авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК Т. В. Артемьева ИДЕЯ ИСТОРИИ В РОССИИ XVIII ВЕКА St. Petersburg Center for the History of Ideas ...»

-- [ Страница 2 ] --

Байер являлся специалистом в области восточных языков и ис тории Древнего мира. Переехав в Россию, он считал себя ближе к Востоку. В Петербурге он изучал санскрит. Древнерусские летописи он изучал в немецких переводах, однако именно ему принадлежит первое слово в формулировании норманнской теории, которую он подробно обосновал в книге «О варягах» (СПб., 1767). До Байера происхождение Рюрика как потомка Августа, а вслед за ним и мос ковских царей было принято выводить из Пруссии. Основываясь на собственном прочтении первых, самых «темных» строчек Радзи вилловского списка «Повести временных лет», Байер полагал, что эти генеалогические линии ведут в Скандинавию. Собственно, во прос о том, кем был Рюрик, «немцем» или «варягом», сам по себе не мог иметь столь важного значения, которое он приобрел позже.

«Байер был безусловно прав, отрицая родословную русских царей как начинающуюся якобы от Августа. Из петербургских академи ков-немцев он первым начал высвобождение древнейшей русской истории из тумана легенд» 17, — отмечает М. А. Алпатов. Слож ность заключалась в выводах, которые сделал историк и которым был приписан статус политической проблемы.

Главная причина спора была сформулирована В. К. Тредиаков ским, который, кстати, отстаивал славянское происхождение Рюри ка. Он писал: «Хотя нет ни одного, мню, в истинных россиянах, собственно так называемых ныне, который бы не всем желал серд См.: Г е р ь е В. Отношение Лейбница к России и Петру Великому по неизданным бума гам Лейбница в Ганноверской библиотеке. СПб., 1871. С. 102.

С т а р ч е в с к и й А. Очерк литературы русской истории до Карамзина. С. 107.

А л п а т о в М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII — первая по ловина XIX века). С. 17.

цем, чтоб презнаменитым варягам руссам, прибывшим к нам госу дарствовать в нас и бывших достославными предками великолеп ных самодержцев наших, быть точно сими нынешними и всегдаш ними россиянами, произойти издревле от сего, конечно, российско го корене и говорить, с самого начала сим одним нашим языком славенороссийским: однако утверждения иностранных, и еще не бесславных, писателей оных не токмо делают наши желания тщет ными, но еще всех нам путей едва не пресекают, чтоб мощи серд цам нашим хотя только того желать уже с основанием. Сие коль есть ни превосходное и твердое предрассуждение о достоинстве первоначальных наших государей, для того, что писатели как на перерыв друг перед другом присвояют их к разным славным и храбрым народам, однако ж нам несколько предоссудительное, как отъемлющее у нас собственное наше и дражайшее добро, и через то лишающее нас природныя нашей славы.

Когда ж инославными пи сателями изобрели за должное по единому самолюбию токмо, как мнится, повествовать о высокопоставленных варягах, и воля своих читателей, по степеням вероятности, потщилась удостоверять их, что будто сии варяги нам чужеродные и от нас разноязычные, то мы не ободримся ль изобресть за должнейшее, имея в том преискрен нейшее участие, чтоб нам утверждающимся на самой, поскольку возможно достоверности, описать наших началобытных самодерж цев как единоязычными, так и тождеродными с нами? Возможно ль, говоря откровенно, и достойно ль пребыть своим бездейственным при чужих пререкающим удовольствием, да и не стремиться к ис торжению отъемлимого у нас не по праву? Высота, светлость и превосходство первенствовавших верховно у нас Великих князей к тому нас обязывают, а честь цветущего, всегда и ныне, российского народа, не умолкая возбуждает. Должно, должно было давно уж нам препоясаться силами, не токмо к восприпятствованию, не весьма удостояющихся в рассуждении сего заключений, но и к утвержде нию и как будто по вкореняемому насаждению светозарныя истины и непоколебимыя правды» 18.

Вопрос о происхождении государства, государственной власти, закономерном характере установления того или иного типа полити ческого режима не мог не находиться в центре историософских размышлений. Собственно говоря, государственное покровительст С о л о в ь е в С. Писатели русской истории XVIII века// Архив историко-юридических сведений, относящихся до России. Кн. II. Отд. III. 1855. С. 47–48.

во историческим исследованиям предполагало, что они будут яв ляться частью официальной идеологии. При этом вопрос о началах государственности формулировался так: «Кто первый стал кня жить?» Исторический персонализм не давал возможности поста вить вопрос иначе, вне зависимости от некоей личности, которая должна была бы служить первоначальной точкой отсчета. Как в фи лософской антропологии «происхождение народа и имени Россий ского» исследовалось от Адама, так и в государственно-правовой теории оно должно было вестись от первого правителя. Таким об разом, отвечая на вопрос о том, «Кто был Рюрик?» — исследова тель делал вывод о самостоятельности российской государственно сти или ее заимствованном характере.

Именно так и поняли свою задачу академики, обсуждавшие «скаредную диссертацию» Миллера. Прежде всего против нее вы ступил М. В. Ломоносов, подробно и резко осудивший ее недостат ки в «Репорте в Канцелярию академии наук 16 сентября 1749 г.».

Главное обстоятельство, возмутившее Ломоносова, заключалось в том, что славяне показаны в ней «подлым народом», которых все побеждают и которые не имеют даже собственного имени, кроме данного им «чухонцами». Ломоносов полагал, что Рюрик происхо дил из славянского племени роксолан. На стороне Ломоносова вы ступили С. П. Крашенинников, Н. И. Попов, В. К. Тредиаковский, И. Э. Фишер, Ф.-Г. Штрубе де Пирмонт. Обсуждение диссертации носило чрезвычайно бурный характер. Сам Ломоносов писал: «Сии собрания продолжались больше года. Каких же не было шумов, браней и почти драк! Миллер заелся со всеми профессорами, мно гих ругал и бесчестил словесно и письменно, на иных замахивался палкою и бил ею по столу конферентскому» 19.

То, что «норманнская теория» была идеологической, а не теоре тической проблемой, хорошо иллюстрирует комментарий Екатери ны II к сочинению Иоанна Готгильфа Стриттера (Штриттера) (1740– 1801) «История Российского государства» (СПб., 1800–1802). Она от мечала в том числе:

«1) сооблазнительно покажется всей России, аще приимите тол кование г. Стритера о происхождении российского народа от Фин нов;

2) самое отвращение и соблазн немалое доказательство, что про исхождения разные;

Л о м о н о с о в М. В. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. 6. М.;

Л., 1952. С. 549.

3) хотя Россияне со Славяны разного происхождения конечно, но отвращение не находится между ими;

4) г. Стриттер откуда уроженец? Конечно, он какую ни есть на циональную систему имеет, к которой натягивает. Остерегайтесь от сего» 20.

Важной заслугой Стриттера было извлечение из византийских историков информации, относящейся к славянам и в особенности к России. Это было опубликовано в фундаментальном сочинении на латинском языке «Memoriae populorum, olim ad Danubium, pontum Euxinum, paludem Moeotidem, Caucasum, mare Caspium, et inde magis ad Septentriones incolentium, e Scriptoribus historiae Byzan tinae erutae et digestae a Joanne Gotthilf Strittero…» (T. I–IV. Petro poli. 1771–1779). Еще до опубликования этого сочинения появился русский сокращенный перевод, сделанный В. Световым — «Извес тия византийских историков, объясняющия российскую историю древних времен и переселения народов, собраны и хронологиче ским порядком расположены Иваном Штриттером» (СПб., 1770– 1776).

Крупным историком немецкого происхождения на российской службе был Август Людвиг Шлецер (1735–1809). Образование он получил в Виттенбергском и Геттингенском университетах. Шлецер знал около пятнадцати языков, изучал библейские древности, меч тал о поездке на Ближний Восток. Однако судьба распорядилась иначе, и Шлецера в 1761 г. приглашают работать в Россию, где он провел, по его собственному признанию, лучшие годы своей жизни.

С 1762 г. Шлецер — адъюнкт Академии наук по русской истории.

Для ее изучения он использует свои филологические знания, кото рые пополняет, осваивая русский язык. Немецкий эрудит несколько высокомерно относится к своим русским предшественникам. С од ной стороны, он привносит в российскую историческую науку приемы анализа исторических источников, разработанные на Запа де, а с другой — отказывает русским историкам в концептуально сти и рассматривает их труды лишь как вспомогательный материал.

Это чрезвычайно обидело самолюбивого Ломоносова, которого Шлецер ценил прежде всего как «профессора химии». Ломоносов характеризовал планы Шлецера как «бесстыдство» и «самохвальст во», а на попытку немецкого ученого указать его место и роль в российской историографии написал: «Я еще жив и пишу сам».

С т а р ч е в с к и й А. Очерк литературы русской истории до Карамзина. С.235–236.

И Шлецер, и Ломоносов были недостаточно справедливы друг к другу. Шлецером была проделана громадная работа по анализу ис точников (в первую очередь различных списков «Повести времен ных лет») и переводу их на «ученые языки», вводу их в научный оборот европейских историков. Он создал целую серию работ по русской истории на немецком языке, среди которых «Опыт иссле дования русских летописей» (1768), «Аскольд и Дир. Русская исто рия, критически описанная» (1773) и др. Именно Шлецеру принад лежала мысль о необходимости исследования славянских рукописей в Ватиканском архиве. Эту работу впоследствии проделал его уче ник А. И. Тургенев. Вместе с тем он, безусловно, несколько пре увеличивал свои заслуги перед российской наукой. «Теперь знает свет, что изучение русской литературы станет достоянием не только России, но и всего ученого мира... — писал он. — До меня никому не было известно, что такое русские летописи. Сама Академия не знала, сколько имеется в ее библиотеке сводов, о их составе и клас сификации» 21.

Разделяя взгляды теоретиков «просвещенного абсолютизма», Шлецер считал адекватным воплощением своего политического идеала «екатеринин скую», а позже «александровскую» Россию. В своей концепции он уделяет значительное место анализу исторических судеб России. В фундаментальном труде «Представления о всеобщей истории» (СПб., 1772) Шлецер полагает, что бессмысленно описывать историю всех государств и народов, следует выделить те, которые оказали существеннейшее влияние на «великие пере мены мира». По его мнению, выделив народы, «первенствующие» в «вели ком обществе мира», историк избавится от излишнего материала, мешающе го ему понять целое. «Из множества известий, под которыми часто история важного народа погребена бывает, отделяет он только те, которые показыва ют... только действительно великие деяния, купно с их причинами... все про чее... не нужно»22. Позже, в капитальном сочинении о Древней Руси «Не стор: Русские летописи на древлесловенском языке, сличенные, переведен ные и объясненные Августом Лудовиком Шлецером» (СПб., Ч. 1–3. 1809– 1819.) он окончательно выделяет из всех народов римлян, германцев и рос сиян. И, исходя из этого, он намечает периодизацию всемирной истории.

До Шлецера в периодизации была принята «теория четырех мо нархий», рассматривающая наиболее крупные государственные сис Цит по: А л п а т о в М. А. Русская историческая мысль и Западная Европа (XVIII — пер вая половина XIX века). С.43.

Там же. С. 32.

темы — ассиро-вавилонскую, персидскую, греко-македонскую и римскую как своеобразную структурную основу всемирной исто рии. У Шлецера Древний Восток и Древняя Греция относились к предыстории. С его точки, зрения периоды от сотворения мира до потопа и от потопа до римской истории бедны источниками и не предполагают возможность систематического научного изучения.

Собственно об истории можно говорить, начиная с римлян, которые «завоевали южную треть нашей частицы Вселенной и собранное ими у этрусцев, греков, египтян, карфагенян и азиатцев просвеще ние распространили до Рейна и Дуная, но не далее» 23. Это была «первая волна цивилизации». Вторая связана с появлением герман цев. «Германцы по сию сторону Рейна, а особливо франки с V сто летия, еще же более со времен Карла Великого... назначены были судьбою рассеять в обширном северо-западном мире первые семена просвещения. Они выполняли это предопределение, держа в одной руке франкскую военную секиру, а в другой — Евангелие;

и самые даже жители верхнего севера по ту сторону Балтийского моря или скандинавы, к которым никогда не заходил ни один немецкий за воеватель, с помощью германцев начали мало-помалу делаться людьми» 24.

Вне цивилизации осталась огромная территория, которую долж ны освоить славяне. Однако последние находились в состоянии своеобразной «спячки», пока их не «разбудили» норманны, сыг равшие в «третьей волне цивилизации» роль катализатора. Норман ны сами не имели высокой культуры, культурный импульс шел из Царьграда через Древнюю Русь.

В книге «Tableau de l’histoire de Russie» (1769), позже переве денной на русский язык под названием «Изображение Российской истории, сочиненное г. Шлецером», он дает следующую концепту альную периодизацию истории России. Это:

• «Россия рождающаяся» — период от «призвания варягов» до смерти князя Владимира (862–1015);

• «Россия разделенная» — от смерти Владимира до установле ния ордынского ига (1015–1216);

• «Россия утесненная» — от установления ордынского ига до Ивана III (1216–1462);

Там же. С. 33.

Там же.

• «Россия победоносная» — от Ивана III до Петра I (1462– 1725);

• «Россия цветущая» — с 1725 г.

Периодизация Шлецера, описывающая этапы развития Россий ского государства, была чрезвычайно популярна и использовалась в отечественной историографии едва ли не до недавних пор, с тем только изменением, что точкой отсчета, с которой начиналась «Рос сия цветущая», был не 1725 г., а 1917.

Согласно Шлецеру, возникновение в России монархии представ ляет собой классический пример общественного договора. Он счи тал, что освобождение рассказа Нестора от всякого рода «сочини тельства» дает прозрачную картину естественного образования российского государства. Правда, в дальнейшем, Шлецер если и не пересмотрел свою концепцию, то несколько переставил в ней ак центы. Идея естественного договора отступает на задний план пе ред идеей суверенитета 25.

Немецкие историки видели задачи исторического исследования в открытии нового знания и беспристрастного изложения этого от крытия. По их мнению, служители Клио должны находить и изла гать, но не интерпретировать факты, однако идеологическая интер претация исторических сюжетов была неизбежна, и поэтому они невольно попадали в гущу политических событий и были вынужде ны корректировать свои выводы в соответствии с ними. Так, имен но по политическим причинам Миллер отказался от мысли о нор маннском происхождении Рюрика, это позволило Шлецеру заме тить, что «обстоятельства... преобразили историю в политическую науку: почему и должно было часто приноравливаться к политиче ским, хотя и бесполезным видам» 26.

Зависимость истории от политики, причем как от «большой», так и от «малой», демонстрировалась не только результатами ис следований, но и фактами социального бытия истории как науки, доступностью документов, изучением истории России в учебных заведениях. Характерный пример истинно «российского» отноше ния к источникам приводит А. Старчевский. Он пишет о том, что в последние годы царствования Екатерина II под влиянием А. И. Му сина-Пушкина решила сосредоточить все старинные русские лето См. об этом: Р о л л ь К. А. Л. Шлецер и его концепция Российской истории// Немцы в России: Проблемы культурного взаимодействия. СПб., 1998. С. 97–98.

Там же. С. 46.

писи в Петербурге, чтобы в дальнейшем издать их. Для этого она издала специальный указ, который обязывал монастыри доставить все имеющиеся у них рукописи в Святейший Синод. «Воля госуда рыни была исполнена: изо всех монастырей России привезено было множество летописей;

в архиве Святейшего Синода есть список, какие именно летописи и откуда были доставлены. Императрица хотела, чтобы граф Мусин-Пушкин занялся устройством комиссии, которая должна была приступить к самому изданию. Но мы знаем, как мало этот государственный сановник приготовлен был к этому делу;

поэтому, по восшествии на престол императора Павла, дано было повеление опять разослать летописи по тем местам, откуда они поступили. Святейший Синод приказал подрядить извозчиков для доставления летописей в Москву, куда должны были являться от всех монастырей за получением их обратно.

Все летописи уложены были в одни сани и отданы на ответст венность ямщика;

они находились в дороге около шести недель, в самое дождливое время (весною). В Москве оказалось, что некото рые из них были потеряны, другие сгнили, третьи повреждены, дальнейшая судьба этого процесса нам неизвестна» 27.

В отличие от немецких, историки-французы, писавшие о России, даже не ставили задачи беспристрастного и квалифицированного изложения материала. Таким историком был и великий Вольтер (1694–1778). Известность Вольтера как историка связана с его «Опытом о нравах и духе народов» и «Веком Людовика XIV».

Именно Вольтером был введен термин «философия истории», и, ис ходя из своей философии истории, он посчитал возможным согла ситься на просьбу Елизаветы, результатом чего стало сочинение, посвященное времени правления Петра I «Histoire de l’Empire de Russie sous Pierre le Grand», русский перевод которой «История царствования Императора Петра Великаго. Сочинена г. Волтером» в трех частях вышел в свет только в 1810 г. Вольтер писал историче ское сочинение, не зная хорошо России, основываясь на докумен тах, которые готовили для него Миллер, Ломоносов и другие исто рики. Шлецер отмечал, что в книгу проникло «бесчисленное мно жество неверно описанных бессмертным поэтом происшествий», не помог и присланный Миллером материал, так как, «по собственно му Вольтерову признанию, известно, что ему не хотелось рыться в кипах получаемых им бумаг, почему, не рассматривая, отдал их в С т а р ч е в с к и й А. Очерк литературы русской истории до Карамзина. С. 231–232.

Публичную библиотеку» 28. Первым и весьма язвительным рецен зентом рукописи фернейского мудреца стал М. В. Ломоносов. Он отметил многочисленные ошибки и неточности, показывающие сла бое знание Вольтером не только русской истории, но и действи тельности.

Еще более негативную реакцию вызвали сочинения Ж. Кастера, П.-Ш. Левека, Н.-Г. Леклерка, Г. Сенака де Мельяна, К.-Л. Рюльера и других французских писателей, пытавшихся познакомить фран цузскую публику с интереснейшим периодом в жизни российского общества — XVIII веком 29. Несмотря на неоднозначность научных качеств этих сочинений почти все они были запрещены в России, чаще всего по причинам политического характера.

Ш л е ц е р Ф.-Л. Нестор. Ч. 2. СПб., 1816. С. 159.

См. об этом: С о м о в В. А. Французская «Россика» эпохи Просвещения и русский чита тель// Французская книга в России в XVIII веке. Л., 1986. С. 173–245.

ЭПОХА ИСТОРИЧЕСКОГО ФУНДАМЕНТАЛИЗМА Г устав Шпет писал: «Внешним признаком, по которому можно определить наступление и наличность в историче ской науке периода философской истории, является преж де всего ее стремление обнять свой предмет во всей его конкретной полноте и всеобщности. Поэтому это есть период по преимуществу всеобщих и универсальных историй» 1. В России та кой период начался во второй половине XVIII в., когда появилось множество исторических сочинений отечественных авторов, пы тавшихся осмыслить и изложить русскую историю «от начала до конца». Это время можно было бы назвать эпохой исторического фундаментализма. Объектом исторического описания становилась как вся страна, так и отдельные ее регионы, например «Опыт казанской истории древних и средних времен» (СПб., 1767) П. И. Рычкова. Она даже была переведена на немецкий язык — «Historie von Kasan» (1772).

Первым крупным российским историком был В. Н. Татищев (1686–1750). Его фундаментальному сочинению «История Россий ская» не повезло. Рукопись была представлена в Академию наук в Ш п е т Г. Г. История как проблема логики: Критические и методологические исследова ния. М., 1916. С. 30.

1739 г., а опубликована лишь в 1768 г. Историческое повествование Татищева представляет собой не просто аналитическую переработ ку источников, хотя для современных исследователей представляет немалый интерес то, что в работе над книгой Татищев ссылается на летописи, не дошедшие до наших дней. В своем исследовании он ставит ряд теоретических задач: выясняет связь возможных форм правления с географическими и социокультурными условиями стра ны, исследует причины происхождения крепостного права в Рос сии, разрабатывает методологию работы с источниками, выявляет философские основания исторического мышления.

Татищев разделяет историю на «святую», «церковную», «поли тическую», «гражданскую», или «светскую», историю «наук и уче ных» и «протчие некоторые не так знатные» 2. Необходимость изу чения истории несомненна. Демонстрируя примеры, относящиеся к прошлому, она учит «о добре прилежать, а зла остерегаться» 3. Ис тория лежит в основании всех наук. Она необходима при изучении богословия, юриспруденции, политики, медицины. Несомненна польза изучения отечественной истории. Однако она должна изу чаться в контексте всемирной, иначе невозможно объективное ее изложение. В особенности нужна история философии — «вся фи лософия на истории основана и оною подпираема, ибо все, что мы у древних, правые или погрешные и порочные мнения, находим, суть истории к нашему знанию и причина ко исправлению» 4. Мне ние Татищева о соотношении философии и истории, высказанное в начале века, становится почти аксиомой. В своеобразном методиче ском указании 1790 г. «Способ учения» говорится, что «история подает наилучшие правила жизни и есть как бы на все случаи оной приноровленная философия (курсив мой. — Т. А.)» 5.

Чтобы писать историю России, необходимо было преодолеть не которые препятствия, получить «высочайшее» благословение или занимать официальный пост. Это требовалось для получения дос тупа к источникам, поскольку архивы и казенные книгохранилища были закрыты для частных лиц. Исторические изыскания прирав нивались к государственной службе, ибо историкам вменялось в Т а т и щ е в В. Н. История Российская: В 7 т. Т.1. М.;

Л., 1962. С. 79.

Там же. С. 80.

Там же.

С п о с о б учения// Сычев-Михайлов М. В. Из истории русской школы и педагогики XVIII в. М., 1960. С. 171.

обязанность не только систематизировать документы и последова тельно излагать события, но и делать выводы, соответствующие официальным установкам. Таких установок было две: 1) Россия, будучи европейской страной, закономерно проходит все этапы раз вития, которые характерны для Западной Европы;

2) единственной возможной формой государственной власти, «естественной» и ис торически обусловленной является неограниченная монархия, «са модержство».

Первое положение в явном виде было сформулировано самой Екатериной II (1729–1796) в «Наказе», где Россия названа «евро пейской страной», а также в «Записках, касательно Российской ис тории».

Конечно, в работе над объемным сочинением Екатерина пользо валась услугами «референтов» — историков А. П. Шувалова, ми трополита Платона (Левшина), И. П. Елагина, А. И. Мусина-Пуш кина, И. Н. Болтина, А. А. Барсова, Х. А. Чеботарева, однако кон цептуальная схема принадлежала ей самой. Главная идея «Запи сок…», предназначенных первоначально для образования внуков, заключалась в демонстрации места и роли самодержавия в истории России. Екатерина как бы «опрокидывает» популярную в Век Про свещения концепцию «просвещенной монархии» в прошлое и рас сматривает всякую монархию как «просвещенную» или же ориен тированную на «просвещенность».

Интересно, что творчество императрицы дает яркий пример ис пользования разнообразных форм для отражения историософских представлений. Помимо собственно исторических исследований и государственных документов, Екатерина использует жанр «истори ческих представлений» и даже полемических сочинений. Так, на пример, в сочинении императрицы «Антидот», направленном про тив «дурной, великолепно напечатанной книги» аббата Шаппа д’Отроша «Путешествие в Сибирь» (Chappe d’Auteroche «Voyage en Sibrie» (Paris, 1768)) не только опровергаются нелестные характе ристики, которые французский ученый-путешественник дал России и обычаям русского народа, но и высказывается ряд соображений теоретического характера. Разбирая главу «О русском правительст ве с 861 по 1767 год», Екатерина анализирует понятия «закона», «обычая», «революции», характеризует типы политических режи мов («образы правления»), причины политических переворотов, критерии определения «согласия всей нации», или «голоса народа».

Екатерина опровергает мнение французского ученого о том, что в России не уважаются законы. «…Мало есть государств, в которых закон уважался бы настолько, как у нас, — пишет она. — Никакой судья, крупный или малый, не может постановить решение, не со славшись на закон, сообразно с которым он действует… Римские законы были введены у нас вместе с христианством, ибо они входи ли в состав законов церковных… Древние законы новгородские не отличались ничем от тех, которым тогда следовал почти весь Се вер» 6. Однако русский народ и не нуждается в законах, ибо «нико гда не было народа, который бы более управлялся нравами и обы чаями, чем наш» 7. Екатерина полагает, что эта черта является со ставной частью национального характера народа, равно как и лю бовь к государю. На упрек аббата о том, что в России происходят «беспрестанные революции», она отвечает следующим образом: «Я на это скажу вещь, которая удивит многих;

а именно, что в России никогда не происходило революций, разве когда нация чувствовала, что впадает в ослабление (курсив мой. — Т. А.). У нас были царст вования жестокие, но мы всегда с трудом переносили лишь царст вования слабые. Наш образ правления, по своему складу, требует энергии;

если ее нет, то недовольство делается всеобщим, и, вслед ствие его, если дела не идут лучше, происходят революции. У нас никогда не происходило такой, для которой нельзя было бы оты скать достаточных поводов в событиях, никогда они не были делом прихоти» 8.

Разумеется, все сказанное следует отнести если и не к оправда нию, то к объяснению ее собственных действий во время дворцово го переворота 1762 г., который, кстати, Екатерина Великая и ее близкая в то время подруга Екатерина Малая (Е. Р. Дашкова) назы вали не иначе, как «революцией». Екатерина избегает в «Антидоте»

прямого анализа событий того времени, делая это в косвенном об ращении к событиям более ранним — дворцовому перевороту 1741 г., воцарению Елизаветы Петровны. Она пишет: «Думаете ли вы, чтобы эта последняя вступила на престол, если бы не была уве рена в согласии всей нации? Конечно, нет;

ее бы не успели на это склонить. Если вы меня спросите, что я разумею под общим голо А н т и д о т (противоядие). Полемическое сочинение Государыни Императрицы Екате рины II // Осмнадцатый век. Кн. IV. М., 1869. С. 290.

Там же. С. 295.

Там же. С. 299.

сом народа или его согласием, то я отвечу вам, что когда мы чувст вуем, что государство в опасности, то имеется пункт, относительно которого у нас, как и во многих других странах, в трудное время, не сговариваясь, все соединяются в одном чувстве. Эта точка, на кото рой соединяются все умы, есть спасенье Отечества, обнимающее собою спасение всех отдельных личностей. Когда все умы согласны относительно этого пункта, революция близка;

если нет, то крамола не удается;

она слаба и недействительна, ибо она только крамола, и в ней не выражается всеобщее желание» 9.

Императрица была не только автором многотомного сочине ния по российской истории, но и драматических произведений, по священных становлению российской государственности — «На чальное управление Олега», «Подражание Шакеспиру, историче ское представление без сохранения феатральных обыкновенных правил, из жизни Рурика», «Игорь». Знаменитый сюжет часто ис пользовался не только в исторических сочинениях, но и художест венной литературе. «Варяжский вопрос» разбил на два лагеря не только историков. Если первоначально спор шел об этнической принадлежности Рюрика, кто он — славянин (М. В. Ломоносов) или «варяг» (Г.-Ф. Миллер, А.-Л. Шлецер, Г.-З. Байер), то в екате рининскую эпоху более существенным казался вопрос о том, какой тип власти он олицетворял — абсолютную монархию (Екатерина II, И. Н. Болтин, Н. М. Карамзин) или же монархию, ограниченную правами аристократии (М. М. Щербатов). Однако все единодушно сходились на признании «мирного» начала российской истории.

Варяжские князья не узурпировали власть, а были наделены ею са мими призвавшими их новгородцами. Поэтому между государями и подданными должны сохраняться отношения гармонические, и те и другие обязаны неукоснительно выполнять взаимные обязательства.

Обращения к «началам» не случайно находились в центре «уче ных споров». Историки полагали, что именно эти «начала» предо пределили специфику социально-политического устройства страны.

Россия стала неограниченной монархией «естественным» образом, в результате добровольного соглашения между народом и призван ными варяжскими князьями. Этим она отличалась, например, от Франции, где захват франками римской Галлии предопределил со циальный антагонизм между классами феодалов (франками-захват чиками) и крепостных крестьян (порабощенных галлов). Обраща Там же. С. 302.

ясь к истокам, русские мыслители нередко проводили исторические аналогии между Древним Римом, Древней Грецией и Древней Ру сью. Поиски «своей античности» приводили к метафорам, обра щенным к римской культуре как образцу совершенной государст венности. В рамках этих аллюзий чаще всего фигурировал Великий Новгород, который сравнивался с республиканским Римом и олице творял собой идеал народного правления. В конце 80-х гг. XVIII в.

появилась легенда, согласно которой Рюрик хитростью и обманом захватил власть, вырвав ее из рук народного вождя Вадима Новго родского, и тем самым определил смену демократического правле ния монархическим. Она представляла собой вольную интерпрета цию сюжета Никоновской летописи, опубликованной в 1773 г. в но виковской «Древней Российской вивлиофике».

В 1789 г. Я. Б. Княжниным была написана пьеса «Вадим Новго родский». В ней показана попытка «народного героя» полководца Вадима захватить власть в Новгороде и отнять ее у «узурпатора»

Рюрика. Драматическое столкновение двух героев приводит к гибе ли Вадима. Преследования автора пьесы, которая вышла в свет в год Французской революции, а затем его смерть и запрет «Вадима Новгородского» создали вокруг Княжнина ореол мученика в борьбе за демократию. На самом деле в лице Вадима и Рюрика сталкива ются скорее обычай и закон. Вадим стоит на стороне освященных стариной традиций, Рюрик полагает, что они приводят к хаосу и анархии, как уже случалось не раз и как было, когда его пригласили новгородцы «навести порядок», а потому предлагает ввести систе му иерархии и жестко фиксированное законодательство.

В пьесе Екатерины II Вадим выведен менее привлекательным персонажем. Один из новгородских посадников, пытаясь смирить его честолюбие, говорит ему: «Народы приобыкли повиноваться Государю, деду твоему, не поважены иметь тут прение, где следует исполнять его волю;

кто из нас не умеет повиноваться, тот не умеет другими повелевать» 10. Еще в «Наказе» она писала, что наиболее естественной для России должна быть самодержавная власть, «вся кое другое правление не только было бы России вредно, но и разо рительно... Лучше повиноваться законам под одним господином, нежели угождать многим» 11. Как в исторических сочинениях Екате Е к а т е р и н а II. Подражание Шакеспиру, историческое представление без сохранения феатральных обыкновенных правил, из жизни Рюрика. СПб. 1786. С. 9.

«Н а к а з » императрицы Екатерины II. СПб., 1907. С. 3–4.

рины, так и в ее пьесах Рюрик, Олег, Игорь — полновластные са модержавные властители, а следовательно, абсолютизм — истори чески сложившийся, а потому нерушимый институт.

Некоторые историки рассматривали обращение истории к фик сированному «первоначалу» не как недостаток, а как достоинство российской истории. «Нет ничего натуральнее, — пишет профессор Московского университета Х. А. Чеботарев (1746–1815), — как на чинать историю России с того времени, с которого народ делается порядочным государственным корпусом;

и с того времени точно начинаются Российские летописцы. Следовательно, Российская ис тория, какое счастье для историка! (курсив мой. — Т. А.) не имеет баснословного времени, т.е. она не подвержена ни басням, ни пре даниям, ни мифологическому хаосу» 12.

Действительно, очень немногие, как, например М. В. Ломоносов (1711–1765) в «Древней Российской истории», обращались к «Рос сии прежде Рурика». Ломоносов был автором ряда исторических произведений. Это прежде всего разнообразные «примечания», «за мечания», «добавления» и «репорты», связанные с полемикой внут ри Академии наук, «Описание стрелецких бунтов», «Краткий Рос сийский летописец с родословием» 13. Его «Древняя Российская ис тория» также имеет несколько полемический характер. Одна из главных задач этого сочинения — показать, что »в России толь ве ликой тьмы невежества не было, какую представляют многие внеш ние писатели» 14. Ломоносов проводит определенную аналогию «в порядке деяний российских с римскими», находя «владение первых королей, соответствующее числом лет и государей самодержству первых самовластных Великих князей российских;

гражданское в Риме правление подобно разделению нашему на разные княжения и на вольные городы, некоторым образом гражданскую власть со ставляющему;

потом единоначальство кесарей представляю соглас ным самодержству государей московских» 15. Единственная разница заключается в том, что «Римское государство гражданским владе нием возвысилось, самодержством пришло в упадок. Напротив то го, разномысленною вольностию Россия едва не дошла до крайнего разрушения;

самодержавством как сначала усилилась, так и после Ч е б о т а р е в Х. А. Вступление в настоящую историю о России. М., 1847. С. 2.

См.: Л о м о н о с о в М. В. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. 6. М.;

Л., 1952.

Там же. С. 170.

Там же. С. 170–171.

несчастливых перемен умножилась, укрепилась, прославилась» 16.

Таким образом, история представляет собой «славное прошлое», являющееся своеобразным «вектором», по которому развиваются настоящие события, «она дает государям примеры правления, под данным — повиновения, воинам — мужества, судиям — правосу дия, младым — старых разум, престарелым — сугубую твердость в советах, каждому незлобливое увеселение, с несказанною пользою соединенное» 17. Ломоносов полагает, что главные события россий ской истории необходимо увековечить в живописи, поэтому пишет своеобразные программы к историческим картинам — «Идеи для живописных картин из Российской истории». Ломоносов предлага ет увековечить следующие сюжеты: «Взятие Искореста»;

«Основа ние христианства в России»;

«Совет Владимиру от духовенства»;

«Единоборство князя Мстислава»;

«Горислава»;

«Мономахово еди ноборство»;

«Мономахово венчание на царство»;

«Победа Алексан дра Невского над немцами ливонскими на Чудском озере»;

«Обру чение князя Феодора Ростиславича»;

«Начало сражения с Мамаем»;

«Низвержение татарского ига»;

«Приведение новгородцев под са модержство»;

«Царица Сумбек»;

«Право высокой фамилии Романо вых на престол всероссийский»;

«Погибель Расстригина»;

«Козма Минич»;

«Олег князь приступает к Царюграду сухим путем на па русах»;

«Олег, угрызен от змея, умирает»;

«Сражение Святославле с печенегами в порогах»;

«Избавление Киева от осады печенежской смелым переплытием россиянина через Днепр»;

«Князь киевский Святослав Ярославович кажет свое великое богатство послам не мецким»;

«Князь Дмитрей Михайлович Пожарский в опасности от злодея...»;

«Тот же князь Пожарский бьется с поляками...»;

«Царь Василий Иванович Шуйский при венчании своем на царство кля нется боярам, что он прежних враждеб помнить не будет...»;

«Гер моген, патриарх московский, посажен в тюрьме...» 18.

Ломоносовская программа «визуальной историографии» не толь ко обозначала вехи и направления российской истории, но и выра жала традиции «умозрения в красках», характерные для русской философии.

Там же. С. 171.

Там же.

Там же. С.365–373.

ДВОРЯНИН-ФИЛОСОФ КАК ПИСАТЕЛЬ ИСТОРИИ М ожно выделить две социальные структуры, в рамках которых формировалась философская мысль в России XVIII столетия. Первая ориентировалась на классиче скую традицию профессионального философствования.

Она была связана прежде всего с Академией наук и Московским университетом. Другая — развивалась в кругу просвещенной эли ты. Ее субъектом был не «профессионал», а мыслитель, имеющий досуг, достаток и образование для того, чтобы предаваться «сво бодному любомудрию».

Псевдоним, избранный Ф. И. Дмитриевым-Мамоновым — «дво рянин-философ», достаточно точно обозначает тот сравнительно узкий круг российского общества XVIII в., который потреблял и производил философское знание. Каждая из названных структур порождала особый тип текстов, собственную проблематику, а по этому их изучение требует различных подходов и исследователь ских стратегий.

В стране, где государи просили советов, посылали любезные письма, приглашали на службу или милостиво жаловали таких мыс лителей, как Лейбниц, Хр. Вольф, Вольтер, Дидро, Монтескье, и других быть «философом» было не только престижно, но и необхо димо для того, чтобы поддержать свое реноме в свете. Знакомство с этими мыслителями, с их текстами или хотя бы признание их в качестве авторитетов приближало к «высшим сферам» и включало в кастовую систему ценностей. Следует отметить, что и сами авто ритеты охотно общались с русскими аристократами и «сильными мира». Хорошо известны истории личных и эпистолярных связей Петра I с Лейбницем и Хр. Вольфом;

А. Кантемира с Монтескье;

И. И. Шувалова с Вольтером, Руссо, Рейналем, Дидро, Гельвецием;

Екатерины II с Д. Дидро, Ф.-М. Гриммом, Вольтером;

Е. Р. Дашко вой с Дидро, А. Смитом;

Д. А. Голицына с Гельвецием, Дидро, Вольтером;

А. Орлова с Руссо.

«Дворянин-философ» чувствовал себя «гражданином мира» 1 и принадлежал равным образом и российской, и европейской культу ре. Соединяя в себе эти культуры, он занимал особое место в деле просвещения, обеспечивая духовное единство России и Запада. Это наложило отпечаток на формы философствования, которые были далеки от наукообразных трактатов, порожденных философским «профессионализмом», равно как и на проблематику. Внутри этого слоя, конечно, исследовались свойственные эпохе метафизические архетипы (доказательства бытия Бога и осмысление его сущности, выявление происхождения зла, количества субстанций в мире и т.п.), однако помещенные в иной социокультурный контекст они подчас политизировались, социологизировались или этизировались, что качественно меняло смыслы, выводы и способы отражения фи лософской рефлексии. В особенности это касалось социальной фи лософии, в том числе социального утопизма и историософии.

Среди многочисленных слоев российского общества XVIII в., включая маргинальные группы («преподавателей высших учебных заведений», «крепостной интеллигенции», «иностранцев на россий ской службе», «ученое монашество», «просвещенное купечество» и т.п.), невозможно найти такой, которая бы обладала необходимыми условиями для «свободного философствования», кроме дворянства.

И действительно, досуг, образование, личная свобода, отсутствие меркантильных установок, непосредственной идеологической зави симости, вовлеченность в мировую культуру, наконец, потребность занять мировоззренческую позицию, возвышающуюся над обыден Так называл себя М. М. Щербатов, подписывая написанную по-французски «Записку по крестьянскому вопросу», позже этот своеобразный псевдоним использовал его внук П. Я.

Чаадаев.

ной и соответствовавшую привилегированному положению в со циуме, могли соединяться лишь в этом сословии. Такая ситуация объясняет некоторую тождественность понятий «философ» и «большой барин», «вельможа», характерную для XVIII столетия.

В. Ф. Одоевский дает описание того, «что тогда называлось фило соф». Человек такого рода, герой одной из его повестей «был страшный волокита, писал французские стихи, не ходил к обедне, не верил ни во что, подавал большую милостыню встречному и по перечному;

в его голове странным образом уживалась величайшая филантропия с совершенным нерадением о своих детях и самая грубая барская спесь с самым решительным якобинизмом» 2.

Таким образом, обыденное сознание выделяло «философов» как некоторую группу в среде дворянства, отличающуюся необщепри нятым образом мыслей, ориентацией на западную, прежде всего французскую, реже — английскую, культуру, демонстративным ан тиклерикализмом, «вольтерьянством». С другой стороны, образ философа часто связывался с какими-то странностями поведения, ипохондрией и мизантропией. «Что есть философ и чем рознится философия от всех других на свете вещей. Сколько в нашем народе о сей науке понятия, о сем не нужно пространно говорить. Многие оную называют уединенным житием, а философом того, кто от об щества человеческого удален, о котором, хотя он и ничего не дела ет, говорят: живет де по-философски. Может быть, сие понятие о философе и философствовании имеет свое издалека произведенное начало: однако ж не к нашему намерению. Сие народное мнение или от недостатка книг, или, буде на других языках читать могут, от недостатка разумения происходит» 3.

Обыденное представление о философии и философах имело иные смыслы в просвещенной среде, где философ предстает скорее мудрецом или государственным мужем. Г. Н. Теплов в своем сочи нении «Знания, касающиеся вообще до философии для пользы тех, которые о сей материи чужестранных книг читать не могут» писал:

«…В науке философской все то заключается, что человека делает Богу угодным, монарху своему верным и услужным, а ближнему в О д о е в с к и й В. Ф. Катя, или История воспитанницы // Одоевский В. Ф. Повес ти и рассказы. М., 1959. С. 130.

Т е п л о в Г. Н. Знания, касающиеся вообще до философии для пользы тех, которые о сей материи чужестранных книг читать не могут. СПб., 1751. С. 65–66.

сообщество надобным» 4. Мысль Теплова чрезвычайно близка мне нию, выраженному автором статьи «Рассуждение о пользе теорети ческой философии в обществе», напечатанной в 1756 г. в журнале «Ежемесячные сочинения». Автор считает необходимым «разру шить то предосуждение, будто философия делает нас человеческо му обществу бесполезными» 5. «Удовольствие в познании истины»

вложено в нас Богом, а потому нет ничего более естественного, как употребить на это досуг и силы. Для этого и нужна философия, ибо «все то, что делает нас обществу полезнейшими, чем исправляется наш разум, чем укрепляется наша смотреливость, все то, почему бываем мы способными великое соединение истин ясно и скоро пе рейти мыслию. Но сие делает теоретическая философия. Она рас ширяет пространство нашего духа по вмещению вдруг большего числа понятий, нежели как бывает у неученых, она представляет нам близкими дальние следствия некоего положения, которые дру гой уже по долговременном размышлении постигает» 6.

В статье анонимного автора «О философии», помещенной в «Примечаниях на Санкт-Петербургские ведомости» дается развер нутая аллегория, представляющая философа садовником в прекрас ном саду, хозяин которого удален от процесса повседневного тру да, но следит за ним издалека. Сад обозначает мир, хозяин сада — Бога, садовник, возделывающий свой сад, является философом. С одной стороны, философы «особливый чин составляют» 7, а с дру гой — каждый желающий достичь совершенства в своей деятельно сти «в своем роде философом быть должен» 8. Таким образом, тща тельное возделывание сада, достижение успеха на избранном попри ще, деятельность, приумножающая славу и богатство хозяина, есть деятельность если и не философская, то осуществляемая философом.

Разумеется, «тексты», создаваемые представителями философ ствующего нобилитета, качественно отличались от системы логи чески непротиворечивых дискурсов, производимых в трактатно-ри торической форме преподающими «логику и метафизику» универ ситетскими профессорами. Вместе с тем это была лишь иная фор Там же. С. 26.

Р а с с у ж д е н и е о пользе теоретической философии в обществе// Ежемесячные сочи нения 1756, сентябрь. С. 216.

Там же. С. 219–220.

О ф и л о с о ф и и // Примечания на Санкт-Петербургские ведомости. Ч. 52., 1738, июнь. С. 197.

Там же.

ма, иной способ выражения своих размышлений, в соответствии с иным типом коммуникаций, хранения и распространения знания, возможностями его пропаганды. Не говоря о качественном разли чии интеллектуальной и просветительской деятельности в различ ных сословиях, отметим, что даже возможности дворянского про свещения менялись в зависимости от статуса. Так, мелкий помещик А. Т. Болотов на протяжении десятилетий заполнял своими статья ми номера журналов, а Н. И. Новиков полки книжных лавок издан ными им книгами, в то время как Петр I создавал Академию наук, И. И. Шувалов основывал Московский университет, а Екатери на II — Российскую Академию.

Сочетание просвещенности и власти предполагало не только иные масштабы, но и качественно иной способ деятельности. Про светитель брал на себя прежде всего роль инициатора и организа тора, а иногда даже и спонсора. В отличие от композитора, испы тывающего потребность в интерпретации его замысла, или музы канте, способном извлекать божественные звуки из своей скрипки или флейты, но нуждающемся в партнерах и аудитории, дворянин философ брал в руки инструмент, доступный не многим — дири жерскую палочку, предполагающий не только высочайший профес сионализм в творческой интерпретации партитуры, но и незауряд ные организаторские способности.

«Музыкантом» такого рода и был И. И. Шувалов, волею случая и «случая» в эпоху Елизаветы и уже не случайно в эпоху Екатерины ставший писателем российской истории и виртуозно исполнивший «концерт для Вольтера с оркестром».

П. В. Завадовский в свое время писал гр. А. Р. Воронцову: «По моему мнению, история та только приятна и полезна, которую или философы, или политики писали» 9. «История Российской империи в царствование Петра Великого» была результатом сотрудничества философа и политика — Вольтера и И. И. Шувалова.

Поиски возможного автора предполагали, что он должен не только понимать «государственный» характер заказа, но и сам быть достаточно значимой фигурой, как в научном, так и в политиче ском мире. Выбор пал на Вольтера, который, безусловно, понимал политический и идеологический характер заказа, предполагающий написание не столько «правдивой», сколько «славной» биографии.

Он продемонстрировал это своей «Историей Карла XII, короля А р х и в князя Воронцова. Т. XII. М., 1877. С. 255.

Швеции». Популярность Вольтера в России, его авторитет в Евро пе, интерес к фигуре Петра, а самое главное настойчивость И. И. Шувалова, желающего видеть великого француза историком России, сделали свое дело, несмотря на возражения канцлера А. П.

Бестужева-Рюмина, полагавшего, что дело, связанное с государст венным престижем, разумнее было бы поручить россиянину, и М. В. Ломоносова, считавшего, что этим россиянином должен быть именно он. К этому присоединилась досада Фридриха II за то, что «король философов» принялся писать «историю сибирских волков и медведей», да еще во время Семилетней войны 10. В 1756 г. Воль тер принял предложение, сделанное ему российским двором, и при ступил к написанию истории Петра.

Если Вольтер и не был историком в прямом и непосредственном смысле этого слова, то история как философская проблема явля лась постоянным объектом его размышлений. Как писал А. С.

Пушкин, Вольтер «внес светильник философии в темные Архивы Истории» 11. В статье «История» знаменитой «Энциклопедии» Воль тер рассуждает «о пользе истории», «исторической достоверности», правдивости историка, методе, манере изложения, стиле истории.

Он полагает, что историческая правда обладает лишь относитель ной достоверностью. «Всякая достоверность, не обладающая мате матическим доказательством, есть лишь высшая степень вероятно сти. Иной исторической достоверности не существует» 12, — пишет он. Причины вероятностности исторического знания двояки. Они заключаются в относительной достоверности исторических свиде тельств, а также в искренности историка. Рассуждая о максиме Ци церона, относящейся к истории: «Историк не смеет лгать или скры вать истину», Вольтер отмечает: «Первая часть этого предписания бесспорна, надо рассмотреть вторую. Если истина может быть сколько-нибудь полезна государству, то ваше молчание достойно осуждения. Но предположим, что вы пишете историю государя, ко торый доверил вам свою тайну. Должны ли вы ее раскрыть? Долж ны ли вы рассказать потомству, что навлекло бы на вас обвинения, если бы вы поверили такую тайну даже только одному человеку?

См.: П л а т о н о в а Н. Вольтер в работе над «Историей» России при Петре Великом.

Новые материалы// Литературное наследство. Т. 33–34. М., 1939. С. 1.

П у ш к и н А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. Т. 10. М.;

Л., 1949. С. 95.

В о л ь т е р. История// Философия в «Энциклопедии» Дидро и Даламбера. М., 1994.


С. 315.

Перевесил бы долг историка более важную обязанность? Предпо ложим далее, что вы стали свидетелем какой-либо слабости, кото рая никак не повлияла на государственное дело. Должны ли вы рассказать о ней? В таком случае история стала бы сатирой» 13.

В Предисловии к «Опыту о нравах» Вольтер пишет, что «дух, нравы, обычаи главнейших народов» — более фундаментальные понятия, чем, допустим, хронология, которая только загромождает память 14. Несущественной для понимания исторических закономер ностей является частная жизнь исторических персонажей: «На сколько необходимо знать великие дела монархов, сделавших сво их подданных лучше и счастливее, настолько же допустимо не иметь понятия об обыденной стороне жизни королей» 15. Он форму лирует свою методологию отношения к источникам, позволявшую ему выбирать из массива исторических документов такие, которые не противоречили бы его теоретическим положениям: «Необходимо сделать выбор, и поставить себе определенные границы. Это — обширный магазин, где вы возьмете только то, что вам подхо дит» 16.

Соображения, которые Вольтер излагал в концептуальных сочи нениях, были во многом предварительно сформулированы в пись мах к И. И. Шувалову, где обсуждались общие принципы изложе ния истории Петра. Вольтер понимает, что «история о сем великом муже должна быть необыкновенным образом написана» 17. Он пред лагает заменить персонологический взгляд социологическим, пола гая, что речь должна идти не об «истории Петра I», а об «истории России времен Петра I». В письме от 24 июня 1757 г. он пишет:

«Кажется то важным, чтоб не называть сие сочинение жизнию или историею Петра I. Такое наименование необходимо обязывает ис торика ничего не скрывать. Тогда будет он принужден объявить неприятные истины, и естьли он их не объявит, то будет обесслав лен, не делая чести тем, кои его употребляют. Итак, надлежит взять как для заглавия, так и для содержания Россию в царствование Петра I. Сие название удаляет все сказания о приватной жизни Ца ря, кои могли бы умалить славу его, и приемлет токмо такие, кои Там же. С. 318.

В о л ь т е р. Избранные страницы. СПб., 1913. С. 126.

Там же. С. 127.

Там же.

П и с ь м а Волтера к графу Шувалову (1757–1773). М., 1808. С. 11.

совокуплены с великими делами, им начатыми, и которые после его продолжали. Слабости или запальчивость нрава его ничего не име ют общего с сими важными предметами, и тогда сочинение равно мерно споспешествовать будет славе ПЕТРА ВЕЛИКОГО, ИМПЕ РАТРИЦЫ, Дщери Его и Его народа» 18. Согласно Вольтеру, «от со временных историков требуется больше деталей, больше обосно ванных фактов, точных дат, авторитетов, больше внимания к обы чаям, законам, нравам, торговле, финансам, земледелию, населе нию» 19. Поэтому он задает Шувалову ряд вопросов о внешней и внутренней политике Петра I, об устройстве полиции, финансов, торговли и т. д. В письме от 7 июля 1758 г. Вольтер пишет, что его намерение «состоит в том, чтоб описать науки, нравы, законы, во енный порядок, торговлю, мореходство, благоустройство и проч., произведенные ПЕТРОМ Великим, а не обнародовать либо слабо сти, либо жестокости, кои весьма справедливы. Не надлежит иметь низкость не признавать их, но благоразумие требует не упоминать об тех, поелику должен я, кажется мне, подражать Титу Ливию, ко торый описывает важные предметы, а не Светонию, который токмо о приватной жизни повествует» 20. Позже, в энциклопедической ста тье об истории Вольтер развивает эту мысль: «Хорошо известно, что метод и стиль Тита Ливия, его важность, его разумное красно речие соответствуют величию Римской республики, что стиль Та цита более подходит для изображения тиранов, Полибия — для на ставлений в военном деле, Дионисия Галикарнасского — для опи сания древностей» 21.

И. И. Шувалов не только собирал для Вольтера информацию, пересылал ее и подбирал команду «референтов». Он не был также просто «заказчиком», полагавшимся на талант и квалификацию ис полнителя. Шувалов стал фактическим соавтором, участвующим в обсуждении как мельчайших деталей, так и общих установок пове ствования. «Я читал все ваши примечания и все ваши наставле ния, — пишет Вольтер 7 июля 1758 г. — Я удостоверен теперь, что никто в свете столько не способен писать историю о ПЕТРЕ ВЕЛИ Там же. С. 8.

В о л ь т е р. История. С. 319.

П и с ь м а Волтера к графу Шувалову (1757–1773). С. 16–17.

В о л ь т е р. История. С. 319.

КОМ, как вы. Я ни что иное буду, как только вашим письмоводите лем, которым я желал быть» 22. И далее:

24 декабря 1758 г: «Я требую объяснений от такого человека, который кажется мне весьма сведущим истории» 23.

29 мая 1759 г.: «Я всемерно буду стараться соответствовать ва шим мыслям и вашим попечениям и надеюсь иметь честь отправить и вам будущей зимой все сочинение. Я вас прошу принять за благо то, чтоб я предавался моей склонности и образу моих мыслей: каж дый живописец должен следовать своему искусству и употреблять цветы, кои покажутся ему лучшими» 24.

11 ноября 1759 г: «Я всегда имею нужду в новых объяснениях о Прутском походе…» 11 ноября 1759 г.: «Должен ли я поместить речь, которую при писывают Петру Великому, сказанную им в 1714 г. “…Кто из вас, друзья мои, мог бы подумать тридцать лет тому назад, что мы вме сте будем выигрывать сражения при Балтийском море…”» 29 мая 1759 г.: «…Правду сказать, все, что клонится к безмер ному превознесению, то всегда поставляет нас ниже того, что мы стоим. Вы тоже не желаете, чтоб были опровергнуты дела, дока занные всей Европою: скрывая всем известную истину, ославляют все другие и самая худая изо всех политик есть лгать… Естьли опыт мне доставил некоторое знание в искусстве писать, то я, не лаская никого, употреблю оное на усугубление, естьли возможно, почтения, коим обязаны Петру Великому и вашей империи» 27.

10 мая 1759 г.: «Я не ведаю, Государь мой, есть ли ваше наме рение, чтоб история о ПЕТРЕ Великом была заключена главою, в коей показал бы я кратко, коим образом во всем последовали наме рениям сего законодателя, с какой славою кончили начатое им все, что ваш народ учинил великого по счастливое время царствующей Императрицы» 28.

Вольтер понимал, что И. И. Шувалов не стремится разделить с ним славу историка, как не стремился он к чинам, титулам и звани ям. 11 ноября 1759 г. Вольтер пишет ему: «Что же принадлежит до Там же. С. 14.

Там же. С. 28.

Там же. С. 33.

Там же. С. 45.

Там же. С. 46.

Там же. С. 34.

Там же. С. 38.

вас, Государь мой, то вы удовольствуетесь быть Меценатом. Сие свойство столь благородно и полезно, сколь и ведет к роду славы, независимой от происшествий, и сотворено для превосходного ра зума и для благотворительного сердца. Вот истинная слава!» 29 Ра зумеется, это не мешало великому насмешнику за глаза называть Шувалова «русским маркизом Помпадур», а позже «бывшим рус ским императором» 30. Впрочем, человеком, «в течение пятнадцати лет неограниченно управлявшим империей протяжением в две ты сячи лье» 31, называл Шувалова и герцог Ришелье. Удивление вызы вали не столько возможности Шувалова при дворе Елизаветы Пет ровны, сколько его нежелание ими пользоваться. Гораций Уолпол (Walpole) называл Шувалова «философом, в течение двенадцати лет обладавшим полнотой власти и не нажившим ни одного вра га» 32.

Е. В. Анисимов отмечал, что Шувалов не стремился компенси ровать незаконность своего могущества «блестящими атрибутами власти и внешнего почета» 33. Он отказался от графского титула, должности сенатора, обширных поместий с населением до 10 тыс.

душ. 34 До конца царствования Елизаветы он оставался «генерал адъютантом, от армии генерал-порутчиком, действительным камер гером, орденов Белого Орла, Святого Александра Невского и свя той Анны кавалером, Московского университета курстором, Ака демии художеств главным директором и основателем, Лондонского королевского собрания и Мадритской королевской Академии ху дожеств членом» 35. «Скромность Шувалова, — пишет Анисимов, — прекрасно им сознававшаяся и даже подчеркивавшаяся, была не столько особенностью его характера, сколько типом поведения, обусловленным своеобразием положения этого фаворита при дворе.

Такая неординарная манера поведения выделяла Шувалова из ряда титулованных вельмож и подчеркивала его исключительность еще Там же. С. 47.

См.: П л а т о н о в а Н. Вольтер в работе над «Историей» России при Петре Великом.

Новые материалы. С. 41, 43.

Р у с с к а я культура и Франция. Литературное наследство. Т. 29–30. М.,1937. С. 160.

Г о л и ц ы н Н. И. И. Шувалов и его иностранные корреспонденты// Русская культура и Франция. С. 290.

А н и с и м о в Е. В. И. И. Шувалов — деятель российского просвещения// Вопросы ис тории 1985. № 7. С. 95.

Там же.

Цит. по: Там же. С. 95.

более выразительно, чем ордена и звания» 36. Роль покровителя наук и искусств, а позже, когда после воцарения Екатерины II ему при шлось жить за границей, «русского посла при общеевропейской ли тературной державе» 37, как называл его Н. Голицын, была для него более привлекательной, нежели высокие государственные посты.

И. И. Шувалов более чем кто-нибудь другой мог называть себя «гражданином мира», мира, населенного людьми просвещенны ми, — писателями, художниками, философами, с удовольствием принявшими его в свое сообщество. Президент Эно (Henault) писал ему: «Репутация, которую вы создали себе у нас и которая повсюду за вами следует, могла бы сделать вас космополитом, человеком, принадлежавшим всем нациям» 38. Среди корреспондентов Шувало ва такие выдающиеся личности, как Антуан Тома, один из создате лей жанра «похвальных слов», автор «Похвального слова Петру Великому», госпожа Жоффрен, маркиза дю Деффан, аббат Галиани, герцогиня де Ла Вальер, граф де Карамон, госпожа де Жанлис, гос пожа Неккер, Бюффон, кардинал де Берни, лорд Честерфильд, Д’Аламбер и др. Именно через Шувалова Екатерина II обратилась к Дидро с предложением перенести издание запрещенной во Фран ции «Энциклопедии» в Россию, он также служил посредником в переговорах о приглашении Д’Аламбера воспитателем наследника российского престола.


С Гельвецием И. И. Шувалов переписывается по поводу значе ния правления Петра Великого для России. Гельвеций пишет Шу валову: «Бывают люди, самим небом предназначенные к тому, что бы совершенствовать ум и нравы в той или иной стране и заклады вать основы будущего ее величия. Царем [Петром I] положено на чало тому труду, который вы сейчас завершаете. Привести в дви жение всю массу огромной нации может только ряд следующих один за другим великих людей, вступающих между собой в сорев нование. Царю самая его власть дает в руки такие возможности, каких нет у наиболее влиятельного из вельмож, но у такого челове ка, как вы, недостаток возможностей искупается высокими его да рованиями… Вспомним, что самые наименования бесконечного множества могущественнейших народов погребены под развалина ми их столиц, а благодаря вам наименование «русский» уцелеет, Там же.

Г о л и ц ы н Н. И. И. Шувалов и его иностранные корреспонденты. С. 259.

Там же. С. 277.

быть может, и тогда, когда самая держава ваша будет разрушена временем» 39. Шувалов отвечает: «Я хочу вам изобразить себя в на стоящем виде и сперва вам дать понятие о состоянии нашего госу дарства в отношении к наукам и искусствам. Петр I, сотворив или преобразовав все, не имел после смерти своей последователей в большей части своих предначертаний и мудрых заведений. Науки и искусства в государстве нашем получили свое начало со времен се го великого мужа: мы имели искусных людей во всех родах… Нев нимание к их талантам и небрежение о воспитании новых худож ников подавили росток того, что прозябло, уничтожив столь лест ные ожидания… Вот почему благородная ревность к учению со вершенно была погашена во многих из моих соотечественников.

Столь неприятный для нас промежуток времени дал повод некото рым иностранцам несправедливо думать, что отечество наше не способно производить таких людей, какими бы они должны быть, сей предрассудок может истребиться одним временем» 40.

Нет сомнения, что Вольтер писал историю России как произве дение художественное, но не как роман, а скорее, как сочинение высокого стиля — как драму, как трагедию. В посвящении траге дии «Олимпия» И. И. Шувалову Вольтер пишет: «Трагедия должна в совершенстве передавать великие события, страсти и их послед ствия» 41, а в письме от 7 июля 1757 г. : «Я всегда думал, что исто рия и трагедия требуют одинакового искусства, ясности, связи раз вязки и что нужно все лица на картине так представлять, чтоб они открывали достоинство главного лица, никогда не показывая жела ния превознести оное. На сем правиле основываясь, буду я писать, а вы мне будете сказывать» 42.

Материалы для Вольтера готовила целая группа историков, сре ди которых был М. В. Ломоносов. Его работа «Описание стрелец ких бунтов и правления царевны Софьи» почти дословно была вос произведена Вольтером, с оговоркой, что это описание «извлечено полностью из записок, присланных из Петербурга» 43. Однако «По хвальное слово Петру Великому», произнесенное Ломоносовым в Там же. С. 269.

Там же. С. 272.

Л ю б л и н с к и й В. Ранний фрагмент трагедии «Дон-Педро» и посвящение трагедии «Олимпия» И. И. Шувалову// Русская культура и Франция. С. 272.

П и с ь м а Волтера к графу Шувалову (1757–1773). С. 15.

П а в л о в а Г. Е. Введение// Ломоносов М. В. Избранные произведения. Т. 1. М., 1986.

С. 9.

апреле 1755 г., перевод которого занял 2 года, вызвало у Вольтера негативную реакцию, ибо, блестяще владея риторикой и поэтикой, Вольтер нуждался в фактах, а не метафорах. «То, что есть одна только похвала, часто служит к единственному показанию сочини телева разума» 44, — пишет он. Правда, до этого Вольтеру были пе реданы замечания Ломоносова и других «референтов» на рукопись первых восьми глав его труда. Некоторые из них вызвали у Воль тера чрезвычайно острую обиду, которую он перенес на нейтраль ное сочинение Ломоносова. Известно, что по поводу похвального слова Петру I архиепископа Платона, которое он получил в 1771 г.

от Е. Р. Дашковой, Вольтер писал Екатерине II: «Сие слово, обра щенное к основанию Петербурга и вашего флота, является, на мой взгляд, одним из замечательнейших в мире памятников. Я полагаю, что никогда ни один автор не имел столь счастливой темы для сво его «Слова», не исключая и греческого Платона» 45.

В январе 1761 г., когда работа была в основном закончена, И. И.

Шувалов пишет Вольтеру: «Прислав вашу работу, вы меня изуми ли;

она немного превосходит даже то, чего следовало ожидать от гения столь плодотворного и просвещенного. Вы возвели велико лепное здание из простых кирпичей. Петр Великий создал грозную империю, руководимый лишь собственным гением. Вы… историю этого государя, руководствуясь только… [текст испорчен. — прим.

публикатора] располагая лишь недостаточными материалами.

Только вам одному, государь мой, будут обязаны за этот труд. В этом отношении я похож на некоторых министров Петра Великого, у которых были одни знания, между тем как всю работу исполнял он сам. Однако правильность вашего… [текст испорчен. — прим.

публикатора] сумела возместить недостатки моего выбора, исполь зуя… самое лучшее и изображая его в истинном свете. Философ ские размышления, которыми вы украшаете истину, учат понимать факты и, вместе с тем, человеческие обязанности. Прекрасные дея ния, вами рассказанные, побуждают людей с возвышенной душой подражать им, они будут примером и предметом восхищения для самого отдаленного потомства» 46.

П и с ь м а Волтера к графу Шувалову (1757–1773). С. 31.

Цит. по: П р и й м а Ф. Я. Ломоносов и «История Российской империи при Петре Вели ком» Вольтера// XVIII век. Сб. 3. М.;

Л., 1958. С. 175.

Цит. по: П л а т о н о в а Н. Вольтер в работе над «Историей» России при Петре Вели ком. Новые материалы. С. 18.

К сожалению, писем И. И. Шувалова к Вольтеру сохранилось немного. Писем же Вольтера, адресованных Шувалову, гораздо больше. Именно поэтому облик Шувалова как «писателя истории»

подлежит не столько реконструкции, сколько конструированию.

Однако очевидно одно. Вольтер не только прислушивался к мнени ям Шувалова, более того, он в них нуждался. Он советовался с ним во всем, начиная от мелочей до принципиальных политических оценок. Так, в письме от 7 июля 1758 г. Вольтер пишет: «Я буду употреблять слово Russien (Россиянин, естьли вы того желаете), но я вас покорно прошу представить себе, что оно весьма походит на Prussien, и оттого кажется уменьшительным, что не сходствует с достоинством вашей империи» 47.

Одним из наиболее сложных вопросов было дело царевича Алексея, которое сам Вольтер называл «le malheureux procs crimi nel du Tsarewitz» 48. Он пишет 1 ноября 1761 г.: «Я для вас, государь мой, работаю: вам следует просветить меня и наставить. Одного слова на поле будет для меня довольно или простого письма с не которыми наставлениями о тех местах, в коих нахожу затрудне ния» 49. Ситуация была непростая, ибо осуждение, а затем смерть царевича Алексея снижали популярность Петра в глазах просве щенных европейцев. Вольтер равным образом боялся скомпроме тировать себя как беспристрастного автора и не угодить заказчику.

В октябре 1761 г. Вольтер получил от И. И. Шувалова рукопись официальной российской версии «Particularits concernant la vie et la mort du Tsarevitz Alexei Petrovitz» («Детали, относящиеся до жизни и смерти царевича Алексея Петровича») 50, где акценты были расставлены соответствующим образом. У Вольтера был и доку мент под названием «История принцессы, жены царевича, сына Петра Великого», подлинность которого российским двором кате горически отрицалась 51.

23 декабря 1761 г. Вольтер отправил написанный том истории и ждет последних повелений: «Я уверен, что вы не желаете, чтоб я входил во все подробности, несообразные с достоинством истории, и что ваше намерение всегда было иметь великую картину, пред П и с ь м а Волтера к графу Шувалову (1757–1773). С. 30.

См.: П л а т о н о в а Н. Вольтер в работе над «Историей» России при Петре Великом.

С. 3.

П и с ь м а Волтера к графу Шувалову (1757–1773). С. 100.

Р у с с к а я культура и Франция. С. 164.

Там же.

ставляющую императора Петра в виде, всегда блистательном. Со чинитель особенной истории о мореходстве может сказать, как строили шлюпки, и считать снасти, сочинитель истории о государ ственной науке может объявить, чего стоит алтын в 1600 году и что он ныне стоит, но представляющий героя иностранным народам должен показать его величественным и учинить его важным для всех народов. Он должен убегать ведомостного и словопохвали тельного тона. Я удостоверен, что вы не можете думать инако» 52.

Время, когда шла переписка по поводу деликатного эпизода цар ствования Петра Великого, было чрезвычайно сложным и для само го И. И. Шувалова. В декабре 1761 г. умерла Елизавета. На престол вступил Петр III, затем Екатерина II. Разумеется, роль Шувалова при дворе изменилась, хотя и не так резко, как можно было бы предполагать, не будь одинаково «просвещенны» и подданный, и монарх. В марте 1762 г. он пишет Вольтеру: «Простите же мне, го сударь мой, за то, что, оказавшись в затруднительном положении, я не мог еще послать вам заметок об осуждении царевича. Но при знаю себя виновным, так как раньше всего должен был бы позабо титься о том, чтобы вывести вас из неизвестности и ускорить окон чание вашего славного и тяжелого труда. Теперь же, когда я стал спокойнее, я примусь за дело и через несколько дней буду иметь честь сообщить вам свои соображения;

сделайте им лишь то упот ребление, которое вы найдете нужным.

Но я настолько уверен в вашей доброте, что осмеливаюсь повторить просьбу, с которой уже к вам обращался: помедлить со вторым изданием первого тома, по ка вы не проредактируйте его в тех местах, которые могут подать повод к нашему осуждению. Наши завистники и наши общие враги неистовствуют против нас более, чем когда-либо. Мое положение меня обязывает быть с ним осторожным, а вы меня слишком люби те для того, чтобы желать меня скомпрометировать» 53. Впрочем, враги нашлись и у Вольтера, и у Петра I. 7 мая 1761 г. М. Л. Ворон цов пишет И. И. Шувалову о появившейся в Париже книге «Письмо царя Петра господину Вольтеру о его истории России» («Lettre du czar Pierre а mr. de Voltaire sur son histoire de Russie»). «Прилагая оную при сем для любопытства, — пишет Воронцов, — я должен засвидетельствовать вашему пр-ву, что по учиненным уже дюку Шоазелю всякую похвалу, примечает, однако ж, что по сю пору все П и с ь м а Волтера к графу Шувалову (1757–1773). С. 108.

Р у с с к а я культура и Франция. С. 159–160.

старания были тщетны. Ваше превосходительство, изволите сами усмотреть, сколь злостен автор, но при том, сколь нескладны его рассуждения. Не сумневаюсь я, что просвещенная публика, которая знает прямую цену великим великого нашего Императора делам, не достиг себя уловить опытами, но паче предаст их достойному пре зрению» 54.

Сочинение Вольтера предназначалось не для России, а скорее для Европы. П. Бартенев писал: «Цель, которую имели в виду, при глашая Вольтера писать историю Петра Великого, достигнута была вполне: сочинение его разошлось по Европе, и на модном языке то го времени расточены были похвалы Российской империи» 55. На русском языке «История» Вольтера была издана лишь в 1809 г. Ес тественно, что в то время это сочинение было воспринято если и не как анахронизм, то как послание из «века минувшего», могущее вызвать лишь снисходительную улыбку превосходства «детей» над «отцами», пусть даже «патриархами европейского просвещения».

М. Т. Каченовский в рецензии, помещенной в «Вестнике Европы», отмечал, что Вольтер «писал не как беспристрастный философ, но как француз, погрязший в предрассудках о невежестве и недосто инстве русских, которых, по его описаниям, можно почесть на стоящими дикарями» 56.

Таким образом, задача государственного характера была И. И.

Шуваловым выполнена вполне. Трудно сказать, что бы было, если бы ему самому нужно было взяться за перо. Вероятно он, как и многие другие просвещенные «сильные мира сего», обладал осо бым талантом, талантом заказчиков, а не исполнителей, инициато ров, а не профессионалов, ценителей и любителей, а не авторов.

Однако именно они осуществляли ту общественную потребность, без которой не движется вперед наука и не рождаются произведе ния искусства. Они составляли собой тот слой «слишком тонкий» и тот круг «слишком узкий», ту единственную социальную группу, в которой и для которой рождались бессмертные произведения, ра дующие нас по сей день.

А р х и в князя Воронцова. Книга 6. Бумаги государственного канцлера графа М. Л. Воронцова. М., 1873. С. 312.

Б а р т е н е в П. И. И. Шувалов// Русская беседа. Кн. 5. М., 1857.

Цит. по: С о м о в В. А. Французская «Россика» эпохи Просвещения и русский читатель.

Французская книга в России в XVIII веке. Л., 1986. С. 202.

Анонимный автор статьи «О разности великого человека и чело века славного, знатного и сильного» выделяет два вида истинно ве ликих людей — ученых и политических деятелей. «Художество»

первых касается до «великого умножения благополучия всем лю дям вообще;

такое есть художество созерцательных умов, которые прилежат, что привесть в знатное совершенство оныя из человече ских знаний, которые наиполезнейшие к благополучию человеков, и чтоб доказать великое множество истин самых нужных к умно жению благополучия всему человеческому роду. По счастию, для общей пользы в художествах сих созерцательных, которые ищут истин самых полезных, один великий ум, глубоким и постоянным размышлением, может высоко превзойти своих сверстников в вели ких благодеяниях, которые он промыслит обществу, и сделать себя великим человеком, не имея нужды ни в знатной породе, ни в вели кой силе, ни в великой власти, ни в великих доходах, ни в великих чинах: пространство ума есть ему за все сия преимущества» 57.

«Другое знатное и важное художество есть умов больше деятель ных, нежели созерцательных, больше принадлежащих к действу, нежели к размышлению;

оное касается до великого умножения бла гополучия не всем людям вообще, но одному народу особливо» 58.

Это цари, министры, военачальники, крупные администраторы.

Как мы видим, И. И. Шувалов объединяет качества «великих лю дей», принадлежащих к первой и второй группе, органически принад лежит каждому из «художеств». В определенном смысле это тип нового человека, не «петровского», но «екатерининского», хотя и набравшего силу в «елизаветинское» время. Человека просвещенного и просве щающего, принадлежащего к «избранному» обществу прежде всего по тому, что оно одновременно является и интеллектуальной элитой.

Покровитель М. В. Ломоносова, инициатор основания Москов ского университета и Академии художеств, на протяжении ряда лет выполнявший в России роль своеобразного «министерства культу ры», И. И. Шувалов пользовался авторитетом известнейших интел лектуалов Европы. В силу своеобразных, понятных лишь в контек сте особенностей «философского века» причин, он имел большое влияние на культурную и общественную жизнь России. И это влия ние Шувалов употребил для ее блага.

О р а з н о с т и великого человека и человека славного, знатного и сильного// Приме чания к Санкт-Петербургским ведомостям. Ч. 59 и 60. В СПб., июля 24 дня 1741 г. С. 256.

Там же.

ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ КНЯЗЯ М. М. ЩЕРБАТОВА Д ля понимания исторических дискурсов XVIII в. важно об ратиться к анализу не только самих текстов, но и целей и задач истории, а также фигуры историка. В «Рассуждении о двух главных добродетелях…» (1787) Н. Н. Мотониса говорится о том, что историку необходимо обладать двумя главны ми качествами: искренностью и «несуеверным богопочитанием».

Для истории эти качества даже более существенны, чем для других наук, ибо «не так трудно узнавать ложь в философии, математике и прочих науках, кои основаны на несомненных правилах и доказа тельствах» 1. История же зависит лишь «от одной искренности писа теля, следовательно, в ней одни вероятные доказательства имеют место» 2. Анонимный автор журнала «Библиотека ученая, экономи ческая, нравоучительная, историческая и увеселительная, в пользу и удовольствие всякого звания читателей» сравнивает позиции фи лософа и историка. Философ, по его мнению, «удуховляет утехи и М о т о н и с Н. Н. Рассуждение о двух главных добродетелях, которые писателю истории иметь необходимо должно, то есть об искренности и несуеверном богопочитании// Литерату ра и история. Вып 2 / Публ. Ю. В. Стенника. СПб., 1997. С. 287.

Там же.

очеловечивает мудрость» 3. Его задача заключается в осмыслении сущего и создании определенной стратегии жизни, в которой жела ния были бы подчинены рассудку. Знание историка неочевидно. Он должен добыть его, пройдя сложный путь поиска исторической ис тины, анализируя политические ошибки, злодеяния, достижения.

Зато потом картина, нарисованная им, служит наставлением или укоризной всем возрастам и званиям. Даже цари, совершая поступ ки, не только учатся на прошлых ошибках, но думают и о будущих оценках. Историку нельзя приукрашивать найденного им знания.

Он просто предъявляет его: «Философ теряется в своих системах, вития надмеру уповает на обавание красноречия, историк напоми нает деяния и молчит» 4.

Занятия историей имеют значение не только общественное, но и личное, ибо «мы, познавая людей, познаем и себя» 5, размышляет автор статьи «О истории». Он же формулирует основные правила, которым должен следовать историк:

• «Останавливаться на том, что достойнее внимания, рачитель но оподробить оное и предложить со всевозможною ясно стию»

• «Восходить до самого источника вещей и стараться открыть истинные причины, побудившие действовать людей, о коих он повествует».

• «Поддерживать и оживотворять повести свои живым и благо родным слогом, не выходя из пределов судии, наставляющего славу смертным, о коих он имеет случай говорить, смотря по тому, хвалы или хулы почитает он их достойными» 6.

М. М. Щербатов (1733–1790) выполнял, пожалуй, все требова ния, предъявляемые к историку. Своей главной задачей он считал раскрытие закономерностей общественного и политического разви тия, причинную связь событий, установление которой, с его точки зрения, позволит не только познать прошлое, лучше понять на стоящее, но и предвидеть будущее. Строя историческую ретроспек тиву, Щербатов находится под определенным впечатлением от со Б и б л и о т е к а ученая, экономическая, нравоучительная, историческая и увеселитель ная, в пользу и удовольствие всякого звания читателей. Ч. XII. Тобольск, 1794.С. 33.

Там же. С. 34.

Там же. Ч. VI. Тобольск, 1793.С. 8.

Там же. С. 6.

циологии Д. Юма. Как и последний, он представляет себе историю как «науку причин».

Исторический детерминизм имел для Щербатова политическое выражение. Персонажи его «Истории российской от древнейших времен» поступают, всегда исходя из соображений политической целесообразности. Более того, иные мотивы поступков, психологи ческие аффекты, «роковое» стечение обстоятельств Щербатов или не признает, или осуждает. Он первый обратил внимание на рассказ в «Повести временных лет» о сватовстве византийского императора к Ольге, отвергая версию о том, что мать уже взрослого Святослава могла прельстить Константина своей красотой, хотя летопись, ха рактеризуя Ольгу, подчеркивает, что она была «очень красива ли цом». Произведя не слишком сложные математические расчеты, ис торик сделал следующий вывод: «По крайней мере, ей было уже около семидесяти лет;



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.