»9. На одном из российских кулинарных сай тов в унисон Вайлю перечисляются, среди прочих, следующие норвежские блюда: горячая закуска из семги;

Сьеамансбифф (Sic! — Прим. авт.);

мясо по-флотски;

заяц, маринованный в пиве;

морской гребешок тушеный;

пе ламида по-норвежски;

телятина с капустой;

норвежские узлы (?);

торт оре ховый10. Примерно то же — жареный лосось в сухарях, торт ореховый — рекомендует другой сайт11, но с добавлением совсем уж экзотических для Норвегии блюд, как «осетр по-рокфеллеровски».

Откуда берутся подобные сведения? Думается, проблема в неразличении авторами понятий «традиционная пища», «повседневная пища» и «высо кая кухня», а также в некритическом отношении к туристической рекламе, имеющей целью выжать из приезжих как можно больше денег и рекламиру ющей всеми возможными способами те продукты, которые предназначены на экспорт. На самом деле истинно традиционная кухня людям, выросшим в другой традиции, часто не только непривычна, но и кажется невкусной.

Повар-итальянец задается вопросом: «Отчего так… что чем демократичнее страна, тем менее вкусна еда? Какие страны в мире самые демократичные?

Швеция, Дания, Норвегия. Вы пробовали датскую моцареллу? У нее же нет вкуса»12. Напробовавшийся разных национальных норвежских кушаний, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН обладающих резким запахом и специфическим вкусом (raksk — квашеная рыба, gammalost — старый сыр и т.п.), иностранец спрашивает: «Скажите, вы в Норвегии едите только подпорченную еду?» Конечно, скандинавская кухня вовсе не безвкусна и не невкусна. Но она аскетична. Федон Линдберг заметил: «Нет секрета в том, что традиции пита ния в Норвегии в значительной степени определялись исторически обуслов ленным доступом к продуктам в сочетании с хозяйственно-политическими интересами»14. Считается доказанным, что «традиции питания наиболее строго соблюдаются в сельских традиционных обществах»15, каковым в общем-то и являлось до последнего времени норвежское. А каковы эти тра диции и какие продукты были доступны в Норвегии на протяжении столе тий, когда традиции складывались?

Норвегия — страна с холодным климатом, обусловливающим очень ко роткий вегетационный период, с маломощными тундровыми почвами на севере и кислыми горно-подзолистыми почвами к югу от 70 широты16.

«В условиях повышения холодового стресса и увеличения кислотности почв формируется тип хозяйства с высококалорийной диетой, со значительным содержанием белков и жиров в рационе»17. К тому же, сельскохозяйствен ной обработке под земледельческие культуры подлежит по разным оценкам всего от 2 до 5 % площади. Иными словами, норвежская пища — это много рыбы и мяса и мало зелени. Кроме того, необходимо было заготавливать пищу осенью впрок, чтобы хватило продержаться зиму и весну, потому среди традиционных блюд столь многие готовятся на основе сушеных, вя леных, копченых, квашеных, соленых ингредиентов. Таковые традиционно воспринимаются как более ценные.

И, наконец, еще один фактор, сыгравший свою роль именно в Норве гии: длина береговой линии по отношению к площади страны колоссальна (83 тыс. км, для сравнения: береговая линия островной Японии при практи чески той же площади страны почти втрое меньше: 29 тыс. км). Естествен но, рыболовство приобрело в Норвегии невиданный размах, и рыба дей ствительно занимает важное место в питании норвежцев. Но какая рыба?

Известнейший норвежский историк кулинарии Хенри Нутакер, пере числяя в предисловии к своей книге традиционные блюда, называет kjtt kaker — мясные биточки, frikl — баранину в капусте, sodd — мясную похлебку, kumle — клопс, lefser — лепешки, pannekaker — блины, smalaho vud — баранью голову и raksk — квашеную рыбу, rmmegrt — сметан ную кашу, gomme — сырную массу, добавляет, что теперь с ностальгией вкушают и то, что ранее считалось пищей бедняков, — havregrt og sild og Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН poteter — овсяную кашу и картошку с селедкой18. В книге упомянуты также ate brd — пресные лепешки, mlje — кашица из тресковой печени, sylte — холодец, sildegryn — селедка с перловкой, lutesk — лютефиск, bacalao — бакалао, klrotstappe — брюквенное пюре и ряд других блюд, но ни одного из лососины. В книге журналиста Ханса Мортена Сюннеса, посвященной норвежской рыбе, лососина едва упомянута в конце, где речь идет о китай ской кухне19.

Дело в том, что лососина до начала ее искусственного разведения во вто рой половине ХХ в. представляла собой дорогое и редкое блюдо, которое из редка позволяли себе богатые: на селе — пасторы, в городах — чиновники и буржуа. Арне Гарборг в эссе, посвященном одной из первых и долгое время самой популярной из норвежских поваренных книг, написанной супругой пастора Ханной Винснес (Lrebog i de forskjellige Grene af Huusholdningen, 1845), описывает безмятежность отраженного в книге мира, обитатели кото рого лишь изредка заглядывают в людскую, где «народ ест кашу да селедку, не завидуя хозяйским лососю или говяжьему жаркому»20. В несколько более демократичной книге Хенриетты Шёнберг Эркен (норвежское соответствие российской Молоховец21) рецепты из лососины занимают вдвое меньше ме ста, чем рецепты из трески, и столько же, сколько рецепты из сельди;

осетр не упомянут, а анчоусы, которые так хвалят Синельников и Соломоник22, отдельного раздела вообще не образуют и упоминаются вскользь, когда речь идет о бутербродах и т.п. А ведь и эта поваренная книга — «для благо родных». Хотя в сборнике рецептов 1958 г. издания23 блюдам из рыбы от ведено много места, упомянуты скумбрия, треска, сайда, сельдь, морской окунь, угорь, камбала — но только не лосось (и уж тем более не осетр).

И, наконец, известный норвежский пианист и гурман Коре Сим в книге с выразительным подзаголовком «Примитивная поваренная мини-книга для абсолютных недотеп, неумех и растяп»24 приводит рецепты самых распро страненных домашних блюд, среди которых яичница, картошка с селедкой и сосисками, рыбные котлетки и фрикадельки (из трески и сайды), вареная рыба, лютефиск, рагу из легких, блины — лососем там и не пахнет. Не даром в назидательной книжке детской писательницы Синкен Хопп «Вол шебный мелок»25 отрицательный персонаж — обжора тролль — объедается именно малодоступными продуктами: «15 лососей большущих тотчас же мне подать на стол»26.

А вот теперь — другое дело. «С 1997 г. производство (лосося) возросло вдесятеро. …То, что раньше было редким праздничным блюдом, превра тилось в недорогую и здоровую пищу для большинства»27. Относительно Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН дешевой лососины производится столько, что торговые организации Нор вегии всюду ее рекламируют, используя для этого все возможности и при влекая к такой рекламе и норвежских квалифицированных поваров. Что не делает сочиненные ими блюда ни традиционными, ни каждодневными в самой Норвегии. Даже на праздничном рождественском столе лосось и форель — всего лишь «альтернативные» (треске и сельди) виды рыбы, как выразился Стейн Эрик Хаген28, владеющий сетью продуктовых магазинов.

«Самой национальной рыбой норвежцев можно считать треску»29. Это совершенно верно, но модальность высказывания должна быть иной: не «можно считать», а официально утверждено по результатам проведенно го в 80-е гг. референдума (не без небольшой подтасовки). В действитель ности на первое место поначалу вышел эндемический вид рыбы — sliml (миксина европейская, а дословно — «слизистый угорь»), однако в питании эта рыба важной роли никогда не играла. (Эта история рассказана в книге известного социоантрополога Томаса Хюлланн Эриксена30). А вот треска была важнейшим видом рыбы для норвежцев издревле, что показывают, например, раскопки XIII в. в Бергене31.

Как и многие другие виды пищи, рыба в Норвегии употреблялась из за готовленных впрок полуфабрикатов. Треску вялили в натуральном и сильно соленом виде. Само слово треска — torsk — и означает «сушеное». Торговля сушеной треской упоминается в «Саге об Эгиле», речь может идти о 875 г.! В результате получали два вида продукции: trrsk («сухая рыба») — несо леную треску, высушенную на специальных штативах из шестов (произ водится главным образом в Северной Норвегии), и klippsk («наскальная рыба», а не «каменная рыба», как пишут Синельников и Соломоник) — рыбу, просоленную и высушенную на ветру распластанной на прибрежных скалах (в основном в западной части страны), и это может быть не только треска, но и сайда, менёк и мольва33. Из несоленой вяленой трески (а вовсе не из клипфиска, как пишут вышеупомянутые авторы), вымачивая ее в ще лочи и вываривая, готовят традиционное предрождественское, а у некото рых и рождественское блюдо лютефиск. Оно получило распространение в стране с XVIII в., когда экспорт тёрфиска и цены на него упали вследствие конкуренции с новым товаром — клипфиском34. При заготовке тёрфиска сталкиваются со специфической проблемой — в несоленой рыбе на воздухе откладывают личинки мушки;

в 2007 г. потери из-за этого составили в стра не 20 млн крон35. Соленый клипфиск мух не интересует.

Напомним, что провинциальная Норвегия долго оставалась крестьянской страной, хотя, по статистике, в 2007 г. 80 % норвежцев жили в городах, та же Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН статистика городами считает и населенные пункты, насчитывающие 1,5 тыс.

жителей36. Своих аристократов в ней практически не было, а ведь одно из «принципиальных различий образа питания богатого и бедного», по словам известнейших итальянских культурологов Каппати и Монтанари, состоит в том, что «первый ест свежую пищу, второй — нет. Мясо, рыба, сыры, овощи на крестьянском столе имеют однообразный вкус соли. Сильной жаждой, происходившей от этого, объясняются, среди прочего, чрезмерные (с нашей точки зрения) количества вина или (в других странах) пива, на протяжении веков сопровождавшие прием пищи»37.

Из размоченного клипфиска готовят популярное блюдо бакалао (что по португальски и значит «треска»38), позаимствованное норвежцами несколь ко сотен лет назад у жителей Средиземноморья. Испанцы сушили соленую треску с XV в.;

в Норвегии этим способом начали пользоваться около 1640 г.

Норвежцы экспортировали клипфиск в Испанию, Португалию, Бразилию, Аргентину и Италию, где она являла «дешевый и повсеместно распростра ненный товар» (по словам великого итальянского кулинара Артузи39). А в Норвегии продолжали производить не только соленый клипфиск, но и несо леный тёрфиск, поскольку даже соль долго оставалась дорогим и дефицит ным товаром в этой бедной крестьянской стране.

Едят в Норвегии самобытное блюдо мёлье. Рецептов его имеется множе ство, но основу составляет кашица из жира с разными добавками (ячмень), которую едят при помощи кусочков пресной лепешки. На севере страны для его приготовления используются жир и печень трески. Это очень сытное блюдо, к тому же богатое витаминами, предупреждающими развитие цинги в этих далеко не солнечных местах.

Китовое мясо в Норвегии ели, конечно, но в незначительных количе ствах (поймать кита — нелегкое дело). В основном мясо кита встречается в ресторанах, что честно и описано у Александра Гениса40. К сожалению, и этот уважаемый автор поддался искушению представить кухню всех Скан динавских стран вместе, а в заключение написать: «Лососина венчает собой и сморгасборд, и всю северную кухню»41. Повторюсь: и единой северной кухни как таковой нет, и лососина в ней далеко не главное.

Другим популярным способом заготовки рыбы впрок являлось квашение, т.е. сбраживание чищеной и присоленной, но не мытой рыбы в присутствии молочнокислых бактерий в течение нескольких месяцев (до двух лет!42): она становилась мягкой, кисловатой и приобретала специфический (многими непереносимый) запах и розово-красный цвет. Хотя на морском побережье так заготавливали сельдь — suursild — кислая сельдь и сайду — gammalsei — Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН старая сайда, или raudsei — красная сайда, большого распространения эти блюда не получили;

а вот в материковой части юго-восточной Норвегии приготовленная таким образом форель rakrret является дорогим празднич ным блюдом, которое принято подавать с ячневой кашей или лепешками.

Добавим, что, по данным норвежского фольклориста Петера Кристена Ас бьёрнсена, опубликовавшего в 1864 г. книгу «Fornuftig Madstel. En tidsms sig Koge- og Huusholdningsbog» («Разумная стряпня. Современная книга о готовке и домашнем хозяйстве») под псевдонимом Клеменс Бонифасиус (Clemens Bonifacius), до 2/3 населения Норвегии, т.е. на то время около 1, млн ели кашу ежедневно43.

«Селедка с давних пор является, бесспорно, самым любимым видом рыбы для норвежцев», — сообщает сайт http://www.europa.km.ru/norway/ cook.htm. Как можно было убедиться, это далеко не так. Селедку в Норве гии ловили, солили и коптили, но совсем не в тех количествах, что треску, и главным образом на юго-западе, в районе Хэугесунна и Ставангера. Как уже говорилось, селедка считалась едой бедняков;

они часто ели ее как основное блюдо в виде похлебки из кусочков соленой сельди, сваренной с перловкой или брюквой, а позже и картофелем. В качестве закуски соленая и марино ванная селедка появилась на столах богатых горожан, следовавших датским традициям в еде, достаточно поздно, в XVII–XVIII вв.

«“Быть или не быть?” — вот вопрос, на который не мог найти ответ принц Датский из трагедии “Гамлет” У. Шекспира. Перед норвежскими гурмана ми стоит не менее сложная дилемма — “говядина или рыба?”», — уверяют авторы того же сайта. Неправда. Не стоит перед норвежскими гурманами такая дилемма. Крупный рогатый скот в Норвегии традиционно разводится не на мясо (мраморную говядину закупают в Дании), а на молоко. Самый же распространенный сорт мяса — баранина. Овцам в Норвегии раздо лье, чуть не полгода они пасутся в горах, никем не охраняемые. Осенью крестьяне сгоняют их вместе и разбирают по хозяйствам в соответствии с клеймом на ухе. Из баранины готовятся традиционные норвежские мясные блюда, одинаково популярные дома и в ресторанах: норвежское националь ное блюдо frikl — баранина в капусте, рецепт которой, собственно, эти ми ингредиентами и исчерпывается, если не считать воды, соли и перца горошком;

объединение профессиональных поваров Норвегии призывает все предприятия общепита 9 ноября — в день, посвященный этому блюду, включать его в меню44;

популярное на западе страны рождественское блю до pinnekjtt — вяленые бараньи ребрышки, тушеные на пару;

и, наконец, тоже западное крестьянское блюдо smalahove — ошпаренная, просоленная, Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/03/03_05/978-5-88431-187-9/ © МАЭ РАН сушено-вяленая голова барашка, которую, разрубив пополам, разваривают полтора-два часа и едят вместе с глазами и ушами. В последнее время, когда вновь пробудился интерес к традиционной кухне, в начале октября в город ке Восс ежегодно проводится фестиваль, посвященный этому блюду. Надо отметить, что интерес к традиционным блюдам местной кухни всячески по ощряется норвежскими властями еще с последней четверти прошлого века, а министр сельского хозяйства выступил в октябре 2008 г. с инициативой «нарастить производство норвежских традиционных пищевых продуктов»

(«vekstsatsingen for norske spesialiteter») в рамках поставленной правитель ством страны цели добиться к 2020 г. того, чтобы такие продукты составля ли 20 % в товарообороте розничной продуктовой торговли45.



Pages:     | 1 |   ...   | 15 | 16 || 18 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.