авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК Т. В. Артемьева ИДЕЯ ИСТОРИИ В РОССИИ XVIII ВЕКА St. Petersburg Center for the History of Ideas ...»

-- [ Страница 5 ] --

I. «От пришествия Рюрика с братьями на княжение в Новгород до разделения России на уделы, т. е. от 862 по 1015 год».

II. «От разделения России на уделы до покорения оной татарами под властью оной, т. е. от 1015 по 1237 год».

III.«От покорения России татарами под власть свою и до уничтоже ния оной чрез Великого князя Иоанна Васильевича, или от по 1462 год».

IV.«От освобождения России от ига татарского до вступления на Всероссийский престол из фамилии Романовых Михаила Федо ровича, или от 1462 по 1613 год».

Там же. Т. 1. С. 431.

Цит. по: С т а р ч е в с к и й А. Очерк литературы русской истории до Карамзина. СПб., 1845. С. 186.

V. «От начала вступления на Всероссийский престол из фамилии Романовых Михайла Федоровича и до нынешних дней благопо лучного царствования Екатерины II Великия» 48.

Удивительно, что Нехачин, автор ряда исторических сочинений, в том числе посвященных Петру I, и по существу являющийся ис ториком петровского времени, не выделяет эту эпоху как качест венно новую, отличную от предыдущих. Его стремление «закон чить» историческое повествование екатерининским веком как логи ческим завершением и блестящим воплощением исторических ин тенций от этого бы не пострадало, ибо модель «Петр I — Екатери на II» не является антиномической, но генетической. В этом смысле периодизация Шлецера, кстати, ставшая более популярной в рус ской историографии, учла эту особенность российской истории.

Сочинение Нехачина, достаточно компилятивное, чего он и не скрывает, считая своей задачей написание книги краткой и попу лярной, отмечает характерная особенность перехода истории в «со циологию» и даже отчасти апологию. Если М. М. Щербатов, по ме ре приближения к современности, становился все более критичным и «История Российская…» превращается в описание «повреждения нравов в России», то автор «Нового ядра…», напротив, в историче ском повествовании усматривает симметричные параллели с совре менностью. Так, знаменитому екатерининскому путешествию по Волге 1767 г. находится аналогия в Древней Руси в путешествии княгини Ольги. «Внутреннее государственное устройство было … главным предметом попечений сей мудрой Владетельницы. Она, оставив Святослава, сама вскоре отправилась объехать земли, ей подвластные. Таков был обычай российских государей по вступле нии на престол: увидеть своими очами все, что было им подвласт но, рассмотреть состояние всех селений, узнать их способы и не достатки, расширить подати по силам различных подданных, рас порядить доходы, искоренить злоупотребления, наградить доброде тели, исправить погрешности, защитить утесненных и смирить утеснителей» 49. Нехачин достаточно откровенно проводит парал лель между Ольгой и Екатериной, делая последней косвенный ком плимент, говоря о том, что Ольга (Екатерина) «первая из женского Н е х а ч и н И. Новое ядро Российской истории от самой древности россиян и до ны нешних дней блополучного царствования Екатерины II Великия, на пять периодов разделен ныя: В 2 т. Т. 1. М., 1795. С. XI.

Там же. С. 44.

пола в России народом управляла, но с толикою славою, что каза лось, как бы она прообразовала могущество и счастие Российского скипетра в руках ея пола» 50. Завершается сочинение Нехачина крат кой историко-экономической справкой, содержащей статьи: «О древних пределах России», «О нынешних пределах, положении, пространстве и климате России», «О разделении России на губер нии, наместничества и области», «О гербах», «О народах, в России ныне обитающих».

К концу XVIII в. раздел, повествующий о современности, стано вится обычным в сочинениях, предлагаемых для широкого круга читателей. Так, «Краткая Российская история, изданная в пользу народных училищ Российской империи» (СПб., 1799) Янковича де Мариево включала раздел, не только повествующий о царствовании «Екатерины II Алексеевны», но и о «внутреннем состоянии России с 1713 по 1798 год», содержащим в себе параграфы о вере, просве щении, торговле, «пространстве России, состоянии военной силы и народа», «законах и монете». Характерно, что в этом сочинении рассказ о масштабных социально-политических событиях предше ствует более конкретному повествованию «о государях», правящих в те периоды, а в конце описания каждого периода дается подроб ная характеристика культурной жизни, включая «веру», «образ правления», «чины и войско», «науки и художества», «законы», «со стояние … двора и народа» и т.п. Таким образом, структурирование текста «по царям», принятое ранее, уже перестает устраивать исто рическую мысль.

Историческое сочинение П. М. Захарьина (1750–1800?) написа но в жанре, ставшим в конце XVIII столетия анахронизмом. В сво ем сочинении «Новый Синопсис, или Краткое описание о происхо ждении славеноросийского народа…» (Николаев, 1798, предисло вие датировано 1786, вероятно, годом написания) он попытался во зобновить жанр синопсиса, использовав его для обоснования своих историософских и политических убеждений. Это сочинение не яв ляется оригинальным с историографической точки зрения. Основой его изложения является интерпретация «Синопсиса…» Иннокентия Гизеля, «Повести временных лет», а также сочинений М. Стрый ковского, И. Н. Болтина и М. М. Щербатова. Важным историческим источником для Захарьина служило Священное писание, откуда он черпает сведения о «самом начале» истории. При этом он ссылается Там же. С. 40.

прежде всего на М. Стрыйковского, который ведет свою «Летопись Литовскую, Польскую, Русскую, Московскую…» от Ноя.

Захарьин добросовестно описывает то, каким образом были по делены страны между тремя сыновьями Ноя. Симу досталась Азия, Хаму — Африка. Афету (Иафету) выпала особая удача, ибо ему «осталися в удел страны, на Запад и Север простирающиеся» 51. Пе реставляя акценты в «библейской географии», Захарьин полагает, что Европа с самого начала была отмечена особой божественной благодатью: «Она паче прочих, невзирая на меньшее пространство земель, блистает на земном кругу богатством, славою, мужеством, премудростию и добронравием;

воздух имеет благорастворенный и умеренный. Народы, ея населяющие, быстры, глубокомысленны, храбры, великодушны, человеколюбивы, сострадательны и более всех прочих частей света преуспели в высоких науках и изобрете ниях» 52. Согласно Захарьину, Европа говорит в основном на трех языках — латинском, немецком и славянском. Таким образом, он повторят довольно распространенную точку зрения «лингвистиче ского славяноцентризма», которая бытовала в российской историо софии и историографии с начала века, частью как предрассудок, ча стью как гипотетическое предположение, частью же как результат умозрительной этимологии. Так, еще Ф. Эмин отмечал, что «на чальный язык скифский был славенский» 53. В этом смысле интерес на, например, переписка двух иерархов — католического и право славного: Станислава Сестренцевича, представителя римско католической церкви в России, и архиепископа Булгарского Евге ния, обсуждавших вопрос о происхождении латинского языка от славянского 54. Наиболее ярким представителем подобной позиции был, безусловно, В. К. Тредиаковский, этимологический метод ко торого С. Соловьев называл методом «внешних филологических сближений» 55. В статьях с характерными названиями «О первенстве З а х а р ь и н П. М. Новый Синопсис, или Краткое описание о происхождении славено росийского народа… Николаев, 1798. С. 5.

Там же. С. 5–6.

Э м и н Ф. А. Российская история… Т. 2. С. 10, прим.

П и с ь м о от Преосвященного Станислава Сестренцевича [нынешнего митрополита Римских церквей в России], Архиепископа Могилевского, к преосвященному Евгению, Архи епископу Булгарскому, и ответ сего Святителя о том, что древние Сарматы говорили языком Славенским // Вестник Европы. Май. 1805. № 9. — Интересно, что сама переписка велась на французском и итальянском языках.

С о л о в ь е в С. Писатели русской истории// Архив историко-юридических сведений, относящихся до России. Кн. II. Отд. III. М. 1855. С. 48.

Словенского языка перед тевтоническим», «О первоначалии Рос сов», «О Варягах Руссах Славенского звания, рода и языка» и др.

Тредиаковский использует этот метод, производя «скифов» от слова «скитаться», «амазоны» от «омужены», «Британия» от «бородания»

и т.п. Впрочем, в высшей степени оригинальные мнения о роли языка для развития культуры и о возможностях воздействия на культуру через язык принадлежали не только российским авторам. Так, в журнале «Вестник Европы» в 1803 г. была помещена заметка под названием «Мудрое предложение одного ученого немца, сделанное им в России». «Мы не знаем имени сего благонамеренного Герман ца, — написано там, — но уведомляем читателей, что он предлага ет нам забыть русский язык!! называл его варварским и неспособ ным для выражения тонких идей ума. “Россия, — пишет сей ано ним в “Немецких ведомостях”, — Россия не может просветиться, естьли не откажется от своего грубого дикого языка. Предлагаю за менить его древнегреческим;

предлагаю (что весьма легко) завести в каждой губернии, в каждом округе по нескольку греческих школ, и, лет через десять, все русские будут говорить языком Сократа, Платона и Демосфена. Тогда исчезнет главное препятствие, не до пускающее россиян до умственного образования”» 57.

Эта точка зрения была отражением принципиально славяноцен тристской позиции, которая была в большей степени идеологиче ской, нежели научной. Именно она являлась прямой или косвенной причиной исследования о «славянских амазонках», предпринятого Феофаном Прокоповичем в «Трактате о Амазонках» 58. Она же ле жала и в основании другого его исследования, уже вполне научно го, а именно «Историографии начатия имене, славы и расширения народа славянского» (1722). В этом сочинении Феофан выступал против итальянского историка Мавроурбия, утверждавшего, что «славянские апостолы» Кирилл и Мефодий были посланы к морав ским славянам не из Константинополя, а из Рима. Интересно, что в своем исследовании Феофан опирался на сочинения западноевро пейских историков 59.

См.: Там же.

В е с т н и к Европы. 1803. Ч. IX. № 11. С. 189.

См. об этом: С т а р ч е в с к и й А. Очерк литературы русской истории до Карамзина.

С. 103. — Он приводит свидетельство В. Н. Татищева о том, что этот трактат был поднесен Феофаном Прокоповичем Петру I в 1724 г. (См. С. 105).

Там же. С. 104.

Представление о славянском языке как о некотором «мета» или «пра» языке было не только результатом несовершенства лингвис тической теории или просто заблуждением, но и следствием опре деленной идеологической позиции, разделяющей мир на «своих» и «чужих», что выразилось в понятии «немцы» (не-мцы — немые), в смысле иностранцы, не могущие говорить на русском (славянском) языке. «Немцами» часто называли иностранцев еще в первой поло вине XVIII в.

Эта позиция была усилена восприятием древнеславянского язы ка как церковнославянского, т. е. сакрального. Такое мнение нахо дило постоянное эмоционально-обыденное подтверждение в том, что Священное писание в России долгое время бытовало именно в переводе на церковнославянский язык.

Захарьин обращается к обыденной этимологии, и, как и многие его предшественники, производит «славян» от «славы», «россиян»

от «рассеяния», «Москву» от «Мосоха» и т. д. Главная мысль За харьина высказана им в разделе о «нашествии татар», где он позво ляет себе достаточно подробное отступление от принятого в книге конспективного изложения и излагает свою концепцию происхож дения государственной власти и обоснование ее как высшей формы политического режима.

«Ежели какое-либо общество, обладаемое единою самодержав ною властью, охотно оной покоряется и исполняет со всевозмож ною деятельностию все от нее начертанное, будучи воспламеняемо единою любовию к общественному благу и верности верховной власти: то такое общество не имеет нужды страшиться внешних уг нетений. Оно бывает подобно твердому телу, управляемому разум ною главою, которая своею бдительностью и проницанием предо храняет его от различных внешних потрясений» 60, — пишет За харьин. Общество, ослабленное несогласием и разобщением, всегда является уязвимым для внешних сил. Фактически вся история войн и завоеваний — это ни что иное, как история утраты единства, за ключающегося в «безмолвном покорении» своим владыкам. Отказ от единодержавия погубил и Россию, которая своим несогласием спровоцировала и сделала возможным нашествие татар: «Сему ж самому жребию в сие плачевное время подвержено было и наше любезное отечество. Оно раздроблено было на разные маломощные части, которых владетели всегда один на другого взирали завистли З а х а р ь и н П. М. Новый Синопсис… С. 141–142.

выми глазами, и беспрестанно друг против друга восставая, так си лы сего сильного и обширнейшего государства при временах еди нодержавия прежних князей изнуряли, что ниже тени в нем первого могущества, однако, не оставалось. А потому, когда выведены они были под разными знаменами противу крепкого и единодушного воинства Татарского, которым начальник их повелевал по своей во ле, они, как не имеющие ни мужества, ни силы, ни взаимного со гласия и доверенности, были разбиты и развеяны, как легкие осен ние листики, сильным ветром» 61.

Рассуждения о единоначалии и обоснования общественного уст ройства были развиты Захарьиным в сочинении, написанном в жан ре «политического романа» «Арфаксад, халдейская повесть» (Ч. 1– 4. М., 1793–1795). В пространстве утопических предположений и фантастической мифологии он продолжает построение модели иде ального общества. Некоторые черты «золотого века» он видит в прошлом, когда «приятная независимость царствовала во Вселен ной, когда не знал род человеческий имени собственности… когда старейшие в семействах были оного владыками… наставники, су дьи, миротворцы, толкователи тайн природы и учителя богослуже ния» 62. Под собственностью Захарьин понимает исключительно личную собственность, представляя свое идеальное общество как род большой коммуны. Интересно, что в условиях, когда невозмож но расслоение общества на «богатых» и «бедных», оно все равно делится на «достойных» и «недостойных», в зависимости от их личных моральных и интеллектуальных качеств. Таким образом, необходима некая «третья сила», которая поддерживает «точнейшее равновесие» в обществе, придавая ему необходимую стройность и гармонию. Так же как Бог является гарантом и охранителем «миро вой гармонии», верховная власть обеспечивает социальную ста бильность.

Тот, почти чисто физический смысл, который вкладывает За харьин в понятие равенства, определяет его концепцию общества как такой машины, «в которой закон есть действуемая, а правитель ство — действующая пружина. Когда действуемая сила имеет в чем-нибудь недостаток, тогда действующая оный исправит, устроя ет и приводит в порядочное движение, но когда расстроена и глав нейшая, то есть действующая, сила, тогда сему злу ничем пособор Там же.

З а х а р ь и н П. М. Арфаксад, халдейская повесть. Ч. I. М., 1793. С. 23.

ствовать не можно» 63. Эта механическая точка зрения включает в социальную гармонию даже существование сложного бюрократиче ского аппарата. В сочинении, уже явно ориентированном на форму лирование морально-политических идеалов — «Путь к благонра вию», он пишет: «…Начальники по степеням, один другому подчи няясь, такую из себя смыкают цепь, которою ограждается общест венная безопасность и через которую верховная власть держит в равновесии милость и суд» 64.

Труды «сочинителей истории» принадлежат своему времени, своей эпохе. Они не всегда вырабатывают новое знание или даже не всегда используют уже полученное, предпочитая держаться стерео типных, привычных, устоявшихся суждений, отражают мнение большинства, которое, согласимся, всегда не право, консервативно, пристрастно, но критично, капризно и безапелляционно. Теорети ческой базой такого сочинительства является здравый смысл, фор мой изложения — наукообразная беллетристика, побудительной причиной — «выполнение социального заказа». Вместе с тем имен но такие сочинения содержат ту гомеопатическую дозу нового, ко торую только и в состоянии усвоить «сообщество неспециалистов».

Поэтому именно такие историки бывают популярны, преуспевают при жизни, но быстро забываются, когда на смену им приходят но вые. Нынешнее российское общество, конечно же, не читает Эмина, Захарьина или Елагина. Однако для специалистов их сочинения представляют особый интерес.

Исследователям истории идей, а тем более историографии и фи лософии истории важно понять не только то, каким был уровень исторического и историософского знания, но и то, как формирова лось историческое сознание общества, какие механизмы управляли созданием и ниспровержением мифологических конструкций, какие исторические архетипы обыгрывались на протяжении столетий, на сколько механизмы, сформировавшиеся в век Просвещения, оста лись актуальными для современности.

Там же. Ч. II. М., 1793. С. 246.

З а х а р ь и н П. М. Путь к благонравию. Николаев. 1798. С. 30.

ИСТОРИЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ И ИСТОРИЯ ДУХОВНАЯ В особую группу можно вынести исторические сочинения, которые, стараются остаться в стороне от политических событий, обращаясь к свершениям духовной жизни, на пример истории церкви. Первая история православной церкви была написана митрополитом Платоном. Это «Краткая цер ковная Российская история». Нет надобности давать подробную ха рактеристику этому человеку, представителю «ученого монашест ва», автору ряда богословских сочинений и проповедей. Став исто риком церкви, митрополит Платон был вынужден не только создать особый жанр, но и переосмыслить сложившиеся архетипы. Поэтому в своем сочинении он использует и летописи, и работы М. М. Щер батова, В. Н. Татищева, «князя Хилкова», или «Ядро истории Рос сийской» А. И. Манкиева, «Новое ядро» Нехачина, «Опыт повест вования о России» И. П. Елагина (правда, прежде всего как объект критики), а так же западных авторов, например «Церковную исто рию» К. Флери (Fleury), и др.

Естественно, что Платон не приемлет антиклерикальные уста новки гражданских историков, а формирует свою концепцию воз никновения и распространения христианства в России. Впрочем, для Платона важно не только христианское, но в большей степени православное направление духовной эволюции Руси. Он сожалеет о том, что «не удостоилась Россия сей великой благодати, чтоб в ней насаждена была вера Христова непосредственно божественными руками апостольскими» 1. Хотя, с другой стороны, именно это изба вило ее от «мрака Запада», т. е. от «Западныя Римския церкви».

Платон, как и другие российские историки, очень высоко оценивает деятельность Ольги и ее личные качества. Он даже сожалеет о том, что не она была крестительницей Руси, ибо «обращение ее к Хри сту было весьма основательное, благонамеренное, просвещенное и с правилами Евангелия зело сходственное» 2. Впрочем, он далек от того, чтобы хоть как-нибудь критически относиться к Владимиру.

Интересно, что то качество, которое осуждает у Владимира Эмин, а именно чрезмерную приверженность языческим святыням, митро полит Платон считает выражением религиозности, «души его осо бую к богослужению наклонность», и готовности воспринять ис тинную религию.

Платон находит если не странным, то примечательным, что к «выбору вер» не были привлечены жрецы и князю самому при шлось решать такой трудный вопрос. Однако он категорически от вергает гипотезу И. П. Елагина, интерпретирующего этот эпизод как театральное представление, поставленное при княжеском дворе одной из жен Владимира — «грекиней». Платон подвергает это предположение самой строгой критике, называя его «суетным», «странным, «происшедшим из неочищенного духа». Он пишет:

«Такая необыкновенная и странная мысль не могла произойти разве от похваляемого им везде любомудрия, с коим, может быть, и самое христианства принятие ему казалось быть несовместным» 3. Платон объясняет предположение Елагина его самомнением, считая, что оно произошло «от излишнего о себе самом мечтания и чтоб блес нуть какою-нибудь новизною» 4. По Платону, дух «любомудрия» и «нынешнего философизма» исказил восприятие исследователя.

Елагин заблуждается, но не еретичествует, мудрый пастырь пони мает и прощает это, как прежде он понял и простил Н. Новикова.

М и т р о п о л и т Платон. Краткая церковная российская история, сочиненная преосвя щеннейшим митрополитом Платоном. 2-е изд. Т. 1. М., 1823. С. 14.

Там же. С. 19.

Там же.С. 29, прим.

Там же.

В отличие от Елагина и Эмина, Платон чрезвычайно высоко оценивает нравственные качества Владимира. Учитывая, что все историки пользовались одними и теми же источниками, можно уви деть пути возможных их интерпретаций, связанных с исходными установками исследователя. Если для Эмина князь Владимир — правитель, которого он противопоставляет другому правителю, а точнее, правительнице, более мудрой и дальновидной, то для Пла тона он прежде всего креститель, инициатор «крещения Руси». Это заставляет церковного историка идеализировать образ Владимира, да и сам процесс принятия христианства до полного неправдоподо бия: «…народ по повелению Владимирову… тотчас без всякого со противления или роптания оставил прежнюю свою веру языческую и принял христианскую. А из сего видно, что оное языческое слу жение никакого в сердце их не имело уверения и твердости, а со стояло только в одной наружности» 5. Согласно повествованию Пла тона, Владимир отказался после крещения от всех языческих поро ков настолько, что считал великим грехом даже наказание разбой ников.

Впрочем, наитягчайшим из всех грехов для православного исто рика является в первую очередь отход от православия и возможный альянс с католицизмом. Яркими красками нарисована история, про исшедшая в 30 годах XV в. с «предателем митрополитом Исидо ром», который, по сговору с «хитрейшим из человек» Папой Рим ским, берет на себя полномочия обсуждать вопрос об объединении церквей. Характерно, что когда вероломный Исидор прибыл в Рос сию и объявил об договоре с Папой — он нашел главного против ника этому альянсу не в среде духовенства, которое вело себя до вольно индифферентно, а в лице Великого князя Василия Василье вича. «Да стоит же удивления, говорят летописцы, и я с ними удив ляюся, — пишет Платон, — что все, и князи и бояре, молчали о сем, да и самые епископы российские были в сем случае слабы, воздремали и спали. Един Великий князь столько Богом умудрен был, что все сии прелести познал и пагубные их следствия удержал и един ревновал ко истине и благочестии» 6.

«Введение латинства» кажется Платону наиболее опасным и в Смутное время, когда Лжедмитрий переписывался с «дядей анти христовым», как называет Платон вслед за летописцами Папу Рим Там же. С. 32.

Там же. С. 296.

ского, «обещая, став царем с помощью его, всю Россию привести в латинскую веру» 7. Платон полагает, что легкость, с которой Гришка Отрепьев перешел в «латинскую веру», имела своим основанием его иностранное, возможно польское, происхождение. Он пишет:

«Каждый день при столе его играла музыка, и никогда не ходил в баню, что по тогдашнему времени не иначе могло признаваемо быть, как что он не нашей природы и не русский» 8.

Митрополит Платон отмечает, что отличительной чертой рос сийской истории было то, что все «церковные дела с государствен ными соединены неразделимым союзом» 9. Поэтому церковная ис тория в его изложении предстает как история государственной идеологии, а порой как история ее оправдания. Платон был одним из первых православных мыслителей, пытавшихся сформулировать концепцию изложения истории церкви, дать оценку исторических событий с точки зрения важности именно для такого угла зрения, увидеть закономерности церковного и религиозного развития. Не его вина, что он написал еще один вариант «гражданской истории».

Сочинение Платона лишний раз подтвердило неразделимость пра вославного и государственного. Этим оно и интересно современ ным исследователям.

Некоторой особенностью изложения Платона является очень за маскированное сожаление о резком характере петровских преобра зований. Платон осторожно намекает на то, что XVIII век был слишком «крутым поворотом» в исторической эволюции России, что имело даже символическое выражение. «Осмнадцатый век, — пишет он, — начало свое в России восприял тем, что отменено чис лить Новый год с 1 го сентября, а особое празднество, бывшее в тот день, оставлено, а повелено числить с 1 го генваря, что по Божиим сокровенным судьбам было как бы некоторым предзнаменованием, что в восемнадцатом веке течение всяких в России дел и вещей восприимет вид новый» 10. Сам Платон предпочел бы путь неспеш ной эволюции в сторону просвещения, который предлагал царь Фе дор Алексеевич: «От сего благоразумного государя все просвеще ние и поправление происходило не вдруг, но помалу и с соображе нием свойства народа, что все было бы еще тверже и надежнее, яко Там же. Т. 2. М., 1823. С. 130.

Там же. С. 157.

Там же. С. 231.

Там же. С. 279.

основывал то на благочестии и утверждал своим благочестивым примером. Но сего благополучия нас непостижимая судьба Божия не удостоила» 11.

Следует отметить, что личность царя Федора Алексеевича (1676–1682) и его программа политических и культурных реформ очень мало освещена в российской историографии. Тем менее она осмыслена в историософской литературе. В галерее исторических портретов царствующих особ он явно теряется на фоне таких коло ритных характеров, как Алексей Михайлович, Софья и харизмати ческий Петр I. Именно они кажутся «ключевыми» фигурами эпохи, творцами истории. Тем более любопытно узнать, что именно этот царь упразднил местничество, реформировал налоговую систему, местное самоуправление, структуру законодательной, судебной и исполнительной власти, начал создание Академии наук и даже ввел моду на европейскую одежду 12. Как пишет А. П. Богданов, «краткое правление юного и болезненного Федора Алексеевича богаче дея ниями, чем вся первая половина царствования Петра I» 13.

Высоко оценивал роль Федора Алексеевича А. П. Сумароков. В историческом сочинении «Первый и главный стрелецкий бунт, бывший в Москве в 1682 г. в месяце майи» он характеризует этого царя, откровенно противопоставляя его современным властителям и их фаворитам. «Царь Федор Алексеевич, — пишет он, — сидя на престоле российских государей, преодолевая препятствия слабого своего здравия, царствовал, умножая ежедневно благоденствие сво его отечества, не имев ни жестокосердия, заглаждающего и самые великие дела монархов, ни мягкосердия, отклоняющего скипетр от правосудия… Был хранитель правосудия, любитель наук, покрови тель бедных, решитель перепутанных тяжеб, истребитель разори тельной одежды…искоренитель местничества… облегчитель на родных тягостей и уменьшитель дороговизны… украситель красно речия цветами, из российского языка рожденными… [а это для Су марокова важнейшее из достоинств! — Т. А.]» 14. Сумароков откро венно заявляет: «Бредят люди, проповедывающие, что мы до вре мени Петра Великого варвары, или, паче, скоты были;

предки наши Там же. С. 259.

Б о г д а н о в А. П. Царь Федор Алексеевич: философ на троне// Философский век: Аль манах. Вып. 2. СПб., 1997. С. 83–98.

Там же. С. 85.

С у м а р о к о в. А. П. Первый и главный стрелецкий бунт, бывший в Москве в 1682 г. в месяце майи. СПб., 1768. С. 7–8.

были не хуже нас;

а сей последний царь в нашей древности был достойный брат Петру Великому» 15.

Характерно сближение в данном случае позиций светского и церковного историков, каждый из которых в своей среде не отли чался ни консерватизмом, ни, тем более, не тяготел к архаизму. Ра зумеется, к сочинению митрополита Платона или поэта Сумарокова не стоит обращаться в поисках новых фактов или исторических ме тодологий. В строгом смысле слова это не «исследования истори ков», а «сочинения о истории». И все же интерес представляет рас становка акцентов, интерпретация знаменитых событий, использо вание сложившихся стереотипов, т. е. то, что можно отнести к ис торическому сознанию или философскому осознанию истории.

Там же. С. 10.

«ЕКАТЕРИНИНСКОЕ ВРЕМЯ»

КАК «ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК», ИЛИ ПРОБЛЕМЫ ИСТОРИОСОФСКОЙ ПЕРСОНОЛОГИИ В соответствии с неписаной традицией XVIII век, а точнее, его вторую половину принято называть «философским ве ком». И действительно, эпитет «философский» сопровож дает различные явления духовной жизни этого времени.

Многообразные смыслы понятия «философия» выходили далеко за рамки ее строгого определения, да и само понимание философии позволяло рассматривать ее предельно широко, фактически ото ждествляя с умозрением. Однако и в «широком», и в «узком» смыс лах философия рассматривалась как «царица наук» или метаучение, формирующее универсальный метод познания. Аллегорические изображения рисовали ее восседающей на троне, с символами све та, с открытой книгой в руках, а иногда с короной на голове.

В эпоху Просвещения универсальное знание, а тем более владе ние им имело чрезвычайно высокий статус, поэтому входило в сис тему «социальных добродетелей», обязательных для высшего со словия. Царственный образ философии гармонично сочетался с ин теллектуальной харизмой просвещенных монархов, первой среди которых была, конечно, Екатерина Великая. В годы ее правления особенно ярко проявился дух «философского века», а пропаганда просвещения в это время была возведена в статус государственной идеологии. Соединение «просвещенности» и «власти» было под черкнуто почетным наименованием «Премудрой Матери Отечест ва», присвоенным Екатерине Уложенной комиссией и подчерки вающим метафизическое соответствие ее правления с правлением Петра — «Премудрым Отцом Отечества».

Годы правления Екатерины II (1762–1796) не просто хронологи чески «совпадали» с эпохой Просвещения, они были связаны с осо бым типом политического режима — «просвещенной монархией», которая способствовала реализации идеалов, включавших в систе му идеологических ценностей не только Силу, но Разум и даже Чувства. Сакральный образ Монарха секуляризовался, трансформи ровавшись в «государя-философа», что позволило последнему иметь узнаваемые личностные черты. И действительно, Екатери на II воплотила в себе яркие и противоречивые качества человека эпохи Просвещения, став ее своеобразным символом. Обращаясь к этой личности, мы видим за ней целую эпоху со своеобразным это сом, мировоззрением, традициями, культурой, а главное — особы ми, ни на кого не похожими людьми.

Жизнь человека, столь значительного и столь многогранного, как Екатерина Великая, не может быть объектом лишь биографиче ского исследования. Она не только олицетворяет собой важнейшую эпоху российской политической и интеллектуальной истории, но сама ее творит. Центр, структурирующий исследовательское поле, обозначающий пересечение силовых линий смыслов может пребы вать и в идейной, и в личностной сфере, а также в пространстве межличностных коммуникаций, в особенности, если речь идет об эпохе Просвещения, для которой характерна персонификация тео ретической проблематики. При этом роль личности, становящейся центром идейных новаций заключается не столько в продуцирова нии этих идей, сколько в провоцировании их появления, иными словами, это роль не композитора, пишущего музыку, не исполни теля, извлекающего из своего инструмента мелодию, но дирижера, воплощающего замысел в акте объединения творческих и исполни тельских установок в социальном действе.

Личность императрицы может служить объединяющим началом, интегрирует различные подходы, взгляды, исследовательские мето ды специалистов, работающих в разных областях. Эта позиция по могает представить социальный Космос антропоцентричным, она помещает в центр мироздания Человека, который становится геро ем исторических событий и мерилом их оценки.

В своих «Записках» императрица как положительное качество отмечала в себе «философское расположение ума», проявившееся в ранней юности. Это выражалось в том, что она «покупала себе книг;

и в 15 лет вела уединенную жизнь, и была довольно углубле на в себя» 1. В юности Екатерина составила небольшую автобиогра фическую записку, назвав ее «Изображение Философа в 15 лет».

Философская литература формировала ее вкус и мировоззрение.

«...Мне подвернулись под руку сочинения Вольтера, и после них я стала разборчивее в моем чтении», 2 — пишет она.

Екатерина делает философов не только своими учителями, но собеседниками и корреспондентами. Она переписывается с видней шими интеллектуалами Европы — Д. Дидро, Вольтером, Ж. Д’Аламбе ром, М. Гриммом и др., причем эта переписка носит «философиче ский» характер, что отражено в названии публикаций. И действи тельно, для нее имеет большое значение мнение философских авто ритетов. Когда Д’Аламбер просил ее об освобождении французских пленных, он заклинал ее «именем Философов и Философии», о чем она пишет Вольтеру 3. Представление о философствовании и фило софском складе ума тесно соприкасалось с представлениями о по литических свободах. Так, Екатерина пишет И.-Г. Циммерману: «Я уважала философию, потому что в душе моей была всегда отмен ною республиканкою» 4.

Та оценка, которую дает Екатерина философии и та высокая со циальная планка, на которую были подняты занятия философией в ее царствование, не могли не спровоцировать дополнительного ин тереса к философии. Следует отметить, что это не была та филосо фия, которая преподавалась в высших учебных заведениях, как цер ковных, так и светских. Это была «философия как образ жизни», предполагавшая не только иную проблематику, но и иного субъекта философствования.

Е к а т е р и н а II. Записки императрицы Екатерины II. М., 1990. С. 20.

Там же. С. 108.

Ф и л о с о ф и ч е с к а я и политическая переписка Екатерины Вторыя с г. Вольтером...

М., 1802. С. 137.

Ф и л о с о ф и ч е с к а я и политическая переписка Екатерины II с Доктором Циммер маном. СПб., 1803. С. 149.

Вероятно, наиболее адекватная характеристика Екатерины II, далекая от льстивого панегиризма, «классового» неприятия или ханжеского осуждения, принадлежит ей самой. В письме к доктору Циммерману от 29 января 1789 г. она пишет: «Мой век напрасно меня боялся;

я никогда не хотела кого-либо пугать, а желала быть любимою и почитаемою, естьли того стою, и больше ничего. Всегда я думала, что все клеветы на меня происходят от того, что меня не понимали. Я знала весьма многих людей, кои были гораздо меня умнее;

но никогда ни против кого не имела злобы и никому не зави довала. Мое желание и удовольствие состояло в том, чтобы делать всех счастливыми;

но как всякий хочет быть счастлив по своим способностям, то желания мои часто находили в том препятствия, в коих я ничего не понимала. Конечно, не было злости в моем славо любии, но может быть, что я слишком много предпринимала, пола гая, что люди способны сделаться рассудительными, справедливы ми и счастливыми. Род человеческий вообще наклонен к безрассуд ству и несправедливости, с коими никак не можно быть счастли вым. Естьли бы он слушался рассудка и справедливости, тогда бы и в нас нужды не было;

что же касается до счастия, то всякой, так как я выше сказала, понимает его по-своему…» В историко-философской науке существуют различные методо логические подходы, позволяющие выявить закономерности и осо бенности общественного развития, от пресловутого «формационно го», обращенного к социально-экономическим «основаниям», до «эстетико-художественного», ориентирующегося на «вершины»

стилистического своеобразия в развитии искусства. Каждый из этих подходов, позволяющий увидеть эпоху под определенным углом, тем не менее не дает общего впечатления, ибо историческое целое всегда противоречиво, непоследовательно, нерационально, как и сама жизнь. Обращение к прошлому через призму личности позво ляет сохранить определенную цельность и гуманистический, харак тер такого восприятия, когда познающий субъект не расчленяет свою эпистемологическую природу, пытаясь увидеть в прошлом действие одной силы — божественной, природной, экономической, классовой или какой-либо иной, не объясняет исторические собы тия однозначно и одномерно, но обозначает полифонизм и слож ность проблем, для решения которых необходимы не только совре Там же. С.146–147.

менные методы исторического исследования, но и объединение специалистов различных направлений.

Екатерина II когда-то сочинила для себя надгробную надпись следующего содержания: «Здесь лежит Екатерина Вторая, родив шаяся в Штетине 21 апреля (2 мая) 1729 года. Она прибыла в Рос сию в 1744 г. чтобы выйти замуж за Петра III. Четырнадцати лет от роду она возымела тройное намерение — понравится своему мужу, Елизавете и народу. Она ничего не забывала, чтобы успеть в этом.

В течении 18 лет скуки и уединения она поневоле прочла много книг. Вступив на российский престол, она желала добра и старалась доставить своим подданным счастье, свободу и собственность. Она легко прощала и не питала ни к кому ненависти. Пощадливая, обхо дительная, от природы веселонравная, с душой республиканской и с добрым сердцем, она имела друзей. Работа ей давалась легко, она любила искусства и быть на людях…» 6 В данной автоэпитафии нет метафизического трагизма, как не было его в этой многогранной и противоречивой личности, символизирующей для нас многогранную, сложную, но необычайно интересную эпоху российской истории.

Императрица была творческой личностью и оставила довольно объемное литературное и публицистическое наследие, среди кото рого выделяются сочинения общественно-политического характера.

Историософия Екатерины органично переходит в социальную утопию. Утопические проекты являются необходимым компонен том социальной философии, составляя область умозрительных и гипотетических предположений. Их принципиальная нереализован ность связана прежде всего с попыткой представить себе сложный общественный механизм идеально, как нечто поддающееся выраже нию в едином акте мышления или описания. В зависимости от типа рациональности, свойственного эпохе, они могут выражаться в ви де мифологических представлений («золотой век»), теологических конструкций («град Божий»), социально-политических построений или технико-технологических проектов. Если мифологический уто пизм присущ Древнему миру, теологический — Средним векам, а технический Новейшему времени с его промышленными револю циями, то эпоха Просвещения неразрывно связана с утопизмом со циально-политическим.

Политическая ориентированность социальной утопии ставила на первое место общественное и государственное устройство. Обще Цит. по: Б р и к н е р А. Г. История Екатерины Второй: В 3 т. Т.3. М., 1996. С. 226.

ство — это прежде всего связь между людьми. От характера, на правленности, силы и постоянства этой связи зависит в конечном счете способ государственного устройства, тип политического ре жима, его стабильность. Сами же эти связи формируются людьми в соответствии с их моральными и мировоззренческими установками.

Поэтому главное направление социального конструирования виде лось в создании совершенного, разумного законодательства и воз действии на поведение человека с помощью воспитания. При этом никто не считал, что должна быть изменена натура человека, его естество. Оно-то как раз и является результатом Божественного творения, а потому изначально совершенно. Следует лишь исполь зовать положительные задатки для моделирования социального по ведения, вплоть до формирования новых социальных групп с пред заданными качествами.

Кажущаяся легкость реализации такого рода проектов, вера в торжество разума и добродетели, характерная для эпохи Просвеще ния, сделали это время эпохой торжества утопизма в социальной теории. В России своеобразный «всплеск» социального утопизма приходится на последнюю треть XVIII в. и совпадает с годами правления Екатерины. Утопии выражаются не только в «классиче ской» форме «путешествия в неведомую страну», как в сочинениях В. А. Левшина, А. П. Сумарокова, М. М. Щербатова и др., а в са мых разнообразных формах и жанрах. Это «политические романы»

П. М. Захарьина, М. М. Хераскова, Ф. А. Эмина, анонимные «вос точные повести», поэзия Г. Р. Державина, В. К. Тредиаковского, ар хитектурные проекты Кремлевского дворца В. И. Баженова, упо добленные Н. М. Карамзиным утопическим республикам Платона и Т. Мора, научные трактаты Я. П. Козельского, живописные полотна, исторические сочинения, правительственные манифесты и государ ственные акты, публицистика, программы масонских обществ. Без условно, такая ситуация провоцировалась как интеллектуальной атмосферой, созданной и постоянно поддерживающейся Екатери ной в обществе, так и отчетливо выраженном уже в первом мани фесте, сопровождавшем ее вступление на престол в 1762 г., жела нием возвести народ на «высшую степень благосостояния».

Екатерина вошла в систему мифологизированного социально политического пантеона под именем Минервы. Этот своеобразный титул был заявлен во время ее коронации, сопровождающейся сим волическим действом — театрализованным представлением «Тор жествующая Минерва», состоявшегося летом 1762 г. на улицах Мо сквы и обозначающем не просто начала нового царствования, но новый, просвещенный, а потому «совершенный» тип правления.

Торжество Минервы— это торжество добродетели над пороками, благополучия над прозябанием, но прежде всего знания над неве жеством. Не случайно одним из центральных символов маскарада была Астрея — богиня справедливости, дочь Зевса и Фемиды, управляющая миром во время золотого века. Мифологема «золото го века», с которым сравнивалось время правления Екатерины, бы ла чрезвычайно распространена в то время. Она воспроизводилась в разных формах и видах — изобразительных, поэтических, рито рических, теоретических и т. д., являя собой как бы узаконенный идеологический архетип социального устройства. Можно вспом нить достаточно характерное название исторического исследования Федора Эмина «Российская история жизни всех древних от самого начала государей все великия и вечной достойныя памяти ИМПЕ РАТОРА ПЕТРА ВЕЛИКАГО действия, его наследниц и наследни ков ему последование и описание в Севере ЗЛАТАГО ВЕКА во время царствования ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ в себе заключающая»

(СПб, 1767–1769). Именно этот образ определил ориентацию на не которую идеализацию реальности, подгонку ее под идеальный об разец, что породило позже феномен «потемкинских деревень», опи сание Российской жизни в «Антидоте» или знаменитую курицу в крестьянской похлебке, о которой писала Екатерина Вольтеру. Ве роятно, Екатерина полагала, что имеет моральное право принимать желательное за действительное, ибо в своей внутренней политике она предприняла ряд шагов именно в сторону «царства Астреи».

По ее инициативе Вольное Экономическое общество в 1766 г.

провело конкурс на лучший проект освобождения крестьян, а через год, в 1767 г. был опубликован «Наказ», обращенный к Комиссии по составлению Нового уложения, содержащий разумные, основанные на последних достижениях политической мысли, непротиворечи вые, но крайне абстрактные (а потому утопические) принципы ор ганизации государственной власти.

Традиции изучения «Наказа», идущие от М. М. Щербатова, обычно ориентированы на исчерпывающее выявление и тщательное исчисление источников, которыми пользовалась Екатерина. Демон стрируя книжную эрудицию, исследователи часто не принимали во внимание исторического значения этого памятника право-полити ческой мысли. Абстрагируясь от выяснения того, кто первый сфор мулировал политические архетипы, легшие в основания философии права Екатерины II — Монтескье, Беккариа, Юсти или Зоннен фельс, следует отметить, что этот текст является не столько компи ляцией, сколько творческим развитием популярных в XVIII в. идей и применением их к российской действительности. Ориентация программного документа, составленного главой крупнейшей импе рии, на идеологию ведущих европейских мыслителей сделала его появление значимым не только для практики политических преоб разований (для которой он собственно и не предназначался) для теории социально-политической мысли как уникальная форма вы ражения утопизма в виде государственно-правового документа.

Значимость «Наказа» для практической философии была отмечена избранием императрицы членом Берлинской Академии наук и вы сокой оценкой этого документа еще одним просвещенным монар хом — Фридрихом II, а также запрещением во Франции сразу после опубликования по распоряжению министра Шуазеля. Характерно, что запрещению подверглась именно екатерининская «компиля ция», в то время как сочинения, послужившие его источниками, та кая участь не постигла.

В «Наказе» Екатерина пытается определить «естественное» пра во-политическое состояние России, соответствующее природному, моральному и культурному уровню народа. Она полагает, что новое законодательство должно соответствовать традиционному ходу ве щей, иными словами, «законы» должны органически вытекать из устоявшихся «нравов», соответствовать вере и национальному ха рактеру. Интересно, что программные заявления Екатерины во мно гом соответствовали законам, действующим в утопическом госу дарстве, описанном М. М. Щербатовым в «Путешествии в землю Офирскую». М. М. Щербатов был внимательным и весьма критиче ски настроенным читателем «Наказа», кроме того, он был депута том уложенной комиссии от ярославского дворянства, а потому об суждал сюжеты, связанные с совершенствованием право-политиче ского устройства не только ex cathedra, но и ex populus. Конечно, утопия Щербатова, написанная гораздо позже, суммировавшая и резюмировавшая его представления о государственном устройстве, не могла явным или косвенным образом не отразить его мнения по поводу этого документа. Такой рефлексией стало как описание за конодательной власти Офира, так и приведенный в утопии цен тральный морально-правовой документ «Катехизм нравственный Офирской империи». Щербатов ревниво следил за законодательны ми актами, выходящими из-под пера императрицы, противопостав ляя им свои соображения в статьях, которые как бы «улучшали» и «совершенствовали» государственные документы. В определенном смысле они были спровоцированы деятельностью императрицы, являлись ее своеобразной спекулятивной «тенью», умозрительным «зазеркальем» ее внешней и внутренней политики. Статьи Щерба това не предназначались для печати, они были опубликованы толь ко в начале XX столетия, пребывая «скрытыми в фамилии» на про тяжении полутора веков.

Если правовые документы Екатерины и Щербатова находятся как бы по разные стороны «исправляющего» и «совершенствующе го» зеркала, то там, где императрица обращается к метафорико аллегорическим формам выражения, мы не видим такого противо поставления. Достаточно сравнить сочинение Екатерины «Сказка о царевиче Хлоре» с неопубликованной аллегорией М. М. Щербатова «Путешествие в страны истинных наук и тщетного учения», храня щейся ныне в Отделе письменных источников Государственного Исторического музея в Москве. В обоих произведениях показан тернистый путь к добродетели, который преодолевает герой. В них подчеркнуто, что дорога к ней может быть только прямой. Провод ником на этом пути становится Рассудок, посланный на помощь центральной женской героиней обеих повестей — царицей Страны истинных наук (Щербатов) или царевной Фелицей, матерью Рассуд ка (Екатерина). Положительные герои обеих аллегорий одеты в одинаковое белое платье. И в том, и в другом сочинении описаны опасности, подстерегающие путников, если они уклонятся от ис тинного пути — лень, пороки, «развлечения» и т. д. Морально просветительское совершенствование показано в форме восхожде ния, т. е. пространственного передвижения. Оба автора использу ют укорененные в европейской культуре метафоры.

Конечно, близость сочинений Екатерины и Щербатова носит не генетический, а жанровый характер. В этом смысле интересно не столько общность их черт, сколько различие. Интересно, в частно сти, то, что императрица переносит место действия из мифологиче ского, но явно европейского пространства в Азию — в Киргизию и делает одним из главных действующих лиц себя — под именем Фе лица. Это было отмечено Г. Р. Державиным, прославившим годом позже (1782) это имя в знаменитой оде. Екатерина косвенно ис пользует и свой культурный псевдоним Минервы, хотя в аллегории она является скорей «просветительской Венерой», посылающей в мир своего маленького сына и снабжающей его грозным оружием.

В отличие от однозначности поучающего дискурса Щербатова, весь аллегорический строй «Сказки о царевиче Хлоре» построен на амбивалентных образах. Тонко чувствующая женщина понимала, что именно розы должны цвести в утопическом парадизе. С цен тральным символом сказки — розой связано множество культурных значений, которые обогащают образный строй повествования, до полняя его смыслами, находящимися за пределами целей Екатери ны, но могущими быть прочитанными в избранном ей образе. Ро за — райский цветок, символ чистоты и святости, красные розы — символ крови Иисуса Христа и вместе с тем символ земной любви.

С древности роза — символ женственности, цветок Венеры. С Ве нерой розу связывала и алхимия. Тело богини, покрытое красными розами (красный цвет — цвет философского камня), указывает на ее близкую золотоносную трансмутацию. Эзотерическая традиция связывала розу и крест, что отразилось в названии тайного общест ва розенкрейцеров, и что, возможно, сделало позже розу символом партии социалистов.

Еще одно значение розы связано с тайной. Изображение розы над столом или на бокале означало призыв сохранить в тайне то, что говорилось «под розой» («sub rosa», «unter der rosen»). Уточ няющее определение, данное Екатериной — «роза без шипов», на правляет нас к христианской традиции. «Rosa sine spina» — «роза без шипов» — так называл Деву Марию серафический доктор Бо навентура, прибавляя это определение к известным «rosa delicata», «rosa spatiosa», «la grande rose», etc. Однако, скорее всего, данный образ возник у Екатерины не через изучение символологии этого понятия, а как оппозиция известной французской пословице «Il n’y a pas de roses sans pines» («Нет розы без шипов»).

В отличие от «Путешествия» Щербатова — отстраненного от со временности условным пространством и условным временем, со бытия сказки происходят в реальном пространстве, одной из частей Российской империи и связаны с реальными персонажами — самой Екатериной (Фелица), ее внуком Александром (царевич Хлор), его наставником Н. И. Салтыковым (воспитатель юношей, открывшим Хлору истинное значение того, что он искал). Более того, Екатери на смогла воссоздать утопическое пространство, в котором совер шалось действие в виде прекрасной усадьбы — Александровой да чи недалеко от Павловска, построенной по проекту Н. А. Львова и воссоздающей топографию сказки. В настоящее время из всех по строек сохранилась лишь руина «Храма Флоры и Помоны».


Именно возможностью, хотя бы отчасти, реализовать свои тео ретические построения и отличаются утопические миры Екатерины от построений Щербатова или других утопистов того времени. Если для Щербатова его утопические проекты являются своеобразной «сублимацией» практической деятельности — он пишет «в стол», потому что не может реализовать свои идеи, то для Екатерины дело обстоит совершенно иначе. Более того, ее самоидентификация свя зана с утопическими образами «философа на троне», «идеального государя». Не случайно в 1767–1768 гг. она организует перевод и издание знаменитого романа Мармонтеля «Велизарий», который был запрещен во Франции после того, как против него выступил с пастырским посланием парижский архиепископ. Екатерина разде лила главы романа для перевода между придворными, причем сама взялась переводить наиболее «теоретическую» IX главу, посвящен ную описанию идеального способа правления, основанного на «здравом рассуждении», «чистом уме» и «добром сердце».

В определенном смысле она и являла собой идеального субъекта утопической деятельности, ибо совмещала «просвещенность» и «власть». Это была уникальная ситуация, обеспечивающая особый тип политического режима — «просвещенную монархию», тре бующую не только определенных историко-культурных обстоя тельств, но и наличие личности, наделенной определенными каче ствами.

Правда, императрица была далека от стремления буквального и немедленного воплощения проектов, даже тех, реализация которых сулила значительные позитивные изменения. Обладание реальной властью давало ей понимание того, как далеки результаты от пер воначальных замыслов, а потому удерживало от радикальных и не обратимых решений. Единственная сфера, в которой она позволила себе последовательную (хотя и осторожную) реализацию своих взглядов, была сфера педагогики. Наиболее ярко утопические тен денции проявились в создании Императорского воспитательного общества благородных девиц (Смольного института), где в условии тотальной изоляции от всех вредных влияний (в том числе и собст венных родителей) воспитывались будущие «идеальные» невесты, жены и матери семейств.

Екатерина полагала, что именно воспитание лежит в основании совершенствования общества. С помощью воспитательных инсти тутов можно не только создать «идеального человека» и «идеально го гражданина», но даже и «идеального правителя». Она уделяет самое тщательное внимание воспитанию своих внуков, прежде все го старших, тех, с которыми связывала будущее процветание Рос сии и утопический Греческий проект — Александра и Константина.

Основные положения системы их воспитания она сформулирует в «Инструкции князю Николаю Ивановичу Салтыкову при назначе нию его к воспитанию Великих князей». Интересно, что этот доку мент очень близок по идейному содержанию тому, на основании ко торого происходило воспитание царских наследников в утопиче ском государстве Щербатова, что свидетельствует, конечно, не о их взаимовлиянии, а о пребывании авторов в одних и тех же простран ствах утопической мысли.

Таким образом, трезвость во взгляде на соотношение умозри тельного проектирования и реального воплощения не вывели Ека терину за пределы утопических парадигм. Если для ее сочинений и нехарактерен жанр «литературной утопии», то утопическое умона строение пронизывало не только все направления ее творчества или политической деятельности, но и способствовало созданию особой интеллектуальной и эмоциональной атмосферы, предполагавшей гордость за «славное прошлое», ответственность за настоящее и веру в «светлое будущее».

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Р оссийская история переписывалась не один раз. Герои ста новились врагами, победы трактовались как поражения, и наоборот. Время от времени историки принимались за крашивать «белые пятна» или заполнять «черные дыры», которые «вдруг» обнаруживались в пестрой ткани истори ческого процесса. Обыденное сознание, зафиксировав этот факт, видело здесь исключительно идеологическую диктатуру правящих структур. Однако анализ историографии показывает, что россий ская Клио неоднократно меняла свои одежды, следуя очередной идеологической «моде». Вместе с тем, несмотря на многообразие подходов и порой взаимоисключающий характер выводов, истори ческое сознание всегда хранило некий набор устойчивых базисных позиций, которые не обсуждались и не оспаривались. Разумеется, они далеко не всегда (а некоторые — и вовсе никогда) выражались в явной, отрефлексированной форме, хотя пребывали в основании теоретических построений и исследовательских стратегиях.

Историософские архетипы заключались в следующих положениях:

• Россия является «европейской страной», поэтому описание и осмысление происходящих в ней событий следует соотносить с историей Западной Европы • История России — это прежде всего «история государства»

(абсолютистского, «народного», советского и т. п.), а не «ис тория народа»

• История России предполагает некую первоначальную «точку отсчета», «начало». Таким «началом» чаще всего являлась смена политического режима и связанные с этим изменения в обществе и государстве • Пройдя эту «точку отсчета», Россия утрачивает (порывает) связи с предшествующим и начинает формирование всех сво их государственных институтов «с начала». Она становится «иной» — «молодой» или «новой», а отсчет исторического времени начинается сначала • Для России прошлое и настоящее — это лишь приготовление к «славному будущему». Поэтому имеет смысл выявлять в истории только те процессы и явления, которые это будущее детерминирует. Таким образом, утопическое является пред посылкой исторического.

• Россия имеет особую духовную миссию, ей предназначено особое (исключительное) место в мировой истории.

Эти архетипические установки были сформулированы историка ми эпохи Просвещения в период становления нового исторического знания. Особенно яркую форму это приняло во второй половине XVIII в., которая стала поистине эпохой исторического фундамен тализма. Это было время перехода от летописи к истории, концеп туализации исторического повествования, создания архетипических конструкций и теоретического обоснования базиса социальной ми фологии.

Парадигмы, сформулированные тогда, используются и в настоя щее время, что может искажать адекватное понимание современных социальных и духовных процессов и исторических прогнозов. Вот почему данный этап формирования исторического знания является не просто чрезвычайно важным, но в определенном смысле «клю чевым».

ТЕКСТОЛОГИЧЕСКИЕ ИЛЛЮСТРАЦИИ И КОММЕНТАРИИ А. И. Манкиев Манкиев Алексей Ильич (?–1723). Русский дипломат. Служил секретарем посольства в Швеции князя А. Я. Хилкова (1700–1718), с которым пробыл в шведском плену 18 лет. После возвращения в Россию был переводчиком Коллегии иностранных дел. В 1721 г. участвовал в заключении Ништадского мира, в 1722–1723 гг. в установлении российско-шведской границы.

Во время пребывания в Швеции в 1715 г. написал сочинение «Ядро российской истории», которое впервые было опубликовано только в 1770, а затем переиздавалось в 1784, 1791, 1799 г.

Первый публикатор «Ядра…» историк Г.-Ф. Миллер приписал авторство непосредственному на чальнику Манкиева князю А. Я. Хилкову, под чьим именем и осуществлялись эти издания.

По своему теоретическому значению для понимания российской истории находится на более высоком уровне, чем «Синопсис» Иннокентия Гизеля. В отличие от последнего, исполь зовавшего преимущественно иностранные, иногда искаженные источники, Манкиев ориенти руется на русские летописи. Сочинение Манкиева отличают обстоятельность, рациональное и критическое отношение к источникам, попытки аналитической интерпретации описываемых событий. Библейская генеалогия, которой он следует, свидетельствует скорее о попытке ра циональной интерпретации «Священной истории», нежели мифологизации «истории россий ской». Особенностью «Ядра российской истории», отличающего его от большинства фунда ментальных исторических сочинений XVIII в., является то, что оно вплотную приближено к современности и доведено до 1712 г. Это позволило историческому сочинению Манкиева дол гое время оставаться, по выражению С. М. Соловьева, «самым полным руководством к изуче нию русской истории».

ЯДРО РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ Книга I Глава I. О произведении народа русского Что Бог всемогущий мир весь и человека Адама, от которого произош ли все народы, даже доныне под солнцем обретающиеся, из ничего своим только всесильным словом создал, то мы все христоименитые люди из Святого писания, как Ветхого, так и Нового завета, веденей благоразумных источника и правителя, а особно из книг Моисеевых первых знаем и ве рим, но не думаю, чтоб кто толь мало в христианстве был наказан, дабы того не наслышался или из тех же Моисеевых книг не начитался. А как от Адама и его сыновей Каина и Сифа. Зане, средний сих брат от Каина, из зависти убит, плод и семя велось даже до времен и жития патриарха Ноя, то всяк довольно из Библии вычерпать, и что за грешное бытие наследия и семени Каинова Бог на сей мир или свет попустил первую казнь свою [за не Бог Адаму обещал мир за скверное бытие казнить двумя вещьми: водою и огнем, си есть: потопом и Страшным огненным судом] и послал всемир ный потоп в лето от создания мира 1557, апреля в 17 день, уведать может, но дабы все семя Адамово, а особно пошедшее от сына его Сифа, весьма не выкоренилось чрез потоп, изволил Бог свой яростный на человечий грешный род совет открыть Ноеви, и для взбережения и пробавления на следия Сифова, скотов и зверей земных и птиц, велел Ноеви строить вели кий ковчег, в котором бы люди, звери и птицы, по повелению Божию от Ноя туда введенные, спаслись от потопа. Потом как со всеми теми живот ными Ноев ковчег убравшись затворился, Бог праведным своим судом на воднил всю землю так, что вода все высочайшие горы покрыла, и от того потопа, который тогда по всему лицу земному, как некоторые рассуждают, 150 дней в равной мере воды стоял, всяк человек, звери, скоты и птицы померли, кроме тех, которые с Ноем заперты были в ковчеге… От сих трех сыновей Ноевых — Сима, Хама и Яфета — народ в вели кое и неиссчетное число умножился, Ное, взяв с собою сынов и множество людей, пошел к морю Средиземному и, пересмотрев все того моря берега и показав селение трех мира частей, землю множеству такому разделить умыслил. Итак, первому сыну своему, Симу, Азию всю большую от Нила Воспроизводится по изданию: [А. И. М а н к и е в ]. Ядро российской истории. М., 1770.


реки даже до восточных Индии концов стяжание дал. Другому сыну, Хаму, Африку со всеми странами от реки Нила даже до теснот Кадикских, или Гибралтарских, и Океана поддал. Третьему, Яфету, меньшему сыну, всю Европу от Гадес или Кадикса, сие есть последних Гишпании пределов к западу и даже до реки Дона и северных Азии Европейской частей с мень шою Азией и островами Междуземного моря [дал] …. Как в провинции мир или свет весь разделен стал, всякая семья к нареченному себе уделу идти готовилась, и как от гор Армянских, или Араратских, где ковчег по потопе осел, пошли, обрели страну между реками Ефратом и тигром, кото рую называли Синар, равную и всякого рода сластьми изобилующую, ко торой веселостию уловлены, там замешкались, но как излишним людей множеством и умноженными [зане тогда каждая жена двойни рожала и де ти прежде родителей не умирали] детьми место наполнилось и надобно было, чтоб друг от друга разделились, за великое и дерзновенное дело принялись, сие есть: начали строить по приводительству Немврода, кото рый там тогда мучительствовать и царствовать начал, столп и город, кото рого бы дела пространство по всем пределам земным у наследников их хвалимо было. Итак, пропустив славить Бога и славу свою и имя бес смертное злочестивыми делами распространить тщавшись, столп некий высоты дивной, который бы даже до неба достал на том месте в году по потопе строить начали. Для того Бог тою их дерзостию и буйством к праведной ярости позван, язык и речь, которая тогда проста и одна была у всех: сие есть еврейская, в различные рассеял свойства, так что как всех языки смесились, один другого разуметь не мог. Напоследок такой нуждой принуждены к уреченным себе от Ноя странами с семьями своими пошли.

Из тех новосмешанных языков начальственные были: первый язык еврей ский и халдейский, потом скифский или татарский, так же египетский, ефиопский и индийский, потом греческий, латинский, славенский, напос ледок немецкий от Туискона и прочие языки, иные от иных народных вож дей, а от которого сына и внука Ноева, которые народы пошли, последует.

У первого сына Ноева, Сима, было пять сынов, от которых пошли на роды: от первого Елама Симовича пошли еламиты и персы;

от второго Ас сура — ассирияне;

от третьего Арама — сирияне и дамаскиняне;

от чет вертого Арфаксада — халдеи и евреи;

от пятого Люда — народи лидий ские в Азии.

Хам, средний сын Ноев, имел два сына: первый — Хуз, от которого пошел народ ефиопский и прочие африканские народы, поселившиеся око ло верховья реки Нила;

Мисраим, второй сын Хамов, от которого пошли египтяне, жившие около устья реки Нила, и проч.

У Яфета было седмь сынов, которых имена: Гомер, от него кимвриане;

Магог, от него готфы, или готы и шведы;

Мадаин, от него мидяне;

Яван, или Ионан, от него греки и ионии;

Фовел, от него халивияне в Малой Азии, которая нынче Натолия называется. От сих же пошли ивериане и прочие славные народы. Мосох, или Месех, был патриарх и родоначальник народов московских, руских, польских, волынских, ческих, мазоветских, болгарских, сербских, кроатских и проч., всех, которые обще славенский язык употребляют. Фирас, родоначальник фракийского народа, которая земля Фракия называется, не далече от Константинополя, ныне под турком.

Посему нам явственно и несомнительно познать можно, что народ рус кой начаток свой производит от Мосоха Яфетовича, шестого сына Яфето ва, внука Ноева … Здесь видишь, читателю благоволительный, кроткий, а явственный до вод произведения народа русского, который начало свое ведет непрерыв ным порядком от Мосоха человека, а не от притворных богов, как греки, персы и проч. римляне от пастырей, от разбойников и беглецов в великую силу выросши, стыдились простого своего начатка и для того притвори лись, будто их народ от Ромула, сына бога войны Марса и черницы Реги Сильвии, произошел, который Ромулус с братом своим Ремом будто от волчицы воспитаны. Египтяне сказывают, будто они сами из земли роди лись. Англичане и шкоты, от лживой Альвины, царевны сирийской, рода своего умножение произодят, такожде и от Энея Троянского. Французы от сикамвров, венгры от Магера или Магора и Гуннора, сынов Немврода Ва вилонского, хотя по истине от реки Угры из русского государства и княже ства Югоры произошли. Шлейзчане, подданные польские бывшие, а ныне кесарские подданные — от райских огородов. А наши русские, славяне и прочие народы сарматские, не летают по поднебесью для произведения предков своих, но истиною своею добродетелью не от богов, но от челове ка явно свое начало производят.

Глава II. О именовании, возвращении, поселении, языке и доблестях народа российского Руские народы сперва не назывались роксоляне, роксане, россияне, или, как нынче, просто руские, но от имени родоначальника своего Мосоха Яфетовича — мосхи, мосохи, месехи, модоки, моссены, мосхоикоики … Но по времени сии народы, происшедшие от Мосоха, ради смешения иных народов и порубежности или для различных туда и инде походов и войн, старое свое прозвание пренибрегше, званы и писаны были от князя своего Русса, который от Мосоха произведение свое вел — россианы, роксоляны, роксаны, руфаны, россианы и держава их Россия ….

… Российский народ изстари в великом умножении и силе людей, изобилии и славе был, когда начав от Колхийской страны и протока, теку щего из Черного моря в Средиземное море, берега реки Дона, Оки, Волги, Камы, Днепра, Буга, Десны, Днестра, Дуная, даже до Двины и Немна, к западу и на севере овладели, а потом от Хвалынского Черного и Средизем ного моря имя, силу и власть свою распространили.

От той великой славы сии Мосоховы наследницы, которую себе воин скою храбростию и мужеством заслужили, славянами и славаками прозва ны были: от чего и язык, которого, как вышепомянуто, те народы употреб ляют, славенский называется. Князи такожде и вожди тех народов имели себе имена от славы, как-то: Святослав, Ярослав, Метислав, Мечислав, Су дислав, Станислав и прочая ….

В. Н. Татищев Татищев Василий Никитич (1686–1750). Выдающийся русский государственный дея тель и ученый. Окончил в Москве Инженерную и артиллерийскую школу. В 1713–1714 гг.

продолжил образование за границей. Участвовал в Северной войне (1700–1721 гг.), выполняя различные военно-дипломатические поручения Петра I. Много сделал для развития сибирской промышленности, «размножения заводов» в этом регионе. Основал город Екатеринбург.

Татищев, член петровской Ученой дружины, по своему мироощущению был типичным представителем эпохи Просвещения. Свои мировоззренческие взгляды он выразил в «Разго воре двух приятелей о пользе наук и училищ» (М., 1887).

Приступив, по заданию Петра I, к составлению географического описания России, почув ствовал потребность в исторических сведениях.

Татищев был автором первого обобщающего труда по истории. Рукопись «Истории рос сийской с самых древнейших времен» была предоставлена в Академию наук в 1739 г., однако публикация ее началась только в1768 г. В этой работе Татищев предпринял попытку найти за кономерности в развитии общества, выявить причины возникновения государственной вла сти, зависимость социального прогресса от «умопросвящения».

ИСТОРИЯ РОССИЙСКАЯ Предызвещение о истории общественное и собственно о руской I. История есть слово греческое, то самое значит, что у нас деи, или деяния;

и хотя некоторые мнят, ежели деи, или деяния единственно дела, учиненные людьми, значит, а приключения естественные или чрезъестест венные выключаются, но, внятно рассмотря, всяк познает, что нет никоего приключения, чтоб не могло деянием назваться, ибо ничто само собою и без причины или внешнего действа приключиться не может. Причины же всякому приключению разные, или от Бога или от человек, что здесь, яко довольно сказанное, пространнее толковать оставлю. Но любопытному ко изъяснению сего Физика и Мораль господина Вольфа могут достаточное изъяснение подать.

Что же история в себе заключает, то кратко сказать не можно, ибо об стоятельства и намерения писателей разнствуют, яко в обстоятельствах: 1) История сакра или святая, но лучше сказать божественная;

2) Екклезиа стика или церковная;

3) Политика или гражданская, но у нас более обыкли именовать светская;

4) Наук и ученых. И прочие некоторые не так знатные.

Из сих первая представляет дела божеские, как Моисей и другие пророки и апостолы описали. К тому же принадлежит история натуралис, или естест венная, вложенною при сотворении от Бога силою производящаяся. В ес тественной все приключения в стихиях, яко огне, воздухе, воде и земле, яко же на земли — в животных, растениях и подземностях. В церковной — о догматах, уставах, порядках, пременениях каких-либо обстоятельств в церкви, яко же о ересях, прениях, утверждениях правостей в вере и опро вержения неправых еретических или раскольнических мнений и доводов, а к тому чины церковные и порядки в богослужении. В светской весьма мно го включается, но, единственно сказать, все деяния человеческие, благие и достохвальные или порочные и злые. В четвертой о начале и происхожде нии разных званий училищ, наук и ученых людей, яко же от них изданных книгах и пр., из которой польза всеобщая происходит.

II. О пользе истории не потребно бы толковать, которое всяк видит и ощущать может. Однако ж, как некоторые не обыкли о вещах внятно и подробно рассматривать и рассуждать, многократно от повреждения их Воспроизводится по изданию: Т а т и щ е в В. Н. История Российская: В 7 т. Т.1. М.;

Л., 1962 (Замечания на полях опущены).

смысла полезное вредным, а вредное полезным поставляют, следственно, в поступках и делах погрешают, как то мне таких о бесполезности истории не без прискорбности рассуждения слыхать случалось, и для того я за по лезно рассудил о том кратко изъяснить.

Вначале рассудя то, что история не иное есть, как воспоминовение бывших деяний и приключений добрых и злых, потому все то, что мы пред давним и недавним временем чрез слышание, видение или ощущение ис кусились и вспоминаем, есть сущая история, которая нас ово от своих соб ственных, ово от других людей дел учит о добре прилежать, а зла остере гаться. Например, как я вспомню, что я вчера видел рыбака, рыбу ловяща и немалую себе тем пользу приобретша, то я, конечно, имею в мысли неко торое понуждение равномерно о таком же приобретении прилежать;

или как я видел вчера татя или другого злодея, осужденному тяжкому наказа нию или смерти, то меня, конечно, страх от такого дела, подверженного погибели, удерживать будет. Равномерно все читаемые нами истории так дела древние иногда так чувствительно нам воображаются, как бы мы соб ственно то видели и ощущали.

Посему можно кратко сказать, что никаков человек, ни един стан, про мысл, наука, ниже какое-либо правительство, меньше человек единствен ные без знания оной совершен, мудр и полезен быть не может. Например, о науках взяв.

Первая и высшая есть богословия, т. е. знание о Боге, его премудрости, всемощности, еже единственно к будущему блаженству нас ведет и пр. Но не может никакой богослов мудрым назваться, ежели он не знает древних дел Божеских, объявленных нам в письме святом, яко же когда, с кем, о чем в догматах или исповедании прение было, чем что утверждено или оп ровергнуто, для чего древней церкви некоторые уставы или порядки пре менены, отставлены и новые введены. Следственно, им история божест венная и церковная, а к тому же и гражданская необходимо нужны, о чем Гуеций, славный французский богослов, достаточно показал.

Вторая наука юриспруденция, которая учит благонравию и должности каждого к Богу, к себе самому и другим, следственно, к приобретению спокойности души и тела. Не может никаков юрист мудрым назван быть, если не знает прежних толкований и прений о законах естественном и гра жданском. И как может судья право дела судить, если древних и новых за конов и причин применениям неизвестен, для того ему нужно историю о законах знать.

Третья — медицина, или врачевство, которая в том состоит, чтоб здра вие человека сохранить, а утраченное возвратить или по малой мере бо лезни умножаться не допустить. Сия вся зависит от истории, ибо должно ему от древних знание получить, от чего какая болезнь приключается, ка кими лекарствы и как пользовано, какое лекарство какую силу и действо имеет, чего собственным испытанием и дознанием никто б ни во сто лет познать не мог, а опыты над больными делать есть такая опасность, что может душею и телом погибнуть, хотя того у некоторых невежд случается.

О прочих многих частях филозофии не упоминаю, но кратко можно ска зать, что вся филозофия на истории основана и оною подпираема, ибо все, что мы у древних, правые или погрешные и порочные мнения находим, суть истории к нашему знанию и причина ко исправлению.

Политика же в трех разных качествах состоит, яко в правительстве внутреннем или економии, рассуждениях внешних и действах воинских.

Все сии три не меньше истории требуют и без нее быть совершенны не могут, яко в економическом правительстве нужно знать, какие от чего пре жде вреды приключились, каким способом отвращены или уменьшены, какие пользы и через что приобретены и сохранены, по которому о на стоящем и будущем мудро рассуждать может. Для сей-то мудрости древние латины короля их Януса с двумя лицами изобразили, понеже о прешедшем обстоятельно знал и о будущем из примеров мудро рассуждал.

Иностранных дел правительству необходимо нужно знать не токмо о своем, но и о других государствах, в каком прежде состоянии было, от чего в какую премену пришло и в каком состоянии находится, с кем когда какое прение или войну о чем имело, какими договоры о чем поставлено и утвер ждено, и потому благоразумно могут в настоящих свои поступки учредить.

Военным вождям весьма нужно знать, каким кто устроением или ухищ рением великую неприятельскую силу победил, или от победы отвратил и пр. Как то видим, Александр Великий книги Омеровы о войне Троянской в великом почтении имел и от них поучался. Для сего многие великие воево ды дела свои и других описали. Между всеми знатнейший приклад Иулий Цезарь, свои войны описав, оставил, дабы по нем будущие воеводы могли его поступки военные в пример употреблять, о чем многие сухопутные и морские знатные воеводы писанием их дел последовали. Многие великие государи, если не сами, то людей искусных к писанию их дел употребляли, не токмо для того, чтоб их память со славой осталась, но паче для прикла дов наследником своим показать прилежали.

Что собственно о пользе русской истории принадлежит, то равно как о всех прочих, разуметь должно, и всякому народу и области знание своей собственной истории и географии весьма нуждняе, нежели посторонних.

Однако ж должно и то за верно почитать, что без знания иностранных своя не будет ясна и достаточна: 1) что пишущему свою историю в те времена, как и что делалось, все помогающее или препятствующее от посторонних известно быть не могло;

2) писатели за страх некоторые весьма нуждные обстоятельства настоящих времен принуждены умолчать или пременить и другим видом изобразить;

3) по страсти, любви или ненависти весьма ина чей, нежели суще делалось описывают, а у посторонних многократно пра вильнее и достаточнее находится. Как здесь о древности русской, за недос татком тех времен писателей, сия первая часть из иностранных большею частию сочинена, а в прочих частях неясности и недостатки тако ж от ино странных изъяснены и дополнены. И хотя нас европейские истории тем порицают, якобы мы историй древних не имели и о древности своей не знали для того, что они о том, какие мы истории имеем, неизвестны. А хо тя некоторые, сочиня выписки краткие, или какое-либо обстоятельство, перевели, то другие, думая, что мы лучше оных не имеем, и для того оную презирают. Сему некоторые наши несведущие согласуют, а некоторые, не хотя в древности потрудиться и не разумея подлинного сказания, якобы для лучшего изъяснения, но паче для потемнения истины басни сложа, внесли и сущую правость сказания древних закрыли, как то о построении Киева, о проповеди Андрея апостола, о строении Новаграда Славеном и пр. Но я еще точно и ясно скажу, что все европейские прославленные ис торики, сколько бы о русской истории ни трудились, о многих древностях правильно знать и сказать без чтения наших не могут;

например, о просла вившихся в здешних странах в древности народах… Наипаче же нужна сия история не токмо нам, но и всему ученому миру, что чрез нее непри ятелей наших, яко польских и других, басни и сущие лжи, к поношению наших предков вымышленные, обличатся и опровергнутся.

Сии есть потребность истории. Но что всякому человеку нужно знать, то можно легко уразуметь, что в истории не токмо нравы, поступки и дела, но из того происходящие приключения описуются, яко мудрым, правосуд ным, милостивым, храбрым, постоянным и верным честь, слава и благопо лучие, а порочным, несмышленым лихоимцам, скупым, робким, преврат ным и неверным бесчестие, поношение и оскорбление вечное последуют, из которого всяк обучаться может, чтоб первое, колико возможно приобре сти, а другого избежать. Сие токмо о истории, но к тому нужно принадле жащее ко оной обстоятельства знать, бес которых история ясною и внят ною быть не может, яко хронология, география и генеалогия.

Хронология, или летосказание, есть весьма нужно знать, когда что де лалось. География показует положение мест, где что прежде было и ныне есть. Генеалогия, или родословие, государей нужно знать, кто от кого ро дился, кого детей имел, с кем браками обязан был, из чего можно уразу меть правильные наследства и домогательства.

III. О разделении истории по свойствам дел я выше показал, что всякая должна собственное свойство хранить. Однако ж невозможно некоторой, чтоб других не присовокупилось, яко видим Моисей и прочие пророки единственно о делах Божеских и его узаконениях писать прилежали, но по порядку, касающемуся много естественных, гражданских и прочих, мино вать не могли. Тако в истории гражданской невозможно иногда обойти надлежащего до божественной, естественной, церковной и пр., ибо без то го были бы обстоятельства неполны и неясны. Но, кроме оного, история гражданская многими разными звании по намерениям писателей ово в об стоятельстве, ово в порядке разнятся, ибо некоторые сочиняют великие и пространные, другие — малое время или многое, да сократительно;



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.