авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК Т. В. Артемьева ИДЕЯ ИСТОРИИ В РОССИИ XVIII ВЕКА St. Petersburg Center for the History of Ideas ...»

-- [ Страница 4 ] --

Трудно понять, как можно назвать «славянофилом» переводчика французских романов и немецких философско-мистических тек стов, главу «английского масонства», директора «музыки и теат ров» Ивана Елагина. Представляется, что мнение, основанное на этих аргументах, не более весомо, чем если бы оно основывалось на родственных отношениях между Елагиными и Киреевскими (А. П. Елагина, по первому мужу Киреевская, была матерью И. В. и П. В. Киреевских)… Вероятно проницательнее всех оказалась все таки Екатерина, которая увидела непосредственную связь между «сочинением истории» и масонством, хотя и не одобрила ее. Она писала Гримму 12 января 1794 г.: «Что касается Елагина, то он умер, и его история останется, вероятно, незавершенной;

он оста вил после себя неслыханную громаду (un fatras inou) сочинений, касающихся масонства, что доказывает, что он сошел с ума» 77.

Действительно, масонские «работы» были важным подготови тельным этапом для создания исторического сочинения. Осмысли вая историю своего отечества, Елагин пытался вписать ее во все мирную историю, и на основании российской истории понять зако номерности мирового исторического процесса. Елагина интересо вала не только политическая история, но в большей степени «исто рия идей» — история религии, эволюция философских представле ний, способов и методов познания мира. Поэтому в числе немно гих, если не единственных историков, использовавших сочинение Елагина как авторитетный текст, был автор сочинения «Изображе ние просвещения России» 78. Для него аналитическое сочинение Елагина, подвергавшее критическому разбору летописи и уделяв Е л а г и н И. П. Опыт повествования о России. М., 1803. С. XII.

Цит. по: Д р и з е н Н. В. Иван Перфильевич Елагин. С. 137.

И з о б р а ж е н и е просвещения России// Северный вестник. Ч. 1–3. СПб., 1804.

шему большое место как политическим событиям, так и культурным достижениям являлось не только важным теоретическим источником, но и содержало ряд полезных методологических установок.

Одна из главных идей Елагина, нашедшая отражение еще в его масонских трудах, заключалась в поисках некоего универсального языка, даже скорее кода культуры, усвоив который, можно не толь ко читать современные тексты, но и расшифровывать тайное знание древности. «Алфавитом» такого языка Елагин считал «изобретен ные в древности иероглифы», иными словами, визуализированные архетипические понятия, смысл которых может быть разгадан пыт ливым исследователем, исходя из транскультурных алгоритмов, за ложенных в систему мировосприятия каждого человека. Эти поня тия находятся как бы над конкретными проявлениями социокуль турного своеобразия, формируя своеобразный, почти платоновский, мир первичных отражений божественных сущностей, за которыми скрывается уже сам единый Бог, явленный в мире человеческих восприятий многообразием своих проявлений. Эта дробность вос приятия единого — неизбежное следствие несовершенства позна ния, ограниченности чувств и мыслительных возможностей. Одна ко некий «высший» уровень постижения сути, доступный человеку в минуты религиозного озарения, дает возможность соединить еди ничные впечатления в единую идею, начинающую светиться боже ственным светом знания в кульминационный момент понимания.

Идеи исторической эволюции познания были развиты Елагиным в главе под названием «О непорочном источнике многобожия».

Этот фрагмент не только не был опубликован в первом томе сочи нения Елагина, но и не был предназначен им для печати. В нем Ела гин проводит сравнительный анализ мировых религиозных систем и выявляет основные понятия древней, или, в соответствии с его теорией, «вечной», мудрости. Категориями культурного «метаязы ка» становятся «единица», «точка», «равносторонний и равноуголь ный треугольник», «свет», «круг» («кольцо», «шар»), соединяю щиеся в образе «огневидного шара», «крест», «четвероугольник».

Каждое из этих базовых понятий получает соответствующую ин терпретацию и является отражением божественных свойств.

Интересно, что подобная попытка создания словаря универсаль ного кода культуры была сделана полтора столетия спустя Павлом Флоренским. Творчество Флоренского насыщено «дизвитьемными»

аллюзиями. Видно, что он хорошо знал и понимал специфику вы ражения той эпохи, чутко улавливал исходящие от нее интеллекту альные импульсы и реализовывал их в своем творчестве. Достаточ но вспомнить его обращение к знаменитому сборнику Н. М. Мак симовича-Амбодика «Емблемы и символы избранные» (СПб., 1788), эмблематический ряд которого так обогатил издание его знаменитого труда «Столп и утверждение истины», придав ему но вые измерения и дополнительные смыслы.

Идея визуализации абстрактных понятий, а точнее, изучение способов этой визуализации выразилась не только в использовании графических «эпиграфов». В 1920 г. Павел Флоренский предпринял попытку создания «Symbolarium’a» — «Словаря символов». Фло ренский задумывал продемонстрировать и проинтерпретировать процессы развития и усложнения мысли и отражение этого в логике усложнения визуальных представлений. Сначала он хотел проана лизировать простейшие геометрические фигуры — точку, окруж ность, треугольник, квадрат, затем — перейти к умножению их из мерности (круг, шар, пирамида, куб) а также разнообразию форм.

По его мнению, «идеографические знаки имели собственное суще ствование и значение, независимо от языка словесного, а потому в некотором отношении идеографическая письменность может быть названа универсальным языком человечества» 79. Флоренский счита ет, что идеографические схемы подобны у всех народов, поэтому, если мы поймем соответствие между зрительным образом и логи ческим понятием, то сможем «прочитать» любой графический об раз на национальном языке. Таким образом, он видит свою цель в «установлении значений зрительных образов, употребляемых в ка честве обозначения понятий» 80. Данный словарь должен иметь «международный и внеисторический характер», где все визуализи рованные образы сведены к «единому конструктивному типу». Вна чале Флоренский систематизирует графические образы, вычленяя следующие отделы, посвященные простейшим фигурам:

• Точка • Вертикальная линия • Наклонная линия • Горизонтальная линия Ф л о р е н с к и й П. А. Предисловие // Некрасова Е. А. Неосуществленный замысел 1920-х годов создания «Symbolarium’a» (Словаря символов) и его первый выпуск «Точка»// Памятники культуры. Новые открытия. Л., 1984. С. 102.

Там же. С. 104.

• Соединение вертикальной и горизонтальной линий • Угол • Треугольник • Четырехугольник • Крест • (Пяти, шести, семи, восьми)угольник • Круг (окружность) • Диск (поверхность круга) • Сфера • Яйцо • Волюта • Спираль Каждый отдел делится на подотделы, так в отделе «Точка» рас сматриваются:

• Точка • Две точки • Три точки • Многоточие и т.д.

К сожалению, Флоренский написал только самый первый раздел этого словаря, посвященный точке, однако он считает этот символ одним из наиболее важных. «Простейший графический символ — точка, — пишет он, — по своему значению в областях мысли раз личнейших есть начало первоосновное. Отсюда понятно, [что] в символе точки завиты и основы же антиномии соответственных об ластей;

как начало всего точка и есть и не есть. Поэтому она дела ется символом, во-первых, ряда бытийственного, в самых разных смыслах, а во-вторых, ряда не бытийственного, и, наконец, совме стное утверждение бытия и небытия, относимое к одной и той же точке, устанавливает за нею ряд символических потенций» 81.

Далее Флоренский предлагает рассматривать этот «конструктив ный тип», в данном случае в различных аспектах:

• Онтологическом — как начало, единицу, первопричину, Бога • Космологическом — как атом, электрон • Пневматологическом — точка как символ души — искры, ото рванной от Абсолютного Света • Биологическом — точка здесь символизирует сведение жизнен ного процесса в некоторый жизненный центр — хромосому, Там же. С. 106.

сперматозоид и т.п. Символические точки биологического — пуп, сердце и т.д.

• Физическом — точка символизирует абстрактные функции — центр тяжести, инерции, в перспективе — точку схода, которая «поглощает реальность». В условиях «обратной перспективы»

она маркирует основание бьющего в мир «фонтана реальности»

• Этическом и ортобиотическом — означает целостность и непо врежденность физического или духовного существа • Эпистемологическом — объединение и средоточие художествен ного целого (точка «золотого сечения») • Психологическом — опоры внимания (акценты в письме, напри мер во французском) и в музыке.

Разумеется, Флоренский весьма далек от того, чтобы считать возможным нахождение однозначного, раз и навсегда установлен ного соответствия между символом и его значением. Он понимает, что это отношение связано не столько с конкретным значением, сколько с общим смыслом. «Символ не есть отвлеченное понятие, или некоторый артефакт, в отношении которого от нас или от кого бы то ни было зависит очертить точные границы и неким законода тельным актом воспрепятствовать символу выходить за эти преде лы — пишет он. — Как живое духовное образование символ спло чен и в себе определен, но изнутри, а не извне» 82.

Определенная общность интенций мыслителей разных эпох го ворит, конечно, не о непосредственном влиянии. Несмотря на мно жество общих идей, маловероятно, что Флоренский вдохновлялся чтением рукописи Елагина. Здесь чрезвычайно уместно будет вспомнить знаменитое правило Post hoc non est propter hoc, столь важное для историко-философского исследования. Вместе с тем очевидно, что осмысление проблемы невербального выражения аб страктных понятий, к которой обращались Елагин и Флоренский, а также С. Трубецкой, А. Лосев, М. Бахтин и другие русские мысли тели, является актуальной для русской философии и культуры и по рождено закономерностями ее собственного функционирования и развития.

Елагин скорее сформулировал проблему, нежели разрешил ее.

Легкость и «очевидность» его трактовок «иероглифов», аллегорий, мифологических образов несколько настораживает. Елагинские Там же. С. 114.

подходы иногда носят не только умозрительный, но даже и спеку лятивный характер. Интуитивные прозрения порой остроумны, но не всегда достоверны.

Современник Елагина французский исследователь Шарль де Бросс, хорошо известный в России по работе «О культе богов фетишей, или Сравнение древней религии Египта с современной религией Нигритии» («Du culte des Dieux Ftiches, ou Parallle de l’ancienne Religion de l’Egypte avec la Religion actuelle de Nigritie»), отметил, что «аллегория — универсальный инструмент, пригодный служить чему угодно. Достаточно один раз применить прием алле горического истолкования, и начинает казаться, что с его помощью легко можно увидеть все, что захочешь, словно смотря в облака и воображая там разные фигуры. Метод аллегорий очень прост и тре бует от нас только некоторой доли рассудка и воображения. Это — обширное поле, дающее богатый урожай всевозможных объясне ний, где всегда найдешь все, в чем нуждаешься» 83.

Елагин рассматривает простейшие математические символы как наиболее адекватное выражение Абсолюта и из этого выводит «ма тематическое» доказательство бытия Бога. Он пишет: «Искусство показует нам, что точка и единица суть единознаменующие матема тические в мыслях предположения, и как точка без черты, так и единица без последующих чисел не могут быть делимы, но оба зна ка производят от себя вещества и постижимые, и многоразделен ные, яко точка, черта, окружение и все геометрические виды и тела, а единица числа до бесконечности. А понеже все видимое состоит из меры, века и чисел, то и предположенная, в воображении любо мудрецов, единица есть самая творению вина, ибо, как вышесказа но, пред нею нет никаких, а из нее истекают все последующие чис ла. Так равно и пред существом первоначальные вины, ничего впе реди быть, ни вообразить неудобвозможно, следовательно, из сего существа всему естества творению и в нем движущимся телам, ме ру вес и числа в недрах их содержащим, яко числам из единицы, произойти беспрекословно подобало» 84. Он использует идеи «мета физики света» полагая, что «по чувствованиям телесным» «понятие о вечности, яко первого первоначальной вины свойства, изобража лось светозарным кругом, точку или единицу в средине имеющем;

Б р о с с Шарль де. О фетишизме. М.,1973. С. 14.

Елагин И. П. Опыт повествования о России.// Отд. рукописей РНБ ОСРК F. IV. 651/ 1.

Л. 53 (об.)–54.

и, действительно, сей есть первый иероглиф существа всех су ществ…» 85 Другой символ, не менее почитаемый в культуре — рав носторонний треугольник, символизирующий Святую Троицу. Если изображения треугольника и «огневидного шара» в христианстве символизируют соотношение Троицы и единого Бога, то в язычест ве это символизировало «бездну вечности» и четыре стихии. Три стороны треугольника — это земля, вода и огонь, а окружающие его лучи — воздух. Вероятно, нет нужды напоминать, что круг (шар) и особенно треугольник, с расходящимися от него лучами, были одними из излюбленных масонских символов.

Елагин довольно забавно обосновывает многобожие через на турфилософскую трактовку этих символов. «Сие самое физическое учение много способствовало жрецам к сокрытию единства Бога, — пишет он, — ибо, оградясь они непрекословными опытам, нашли способ всемогущество единого творца на разновидные поделить твари. Се корень многобожия, при котором надолго Вселенная ос тавалась» 86. Египетские жрецы понимали сакральный характер «треугольности», поэтому решили, что вершины этой фигуры будут обозначать имена основных божеств — Озириса, Изиды и Гора. Это определило политеистичность древних религий и последующее ум ножение божеств.

Свет и огонь часто становились олицетворением Божества, ибо «огнь есть вина, или начало, стихий» 87. Это Озирис, Вулкан, Марс и т.д. Таким образом, мы видим, что за многообразием «огненных»

божеств стоит идея единого Бога, выражающегося в стихии огня и света. То же с женскими божествами. Елагин считает, что все они — прежде всего Изида, а также Церера, Юнона, Минерва, Про зерпина, Сивилла, Геката, Астарта, Веста, и даже Фелица есть вы ражение архетипического женского природного начала Луны, Зем ли, воды, или «естества телесного».

В мифе о Озирисе, Изиде, их сыне, младенце Горе, Елагин видит архетипическую основу христианского учения о Троице, как, впро чем, и во всей мифологии Древнего мира. Он пытается доказать, что хитросплетения древнейшей мифологии — это всего лишь осо бый тип текста, который описывает хорошо известные современно му миру структуры. Параллели между мифологией Древнего мира и Там же. Л. 54 (об).

Там же. Л. 56 (об).

Там же. Л. 61.

славянским язычеством показывают, что и оно предвосхищало хри стианство, а точнее, имплицитно содержало в себе христианское учение. Для Елагина это обстоятельство значительно более важно, чем, например, известное свидетельство в летописях об апостоле Андрее.

Елагин критически исследует летопись Нестора, который опи сывает путешествие Андрея Первозванного и провозглашение им христианства на территории будущей Руси. Он приводит свидетель ства церковных авторитетов о том, что маршрут путешествия апо стола был иным, поэтому «сомнительно бытие святого Андрея на горах Киевских» 88. Кроме того, «во время Андреево на сих горах едва ли было людей обитание», а следовательно, «водружение кре ста не показует еще не только крещения, ниже проповеди словес Христовых» 89.

Помимо летописей и прежде всего «Повести временных лет», Елагин использует значительный корпус источников и исследова ний. Это в первую очередь сочинения историков, среди которых первое место занимают В. Н. Татищев, М. М. Щербатов (сочинения которого Елагин сравнивает иногда с «Телемахидой») И. Н. Болтин, Екатерина II, А. И. Лызлов, М. Д. Чулков, П. Н. Крекшин. Он ис пользует также сочинения Г.-Ф. Миллера, Г.-З. Байера и А.-Л. Шле цера, М. В. Ломоносова, правда, в основном как объект критики.

Среди сочинений западных авторов — «История Англии» Д. Юма, «Церковная история» К. Флери (Fleury), «Датская история» П.-А.

Малле (Mallet), «Германская история» М.-И. Шмидта (Schmidt), «Введение в европейскую историю» С. Пуфендорфа, «…История древней России» Н.-Г. Леклерка. Елагин постоянно ссылается на сочинение «аглинского ученого собрания». Вероятно, он имел в ви ду сочинение George Psalmanorav, Thomas Salmon, John Cambell, George Sale «Histoire universelle depuis le commencement du monde jusqu’а prsent: Traduite de l’anglais d’une socit de lettres»

(Amsterdam;

Leipzig. T. 1–41. 1742–1779). Источниками по истории Древнего мира для него служили работы Диодора Сицилийского, Страбона, Плутарха, Геродота, Иосифа Флавия. Важным историче ским источником Елагин считает Библию, прежде всего Пятикни жие Моисея и Послания апостола Павла. Разумеется, такие источ ники, как Библия или, например, сочинения Гермеса Трисмегиста (в Е л а г и н И. П. Опыт повествования о России. М., 1803. С. 156.

Там же. С. 155, прим.

выписках у Плутарха Евсевия), «не в прямом, но в иносказательном смысле принимать надлежит» 90. Он часто ссылается на бенедектин ского ученого Бернарда Монфакона (Montfaucon) (1655–1741), зна тока древностей, исследователя рукописных шрифтов («Palaeogra phia graeca» (1708)), издателя И. Златоуста, известного главным об разом историческим трудом «Analecta graeca sive varia opuscula graeca inedita» (1688). Елагин был одним из первых историков, ис пользующих в своем труде фольклор, народные песни. В своем ис следовании он пытается найти исторические соответствия ряду бы линных персонажей. Так, например, одного из жрецов Перуна — Богомила из Новгорода, прозванного Соловьем за дар сладкоречия, он отождествляет с былинным Соловьем-Разбойником, который по кинул общество и презрел его законы, не желая принимать христи анство 91.

Так же как и его современники, Елагин видел в истории набор примеров для морального поучения. Характерно, что он считал наиболее существенной частью своего «Опыта» именно историо софский компонент. Не случайно его сочинение предваряет «При ношение премудрости», а первоначальным его названием было «Опыт любомудрого и политического о государстве Российском по вествования».

Политическую историю России Елагин предваряет аналитиче ской историей мировых религий. Она включает такие разделы и главы, как «Начало и толкование иероглифов, истинное Божество представляющих», «Начало идолопоклонства», «Умножение куми ров», «Рассеявшееся по земле от Египта многобожие и в Севере тоже самое», «О изображении кумиров», «О идоложертвии, празд никах и одежде священников», «Законы и обряды в идолослуже нии» и т.д. 92 Елагин считает, что становление религиозных пред ставлений тесно связано с политической системой. «Я для того не обходимым себе долгом поставил распространиться в повествова нии суеверия, что оно есть противуборное постановление веры, на которой всяческая в обществах политическая власть твердость свою полагает и от которой большею частию нравы и обычаи на Там же. С. 3–4.

Там же. С. 432.

См.: Е л а г и н И. П. Опыт повествования о России// Отд. рукописей РНБ ОСРК F. IV.

651/ 1–5.

родные истекают» 93. Многобожие произошло не только из непони мания сути божественных свойств, но и по политическим причи нам. Хам — первый основатель многобожия и его внук Нимврод, который «учинился первым самодержцем», способствовали появле нию и распространению многобожия. «Похищенное Нимвродом са мовластие не могло не существовать, ниже утвердиться при просто те истинного богословия и любомудрия, которые учением естест венного закона противоборствуют беспредельной власти, свободу человеческую угнетающей. Сего Святого учения правилам соответ ствует единая токмо власть, самовольство и буйность народную связующая и на заповедях от Бога человеку данных основанная.

Она сокращает бурные стремления и тишину в обществах, предпи санием должностей каждому сочлену, строго наблюдает. Напротив того, самовластие, желающее безответно повелевать, хочет чтоб прихотливые его веления беспрекословно исполняемы были. Оно не токмо врожденную в человека свободу, но и самую его совесть свя зует» 94. В этом месте Елагин ссылается на «Наказ» Екатерины II, разделяющей мнение о развращающем действии тиранической вла сти. Поэтому такое самовластие, иначе называемое «тирания», мо жет сочетаться только с многобожием. Интересно, что такого рода исторические аналогии с современностью Елагин применяет до вольно часто, сравнивая, например, ордынских татар с турками.

Таким образом, по Елагину, поиски истинной, «неповрежден ной» религии есть единственный путь к совершенному социуму, основанному на истинных добродетелях. Изучение истории, в осо бенности отечественной, поможет найти то истинное, «естествен ное» состояние общества и веры, которое было заложено от приро ды в человека.

Елагин пишет: «...Какое может быть и созерцание очам нашим прелестнейшее, как картина деяний собственного своего Отечест ва? Правда, вкусы человеческие во всех видах своенравны суть, но вкус чтения любителей, в некоторое жития их время, едва ли не общественно к роду повествования обращается;

ибо в нем находят ся и добродетели, и пороки в высочайших степенях;

и читатель, чу дясь первым и о гнусностях последних жалея, принуждается иссле довать самого себя и мысленно делами своими или веселится, или Там же. Т.2. Л. 21.

Там же. Л. 14.

гнушается, снося их со изображенными в повествовании» 95. Елагин размышляет о том, «какову должно быть повествователю?», и при ходит к выводу, что «он учит нас любомудрию и политике... подо бает ему, исследуя бытию причины, извлекать вредные или полез ные следствия, и, отверзая душу и сердце действующих лиц, от крывать добродетель к подражанию и порок к отвращению…» Любомудрие и политику Елагин называет в числе основных за дач постижения истории. В своем исследовании он стремится не (с)только к «исчислению фактов», сколько к пониманию причин и следствий. Особое внимание он уделяет харизматическим фигурам и полумифологическим персонажам, с которыми связывались каче ственные повороты российской истории. Елагин пытается бороться с гипнозом «общих мест», перетекающих из одного исследования в другое. Поэтому он особенно критичен там, где вместо объяснения приводится цитата из летописи, остроумно, но не достоверно ком ментирующая происходящее событие. К таковым объяснительным штампам он относит знаменитое призвание варягов («Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и вла деть нами»);

месть Ольги древлянам и ее крещение («…и увидел царь, что она очень красива лицом и разумна…»);

«выбор вер» Вла димиром с наиболее часто цитируемым «Руси есть веселие пить, не можем без того быть» и т. д.

Елагин чутко реагирует на возможную мифологизацию истори ческих событий, точно указывая на те места «Повести временных лет», которые некритично воспроизводились как объяснительные схемы на протяжении двух сотен лет. Именно эти места стали объ ектом особо пристального рассмотрения историка.

По первоначальному плану «Опыт повествования о России»

должен был быть доведен до «золотого века» Екатерины. Выявляя периоды развития России, или «корни времени», Елагин называет следующие:

• «баснословное славян и Руссов на Днепре и Волхове прише ствие и на брегах сих рек политическое их обществ сооруже ние» до Владимира • Разделение монархии на уделы • Перенос княжеского престола из Киева во Владимир на Клязьме Там же. С. VI.

Там же. С. IX.

• Монголо-татарское нашествие • Правление Ивана Грозного • Правление Романовых — от Михаила Федоровича до Петра I • «Златой век» царствования Екатерины II 97.

Однако в своем опыте Елагин дошел лишь до правления Ивана Грозного, а опубликованный том заканчивается рассуждениями о значимости крещения Руси. По существу, в нем обсуждаются две проблемы: происхождение государства и религии, что находит во площение в сюжетах о «призвании варягов» и «выборе вер». Елагин стоит на принципиальной позиции, заключающейся в убеждении, что и то и другое имманентно присутствует в духовном развитии нации, поэтому бессмысленно говорить о имплантированном или заимствованном характере государственной или религиозной идеи:

обе органически вытекают из развития российской культуры.

Елагин тщательно рассматривает истоки «варяжского вопроса».

Он придерживается мнения, которое было выражено в екатеринин ских «Записках, касательно Российской истории», о славянском происхождении Рюрика, являющегося внуком новгородского князя Гостомысла, сына Буривоя, от которого и идет «корень родословия владетелей российских» 98. У Гостомысла было четыре сына, из ко торых ни одного не осталось в живых, и три дочери, одна из кото рых — Умила, была выдана за «варяго-русского князя». «Владение отца их, как сказывают, находилось на заливе Финском, или Варяж ском, и, кажется, в ныне существующем Выборге и его окрестно стях» 99. Объясняя происхождение Рюрика и его братьев, Елагин пишет, что они «по природе Руссы, а по княжению Варяги называ лись», а следовательно, были «не из Прус» 100. Таким образом, Ела гин выступает против главного аргумента сторонников норманн ской теории происхождения государственности — «иностранного»

происхождения Рюрика. В качестве дополнительных аргументов Елагин приводит свидетельства из Иоакимовской летописи о до полнительных «мерах предосторожности», предпринятых новго родцами. Они запретили Рюрику входить в Новгород со своим вой ском, а кроме того, сидя с братьями «в порубежных крепостях, иметь суд и расправу, свобододержавие новгородского сословия на Е л а г и н И. П. Опыт повествования о России. М., 1803. С. XLV–LV.

Там же. С. 141.

Там же. С. 149.

Там же.

блюдая» 101. Елагин отмечает, что новгородцы были чрезвычайно ос торожны «в рассуждении своей вольности», «ибо и сам, призван ный по общему государственных чинов собранию Рюрик, не мог без насилия постановить не только самодержавства, ниже едино державия» 102. Как и Екатерина в своих «Записках…», Елагин пере носит центр тяжести с Рюрика на Гостомысла, делая именно его «родоначальником» новгородской (российской) государственности.

Он оправдывает даже нехристианство Гостомысла, рассматривая его как своеобразное «предхристианство», противопоставляя его «чистому исповеданию» «гибельное безбожие». «Гостомысл, идо лопоклонник, богопочитания своего был примером и своим благо говением научал благоговению», — отмечает Елагин 103. Таким обра зом, снизив роль Рюрика и поставив в основание российской госу дарственности Гостомысла, обладателя бесспорного славянского происхождения, Елагин снимает не только остроту «варяжского во проса», но и подтверждает свою концепцию об естественном харак тере происхождения государственной власти.

Следуя Екатерине в интерпретации славянского происхождения государственности, Елагин, тем не менее, резко расходится с ней в оценке роли Ольги в формировании политической системы Древней Руси. Если Екатерина в поисках исторических аналогий склонна преувеличивать роль государыни-женщины, то Елагин подчеркнуто следует в своем описании не Нестору, а Иоакиму, рисующему ее роль гораздо более скромной. По мнению Елагина, «писатели, по лагающие княжение… Ольги в число владевших великих князей, весьма заблуждаются. Хотя и видно, что она соучаствовала в прав лении, но сие не ея княжение, от которого женский пол, кажется, законами отчужден тогда был…» 104 Историк считает, что Ольга не была владетельной княгиней, хотя и полагает, что своим умом и нравственными качествами она выделялась из своего окружения и занимала особое место среди многочисленных жен и наложниц Игоря и даже заняла рядом с ним место своеобразного Ментора, ко торое до своей смерти занимал Олег. «Девичье» имя Ольги — При краса, она была внучкой Гостомысла, или, «по крайней мере, княж Там же С. 150.

Там же.

Там же. С. 145.

Там же. С. 246.

на из рода его» 105 и свое новое имя получила от Олега, выбравшего ее в жены своему подопечному.

Елагин критически рассматривает многочисленные мифологиче ские сюжеты, связанные с ее жизнью, отмечая, что «мудрая Ольга»

не могла быть настолько «не по-христиански» жестокой, как это описано в сценах мщения древлянам, которых она погребла живь ем. «Такое мщение есть мерзость любомудрию и славу божествен ной Ольги затмевает, — пишет Елагин, — поэтому сомневаюсь я в истине сего сказания, и лучше почитаю его ложным дееписателями вещанием, и дерзаю приписать его их невежеству или их собствен ному чувствованию» 106. Эпизод с сожжением древлянского поселе ния Елагин и вовсе считает вымыслом, наивно поясняя, что подоб ный опыт, предпринятый им самим, приводил к тому, что птицы с зажженным фитильком, привязанным к их лапкам, вовсе не летели в родное гнездо, а кружились на месте и камнем падали на землю.

Таким образом, именно Елагин, вероятно, был первым историком, обосновывающим или опровергающим исторические сведения с помощью эксперимента.

Согласно Елагину, описание исторических персонажей может нести на себе отпечаток субъективных оценок и личных пристра стий. Он отмечает, что часто писатель наделяет историческое лицо чертами собственного характера, «особливо когда недостаток пря мых сведений хочет иногда своим пополнить умствованием» 107. Не следует ли понимать это рассуждение по поводу женского правле ния и «касательно российской истории» как достаточно откровен ную аллюзию, не очень приятную для некоторых авторов, например Екатерины II.

Впрочем, «мудрая Ольга», в отличие от ее неудачливого му жа, — это бесспорно положительный персонаж елагинского повест вования. Именно ей принадлежит заключение государственной важности о том, что христиане являются более удобными поддан ными, нежели язычники, предварившее последующие шаги, сде ланные ее внуком. «Идолопоклонники», «хотя в гражданской жизни и не были ни мятежны, ни сварливы, но в войне жадны, в ней жес токи и бесчеловечны, а в частных празднествах идольских шумны, неблагопристойны, бесстыдны… Другие смиренны в общежитии, Там же. С. 196.

Там же. С. 249.

Там же. С. 250.

между собою кротки, воздержанны и благонравны по учению Еван гельскому, сострадательны по любви к ближнему и по долгу чело вечества. В супружестве мужи и жены верны, а дети, юноши, деви цы и вдовы стыдливы и целомудренны по настояниям закона хри стианского» 108. Обратившись к новой религии, Ольга, вновь сме нившая имя, теперь уже на христианское — Елена, «Петру апосто лу подобно внесла в Россию ключи Царствия Небесного, и врата в селение праведных отверзла;

наконец, мудростью Павлу подобная, постановила праведный суд и расправу между подданных и в зем ском градомудрии превзошла тогдашнего времени мужей полити кою» 109. К сожалению, эти завоевания духа были отчасти утрачены во времена правления Святослава, который «не терпел» и «прези рал» христиан, прежде всего в своем войске.

Кульминацией исторического повествования Елагина является описание торжества христианства как государственной религии.

Автор «Опыта…» отчетливо осознает сложность объяснения фено мена «крещения Руси» и довольно подробно объясняет, как удалось Владимиру «преклонить подданных к такому трудному действию, каково есть пременение господствующей веры, ибо таковая в целом государстве премена без предварительных средств есть дело едва ли возможное» 110. Владимир руководствовался в первую очередь соображениями государственно-политического характера, размыш ляя над тем, «какое сословие, христианское ли, или идолопоклон ное сильнее к утверждению его на княжение» 111. Таким образом, христианство было использовано им прежде всего как конструкция, укрепляющая идейно-политическое единство государства. Полити зированное сознание мыслителя, сформировавшегося в эпоху «про свещенной монархии», почти отождествляло «религиозно-церков ное» и «государственно-политическое». Для Елагина государствен ная идеология и государственная религия неразделимы и взаимо обусловлены. Обращение славян к христианству было естествен ным, поскольку уже при Олеге они обрели государственность, ко торую требовалось закрепить национальной идеологией. Крещение Ольги указало направление возможной эволюции, нежелание Свя тослава заниматься подобными вопросам лишний раз подтвердило Там же. С. 265–266.

Там же. С. 291.

Там же. С. 323.

Там же. С. 327.

их актуальность. Владимиру пришлось решать проблему обновле ния идеологии, соответствующей задачам построения государства.

Языческая реформа оказалась малоэффективной, кроме того, значи тельная часть «бояр», а также большая часть войска были уже хри стианскими. Именно поэтому «стал он христианин и присовокупле нием самовластия крестил всю Россию, что учинить ни малейшего не имел уже он затруднения, содержа великое при себе христиан ское воинство» 112.

Описание пресловутого «выбора вер» в летописи Нестора ка жется Елагину не соответствующим серьезности момента, искусст венным и театрализованным. Выше уже говорилось о том, как кри тика приняла гипотезу историка, будто намеренно решившего эпа тировать общество смелыми предположениями. Елагин, конечно, не думает, что летописец сознательно фальсифицировал историческое событие. Анализируя сюжет, описанный Нестором, Елагин прихо дит к выводу, что «сочинял он не из словесных сказок и ложных от народа внушений, но по каким-либо сбереженным в книгохранили щах древним запискам» 113. Этими записками был «сценарий» пьесы, написанной одной из жен Владимира и поставленный при княже ском дворе. «Хитрая гречанка» желала привлечь Владимира допол нительными уловками, придумала и поставила пьесу, главным дей ствующим лицом которой стал сам князь.

В театральном представлении, описанном Нестором, соблюдены все законы жанра. Доказывая это, Елагин обращает внимание на соблюдение театральных условностей и своеобразную группировку текста «по действиям».

Действие I. Экспозиция Занавес открывается, и Владимир видит как бы себя, сидящего в кресле в украшенной «любострастной живописью храмине» 114. По являются болгарские послы, которые предлагают князю многожен ство, обрезание, «запрещение свиных яств и пития хмельного» 115.

Князь произносит сакраментальную фразу о «вине» и «веселии».

«Болгары, посрамленные отходят» 116. Действие заканчивается.

Там же. С. 327.

Там же.

Там же. С. 393.

Там же. С. 394.

Там же. С. 395.

Действие II. Завязка «Театр, несомненно, переменяется, ибо второе действие вступ лением немцев под названием папских послов начинается» 117. Ела гин видит «искусство сочинителево, как он противностями харак теров старался раздражать любопытство зрителей…» 118 Он проти вопоставляет мусульманам христиан, а христиан «западных», «кото рых исповедание яко раскол», показывает гордыми и надменными.

Действие III. Кульминация «Пришествие жидов и их разглагольствование составляют третье зрелища действие. Они продолжительным повествованием чудес, для благоденствия праотцев их всемогуществом Божиим творенным, в недоверчивость приводят идолопоклонника;

пророче скими гласами и обращению их на путь истинный употребленными, скучают по непонимающему их сказания, и, наконец, неблагодар ностью своея раздражают его долготерпение, а неверием во Христа, невинно ими распятого, заслуживают презрение, и яко изгнанные из Иерусалима, их отечества, с уничижением с позорища сгоняются.

Так, приготовив сердца зрителей к важнейшему нравоучению и показанию истинныя своея веры, православный сочинитель откры вает четвертое действие вступлением посла царей греческих» 119.

Действие IV. Развязка Греческий мудрец убеждает князя обратиться в христианство. В принципе, он говорит то же, что и папские посланники, однако прибегает к сильному эмоциональному аргументу, поражая князя «внезапным показанием хартии, Страшный суд изображающей» 120.

Елагин считает это новым доказательством театральности дейст вия, «ибо сие показание ничто иное есть как то, что в театральных сочинениях внезапным поражением называется» 121. Князь отправля ет послов в Византию.

Действие V. Эпилог Послы возвращаются и рассказывают об увиденном. Князь ре шает принять христианство, его дружина, исполняющая роль хора, соглашается.

Финальный диалог героя и хора звучит следующим образом:

Там же.

Там же.

Там же. С. 396.

Там же. С. 397.

Там же.

Дружина (хор): «…и не принесла бы бабка твоя, мудрейшая из всех человек закона греческого, естьли б он не хорош был».

«Княжеское лицо» (герой): «Где примем крещение?»

Дружина (хор): «Где тебе угодно…» Если достоверность описания «выбора вер» вызывает у Елагина сомнение еще и потому, что он видит здесь расхождения Никонов ской и Иоакимовской летописи, то сам факт (акт) массового креще ния описан в них одинаково.

Характерно, что главным действующим лицом христианизации становится субъект государственной власти, князь, а не священник.

Елагин видит во Владимире лицо сакральное, именно потому, что он наделен всеми властными полномочиями. Более того, он полага ет следующее: христианству соответствует монархическое правле ние. Категорически отвергает он власть священников, считая, что теократия соответствует ранним этапам развития общества, наибо лее же развитой формой государственного устройства, по его мне нию, является монархия. «Духовная власть, иерархиею называе мая, — пишет Елагин, — никогда и нигде в иное время не вкореня лась, как в суще непросвещенные веки;

и единственно в общества погруженная, и, следовательно, суеверием омраченная в невежество в самой древности, во времена еще языческие употребляла она хит рость чудодеяний, и, верою и Божеством играя, употребляла их вместо прав, достоинств и истины. Сим священным покровом за крывая легковерному народу глаза, втекала она в непринадлежа щую ей народную расправу… Так, под видом нелицеприятного суда прежде в правительство она внедрялась, а потом коварством в нем вкоренялась, пустосвятством распространялась и страхом небесно го мщения утвержденная мучения во аде для порабощения себе на родов изобрела» 123. Историк превозносит значение крещения не как клерикал, а как политик, государственный человек, вполне в духе века Екатерины, проводившей секуляризацию и испытывающей по требность в оправдании своей политики.

Крещение — не только кульминационный момент в истории Рос сии, но и своеобразная точка отсчета. Именно с этого времени на чинают реализовываться заложенные в ней потенции, как духовно го, так и государственного характера. Уникальность ситуации, когда Там же. С. 398.

Е л а г и н И. П. Опыт повествования о России// Отд. рукописей РНБ ОСРК F. IV. 34/ 5.

Л. 62, об.

в результате государственного решения менялся привычный уклад и веками почитаемые символы, связана с национальными особенно стями россиян. Елагин формулирует принцип взаимоотношения высшей власти и народа: «Характер русского народа издревле таков был, каков и ныне есть и во веки веков быть должен: беспрекослов ное повиновение Государям. Подобает, чтобы мысли государевы были купно и народные, чтоб веления его составляли закон поддан ным и чтоб его деяния всего государства деяниями руководствова ли. Таковы были предки наши, таковы и мы суть, таковы и все по стоянные, благонравные и благоверные подданные к блаженству своему быть долженствуют.

Народ непокорливый сам несчастие себе созиждает. Гнев Божий и меч правосудия монаршего суть жестокие орудия, в послушание его приводящие и всегда к познанию буйства его готовы» 124.

Крещение повернуло Россию в сторону создания «политического тела», где право-политическое и духовное начала пребывают в со стоянии гармоничного единства. Конечно, в течение столетий это равновесие не раз колебалось причинами как внутреннего, так и внешнего характера, но постепенно все больше и больше приходи ло в норму. Вероятно, будущее позволит стрелке весов и вовсе ус покоится, начав отсчет дней безмятежных, наполненных неспеш ным и приятным трудом, спокойным размышлением, умеренными наслаждениями.

Историософия Елагина тяготеет к утопизму. Он полагает, что у истории есть направление, заканчивающееся достижением цели, логика, позволяющая принимать разумные решения, и, наконец, не кий смысл, позволяющий не повторять ошибок, уже сделанных в прошлом. Философия истории становится для него философией жизни. Он с оптимизмом смотрит в будущее, полагая, что сможет понять его и смоделировать по аналогии с прошедшим.

Е л а г и н И. П. Опыт повествования о России. М., 1803. С. 421.

СОЧИНИТЕЛИ ИСТОРИИ В предисловии к сочинениям Мабли А.-Л. Шлецер писал, что существуют четыре типа историков: историк-собира тель (Geschichtssammler), историк-исследователь (Ge schichtsforster), составитель истории (Geschichtsschreiber) и историк-художник (Geschichtsmaler)1. Эти типы легко угадываются в русской историографии эпохи Просвещения. К первому можно отне сти историков-немцев — Г.-Ф. Миллера, Г.-З. Байера и А.-Л. Шлецера, ко второму — М. В. Ломоносова и М. М. Щербатова, к третьему — В. Н. Татищева, к четвертому — Н. М. Карамзина. Однако в по следнем подразделении можно выделить еще одну группу авторов, которых можно назвать «сочинителями истории». В их сочинениях не нужно искать демонстрации не известных ранее фактов, иссле дования малоизученных документов, заполнения «белых пятен».

Они не ставят описательных задач, не стремятся к «новизне». Их гипотетические построения могут быть основанными на интуиции или «чистом умствовании», отсутствие информации компенсирует ся ими историческими аналогиями или просто фантазией. Они сто ят у самых истоков водораздела, который направит науку и литера туру в разные стороны. Сначала потоки будут идти параллельно, но Р у б и н ш т е й н Н. Л. Русская историография. М., 1941. С. 159.

затем, расходясь все дальше и дальше, станут питать живительной влагой разные земли. Но это случится позже, уже во второй поло вине XIX в., эпоху прагматического отношения как к прошлому, так к настоящему и будущему.

Век Просвещения еще давал возможность нераздельному исчис лению фактов, их осмыслению и художественному отображению, порождая особый жанр исторического повествования, который од новременно демонстрировал новый материал, формулировал умо зрительные предположения и запечатлевал все это на красочном полотне художественного описания. Вероятно, с наибольшей пол нотой это выражено в художественно-исторической прозе Н. М. Ка рамзина, не случайно его «История государства Российского» оста лась практически единственным историческим сочинением XVIII столетия, которое до сих пор читают (заметим, читают, а не изу чают!) «неспециалисты», причем не по необходимости, а для соб ственного удовольствия.

Синкретичность была характерна практически для всех фунда ментальных сочинений по истории, которые в той или иной степени соединяли познавательность научного исследования, увлекатель ность исторического романа и концептуальность философского трактата. Однако иногда та или иная тенденция преобладала.

Можно выделить некоторую группу историков, которые жертво вали научностью ради популярности, фактологичностью ради кон цептуальности. «Настоящие» историки часто осуждали такой под ход, но культурой он был востребован и часто в неявном виде со держал информацию, которую не считали нужным помещать в свои сочинения историки, занимающиеся историей как наукой, в силу явной очевидности или неочевидности, недоказанности, высокой степени абстрактности содержащихся там положений. Обычно про изведения подобного рода не получали достаточной интерпретации.

И все же для выявления «духа эпохи» они являются не менее важ ным источником, чем добросовестные исследования фактов.

Вследствие того, что философия истории (как и философия во обще) в России XVIII в. не выражалась в виде логически непроти воречивого научного трактата, обратимся к маргинальным формам выражения исторической и историософской мысли, прежде всего к тем историкам, которые ставили своей главной целью не выявление исторического факта, а формирование концептуальной позиции.

Одним из наиболее ярких представителей «писателей истории»

был Ф. А. Эмин (ок. 1735–1770), известный также своими «полити ческими романами». В 1763 г. он выпустил два довольно объемных сочинения «Непостоянная Фортуна, или Похождения Мирамонда» и «Приключения Фемистокла и разныя политическия, гражданския, философическия, физическия и военныя его с сыном разговоры…», написанных под влиянием фенелоновского «Телемака». Значитель ное место в них посвящено выражению общественно-политической позиции Эмина, его гипотетическим предположениям по поводу возможного государственного устройства, высказанным, как это было принято, в форме социально-утопического проекта. Это опи сание утопических государств Фракии и Эолии, программа государ ственных преобразований, предложенная Ксерксу Фемистоклом («Приключения Фемистокла…»), идеальные государства Тефилет и Нисефа («Непостоянная Фортуна…»).

Эмин полагает, что наилучшее государственное устройство ос новано на «естественном законе». По своим экономическим убеж дениям он физиократ, в особенности применительно к России, ос новой процветания которой, как он считает, может быть только сельское хозяйство, прежде всего земледелие. Пример тому — Эо лия, где все живут в достатке и «дороговизны не бывало» 2. Соглас но Эмину, главное в государственном устройстве заключается не в предоставлении возможностей, а в ограничении потребностей.

«…Простой крестьянин никогда никакого недостатка не претерпе вает, — пишет он, — потому что кусок хлеба всегда у него готов и чего только он не захочет, то все имеет, потому что ничего такого не хочет, что у него нет» 3. Изменить что-либо в таком устройстве — означает ухудшить государственную стабильность и нарушить об щественное спокойствие. «Тех, которые родились к хлебопашеству, не надобно воспитывать так, чтобы им можно было стараться о ми нистерстве, ибо свойственное человеку самолюбие побудило бы их стараться о том, чтобы сравняться с прочими. Тогда рушилось бы благополучие общества, и должно бы одному в то время давать дру гой вид и другой порядок, что едва бы сделать и удалось. Положим, что они имеют такие же способности, как и прочие, но оных ни сыскивать, ни просвещать цельность и польза общества не дозво Э м и н Ф. А. Приключения Фемистокла и разныя политическия, гражданския, философи ческия, физическия и военныя его с сыном разговоры… СПб., 1763. С. 81.

Там же. С. 82.

ляют» 4. Статичность — наилучшее состояние государства и всех его институтов. Чтобы доказать это положение, Эмин обращается к российской истории.

С 1767 по 1769 г. Эмин публикует три тома с характерным на званием «Российская история жизни всех древних от самого начала государей все великия и вечной достойныя памяти ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ВЕЛИКАГО действия, его наследниц и наследников ему по следование и описание в Севере ЗЛАТАГО ВЕКА во время царство вания ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ в себе заключающая». На фронтис писе гравера П. Артемьева изображена Екатерина II с рогом изоби лия, от которой исходят лучи света. В нижней части — Юпитер, мечущий молнии. Подпись гласит:

Monstra Jovem referunt, domuisse furente trisulca Gratiis HC furias et pietete domat.

или:

Олимпа Бог с небес перуном злых разит, ТА кротостью своей из зла добро творит.

Этим графическим «эпиграфом» Эмин сразу же показывает цели данного произведения, которые состояли не столько в противопос тавлении «старины» и «новизны», сколько в панегирическом про славлении «современности». Несмотря на большой объем, его «Российская история…» была доведена только до 1213 г. Эмин не выполнил поставленной задачи и даже не приступил к описанию «златаго века». Исходя из взятого им темпа, (1 том 1 столетию) его отделяло от задуманного около пяти с половиной сотни лет или не менее 5 томов. Вместе с тем и написанного достаточно, чтобы понять основные положения философии истории писателя.

«Каждому просвещенному человеку известно, — отмечает Эмин, — что знать самого себя есть первая и нужнейшая наука. А показать каждому гражданину начало его отечества, оного свойст ва, различность народов, оных происхождения, действия, склонно сти, нравы, разные перемены и разные приключения, из которых произойти может прямое наставление, чему следовать, и чего убе гать должно, есть дело, в котором многие просвещенные общест венной пользы желатели давно упражняются, и коего совершения не только каждое государство, но и весь просвещенный свет давно Цит. по: Г у к о в с к и й Г. А. Идеология русского буржуазного писателя XVIII века// Из вестия АН СССР. Отделение общественных наук. 1936. № 3. С. 448.

желает» 5. По его мнению, необходимость изучения отечественной истории связана с тем, что европейские христианские государства представляют собой единую систему, понять функционирование ко торой, не разобравшись в работе отдельных ее частей, невозможно.

«Христианские в Европе монархии, — пишет Эмин, — подобны ис кусно заведенным часам, составленным из многих пружин и тон чайших частиц, одна другой соответствующих, от исправности ко торых благосостояние целого корпуса зависит. По той причине многие государства не только тщатся иметь исправную своего оте чества Историю, но и чужие переводят на свой язык...» Российская история имеет ряд преимуществ перед другими на родами, ибо, во-первых, сохранилось достаточное количество исто рических источников, а во-вторых, она не отягощена «баснослов ными» вымыслами. «Многие народы принуждены были из басно словия первоначальные исторические выводить действия. Они ум ствованием и разными догадками из басен нравоучения, из нраво учений прошедшие действия, из действий паки нравоучения произ водить старались…. Но мы имеем толь много драгоценнейших и вернейших записок, немало искусно собранных летописей, множе ство подлинников, древность изображающих, что из оных без вся кого умствования, которое не столько изъясняет, сколько затмевает истину, можем собрать справедливую отечества нашего историю» 7.


Таким образом, Эмин провозглашает, что будет следовать исключи тельно источникам и фактам. Однако, как мы увидим в дальней шем, он сам привнес в историческое повествование не только «ум ствование», но и определенную дозу творческого вымысла.

В Предисловии к «Российской истории…» Эмин размышляет о сложностях, с которыми он столкнулся, изучая источники. Их оби лие создает определенные трудности, поскольку отсутствует четкий критерий отбора информации. Они могут быть недостоверными и противоречивыми. Буквальное следование источникам и излишняя доверчивость к ним могут ввести в заблуждение историка, загипно тизированного авторитетом древних летописателей. Поэтому сочи нения известных авторов, например В. Н. Татищева, тоже грешат Э м и н Ф. А. Российская история жизни всех древних от самого начала государей все ве ликия и вечной достойныя памяти ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ВЕЛИКАГО действия, его наслед ниц и наследников ему последование и описание в Севере ЗЛАТАГО ВЕКА во время царст вования ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ в себе заключающая: В 3 Т. Т. 1. СПб., 1767. С. V.

Там же.

Там же. С. VI.

противоречивостью. Эмин полагает, что Татищев так запутался в многообразных источниках, что «пишет вещи, совсем с правдою несходные» 8. Правда, «г. Татищев в том не виноват, что ему спра ведливые историки в руки не попали» 9. Согласно Эмину, выбор ис точника — дело достаточно важное, выбор должен быть основан на представлении автора о том, «кто сходнее с правдою пишет» 10. Од нако определить это невероятно сложно, поэтому «каждый волен прилепляться к такому автору, который ему нравится» 11. В данном случае субъективность выбора авторитетного источника будет не недостатком, но предпосылкой творческой интуиции, ведь «о древ ности же писали около 1000 человек, но всегда несогласно» 12. Осо бенно не нравится Эмину «Никонов список»: «А мне кажется, что ни в одной почти российской летописи, которую я читал, нет столь ко забобонов, сколько в этом списке» 13. Эмин считает, что этот текст слишком «баснословен». Сам же он хочет очистить историю от мифологических напластований. «Особливо я боялся наполнить историю мою странными чудесами и многими баснями, дабы вме сто исторических описаний не набаять тьму сказок, — пишет он. — Не старался я праотцев наших производить от аргонавтов, так как богемцы, ниже наших героев кормить волчьим молоком, которым римские историки прежних своих государей воспитали, не выводил я древних наших предков от богов, так как древний летописец французский Гунебалд де Фредегер, утверждающий, что прежний король французский был внук Приама и что другой его наследник произошел от Нептуна, водяного бога, ночью из волнистого своего царства вышедшего, и с королевой, его матерью, соединившегося;

а Еразм монах написал, что Еней, основавший в Италии царство и в Капуе город, тогда столицу имеющий, платил королю французскому дань, чему Дон Бавды, ишпанский автор, смеется, на то не взирая, что ежели французская древняя история наполнена баснословных богов действиями, то вместо того ишпанские летописи кругом поч ти записаны действиями небесными, так что почти с каждым их полководцем вместе воевали противу неприятеля святые или анге лы с воздуха, как пишет Браядо, бросая вниз он сам не знает что… Там же. С. XIII.

Там же. С. XIV.

Там же. С. XVII.

Там же.

Там же.

Там же.

Не будет у меня таких сказок, какими историю свою наполнил славный итальянский автор Ариост, написав, что кавалеры Карла Великого долгое время воевали, споря о шлеме, который Гектор носил в Трое...» Эмин сравнивает себя со старателем, который, промывая руду, добывает из нее драгоценные крупицы золота. Он считает, что де лает историю достовернее, очищая от «баснословия».

Вырабатывая методику работы с текстом, Эмин хочет обратиться к правилам работы с рукописями, предложенным А.-Л. Шлецером.

Как известно, последний выделял летопись Нестора из всех ос тальных, полагая, что главная задача исследователя состоит в вы явлении подлинного «мета» текста, очищении его от позднейших искажений. Эмин, «желая последовать… г. Шлецера правилам, на чал собирать разные списки, сличать оные и думал решить дела по большинству голосов» 15. Однако ему не удалось найти «очищенно го» Нестора, скорее наоборот: он не нашел в них ничего, кроме Не стора. Прочитав множество летописей, Эмин увидел в них «вели кое согласие», что не порадовало его, но «весьма опечалило», по тому что «они Нестору и в повествованиях, с правдою несходных, последовали и оные крепко утверждали» 16. По Эмину, существует определенное социокультурное различие между европейскими хро никами и российским летописанием. Это связано и с идеологиче ской ситуацией, традиционным для России государственным кон тролем над духовными процессами, сакрализацией фигур летопис цев. Он пишет: «В иностранных землях, естьли кто сочинит исто рию, то наследник его или еще современщик, будучи ученый, а час то при учености и тщеславный человек, читает издание историче ское своего предка глазами чрезмерно критическими. Ежели найдет в нем какую малейшую ошибку или какую-либо двойного знамено вания речь, то, привязавшись к оной, пишет целый том, и вместо изъяснения больше прежнее повествование затмевает. Сие происхо дит от вольности в писании и от самолюбия человека ученого, ко торый не погрешности других исправляет, но себя свету человеком ученым показать желает. От того в чужестранных исторических пи саниях великое находится несогласие. Напротив того, наши лето писцы совсем другого рода. Наши историки ученой гордости не Там же. С. XIX–XX.

Там же. С. XXIV.

Там же. С. XXV.

знали;

они же взросли в такой земле, где ничего в древние времена без воли государей ни сделать, ни написать было не можно. Многие из них препровели жизнь свою в монастырях, где, привыкши к мо настырской строгой жизни, о делах общественных вольно рассуж дать не смели. Притом Нестор, первый летописец российский, по сле смерти в число святых включен. Тогда уже и помыслить о том наши летописцы боялись, чтобы Нестор мог ошибиться: ибо в то время не рассуждали, что святость чрез угождение Богу, а не через знание истории или иных наук приобреталась. Итак, и на согласие наших летописцев положиться не можно, следовательно, должно всему ими писанному доискиваться в чужестранных беспристраст ных писателях подтверждения» 17. Эта ситуация приводит к необхо димости сопровождать сведения, взятые из летописей, простран ными комментариями и активно использовать информацию из дру гих источников.

Рассуждая о целях и задачах истории, Эмин отмечает, что она не может быть лишь простым перечислением фактов и не должна сво диться исключительно к описанию «политических дел». Главная задача исторического сочинения, как и художественного произведе ния, — «прямое наставление, чему следовать и чего убегать долж но» 18. Так, он называет в числе недостатков летописания отсутствие аналитического взгляда на исторические процессы: «…Славный наш Нестор писал свою летопись не яко историк, но яко держатель государственных записок. В нем цена добродетелям и порокам не полагается;

будущее, из настоящего истекающее и для просвещения весьма не потребное, не рассматривается;

описанным действиям свидетели не представлены и причины оных не сыскиваны» 19. Это определяет качества, которыми должен обладать «исторический философ». Он не может быть «Диогеном, одиноко живущим... Ис торическому философу должно быть совсем другого рода. Ему на добно иметь дело с обществом и уведомлять оное своим описанием о том, что к пользе целого общества касается. Добродетели, кото рым должно следовать, а пороки, от которых обществу было или быть бы могло разорение, неотменно ему должно описывать ясно и поучительно» 20. Для этого он может использовать приемы не только Там же. С. XXV–XXVI.

Там же. С. V.

Там же. Т. 3. СПб., 1769. С. III.

Там же. Т. 1. СПб., 1767. С. XXXVIII.

научного, но и художественного повествования. Так, Эмин призна ется, что вкладывает в уста исторических персонажей не те слова, которые они говорили, а те, которые они могли бы сказать. Он пи шет: «...Должен я всех уведомить, что многие речи, которые в сей Истории разные говорят лица, выдуманы, например, речь, которую говорит Гостомысл к мятущемуся народу, уговаривая оный, дабы признать Рюрика на владение... Но естьли Гостомысл оной не го ворил, то по малой мере должен был говорить что-нибудь тому по добное, чтобы взволновавшийся, гордый и ничего не рассуждаю щий народ мог усмотреть и привести к здравому рассуждению...

Может статься, Гостомыслова речь была важнее и гораздо трога тельнее той, которая в сей книге изображена;

но я, сообразуясь с тогдашним временем, в которое красноречия, или, лучше сказать, протяженного и пухлого штиля не знали, старался говорить языком каждого человека сродним, составляя разные речи по большей час ти со всевозможной важности причин и обстоятельств» 21. Что мож но сказать по этому поводу? Пожалуй, только вспомнить Дидро, ко торый, рассуждая о великолепных речах Тита Ливия в его «Истории Рима» или кардинала Гвидо Бентивольо в его «Фландрских вой нах», заметил: «Их читаешь с удовольствием, но они разрушают иллюзию. Историк, приписывающий своим героям речи, которые они не говорили, способен приписать им поступки, которые они не совершали» 22.

Эмин дает слово всем центральным персонажам исторического повествования. Он приводит большой диалог Ольги и Святослава, обсуждающих возможность принятия ими христианства, речь вое воды Претича при осаде печенегами Киева. Насыщенность истории Эмина монологами привносит в нее элемент театральности, делает ее своеобразной пьесой, в жанре «исторических представлений», подобно тем, которые выходили из-под пера Екатерины II и стави лись на сцене Эрмитажного театра, прежде всего «Начальное управление Олега», «Жизнь Рюрика», «Игорь».


Для современного исследователя текст Эмина выглядит даже не столько театральным, сколько, как это ни анахронистично — кине матографичным. Его описания сражений предстают увиденными с вертолета глазами оператора-баталиста. Художественное полотно, на котором Эмин располагает исторические факты, заполняя «бе Там же. С. XLIX–L.

Д и д р о Д. Жак-фаталист и его хозяин// Дидро Д. Соч.: В 2 т. Т. 2. М., 1991. С. 309.

лые пятна» лирическими отступлениями, настолько убедительно, что кажется, будто видишь эту картину на экране.

Приведем лишь один пример, описывающий сражения Святосла ва с болгарским полководцем Цимисхием. На страницах, предшест вовавших этому описанию, Эмин помещает историю дворцового переворота, приведшего Цимисхия на трон. Эмин пишет о том, как Цимисхий коварно захватил власть, подкупив слугу князя Никифо ра Фоки и использовав преступную страсть его жены. «Дерзкий любовник напояет свой меч кровию царя и благодетеля своего. Сие ужасное позорище страстную любовницу нимало не устрашает, она веселым оком зрит простертое на ея лоне мужа своего тело;

током из горла его текущая кровь брызжет на ее лицо;

а она к Цимисхию любовные бросает взоры! Жестокая любовь! Несчастная страсть!

Почто ты имеешь место в человеческих сердцах?» 23 Естественно, что после такого описания желание Цимисхия отказаться от уплаты дани Святославу кажется продолжением его черных дел, а поход против него Святослава — справедливым возмездием. Образ Ци мисхия отягощен «презумпцией виновности» на основании непри глядного, но, согласимся, характерного для той эпохи эпизода. По этому сражение между Святославом (который, заметим, нападает) и Цимисхием, пытающимся защитить независимость своего неболь шого государства, превращается в акт праведной мести славянского Парсифаля.

Само сражение описано чрезвычайно ярко с такими подробно стями и драматическими эффектами, которые могли бы позволить использовать данный текст в качестве сценария. Сначала вводится свет и цвет: «Лишь только багряная заря темноту мощную изгонять начала, то все Святославовы полки к вылазке из города приготов ляться начали» 24. Затем появляется звук: «Звук труб, оружия и мед ных котлов, разъяренного войска крик, ржание коней по сему горо ду были слышны» 25. Изображение становится более подробным, и мы можем отчетливо увидеть, как «открывается город;

полки из не го выходят со своим предводителем» 26.

Камера выхватывает из толпы лицо героя, и мы видим уже «крупный план»: «Святослав, яко разъяренный лев, на неприятеля Э м и н Ф. А. Российская история… Т. 1. С. 229.

Там же. С. 244.

Там же.

Там же.

стремится, войска его повсюду за ним следуют. Во всех непри ятельских войсках немалая произошла тревога, иного российский меч пополам пересекает, другого собственный его конь топчет и драгой лишает жизнию. Везде крик, везде ужас, везде неизбежимая смерть неприятелей российских устрашают» 27.

Актуализация исторических событий за счет привнесения в них правдоподобного художественного вымысла не казалась какой-то «вольностью». Напротив, ретроспективный, и, естественно гипоте тический психологический анализ представлялся единственно воз можным для понимания, а тем более описания поступков людей в прошлом. Такой прием использовал Н. М. Карамзин, создавая во круг персонажей «Истории государства Российского» особый эмо циональный флер. Его герои действуют «с ужасом», «с тяжким вздохом» или же «в радости и восторге сердца». Карамзин исполь зует свое художественное мастерство и научную интуицию для опи сания внутреннего мира участников исторических событий. Его ис тория — это «сентиментальное путешествие» в прошлое, умно жившее славу «русского путешественника». Вероятно, именно «Ис тория» Карамзина могла бы быть противопоставлена мнению Г. Шпета согласно которому, социальные науки и история не изу чают «души», а следовательно, «душевных явлений».

Не обходит вниманием Эмин и пресловутый «варяжский во прос». Он формулирует его как неправомерность мнения «профес сора Беера» о том, что «Россия не только с своего начала, но и по двенадцатый почти век не могла иметь своих князей» 28. Эмин ссы лается на Герберштейна, который считал, что «варяги говорили языком славенским, и законы их наблюдали, и потому новгородцы призвали их к себе на владение, что они были одного с ними поко ления» 29, а также на ряд других авторитетных для него источников, впрочем, часто сомнительных для современных ему историков.

Эмин строит свою систему опровержений с нарушением логиче ского принципа, предостерегающего от того, чтобы доказывать «слишком много». Он утверждает, что:

Там же. С. 244–245.

Там же. С. XXXIX.

Там же. С. XL.

• В России, а не на Западе следует искать истоки европейской культуры 30.

• Даже если первые князья «были призваны от немцов… нам от них происходить весьма не стыдно» 31.

• Искать истоки государственности так далеко в прошлом бес смысленно 32.

• Профессор Байер слишком пристрастен в своей теории, ибо он «и французов, как и россиян, надеялся произвести от древ них Финнов» 33.

Кроме того, Эмин пытается скомпрометировать Байера, уличив его в плохом знании турецкого и арабского языков. Конечно, Эмин относится к Байеру чрезвычайно предвзято. Он видит в нем лично го неприятеля и дает почти оскорбительную и несправедливую ха рактеристику.

Аргументация Эмина напоминает классический случай из учеб ника логики, иллюстрирующий Argumentum nimium probans (До вод, страдающий избыточностью). Один человек обвинил другого в том, что тот, взяв у него взаймы горшок целым, вернул его дыря вым. На это обвиняемый ответил: «Во-первых, я у тебя горшок не брал, во-вторых, я его вернул целым, а в-третьих, он у тебя и был с дыркой»… Очевидно, что свою задачу Эмин видит не в установле нии исторической достоверности, но в правдоподобном идеологи чески выверенном описании. Был ли персонифицирован «социаль ный заказ», выполняемый им, иными словами, выполнял ли писа тель пожелание императрицы, сказать трудно. Скорее всего, непо средственного приказа на создание такого произведения он не по лучал. Однако расставленные им акценты вполне согласовывались с официальной точкой зрения.

«Благородный Рюрик», «гордый Вадим», пытавшийся восполь зоваться мятежными настроениями черни, «мудрая и верная Оль га» — Эмин воспроизводит весь набор историософских архетипов, рисуя исторические события «установленного», а точнее, «устанав ливаемого» образца и критикует тех историков, которые ему не со «Я напротив того профессору Бееру мог бы сказать и гораздо доказательнее, что все почти европейские народы должны искать своих праотцев в землях, ныне России принадлежа щих», — пишет он (Э м и н Ф. А. Российская история … Т. 1. С. XLII).

Там же. С. XLIII.

«Производить себя и других от самого Адама, есть дело бесполезное и к чести нынешнего народа не легко служащее, то я в том г. Бееру не последую». (Там же. С. XLII).

Там же. С. XLIII.

ответствовали. Это были прежде всего М. В. Ломоносов и немецкие историки Байер и Шлецер.

Эмин неоднократно критиковал немецких историков на страни цах своего сочинения. В определенном смысле его концептуальные построения имеют формой критический анализ их сочинений. Эмин возражает Шлецеру, который датирует «Русскую правду» временем Ярослава Мудрого. Эмин отмечает, что Нестор не пишет о «Русской правде» как о новом законе, кроме того, сам дух этого документа не соответствует христианству. Так, в ней оправдывается необходи мость мести, проводятся различия между племянниками с материн ской и отцовской стороны, которые имели преимущество при на следовании.

Не согласен Эмин и с периодизацией, предложенной Шлецером.

Этапы развития российской истории, предложенные Шлецером, о которых уже говорилось выше, он заменяет этапами становления абсолютизма.

Эмин посчитал, что периодизация, предложенная немецким ис ториком, слишком универсальна и ее можно найти у любого народа.

Кроме того, определение России как «цветущей» является скорее эпитетом, причем не очень удачным, чем обозначением какого-то определенного этапа. Он считает, что «процветать — слово для ны нешней России есть весьма скудное. Наше государство при Влади мире, при Ярославе, при царе Иоанне Васильевиче и при многих иных государях процветало, но оного цвет чрез разные несогласия опадал весьма скоро;

но ныне Россия цветет и плоды приносит» 34.

Поэтому Эмин предлагает дополнить периодизацию Шлецера эта пом России «плодоносной», обозначающим время царствования Екатерины Великой. По его мнению, этапы развития российской истории должны включать некоторые специфические особенности ее развития. Он предлагает выделять фазы развития в соответствии с изменениями типов политических режимов:

• Княжения • Царствия • Империи Между периодизациями Эмина и Шлецера нет противоречия, более того, они совпадают в своих интенциях и демонстрируют движение России как определенную эволюцию социально-экономи ческих и духовно-политических институтов из прошлого в будущее, Там же. С. XLVIII.

от простого к сложному, от низшего к высшему. Просто основанием для периодизации Шлецер берет социально-политический, а Эмин чисто политический критерии. Однако для Эмина существуют лишь два способа исторического повествования — полемика и свободная интерпретация, доходящая до художественного вымысла. Поэтому он подвергает критике все сочинения, которые использует для сво ей работы.

Эмин пребывает в пространстве политико-идеологических реа лий, поэтому прошлое интересует его исключительно с точки зре ния настоящего. Он с удовлетворением отмечает, что «начало исто рии» в России связано с реальными историческими событиями, а не мифологическими построениями. «Мы тем по справедливости дол жны предпочесть наших древних летописцев перед иностранными, что они в то время писать научились, когда в России христианская вера распространяться начала. И ежели прочие народы почитают то за славу и честь, что гораздо прежде нас начали быть просвещенны, то мы должны назваться счастливыми, что оной не имеем;

ибо и наши летописи были бы наполнены баснями и многих богов больше невозможными, нежели удивительными действиями» 35. Именно по этому для Эмина важна не только констатация факта или «знание обыкновений», но и выявление причин. Очень часто истоки причин и следствий уходят далеко в прошлое и даже теряются там. Однако при внимательном исследовании можно выяснить, что «каждое обыкновение имеет свою собственную историю, или, по крайней мере, свою баснь» 36. Задача историка состоит в том, чтобы найти тот «скрытный узел», который «в одно собрание все обыкновения с настоящими их началами и причинами связывает и в желанное при водит согласие» 37. Этой связи никогда не поймут ни те, которые слепо верят «преданиям отцов», не желая подвергнуть их не только малейшей критике, но и простому осмыслению, ни те, которые со всем отвергают необходимость исторического исследования, Эмин называет их «физиками». Истинного историка отличают широта кругозора и способность видеть явление во всей его полноте. «Сча стливы те, — пишет Эмин, — кои от философической истины не удаляются;

таковые, упрямство, умствование и своенравие от уче ности отделя, вещи могут зреть в настоящем их виде и писать исто Там же. С. 7.

Там же. Т. 3. СПб., 1769. С. V.

Там же.

рию с желанным успехом;

притом знание общей истории, твердость мыслей, прозорливое внимание, великое трудолюбие и подробное знание политического равновесия в Европе и в иных частях света много историкам в их деле вспомоществовать могут» 38.

По Эмину, серьезное препятствие для историка — мифологиза ция исторических персонажей и событий, а также суеверие. Он не скрывает своего откровенного антиклерикализма и осуждает хан жество одного из своих критиков, который упрекает Эмина в пре имущественном описании политической и пренебрежении к цер ковной истории. Следует отметить, что церковные историки, на пример, митрополит Платон в своей «Краткой церковной российской истории», считали естественным подобное «разделение труда».

Эмину приходится оправдываться и в том, что он постоянно критикует Ломоносова. «Счастливое свойство эха славы! — отме чает он. — Я вместо извинения и теперь скажу, что г. Ломоносов при всех своих достоинствах не мог с желанною удачею писать Российской истории, как потому, что был занят многими делами, и, имев многих милостивцев и друзей, к первым был принужден ез дить, а с другими знаться;

так и по причине той, что не разумел ли товского, татарского, турецкого, польского и иных мне вразуми тельных языков» 39. Заодно попадает и А. П. Сумарокову, допустив шему, по мнению Эмина, ряд неточностей в описании стрелецкого бунта, и даже самому В. Н. Татищеву.

Критическая оценка Эминым роли православия в истории Рос сии доходила до откровенного антиклерикализма. «Духовенство, которое когда усилится, — писал он, — то ничего их власти для общества вреднее нет» 40. С этих позиций им исследовался и изла гался вопрос о «крещении Руси» и «выборе вер». Он рисует князя Владимира не одухотворенным «крестителем России», а тщеслав ным, похотливым и суеверным преступником, убившим своего бра та Олега. Эмин указывает, что Владимир был до такой степени пре дан своим языческим богам, «столько был по своей вере набожен, что, узнав о нападении печенегов, не пошел от Перуна до тех пор, пока не окончал обыкновенные свои поклоны» 41. Он «толь много к идолам был пристрастен, что многобожие его превратилось в ти Там же.

Там же. С. VII.

Там же. Т. 2. СПб., 1768. С. 130, прим.

Там же. Т. 1. С. 283.

ранство» 42. Эмин так же, как и его современники В. А. Лев шин, М. Д. Чулков и И. П. Елагин, обращал внимание на близость славянской и античной мифологии, полагая, что духовное развитие России и Европы проходило одни и те же этапы. Так, он выстраива ет своеобразную «таблицу соответствий», считая, что славянский Хорс — это Марс, Лель — Купидон, Лада — Венера, Дида — Диа на, Ниям — Плутон, Марзанна — Церера, Перун — Юпитер, По хвист — Эол, Погода — Зефир, Купала — Помона и т.д. Следует отметить, следующее: эта таблица не полна и не структурирована.

Эмин в данном случае просто повторяет общие рассуждения, ха рактерные для его эпохи. Интересны его наблюдения о сохранении значительного количества языческих обрядов, особенно в кресть янской среде.

Эмин связывает неожиданный поворота Владимира к христиан ству исключительно с его тщеславием. «Сей князь столько был гор делив, что, прочетши жизнь Соломонову и зная, что сей царь за премудрейшего и славнейшего в свете иногда почитался, хотел ему во всем следовать» 43. Больше всего преуспел он (хотя и не превзо шел легендарного иудейского царя) в количестве наложниц, кото рых у Владимира было более восьмисот, содержащихся в трех больших сералях в Вышгороде, Белгороде и Берестове. Эмин пи шет: «Утопающий в роскошах, многоженство жен и наложниц имеющий, и каждой жены веру иметь, наподобие Соломона же лающий, Владимир не только разным поклонялся идолам, но и раз ные веры по склонности своей и женам, и наложницам наблюдать хотел, о чем узнав, разные пограничные народы спешили в Россий ское государство, каждый из них на свою веру желая обратить Вла димира» 44. Таким образом, знаменитый «выбор вер» объясняется желанием Владимира превзойти легендарного персонажа. Со свой ственным ему стремлением к театрализации Эмин вкладывает в ус та каждого участника этого действа выразительную речь. Особенно примечательно описание мусульманского рая, вечно девственные гурии которого должны были бы послужить решающим аргументом для любвеобильного славянского князя. В свою очередь, роль Вла димира, панически боящегося обрезания и на этом основании не желающего даже слушать рассуждения представителей ислама и Там же. С. 285.

Там же. С. 285–286.

Там же. С. 308.

иудаизма, выставлена в несколько комическом свете. «Равноапо стольный» князь, «креститель Руси» представлен Эминым как тще славный, властолюбивый, похотливый и не очень образованный че ловек.

В сочинениях российских историков мы вряд ли найдем оценку Владимира, подобную той, которую дал ему Эмин. Странно, что этот факт не был предметом обсуждения в соответствующей лите ратуре. Что заставило Эмина так критически оценивать персонажа, который находился вне критики даже в советские времена демонст ративного антиклерикализма и атеизма? Ведь все приводимые им негативные характеристики — результат не столько фактографиче ских исследований, сколько творческой, хотя и не совсем безосно вательной интерпретации. Интересно, что в ряду достаточно «ней тральных» персонажей фигуры Владимира и Ольги выделяются яв но обозначаемыми оценочными доминантами.

Единственным мотивом для такой акцентированности персоно логических сюжетов является желание Эмина провести определен ные исторические аналогии. В случае с Ольгой он, несомненно, апологизирует «первое женское правление», отличающееся смелы ми решениями, мудростью, обращением к истинным ценностям.

Эмин дискредитирует Владимира, который, по его мнению, прини мает христианство из тщеславия, и возвышает Ольгу, делающую это из духовной потребности. Нетрудно догадаться, что «мудрое»

правление Ольги симметрично «просвещенному царствованию»

Екатерины II. В этом смысле историческое сочинение Эмина на правлено не столько против отдельных историков, полагавших, что Ольга не была «самодержавной правительницей», сколько к более широким слоям читателей для демонстрации мысли о том, что жен ские правления не только характерны, но и благодетельны для России.

Эмин откровенно пишет о том, что в России персона царя часто воспринималась как сакральная. «Ни один народ, как древний, так и нынешний, — отмечает он, — так государей своих не обожает, как россияне. У них государь издревле поставлялся весьма недале ко от Бога» 45. В то же время сам государь не только не должен быть чрезмерно фанатичным, но, более того, он должен соблюдать меру в проявлении своей набожности. В противном случае он не выпол няет своего прямого предназначения, а подчиняется своим прихо тям. Эмин полагает, что «и христианский закон имеет свои степени Там же. Т. 2. С. 58.

и что не всегда приписуется то в порок царю, что есть пороком в обществе, ниже всегда добродетельно у трона, что простонародьем за добродетель почитается» 46. Разумеется, хотя Эмин и был анти клерикалом, но отнюдь не антирелигиозным человеком. Об этом го ворит одно из его последних сочинений «Путь ко спасению или разныя набожныя размышления, в которых заключается нужнейшая к общему знанию часть богословия», выдержавшее ряд изданий.

Сочинение Эмина было принято публикой чрезвычайно критич но, и ему пришлось оправдываться, еще не доведя его до конца.

Одним из главных критиков стал митрополит Евгений, который уп рекал автора в поспешности и некомпетентности. Так, «Из слов Никоновой летописи о Друзем князе вывел он Друза, князя Болгар ского, о котором ни история и ни одна древняя известная летопись не упоминают. Русс и Прусс у него все одно, и Прусс был де брат императора Августа… От сбивчивости ли памяти своей, или от на дежды на незнание своих читателей, он без зазрения совести ссы лается на такие повествования и книги древних греческих и рим ских писателей, каких в сочинениях их никто не находил и не слы хивал…» Если Эмину не удалось довести свое сочинение до «золотого ве ка» времен Екатерины, то это удалось его критику — И. В. Нехачи ну (1771–1811) в сочинении «Новое ядро Российской истории от самой древности россиян и до нынешних дней блополучного царст вования Екатерины II Великия на пять периодов разделенныя». Пе риоды, которые выделяет Нехачин, достаточно традиционны:



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.