авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК Т. В. Артемьева ИДЕЯ ИСТОРИИ В РОССИИ XVIII ВЕКА St. Petersburg Center for the History of Ideas ...»

-- [ Страница 6 ] --

иной тем или иным порядком ведет, яко именуются латинскими звании: гене ральные, универсальные, партикулярные и специальные, т. е. общие, про странные, участные и особенные.

Генеральные и универсальные почитай едино есть и суще те, которые о всех областях и качествах, где что приключилось, в одно время сносят, другие берут о неколиких, другие хотя токмо о единой области, да со все ми обстоятельствы, третьи о едином пределе или человеке, последние же о едином приключении.

Другое различение по временам, яко одни начинают от сотворения ми ра, как здесь первая часть, другие от некоторой знатной премены, как часть 2, 3 и 4 сея истории, иные пишут токмо настоящих времен. И потому име нуются оные древние, средние и новые.

Третье разделение от порядка, яко некоторые ведут дела одной области по другой, хотя дела иногда общие в них и пресекают периодами или раз личием времен, и сии точно деи именуются. Другие, описуя какую-либо область, по владетелям ведут, сии гречески архонтология, или о государях сказание. Третьи — по годам, мешая в одно время или год деяния всех об ластей и государей;

сие называется хронограф или летопись, а Нестор име нует временник, как то здесь вторая и прочие части сей Истории представ ляют.

IV. Что до потребности историописателю принадлежит, то разных раз ное есть рассуждение, Одни мнят, что не потребно более, как довольное читание и твердая память, а к тому внятный склад. Другие мнят, что не возможно не во всей филозофии обученному истории писать. Но я мню, сколько первое скудно, столько другое избыточественно;

однако ж обоих кратко отвергнуть нельзя, понеже подлинно писателю много книг как сво их, так иностранных читать и что читал, то памятовать нужно. Но сие еще недостаточно, властно как человек домовитый к строению дома множество потребных припасов соберет и в твердом хранилище содержит, дабы, когда что потребно, мог взять и употребить;

но к тому потребно смысл, чтоб прежде начатия определение о распорядке строения и употребления по местам пристойных припасов положить, а без того строение его будет или нетвердо, нехорошо и неспокойно. Тако к писанию истории весьма нужно свободный смысл, к чему наука логики много пользует. Другое суждение, чтоб, яко строитель, мог разобрать припасы годные от негодных, гнилые от здоровых, тако писателю истории нужно с прилежанием рассмотреть, чтоб басен за истину и неудобных за бытия не принять, а паче беречься предо суждения и о лучшем древнем писателе, для которого наука критики знать не безнужно.

Третье, как всякое строение требует украшения, так всякое сказание красноречия и внятного в сем сложения, которому наука риторика наставляет. Все сии науки, как выше сказал, хотя многополезны, однако ж иногда на все те науки надеяться, ни неученых презирать не должно. Ибо видим, что преславные филозофы, писав истории погрешили, яко приклад имеем о Самуиле Пуфендорфе, Роберте Байле, Витсене, бургомистре ам стердамском и других, что первые свои издания принуждены пременить и не одного. Противно же тому некие жены, в училищах не сидевшие, мно гократно весьма полезное сочинили и многой хвалы удостоились. Обаче сие не за правило непоколебимое, но за приключение чрезвычайное почи таю, понеже, как то всем известно, что наука не что иное, как достаточное ума нашего искусство, и чтим кто более искусился или научился, тем бли же к мудрости и совершенству, и что многие невежды к изъяснению исти ны и общей пользы способы подают. Сверх сего, что о историописателях рассуждать надлежит, то, во-первых, верность сказания за главное поче сться, оное же на многие степени разделяется: 1. Если такой писал, кото рый сам в тех делах был участник деяния, яко министры или знатные пра вители, генералы и пр., сочиняющие и отправляющие определения и полу чающие о всем обстоятельные известия, лучше всех могут показать. 2. Ес ли в те времена жил, сам много мог знать и от других достаточное извес тие слышать. 3. Если вскоре из архив договоров, уставов или учреждений, письменных и подлинных записок, яко же от людей, в те времена и делах участных или довольно сведущих сочинил. 4. Хотя и долгое время после от разных своих и иностранных народов, имеющих участие или вероятное известие, из их история собирал. 5. О своем отечестве, если страстию са молюбия или самохвальства не побежден, всегда более способа имеет пра вую написать, нежели иноземец, как то выше показано, паче же иноязыч ный, которому язык великим препятствием есть, понеже многих обстоя тельств иногда не выразумев, и без пристрастия легко погрешить может, а паче имена людей, мест и пр. трудно на другом языке от недостатка букв точно положить… Сие наипаче и в географии, где необходимо нужно знаменование имен изъяснить, яко к нашей истории и географии весьма для сего 3 языка — татарский, сарматский и славенский — достаточно знать нужно, а по малой мере лексиконы полные или переводчики для по мощи искусные иметь.

Противно тому, как историописатель невероятным является, когда дела с обстоятельствы и древних сказаний несогласные внесет, когда дела чрезъестественные сказует и многими баснями и суеверными чудесами наполнил, чего у древних весьма между правыми сказаниями находится, и для того сущим деяниям у такого без доказательства постороннего верить неможно. Следственно, такие истории за басни почитаются, в которых чи тающему достаточное рассуждение потребно, как выше показано … VIII. Оную для удобнейшего сочинения рассудил я разделить на четыре части. В первой объявить о писателях и описать древние, касающиеся оте чества нашего, три главные от них происшедшия народы, яко скифы, сар маты и славяне, каждого обиталища, войны, преселения и званий премене ния, колико о них нам древние предали и сия до начала обстоятельной рус ской истории по 860 год по Христе. 2-я часть — от начала русских летопи сей, яко известнейшее и сущее от владения Рюрика или смерти Гостомыс ла, последнего владетеля от рода славян, т. е. от 860-го до нашествия татар в 1238-м году, итого чрез 378 лет.

3-я [часть] — от пришествия татар до опровержения власти их и вос становления древней монархии первым царем Иоанном Великим, в вели ких князех сего имени III-м, а в царех первого, т. е. от 1238 по 1462 год, и тако оная заключает время 224 года. 4-я [часть]— от возобновления мо нархии до восшествия на престол царя Михаила Федоровича рода Юрье вых-Романовых, т. е. от 1462 до 1613, итого чрез 151 лето. А затем, яко бо лее известий сохраненных остается и не только многотрудное продолже ние всякому к сочинению удобное, а наипаче, что в настоящей истории явятся многих знатных родов великие пороки, которые если писать, то их самих или их наследников подвигнут на злобу, а обойти оные — погубить истину и ясность истории или вину ту на судивших обратить, еже было с совестью не согласно, того ради оное оставляю иным для сочинения … X. Прежде же нежели я к сказанию приключений и деяний приступлю, нужно показать о том, отчего оные происходят. Выше я показал, что все деяния от ума или глупости происходят. Однако же я глупость не постав ляю за особое существо, но оное слово токмо недостаток или оскудение ума, властно как стужа оскудение теплоты, а не есть особое существо или материя. Ум же разумеем главное природное действо или сила души, а ко гда ум просветится, тогда именуется разум. Освещение же ума, равно как и свет видимый, от огня небесного или земного происходящий, освещает все телеса и видимы нам творит, тако учение и прилежное вещей испытание нам все в мыслях воображенные свойства к понятию и рассуждению мыс ленным очам просвещает. Не говорю о божественном и чрезъестественном просвещении ума, которое в письме святом нам объявлены, но токмо об естественном или природном просвещении, которые нам разными спосо бами подаются, ово единственно или особно, вообще и всемирно.

Способы всемирного умопросвещения разумею три величайшие: яко первое — обретение букв, чрез которые возымели способ вечно написан ное в память сохранить и далеко отлучным наше мнение изъявить.

Второе — Христа-Спасителя на землю пришествие, которым совер шенно открылось познание Творца и должность твари к Богу, себе и ближ нему.

Третье — через обретение тиснения книг и вольное всем употребление, чрез которое весьма великое просвещение мир получил, ибо через то нау ки вольные возросли и книг полезных умножилось.

О изобретении букв нет нужды, когда и кем первые обретены, изъяс нить, которое чрез многие прения ученых до днесь не доказано ….

М. В. Ломоносов Ломоносов Михаил Васильевич (1711–1765). Выдающийся ученый-энциклопедист. Ис торическими исследованиями начал систематически заниматься с 1751 г., прежде всего в свя зи с обсуждением так называемого «варяжского вопроса». В 1749 г. он представил в Канцеля рию Академии наук свои замечания на диссертацию Г.-Ф. Миллера «Происхождение имени и народа российского», где высказывал свои критические соображения по поводу миллеровской концепции происхождения Российского государства. Когда по просьбе российского прави тельства Вольтер приступил к написанию «Истории Российской империи при Петре Вели ком», принимал участие в подготовке документов, пересылаемых Вольтеру, а также был од ним из первых рецензентов рукописи. Критические замечания Ломоносова были учтены Вольтером при окончательной редакции сочинения. Результатом работы Ломоносова с исто рическими сочинениями стал небольшой очерк «Описание стрелецких бунтов и правления царевны Софьи» (1757), который тоже был использован Вольтером для написания своей книги.

В 1760 г. Ломоносов издает «Краткий Российский летописец с родословием», в 1766, че рез год после его смерти выходит первый том «Древней Российской истории от начала рос сийского народа до кончины великого князя Ярослава Первого или до 1054 года…». В 1760 1770-х гг. историческое сочинение Ломоносова было издано в странах Европы на немецком, французском, итальянском языках, оказав значительное влияние на развитие не только рус ской, но и западноевропейской историографии.

ДРЕВНЯЯ РОССИЙСКАЯ ИСТОРИЯ Вступление Народ российский от времен, глубокою древностию сокровенных, до нынешнего веку толь многие видел в счастии своем перемены, что ежели кто междуусобные и отвне нанесенные войны рассудит, в великое удивле ние придет, что по толь многих разделениях, утеснениях и нестроениях не токмо не расточился, но и на высочайший степень величества, могущества и славы достигнул. Извне угры, печенеги, половцы, татарские орды, поля ки, шведы, турки, извнутрь домашние несогласия не могли так утомить России, чтобы сил своих не возобновила. Каждому несчастию последовало благополучие больше прежнего, каждому упадку высшее восстановление;

и к ободрению утомленного народа некоторым божественным промыслом воздвигнуты были бодрые государи.

Толикие перемены в деяниях российских: соединение разных племен под самодержавством первых князей варяжских, внутренние потом несо гласия, ослабившие наше отечество, наконец, новое совокупление под еди ноначальство и приобщение сильных народов на востоке и на западе рас суждая, порядок оных подобен течению великия реки представляю, кото рая от источников своих по широким полям распростираясь, иногда в ма лые потоки разделяется и между многими островами теряет глубину и стремление;

но паки соединяясь в одни береги, вящую быстрину и вели кость приобретает;

потом, присовокупив в себя иные великие от сторон реки, чем далее протекает, тем обильнейшими водами разливается и тече нием умножает свои силы.

Возрастая до толикого величества Россия и восходя чрез сильные и многообразные препятства, коль многие деяния и приключения дать могла писателям, о том удобно рассудить можно. Из великого их множества не мало по общей судьбине во мраке забвения покрыто. Однако противу на шего мнения и чаяния многих, толь довольно предки наши оставили на память, что, применять к летописателям других народов, на своих жало ваться не найдем причины. Немало имеем свидетельств, что в России толь великой тьмы невежества не было, какую представляют многие внешние писатели. Инако рассуждать принуждены будут, снесши своих и наших Воспроизводится по изданию: Л о м о н о с о в М. В. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. 6. М.;

Л., 1950-1983.

предков, сличив происхождение, поступки, обычаи и склонности народов между собою.

Большая одних древность не отъемлет славы у других, которых имя позже в свете распространилось. Деяние древних греков не помрачают римских, как римские не могут унизить тех, которые по долгом времени приняли начало своея славы. Начинаются народы, когда другие рассыпа ются: одного разрушение дает происхождение другому. Не время, но вели кие дела приносят преимущество. Посему всяк, кто увидит в российских преданиях равные дела и героев, греческим и римским подобных, унижать нас пред оными причины иметь не будет, но только вину полагать должен на бывший наш недостаток в искусстве, каковым греческие и латинские писатели своих героев в полной славе предали вечности.

Сие уравнение предлагаю по причине некоторого общего подобия в по рядке деяний российских с римскими, где нахожу владения первых коро лей, соответствующее числом лет и государей самодержавству первых са мовластных великих князей российских;

гражданское в Риме правление подобно разделению нашему на равные княжения и на вольные городы, некоторым образом гражданскую власть составляющему;

потом единона чальство кесарей представлю согласным самодержавству государей мос ковских. Одно примечаю несходство, что Римское государство граждан ским владением возвысилось, самодержавством пришло в упадок. Напро тив того, разномысленною вольностию Россия едва не дошла до крайнего разрушения;

самодержством как сначала усилилась, так и после несчаст ливых времен умножилась, укрепилась, прославилась. Благонадежное имеем уверение о благосостоянии нашего отечества, видя в единоначаль ном владении залог нашего блаженства, доказанного толь многими и толь великими примерами. Едино сие рассуждение довольно являет, коль по лезные к сохранению целости государств правила из примеров, историею преданных, изыскать можно.

Велико есть дело смертными и преходящими трудами дать бессмертие множеству народа, соблюсти похвальных дел должную славу и, пренося минувшие деяния в потомство и в глубокую вечность, соединить тех, кото рых натура долготою времени разделила. Мрамор и металл, коими вид и дела великих людей изображенные всенародно возвышаются, стоят на од ном месте неподвижно и ветхостию разрушаются. История, повсюду рас простираясь и обращаясь в руках человеческого рода, стихии строгость и грызение древности презирает, Наконец, она дает государям примеры правления, подданным — повиновения, воинам — мужества, судиям — правосудия, младым — старых разум, престарелым — сугубую твердость в советах, каждому незлобливое увеселение, с несказанною пользою соеди ненное. Когда вымышленные повествования производят движения в серд цах человеческих, то правдивая ли история побуждать к похвальным делам не имеет силы, особливо ж та, которая изображает дела праотцев наших?

Предпринимая тех описание, твердо намеряюсь держаться истины и употреблять на то целую сил возможность. Великостию сего дела закрыть ся должно все, что разум от правды отвратить может. Обстоятельства, до особенных людей надлежащие, не должны здесь ожидать похлебства, где весь разум повинен внимать и наблюдать праведную славу целого отечест ва: дабы пропущением надлежащия похвалы — негодования, приписанием ложныя — презрения не произвести в благорассудном и справедливом чи тателе.

Ф. А. Эмин Эмин Федор Александрович (1735–1770). Родился в Константинополе. Образование по лучил в Италии и Португалии. В 1761 г. приехал в Россию, служил переводчиком в Коллегии иностранных дел, был учителем итальянского языка в Академии художеств и Сухопутном шляхетном кадетском корпусе.

Эмин не только быстро освоил русский язык, но и стал известным писателем, первым русским романистом. Его философские романы «Приключения Фемистокла и разныя полити ческия, гражданския, философическия, физическия и военные его с сыном разговоры» (СПб., 1763), «Непостоянная фортуна, или Похождения Мирамонда» (СПб., 1763) содержат социаль но-утопические модели государств Фракии, Эолии, Тефилита и Нисефы, рассуждения об иде альном обществе, основанном на принципах «естественного права». По Эмину, идеальное со стояние может иметь общество, основанное на «естественном законе» и натуральном хозяйст ве. Эмин испытал сильное влияние Руссо не только как философа, но и как писателя, свиде тельством чего являются его «Письма Эрнеста и Доравры» (СПб.,1766). В издаваемом им журнале «Адская почта» Эмин достаточно критически высказывается против пороков совре менного ему общества и церкви.

В 1766 г. пишет религиозно-философское сочинение «Путь ко спасению» (СПб., 1819), в котором рассуждает о смысле жизни, грехе и раскаянии.

Историческое сочинение Эмина «Российская история жизни всех древних от самого нача ла государей все великия и вечной достойныя памяти ИМПЕРАТОРА ПЕТРА ВЕЛИКАГО действия, его наследниц и наследников ему последование и описание в Севере ЗЛАТАГО ВЕКА во время царствования ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ в себе заключающая» представляет собой своеобразный «исторический роман», написанный в форме наукообразного изложения фактов. Эмин не только не скрывает, но, напротив, подчеркивает «художественный» характер этого произведения, ставящего прежде всего воспитательные, а не образовательные задачи.

РОССИЙСКАЯ ИСТОРИЯ ЖИЗНИ ВСЕХ ДРЕВНИХ ОТ САМОГО НАЧАЛА ГОСУДАРЕЙ Предисловие Каждому просвещенному человеку известно, что знать самого себя есть первая и нужнейшая наука. А показать каждому гражданину начало его отечества, оного свойства, различность народов, оных происхождения, действия, склонности, нравы, разные перемены и разные приключения, из которых произойти может прямое наставление, чему следовать и чего убе гать должно, есть дело, в котором многие просвещенные общественной пользы желатели давно упражняются, и коего совершения не только каж дое государство, но и весь просвещенный свет давно желает;

ибо ныне все христианские во всей Европе монархии подобны искусно заведенным ча сам, составленным из многих пружин и тончайших частиц, одна другой соответствующих, от исправности которых благосостояние целого корпуса зависит. По той причине многие государства не только тщатся иметь ис правную своего отечества историю, но и чужие, переведши на свой язык, заставляют искусных и трудолюбивых мужей общую из них составить сис тему.

Одни только мы поныне не следовали сему общему предприятию;

хотя, впрочем, больше имеем средств для сочинения истории нашего отечества, нежели прочие чужестранные народы: ибо смело сказать можно, что ни одно государство таких верных не имело записок, какими не только наша Академическая библиотека, но и многие партикулярные дома обогащены.

Многие народы принуждены были из баснословия первоначальные ис торические выводить действия. Они умствованием и разными догадками из басен нравоучения, из нравоучений прошедшие действия, из действий паки нравоучения производить старались и таким образом связывали свою историю. Но мы имеем толь много драгоценнейших и вернейших записок, немало искусно собранных летописей, множество подлинников, древность изображающих, что из оных без всякого умствования, которое не столько изъясняет, сколько затмевает истину, можем собрать справедливую отече ства нашего историю. При таком драгоценнейшем изобилии для чего не воспылаем искренним желанием к исполнению воли монаршей, желания отечества и своей должности? Премудрая наша МОНАРХИНЯ сама в со Воспроизводится по изданию: Э м и н Ф. А. Российская история…: В 3 ч. Ч. 1. СПб., 1767.

чинениях к пользе и славе вечной нашего отечества служащих беспрестан но трудится;

и я смело сказать могу, не подданного, но философским язы ком, что наставления ЕЕ, для Уложения данное, для меня превосходнее всех греческих мудрецов узаконений, в которых строгость с милосердием смешаны, невзирая на то, что вода с огнем весьма несогласны….

От Аристотеля времен по нынешние дни многие умствующие законо писатели неисчисленные написали тома о разном свойстве владений. Иные из них республиканскую вольность, а иные самодержавное правление про славляли. Но естьли их писания здравым разобрать рассуждением, то в каждом их оных явное найти можно пристрастие, ибо обыкновенно рес публиканцы хвалят свою вольность, а подданные — самодержавство. Но все их долговременные и неисчислимые ссоры пятью словами премудрая решит МОНАРХИНЯ. Тонко вопрошает: «В чем состоит вольность и какие быть должны следствия оной?» Нет такого малорассудного человека, кото рый бы того не знал, что свойство вольности должно споспешествовать к благополучию общественному и что следствия оной должны быть истина и добродетель: ибо ни в одной республике творения зла не дозволяется.

Когда же вольность состоит в делании добра, то сия златая вольность ни где толь свободного, как в России, не имеет пристанища. Никто оную столь не защищает, как наша МОНАРХИНЯ, которая даже до матернего увещевания снисходит, дабы мы оную наблюдали. Что ж касается до анар хического правления, многими пристрастными писателями прославляемо го, то можно бы несколько томов наполнить важными доводами, оного бесполезность доказать могущими;

но довольно сказать, что естества по рядок доказывает нам, что власть самодержавная полезнее общественного правления. Мы видим, что и в республиках отец имеет главную власть над всеми своими детьми, следовательно (и по их рассуждая мнению), хотя может иной сын быть рассудительнее отца, однако ж ни одно республикан ское право не дозволяет сыну повелевать своим отцом. Хозяин и в респуб лике повелевает всеми домашними. Таким порядком будучи управляемы человеки, составляют общественное согласие. Когда же бы с отцом равны были дети, а с хозяином слуги, то многие бы от того произошли помеша тельства. Государь самовластный равным образом есть отец своих поддан ных, и хозяин в своем государстве;

следовательно, должно ему и по есте ственному праву рассуждая, главно повелевать своими детьми и самовла стно господствовать в своем доме, дабы оный в добром содержать поряд ке;

из чего следует, что самодержавное правление полезнее анархическо го….

… Ни одно почти сочинение толь великого труда и терпения не тре бует как история. Ибо собрать множество разных списков, не исключая и площадных, в которых часто, ежели не очевидная вещь, то по крайней ме ре тень оной обрящется, кою здравым рассуждением расчистя, можно бу дет и важность дела увидеть;

потом оные множественные списки сличать, праведные повествования отделять от неосновательных, а что и за правду почтется, не полагаясь на том, всему доискиваться подтверждения у чуже странных авторов, у каждого историка счислять летописание, несогласия их уравнивать, находить оных причины и из оных выводить истину, писа телей разбирать свойства, время, в которое они писали и многие иные тон чайшие наблюдать околичности, есть дело долгого времени, великого тру да, постоянства и великой к собиранию истории склонности требующее ….

Я давно, усердное имея желание исполнить волю нашей премудрой МОНАРХИНИ, принялся к сему сочинению. Правда, что в начале оного великие имел я трудности, так, что едва имел надежду в моем успеть же лании. Хотя я и собрал до сорока разных книг, о России упоминающих, но недоставало мне многих древних иностранных авторов, на мнении кото рых, согласном с писанием наших летописцев, хотел я утвердить историю.

В сем случае принял я прибежище к Императорской библиотеке. Выпро сил у надзирателя оной, что мне дозволил туда приезжать и всего потреб ного в тамошних книгах доискиваться … Прежде всех попалась мне в руки История тайного советника Татищева, или, лучше сказать, к оной предисловие, ибо История, им писанная, та же, что и в Несторе, разве не сколько из оной потребных вещей пропущено. Правда, что труд сего мужа вечной похвалы достоин, ибо он больше десяти лет, как говорят, в сочине нии своем трудился, однако ж удача желаниям его не совсем соответство вала. Он, собрав до тысячи книг, как сам пишет, так в несогласиях оных запутался, что в своем предисловии пишет вещи совсем с правдою несход ные. Часто теми, на которых ссылается, опровергает свое мнение, а изъяс няя иных мнения, нередко оные затмевает ….

Все наши о древности писания очевидных доказательств не имеют, но должно верить тем, которые нам разных времен действия писанием своим предали. Начало историй всего света по большей части двумя текло источ никами. Многие произвели начальные исторические действия от басно словия, а прочие поверили писаниям Моисея, которого повествования че ловеческому разуму внятнее всех тех, коими разные баснословные и древ нейшие историки и философы заполнили свои книги. Есть такие, кои и по ныне мнения Пармения, Эмпедокла, Анаксагора и иных, утверждающих, что как только начался свет, то мы уже в нем были, почитают за справед ливые. Естли им угодно, они могут поверить японским учителям и некото рым эгоистам, утверждающим, что нас и теперь нет. Напротив того, Мои сеевы писания с человеческим разумом сходны и ничего в себе темноме тафизического не имеют. Можно и его описания опровергать и находить в них несходство с нынешними нашими мыслями, но какая из того прибыль?

Что до темной древности касается, то я, последуя лучшим древним авто рам, связываю из оных мое о древности России повествование. Большин ство голосов для меня не важно. Я последую тому, который сходнее с правдою пишет. Может статься, что и мое описание древности многим по кажется сомнительным. Каждый волен прилепляться к такому автору, ко торый ему нравится. О древности же писали около 1000 человек, но почти всегда несогласно. Во всем надобно иметь счастие, и автор по большей части тот хорош, который кому нравится. Например, некоторым Никонов список весьма понравился, и издатель оного в своем к оному списку пре дисловии утверждает, что оный писан обстоятельнее и с правдою сходнее всех прочих российских летописей. А мне кажется, что ни в одной почти российской летописи, которые я в Академической библиотеке читал, нет столько забобонов, сколько в оном списке … Напротив того, я не только в наших, но и во внешних летописцах такого беспристрастия и точности не нахожу, какою наполнен Нестор, ибо сей историк меньше других древ них писателей баснословен, а я по большей части верил тем древность описующим авторам, которые с правдою сходнее писали. Особливо я бо ялся наполнить историю мою странными чудесами и многими баснями, дабы вместо исторических описаний не набаять тьму сказок. Не старался я праотцев наших производить от аргонавтов, так как богемцы, ниже наших героев кормить волчьим молоком, которым римские историки прежних своих государей воспитали. Не выводил я древних наших предков от бо гов, так как древний летописец французский Гунебалд де Фредегер, утвер ждающий, что прежний король французский был внук Приама и что дру гой его наследник произошел от Нептуна, водяного бога, ночью из волни стого своего царства вышедшего, и королевой, его матерью, соединивше гося;

а Еразм монах написал, что Еней, основавший в Италии царство и в Капуе город, тогда столицу имеющий, платил королю французскому дань, чему Дон Бавды, ишпанский автор, смеется, на то не взирая, что ежели французская древняя история наполнена баснословных богов действиями, то вместо того ишпанские летописи кругом почти записаны действиями небесными, так что почти с каждым их полководцем вместе воевали про тиву неприятеля святые или ангелы с воздуха, как пишет Браядо, бросая вниз он сам не знает что. А Диего и Кольменар и то приписали чудотворе нию, что ишпанцы до семи миллионов бедных американцев замучили, как видно о том в критике Иоанна Брута. Не будет у меня таких сказок, каки ми историю свою наполнил славный итальянский автор Ариост, написав, что кавалеры Карла Великого долгое время воевали, споря о шлеме, кото рый Гектор носил в Трое … Правда, что очень много найдется в свете людей, робяческие мысли имеющих, которым великолепно рассказанные басни нравятся. Таковым лучше покажется прочесть сказки о Озирисе, о Бахусе, о Геркулесе, о Тезее, нежели простым слогом описанные истинные исторические действия, для того, что слабые воображения и малые мысли больше пленяют повествования о разодрании живых львов, о побитии многих великанов, нежели описание действий всякому внятных и общест ву полезных…. Я от таких странных повествований убегать старался, и естьли у меня написано, что наши предки произошли от Мосоха, то в том я последовал многим летописцам, так утверждающим. Хотя такие сомни тельные описания ныне по большей части почитаются за не важные, одна ко совсем их бесполезными назвать нельзя для того, что чрез оные сохра нится память о том, чего мы и ныне ясно не зная при случаях доискиваться можем … Итак, если я сию Историю, древними и новыми нашими летописцами писанную, стараюсь несколько от разных, несходных с правдою повество ваний и от многих суеверий очистить, то думаю сделать услугу тем, кото рые прежде меня писали, да и сам почту тех за благодетелей, которые, и мои нашед ошибки, оные исправить постараются. В том наша общая со стоит польза, дабы наша история была исправна, о чем каждый по своей возможности стараться должен … Я … начал собирать разные списки, сличал оные и думал решить де ла по большинству голосов. Так почти все ученые люди в чужих государ ствах к историческим сочинениям приступали. Но с крайним моим удив лением я нашел в них великое согласие, так что с двенадцати летописей почти все списаны с Нестора, и, естьли в них что прибавлено, то до рос сийской истории не столько, сколько до чужестранной принадлежит. Иной бы такому согласию радовался, но оно меня весьма опечалило, потому что они Нестору и в повествованиях, с правдой несходных, последовали и оные крепко утверждали.

Причину такого странного согласия я тотчас на шел, рассудя о древней политике, или, лучше сказать, о древних нашей земли обыкновениях и о свойстве, качествах и силе наших писателей. В иностранных землях, естьли кто сочинит историю, то наследник его, или еще современщик будучи ученый, а часто при учености и тщеславный че ловек, читает издание историческое своего предка глазами чрезмерно кри тическими. Ежели найдет в нем какую малейшую ошибку или какую-либо двойного знаменования речь, то, привязавшись к оной, пишет целый том, и вместо изъяснения больше прежнее повествование затмевает. Сие проис ходит от вольности в писании и от самолюбия человека ученого, который не погрешности других исправляет, но себя свету человеком ученым пока зать желает. От того в чужестранных исторических писаниях великое на ходится несогласие. Напротив того, наши летописцы совсем другого рода.

Наши историки ученой гордости не знали;

они же взрасли в такой земле, где ничего в древние времена без воли государей ни сделать, ни написать было не можно. Многие из них препровели жизнь свою в монастырях, где, привыкши к монастырской строгой жизни, о делах общественных вольно рассуждать не смели. При том Нестор, первый летописец российский, по сле смерти в число святых включен. Тогда уже и помыслить о том наши летописцы боялись, чтобы Нестор мог ошибиться: ибо в то время не рас суждали, что святость чрез угождение Богу, а не через знание истории или иных наук приобреталась. Итак, и на согласие наших летописцев поло житься не можно, следовательно, должно всему ими писанному доиски ваться в чужестранных беспристрастных писателях подтверждения.

Известно, что история для того сочиняется, чтобы и другие государства могли иметь точное понятие о древнем и нынешнем состоянии нашего отечества, потому что теперь всех почти европейских государей польза не сколько соединена, хотя впрочем, многие из оных едва разорения другого не желают. Когда же нашу историю чужестранные государства прочетши на своем языке, найдут оную основанную на одних только наших летопис цов мнениях, и то часто с правдою несходных, то почтут оную за про странную баснь от нашего самолюбия, либо от невежества произшедшую.

Сие рассуждение заставило меня делать примечания на найденные мною во многих наших летописцах погрешности и вместо оных включать ново изобретенные действия, к истории нашей принадлежащие и повествовани ем древних, веры достойных историков утвержденные … Историку неотменно потребно вникать в политические дела, однако ж должно ему быть и философу, и описывать истину ясно и доказательно. Не говорю я, что историку должно быть Диогеном, в чужих делах малейшую крапинку зрящим, каждого разными пороками укоряющим и к деланию пользы другому призывающим, ибо сей философ меньше всех был добро детелен и полезен обществу. Добродетель состоит в том, чтоб делать лю дям добро. Но Диоген жил почти в лесу и с людьми никакого не имел со общения. Пользы от него больше имели звери, которых он оставшеюся от него пищею кармливал, нежели люди, которых общества он бегал. Исто рическому философу должно быть совсем другого рода. Ему надобно иметь дело с обществом и уведомлять оное своим описанием о том, что к пользе целого общества касается. Добродетели, которым должно следо вать, а пороки, от которых обществу было или быть могло разорение, не отменно ему должно описывать ясно и поучительно. Что ж касается до та ких пристрастий, которые обществу никакого вреда не делают, и произош ли от слабости человеческой, то оные в истории описывающий больше са тириком, нежели историком назваться может … Разделению г. Шлецера я для того не последовал, что оно мне показа лось не одной Российской, но и Универсальной истории принадлежать мо гущим. Нет почти такого государства, которого бы история подобным сему образом разделена быть не могла. Каждое владение сначала рождалось, потом в оном бывали разные разделения, во время оных были утеснения, потом — победы, цветы и плоды оных. По моему мнению, российская ис тория от прочих сими следующими тремя может отличаться периодами, то есть: временами княжений, царствий и империи. Что ни одного государст ва история точно сим подобных в себе периодов не заключает, то знателям Универсальной истории известно без дальнего о том изъяснения.

Но должен всех я уведомить, что многие речи, которые в сей истории разные говорят лица, выдуманы, например: речь, которую говорит Госто мысл к мятущемуся народу, уговаривая оный, дабы призвать Рюрика на владение, ни в одном нашем летописце не обрящется. Но естьли Госто мысл оной не говорил, то по малой мере должен был говорить что-нибудь тому подобное, чтобы взволновавшийся, гордый и ничего не рассуждаю щий народ мог усмирить и привести к здравому рассуждению … Может статься, Гостомыслова речь была важнее и гораздо трогательнее той, ко торая в сей книге изображена;

но я, сообразуясь с тогдашним временем, в которое красноречия, или, лучше сказать, протяженного и пухлого штиля не знали, старался говорить языком каждого человека состоянию сродним, составляя разные речи по большей части со всевозможной важности при чин и обстоятельств. такую вольность простит мне каждый, когда я скажу, что все историки думали, что им оная не только дозволительна, но и необ ходимо нужна для того, чтоб можно было историю различить от сказки.

Многие сказки имеют в себе много правды, но историей их назвать нельзя, которой свойство состоит в том, дабы не только человеческое любопытст во уведомлять о прошедших делах, но и важностию речей и разными по лезными рассуждениями научать тех, кои довольного просвещения не имеют. Когда ж бы только просто безо всяких поучительных рассуждений исторические действия были описаны, то многие, естьли бы им в подоб ные обстоятельства впасть случилось, не знали бы, как себе или другому помочь и от оных или освободиться, когда они вредные, или оным следо вать, когда полезны.

Для историка не довольно собрать множество повествований и о делах прошедших уведомить общество оных собранием, ему надобно каждое минувшее действие описывать обстоятельно, находить оного причины и изъяснять следствия, которые, хотя, может статься, по случаю и не были, однако легко бы быть могли. В противном случае он будет подобен живо писцу, черты какого-нибудь лица верно собравшему, но соединить и оных привести в согласие не умеющему. Однако потребно, дабы описуемая ис тория была изображена красками непритворными, и от одного только ум ствования и несправедливых воображений происходящими, но такими, ко торые лицу ее приличны, так, чтобы оного ни с излишеством украсить, ниже обезобразить могли. Может статься те, которые прежде меня нашу историю писали, инако о том думали. Для того многие из них написали разные книги многими повествованиями безразборно наполненные отчего и истина затмена, и книги их читать несколько скучно. Но ежели случится, что мною описуемые действия будут обстоятельнее изображены, то тем я никакого пред прочими преимущества не заслуживаю, ибо дело по боль шей части зависит от случая. Им толь верные записки, какими я обогащен, может статься в руки не попали. Столько же им трудиться, как мне, может быть время не дозволило. Многим языкам, которые я знаю и на которых много есть книг о России упоминающих, они обучиться случая не имели … Екатерина II Екатерина II (1729–1796). По происхождению принадлежала к дому немецких князей Ангальт-Цербстских. Более трети столетия (1762–1796) занимала престол Российского госу дарства.

Литературное наследство Екатерины достаточно объемно и многообразно (ее «Сочине ния», изданные А. Н. Пыпиным в 1901–1907 гг., составляют 12 томов, не считая переписки).

Она писала пьесы, аллегории, публистические эссе, мемуары. Уже в своих драматических произведениях, прежде всего в «исторических представлениях» («Из жизни Рюрика», «На чальное управление Олега», незавершенной пьесе «Игорь») Екатерина ставила задачи поли тического характера, рассматривая прошлое, как оправдание настоящего. Интерпретация рос сийской истории предполагала подтверждение того, что Россия является «европейской стра ной», а потому развивается по таким же законам, как и другие государства Западной Европы, что «естественным» для России политическим режимом, во всяком случае, начиная с Рюрика, является абсолютная монархия. Исторические сочинения Екатерины отличает специфический «монархический персонализм», предполагающий отношение к монарху как творцу историче ского процесса, придающему последнему импульс и направленность.

Идея «Записок, касательно российской истории» возникла из замысла написать учебное руководство для внуков. Они печатались в «Собеседнике любителей российского слова» на чиная с 1783 г. Над их завершением Екатерина работала до самой смерти. В работе над «За писками» она пользовалась услугами своеобразных «референтов» — А. П. Шувалова, Плато на (П. Е. Левшина), И. П. Елагина, А. И. Мусина-Пушкина, И. Н. Болтина, А. А. Барсова, Х. А.

Чеботарева, которые помогали ей в исторических разысканиях, подборе материала, однако концептуальная схема вырабатывалась ею самостоятельно.

ЗАПИСКИ, КАСАТЕЛЬНО РОССИЙСКОЙ ИСТОРИИ Предисловие Сии «Записки, касательно Российской истории» сочинены для юноше ства в такое время, когда выходят на чужестранных языках книга под име нем Истории Российской, кои скорее именовать можно сотворениями при страстными;

ибо каждый лист свидетельством служит, с каковою ненави стью писан, каждое обстоятельство в превратном виде не токмо представ лено, но к оным не стыдилися прибавить злобные толки. Писатели те хотя сказывают, что имели Российских летописцев и историков перед глазами, но или оных не читали, или язык руской худо знали, или же перо их сле пою страстию водимо было. Беспристрастный читатель да возмет труд сравнить Эпоху Российской истории со историями современников великих князей российских каждого века, усмотрит ясно умоначертания всякого века, и что род человеческий везде и по Вселенной единакие имеет стра сти, желания, намерения и к достижению употреблял нередко единакие способы. Все европейские народы до святого крещения, быв погружены в суеверие, в идолопоклонство, имели правила и права иные;

получив про свещение евангельское, получили правила до того им неизвестные, кои не инако могли переменить обычай, мнения и мысли людей стариной заня тые, как мало-помалу….

Первая эпоха История есть слово греческое;

оно означает деи, или деяния.

История есть описание дей, или деяний, она учит добро творить и от дурного остерегаться.

Воспроизводится по изданию: С о ч и н е н и я Императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей и с объяснительными прим. академика А. Н. Пыпина. Т. 8. СПб., 1901.

Описанием дела или деяния, бывые нам представляются так, как будто мы сами то видели.

Всякому народу знание своей собственной истории и географии нуж нее, нежели посторонних;

однако же без знания иностранных народов ис тории, наипаче же соседственных дей и деяний, своя не будет ясна и дос таточна.

В истории не токмо нравы, поступки и дела описуются, но еще муд рым, правосудным, милостивым, храбрым, постоянным, твердым и вер ным — честь и слава, а неосмысленым, несправедливым, грубым, робким, легкомысленным и неверным бесчестие и поношение в людях воспоследу ет.

История вообще разделяется на Священное писание и на светское опи сание деяний тех, кои в Священное писание не вмещены.

Российскую историю разделить можно на пять эпох или времен:

Первая эпоха до великого князя Рюрика, или 862 года по Рождестве Христове;

Вторая эпоха от великого князя Рюрика до пришествия татар, или от 862 года до 1224 года;

Третья эпоха от пришествия татар до изгнания татар, или от 1224 года до 1462 года;

Четвертая эпоха от изгнания татар до восшествия на российский пре стол царя Михаила Федоровича, или от 1462 года до 1613 года;

Пятая эпоха от восшествия на российский престол царя Михаила Фе доровича до днесь, или от 1613 до днесь.

Первую эпоху российской истории паки разделить можно на три вре мени:

Первое время то, о котором окроме Святого писания известия не име ется, то есть от сотворения мира до потопа;

Второе время то, после потопа, о котором окроме Святого писания из вестия не имеется;

Третье время то, о котором известия до нас дошли, но в Святом писа нии не находятся.

Касательно первого и второго времен, тех о которых окроме Святого писания известия не имеется, то есть от сотворения мира до потопа и по сле потопа, о тех первые книги Моисеевы Бытия повествуют.

Касательно третьего времени, того, о котором известия до нас дошли, но в Священном писании не упоминаются, сии известия суть трех родов:

Первые известия баснословные;

Вторые известия баснословные, но смешанные с истиною;

Третьи известия сомнению не подверженные….

Х. А. Чеботарев Чеботарев Харитон Андреевич (1746–1815). Русский историк и географ. В 1764 г. окон чил Московский университет. В 1765–1776 гг. работал библиотекарем, редактором газеты «Московские ведомости», переводчиком, преподавателем истории, географии и русской сло весности в гимназии и университете. С 1776 г. — профессор, а с 1804 г. — ректор Московско го университета. В 1804–1810 гг. был председателем Московского общества истории и древ ностей российских. Автор первого русского учебника географии России («Географическое и методическое описания Российской империи». М., 1776), в котором предпринял попытку гео графического районирования страны.

Х. А. Чеботарев был авторитетным специалистом в области русской истории. Он помогал Екатерине II в ее работе над «Записками, касательно Российской истории», делая выборки из русских летописей. Историк А.-Л. Шлецер называл его своим «руководителем по Российской истории».

Ему так же принадлежат слова «О изобретении искусства письма и о том, не послужило ли оно во вред уму человеческому и благонравию» (1776), «О способах и путях, ведущих к просвещению» (1779). В 1803 г. выходит из печати «Четвероевангелие, или Свод воедино всех четырех евангелий», к которому автор хотел присовокупить «Географическое и Политическое описание Палестины». Вероятно, эти сочинения отражали духовный кризис, переживаемый Чеботаревым, так как известно о его намерении в это время постричься в монахи.

«Вступление в настоящую историю о России» написано в 80-х гг. XVIII в., а впервые опубликовано только в середине XIX столетия. Оно представляет собой фрагмент произведе ния, задачей которого было осмысление роли России в мировой истории. Безусловно, Чебота рев собирался писать «политическую историю». Не случайно в основе периодизации лежат этапы развития государственности и политические успехи. Очевидно, что для Чеботарева эво люция «славян» в «россиян» связана со становлением и развитием самодержавной монархии.

Для Чеботарева характерен некоторый «рационалистический провиденциализм», предпо лагающий возможность умозрительного постижения особой миссии России в мировой исто рии, что нашло отражение в торжественной речи, произнесенной в Московском университете 30 июня 1795 г. «Величие, могущество и слава России».

ВСТУПЛЕНИЕ В НАСТОЯЩУЮ ИСТОРИЮ О РОССИИ § Писать Российскую историю — какое смелое предприятие! почти те ряюсь в великости оной. Писать историю такого государства, которое со ставляет девятую часть всего обитаемого земного шара и вдвое больше це лой Европы, такого государства, которое вдвое обширнее самого Древнего Рима, бывшего обладателем целого мира;

писать историю такого народа, который уже более девяти сот лет на театре мира играет большую роль и который в наши времена господствует с севера на юг от Ледовитого и Бал тийского моря до Черного, Каспийского и Байкала, а с запада на восток от реки Кименя, Вислы и Днестра до Анадыра и Авачи, яко дальнейших пре делов багряной зари, — писать историю такого государства, которое под скипетром своим соединяет славян, немцов, финнов, татар, самоедов, кал мыков, тунгусов и курильцев, народов совсем различного языка и различ ного происхождения, и которое граничит со шведами, пруссаками, турка ми, персами, бухарцами, китайцами, японцами и гуронами;

словом, писать историю России, сей, так сказать, великой колыбели, из которой вышли толь многие народы, разрушившие в Европе и вновь основавшие многие знаменитые государства! Раскройте летописи всех времен и народов и по кажите мне такую историю, которая была бы пространством своим не об ширнее, но только б равна была российской. Она не история земли какой простой, но знаменитой части света;

она не история одного какого народа, но множества народов, которые все и языком, и нравами, и происхождени ем своим различны, но завоеваниями, неисповедимою судьбою и счастием россов соединены в одно государство.

§ Смотря с такой точки зрения на российскую историю, всяк увидит, что она бесконечно обширна, чрезвычайно важна, и притом можно сказать предварительно, что она в своем роде весьма достоверна. Российская ис тория обширна по великому множеству народов, которые или совсем не Воспроизводится по изданию: О т р ы в о к из Записок профессора Чеботарева… М., 1847.

описаны, или весьма недостаточно, которые, однако ж, принадлежат к ней яко части великого сего целого и яко члены политического сего исполин ского тела;

она важна по непосредственному влиянию, какое имеет она на всю прочую историю, как европейскую, так и азиатскую, как древнюю, так и особенно среднюю;

она достоверна по изобилию в подлинных летописях и других исторических источниках.

§ Но прежде нежели вступим мы в подробное рассмотрение сказанного нами здесь, за нужное считаем предположить следующее: а именно, что вся российская история представляет нам в себе только две главные эпохи, одну древнюю, а другую новую. Первая из них начинается Руриком, кото рый почти в половине IX века основал российскую монархию, и продол жается до конца XVI века, в которое время совершенно угас или пресекся владевший Россиею Руриков корень. Рурик начал владеть в 862 году: нет ничего натуральнее, как начинать историю русскую с того времени, с кото рого народ делается порядочным государственным корпусом, и с того ко торого времени точно начинаются российские летописцы. Следовательно, российская история, какое счастье для историка! не имеет баснословного времени, т. е. она не подвержена ни басням, ни преданиям, ни мифологи ческому хаосу. Первая эпоха российской истории оканчивается пресечени ем Рурикова поколения: сама натура рассекает тут древнюю историю от новой. Совсем новое владетельствующее поколение восходит на россий ский трон: большая часть летописцев, писанных монахами, останавливает ся здесь;

история оставляет монастыри, прежнее свое пребывание и пере ходит в государственную архиву, лучшее для нее жилище;

здесь кончил Татищев свою древнюю историю и здесь начал Миллер похвальный опыт новейшей своей российской истории.

§ а. Итак, история Россов имеет известное и определенное свое начало и продолжается непрерывно по всем следующим векам до наших времен.

Яко Россы являются они на театр мира не прежде IX века по Р. Х. и первое их явление на оном так блистательно, что лучи его простираются до самой Византии и дела их возносятся в летописи самых иностранных народов.

Но история их яко славян теряется в непроницаемой ночи древности. Само имя славян появляется у историков не прежде VI века, т. е. при начале вла дения императора Юстиниана … б. Славяне сами утесняемы будучи, наконец от римлян, т. е. греков, а вероятнее от аваров, покоривших себе в половине VI века однородцев с славянами, антов, с прежнего своего жилища на Дунае обратились на север и, по временам подвигаясь дальше, дошли до самого Балтийского моря. Но некоторая часть или колено из них, остановясь на полях при Днепре, по строило город Киев;

другие же, подаваясь выше при Волхове, истекающем из Ильменя, положили основание Новугороду, как то о сем упоминает и сам Нестор … Новогородские славяне при Волхове возвысились со временем перед своими однородцами. Они, удалены будучи от южных стран, прежнего своего жилища, которое подвержено было тогда беспрестанным разори тельным нашествиям от варваров, возрастали в счастливом спокойствии и приуготовляли себя в тишине к великим и знаменитым делам, какие по произволу судеб со временем должны были произвести в Севере.


Но в исходе VIII и в начале IX века к утеснению российских славян появились два неприязненные народа, казары с Черного и варяги или нор манны с Балтийского моря: первые покорили Киев под свое иго, а послед ние принудили новогородцев платить себе дань. Однако ж сие продолжа лось не долго: новогородцы, соединясь с финскими своими соседями, вы гнали из своей области незванных сих обладателей и избрали над собою начальство из своих сограждан, и сим образом Новгород на некоторое время учинил себе вольность. Но не долго продолжалось счастливое сие состояние;

вскоре возродились в нем внутренние беспокойства и мятежи яко натуральные пагубные следствия демократического государства;

и но вогородское общенародное правление, наконец, не сильно было удержать и защитить вольность и права своих сограждан. Тогда Гостомысл, нового родский старшина и патриот,советовал своим согражданам избрать владе телями над собой кого-нибудь из иностранных государей: как некогда Вор тингер утесненным британцам предложил саксонов, так Гостомысл ново городцам представил владетелей над ними казаров и норманнов, давниш них их неприятелей;

из коих на последних пал единодушный выбор всего народа. Вследствие чего и отправлено было торжественное посольство к варягам для приглашения трех их князей в Новгород;

почему Рурик, Синав и Трувор, трое братьев, в 862 году и прибыли к новгородским славянам.

Рурик остановился в близости Новгорода, при Ладожском озере;

Синав ре зиденцию себе избрал на Беле озере;

а Трувор в Изборске, близ Чудского озера. Сим образом в северной России основано порядочное государствен ное правление;

а как два года спустя умерли оба Руриковы братья, Синав и Трувор, то оставшийся после них один Рурик в 864 году присоединил к се бе области своих братьев и сим образом положил настоящее начало рос сийской монархии.

§ Казалось бы, что предложенное доселе довольно ясно и никаким со мнениям не подвержено, то есть, что история россов начинается основани ем их монархии и введением у них Руриком самодержавным правлением.

Коль чисто сие начало коль натурально и коль не подвержено и не затем нено неистовыми баснями, какими обезображена польская и шведская ис тории! Однако ж ниже, т. е. прежде сего времени, история не ниспускается;

нить ее прерывается, но любопытство наше на том не останавливается, и с чистых областей истины спускается онов мутные ручьи вероятности, до гадок и заблуждений. Представляются нам здесь следующие четыре во проса, которые без всякого вреда российской истории могли бы остаться навсегда нерешимыми, которые, однако ж, для удовольствия любопытства некоторых решить мы обязаны.

Сии вопросы суть следующие:

I. Кто именно были славяне?

II. Кто именно жили в России прежде славян?

III. Кто такие были варяги, от которых россияне получили первых своих владетелей?

IV. Кто были руссы?..

§ … Разделения, какие мы намерены сделать всей российской истории, суть не произвольные, т. е. не вымышленные, но существенные, стоит только взглянуть на различные состояния оной, в каких она была от ее на чала до нынешних времен, то само по себе покажется, что российская ис тория представляет нам:

I. Россию в ее началах и как бы рождении, с 862 до 1015 года, что и составит около 150 лет;

II. Россию в ее раздроблении, с 1015-го до 1223 года, что составит не с большим 200 лет;

III. Россию в ее порабощении, с 1223-го до 1462-го, что и составит с лишком 200 лет;

IV. Россию в ее победах с 1462-го до 1725 года, что составит более лет;

и, наконец, V. Россию в цветущем ее состоянии, с 1725-го до наших времен … М. М. Щербатов Щербатов Михаил Михайлович (1733–1790). Государственный и общественный дея тель, историк, философ. Получил хорошее домашнее образование. В 1746–1762 гг. служил в престижном гвардейском Семеновском полку. Сразу после выхода Манифеста о вольности дворянства ушел в отставку в чине капитана, совмещая гражданскую службу с «учеными за нятиями».В 1767 г. был избран в Комиссию по составлению нового уложения от Ярославской губернии. На ее заседаниях он защищает права знатного дворянства, имеющего, по его мне нию, «естественное» право «старших» по рождению на управление государством. Критике современного ему общества посвящен памфлет «О повреждении нравов в России» (1786– 1787), напечатанный лишь много лет спустя в Вольной русской типографии А. И. Герцена. С 1768 г. Щербатов служит в Комиссии по коммерции, в 1771 г. становится герольдмейстером, с 1775 г. — заведует секретным делопроизводством по военным делам, с 1778 — президент Ка мер-коллегии, в 1779 г. — сенатор. Однако, сам он пытался говорить и мыслить от имени «гражданина мира», что заставило его обратиться к поискам общих закономерностей в разви тии общества.

С 1770 г. начинает выходить его многотомная «История российская от древнейших вре мен» (доведена до 1610 г.). Вместе с этим он пишет ряд теоретических сочинений, посвящен ных выявлению тенденций общественного развития и факторов, его определяющих. Взгляды на возможное развитие общества выражены им в социально-политической утопии «Путеше ствие в землю Офирскую господина С. … шведского дворянина» (1786). Щербатов полагал, что в идеальном обществе право совпадает с моралью, воплощая «естественный» закон, уста новленный Богом. Таким образом, начала социальных проблем лежат в личностных качествах отдельных людей. Отсюда проистекает интерес Щербатова к проблемам смысла жизни и при роды души — они органично вписываются в его историософскую концепцию. Этому посвя щены его небольшие эссе «Размышления о смертном часе» (1788), «Разговор о бессмертии души» (1788).

ИСТОРИЯ РОССИЙСКАЯ ОТ ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАЯ ГОСУДАРЫНЯ!

История разума человеческого нас уверяет, что везде науки последова ли успехам благополучия и силе государств. Когда греческое оружие уст рашало сильнейшую тогда монархию в свете, когда у них были славные вожди — Милкиады, Фемистоклы, Аристиды, Кононы, и Алкивиады, то в то же время у них процветали Анаксимандры, Анаксагоры, Архиты, Со краты и Платоны. И Август, когда Вселенну покорив, врата Янусовы за творил, когда под благополучной его державою гордые римляне свою вольность забывали, тогда Тит Ливий, Саллустий, Виргилий и Гораций славу владычества его умножали … Предисловие Все народы света лишь зачали иметь некое просвещение, то первое их попечение состояло — случившиеся у них деяния потомству прелагать.

Разными образами таковое свое намерение разные народы исполняли: еди ные в память примечательных бывших у них случаев поставляли столпы, воздвигали жертвенники, установляли праздники и строили града, чему изустное преложение истолкователем было, другие же, знатные случив шиеся у них дела к законным их пениям приобщая, чрез сочиненные песни память своих героев и знатных дел сохраняли;

коим образом такого пре ложения обретаем ясные знаки, — первым в Иудейской истории, а вторым в Галических обычаях.

Понеже таковы способы к сохранении в памяти дел недостаточны бы ли, то тщились сыскать какой другой, удобнейший для сего намерения.

Вскоре полезнейшее изобретение для распространения разума человече ского, способ самые свои мысли начертывать и невещество их веществен ным творить — я разумею изобретение письмен — новый и достаточный способ к сохранению в памяти вещей подало.

Тогда многие зачали случившиеся во время их дела описывать и древ нейшие памяти прилагать. Но как изобретению сего полезнейшего способа суеверие и самовластие предшествовали, то многие прежде сего жившие герои уже почесть божественную прияли: и тако оставалось токмо дела их Воспроизводится по: Щербатов М. М. История российская от древнейших времен: В 7 т.

Т. 1. СПб., 1770–1791.

увеличить и скрытой темнотою времен им знатный или божественный род дать, отчего родились все сии дети богов. По сем, лесть ко владычествую щим над народами не устыдилась самым живущим между ими и чувст вующим все немощи человеческого естества приписать божественное на чало;

а сами оные, видя, что сие преумножает к ним почтение народа и па че утверждает их власть, таковые приписания охотно прияли. Такие были темные начатки мирской истории, и надлежало протечи многим векам прежде, нежели естество произвело довольно просвещенных людей, дабы порядочное повествование потомству оставить. И действительно, много уже веков протекло, много знатных дел в Греции было прежде, нежели Иродот писать начал.

Такие можно предложить рассуждения о начатках истории каждого на рода и, конечно бы, и Российская история из сего правила не вышла, есть ли бы древние ее преложения были у нас сохранены, ибо несумнительно есть, что Скифы и Словены, первые обладатели России, естьли не письме нами, ибо они их не имели, то по крайней мере песнями, изустными пре ложениями и другими подобными способами память знатных дел сохраня ли, как в знак благодарности к прежним своим благодетелям, так и для по буждения к добродетели народа … Предстает на сие вопрос: чего же ра ди в Российских летописцах таковых басен не находится, которые бы по крайней мере могли многие древности объяснить? Сие произошло от того, что Россия не так, как другие страны, которые по степеням из грубейшего невежества выходили, но можно сказать, что вдруг сделала один шаг из самой грубости, каковую кочевой народ может иметь гораздо к великому просвещению, то есть, что, принявши вдруг Христианский закон, обще с ним приобретал смягчение своих суровых нравов и письмены, которых, конечно, прежде не имел, и тогда восставшие писатели, яко первой у нас был преподобный Нестор, не токмо не тщились сохранить баснословные древние идолопоклоннические преложения, но паче у неутвержденного в Христианском законе народа старались их совсем из памяти изгнать. Вот причина, чего ради оных совсем у нас в памяти не осталось и Российская ис тория, хотя поздно, но уже освобожденная от всех баснословий начинается.


Но понеже наше любопытство не может в толь узких пределах быть вмещено, то для удовольствия читателей я за полезное рассудил начать мой труд повествованием о старобытном состоянии обладателей России, когда еще они под именем скифов, сарматов и других, под общими сими именами знаемы были. Но как мы ничего в древнейших наших летописцах не находим касающе до сих отдаленных времен, за вышепомянутыми мною причинами, то все должен был почерпнуть из иностранных писате лей, из чего введение мое и сочинил. По сем потщился, сколько силы моей доставало, изыскать о роде и о языке первенствующих князей Российских, Кие, Щеке и Хореве и, наконец, по причине соседства России с Швецией и с Польшею, также по древнепростирающейся власти Дацкой на брега Фин ляндского залива, я не оставил и то, что до сведения моего дошло из исто рий сих народов почерпнуть.

И. П. Елагин Елагин Иван Перфильевич (1725–1794). Крупный государственный деятель. В 1743 г.

был выпущен из Сухопутного кадетского корпуса с чином прапорщика. Являлся сторонником Екатерины II еще в бытность ее великой княгиней, за что в 1758 г. сослан в Казанскую губер нию. После воцарения Екатерины II был возвращен из ссылки и играл важную роль при дворе.

И. П. Елагин занимался литературной и переводческой деятельностью, считается при знанным стилистом своего времени (имеются сведения о том, что он правил стиль сочинений императрицы и сочинял стихи для ее комедий).

Елагин — одна из ключевых фигур русского масонства. С 70-х годов XVIII в. он возглав лял так называемую «елагинскую систему» масонства, в 1787 г. получает звание гроссмейсте ра «Высокого Капитула». В масонстве Елагин, как и Н. И. Новиков, видел разумный компро мисс «между вольтерьянством и религией». В «тайной мудрости» масонства, масонских «ра ботах» он нашел теоретическую схему неоплатонизма, которая легла в основания его исто риософских взглядов.

Яркое отражение елагинская философия истории нашла в «Опыте повествования о Рос сии», работу над которым Елагин начал в 1789 г., продолжая до самой смерти.

После смерти Елагина был издан только один том его сочинений, остальные материалы хранятся в рукописном отделе Российской национальной библиотеки. (РО РНБ ОСРК F. IV.

651/ 1–5;

РО РНБ ОСРК F. IV. 34/ 1–6). Попытки А. В. Казадаева полностью издать труд Ела гина не увенчались успехом. Рукописные варианты содержат большие фрагменты, посвящен ные проблемам философии религии с надписью, вероятно самого Елагина, «не печатать».

См.: С т е п а н о в В. П. Елагин Иван Перфильевич // Словарь русских писателей XVIII века. Вып 1. Л., 1988. С. 305.

ОПЫТ ПОВЕСТВОВАНИЯ О РОССИИ ПРИНОШЕНИЕ ПРЕМУДРОСТИ Твоему, божественная София, предвечная Всемогущему неба и земли Зиждителю присущность, внушению повинуясь, восприял я труд повест вования об отечестве нашем;

да под руководством Твоим изображу деяния государей и героев наших, представя потомству в истинном их житии и виде, лестию не украшенном и злобою не обезображенном, и Тебе труд мой посвящаю. Ты будь ему покровительница;

Ты приосени его страшным щитом своим, когда единая ненависть, злобная зависть и неправосудная жестокость отрыгнут противу трудившегося зловредные, правду гонящие козни. Не попусти яду их умерщвлять его совесть и злобно исторгать его из числа писателей бесстрастных и бескорыстных. Ты святым своим уче нием награди знания моего недостатки;

украси слог мой священною своею важностию и увенчай цветами красноречия Твоего жертву, Тебе приноси мую. Ты влей в читающих вещание мое кроткого снисхождения благопри ятность, да при строгом опыта моего разборе простят могущие быть в мыслях и сказаниях моих погрешности, да припишут хлад слога моего зи ме лет согбенного старца;

а усердие его, занять пользою праздное их вре мя, да воспримут вместо дара совершенного и подносящему да воздадут благосклонностию!

Предуведомление читателю Не тщеславие, но непривычка к праздности и времени избыток суть виною сего сочинения. Они возобновили во мне бывшую в молодости мо ей ко чтению всемирного повествования охоту, которая отправлением раз ных в отечестве нашем должностей прервана была... Читая повествования мира сего, в размышлениях забываю естественные скорби расслабленного моего тела и ими единственно услаждаю горесть души, в бренной сей тем нице заключенной... Но какое чтение может быть к сему полезнейшее и ка кое приятнейшее упражнение может заменить веселия мирские, как токмо созерцание прошедших веков, живописи деяния человеческие и суету мира нам изобразующие. А притом какое может быть и созерцание очам нашим Воспроизводится по изданию: Е л а г и н И. [П.] Опыт повествования о России. М., 1803.

(Замечания на полях опущены).

прелестнейшее, как картина деяний собственного своего Отечества? Прав да, вкусы человеческие во всех видах своенравны суть;

но вкус чтения лю бителей, в некоторые жития их время, едва ли не общественно к роду по вествования обращается;

ибо в нем находятся и добродетели, и пороки в высочайших степенях;

и читатель, чудясь первым и о гнусности последних жалея, принуждается исследовать самого себя и мысленно делами своими или веселится, или гнушается, снося их со изображенными в повествова нии...

… Я … прочел со вниманием многих древних и новых, и внеш них, и своих о России писателей, ища в них того, что может удовлетворить и желанию и любопытству читателей, но не нашел в чужестранных, кроме незнания или завистливой ненависти, и редко правду, на презрении, однако ж, всегда основанную, а в наших ничего деяниями достойного;

нет в них ни слога приличного, ни описаний важности, ни верви, повествованию свойственной, ниже внимательного к разбору дел и к услаждению читателя старания. Слабое в летописях изображение лиц действующих весьма не достаточно к возбуждению страстей правилами витийства, от писателей требуемого;

и самые предлагаемые без причин и порядка действия не до вольны к удовлетворению любопытства... Они, хотя и похвальным рвени ем раскаленные, стараются внесть дела и жития героев наших во храм не забвенной памяти, как ежели они без разбора и Владимира Первого, и Грозного Иоанна одинакими венчают лаврами;

как ежели они и мятежного Хованского, и поборствовавшего по Новгородской вольности Борецкого едиными изобразуют красками;

и наконец, как ежели они ни деяниям на родным, ни действиям государским достаточных причин не предлагают, ниже к исследованию и открытию оных касаются... Бесполезно тратить время, когда читаем мы во многих разнолетних списках повторения из того ж Нестора, из того ж Никона, и в одном порядке, и в малом слоге раз нствии. Дворские прошедших времен ведомости, обыкновенно повседнев ными записками издаванные, услаждают ли сердца наши? и преклоняют ли наше внимание обнародованные по тогдашним обстоятельствам указы, учреждения и постановления, древностью поглощенные? Корыстны ли любопытству нашему грамоты посольские и союзы, в веках отдаленных заключавшиеся, естли все сие не сопряжено с побудительными причинами, с нравами, обычаями и другими многими вещьми, или к расширению, или к обогащению, или к просвещению государства служащими? Все сие ни что иное есть, как бесполезное суесловие. Такое нерастворенное убеди тельными деяний причинами, любомудрыми и политическими рассужде ниями, законов и прав естественных и гражданских приводами, и не ут вержденное притом неоспоримыми умозаключениями, и солью приятного красноречия не уваженное повествование есть скука читателю и самому повествователю посрамление. Еще и при наблюдении вышереченного ве ликие требуются осторожности в отношении к верви повествования;

ибо не терпит оно запутанности приключений, желая, чтоб единое из другого по летам и порядку истекло и чтоб сторонние вмешения, подобно малым ручьям, великую реку наполняющим, втекая в главное, от памяти самую реку не удалили;

а притом несносно ему о предлагаемых вещах рассужде ний хладных излишество;

оно желает огня и важности, соразмерных бы тию предлагаемому;

требует пылкого, но краткого к объяснению рассуж дения и острых умозаключений;

ибо повествователь занимает кратостию наше соображение и остротою рассудок. Он учит нас любомудрию и поли тике, но не вводит в скучное училищ преподаяние. Се есть существенная его должность, ибо подобает ему, исследуя бытию причины, извлекать вредные или полезные следствия, и, отверзая душу и сердце действующих лиц, открывать добродетель к подражанию и порок к отвращению;

его лег кий и приятный слог заменяет тягостные долговременного учения труды, и, услаждая читателя, впечатлевает в чувствования его нравственных стро гих правил. Он не берет ничего из древних летописей, как токмо летоис числения, деяния и состояние государства в том времени, о котором он предлагает, и из него выбирает тогдашние законы, нравы и характеры дей ствующих лиц и достойные к представлению приключения. Все сие вносит он в свое совоображение, разбирает, весит и, оправдав или обвинив дока зательств приводами, потомству предлагает. Таковы суть древние повест вователи, коих новые в образец себе принимать долженствуют. Плутарх насильно любить добродетель принуждает. Тит Ливий восхищает объяти ем и приведением в единство рассеянных предметов. Саллустий кратко стью выборных изречений и остротою удивляет;

а Тацит, испытуя глубину политики, отверзает тайные тиранства, козни и гнусность их потомству обнажая, жалеет о человечестве, кровопролитные брани властолюбивых римлян повествуя. Иродот, хладность землеописания распаляя жаром ска заний о разнородных нравах и обычаях, нудит забыть его путешествие и басни и прилепиться к истине вещаний. Таковым совокупно образцам сле дуя, надлежало бы и нашему повествованию быть сочиненну;

но трудность предлежит едва ли преодолимая. Великие люди редко подражаемы бывают.

А сверх того, в нашем едином о единой монархии повествовании должен ствует сочинитель заниматься сказанием многочисленных дробных монар хии деяний;

ибо все удельные княжества собственною политикой и вла столюбием от средоточия или великого княжения отдаленные, в том же и едином круге вмещенные суть и в отношении к средоточию единое поли тическое тело России составляют тело, подобно Германии, когда она на феодальные правления была раздроблена. Притом нашему писателю подо бает начать труд свой победою суеверия и страха, сих двух издревле в нас впечатленных страшилищ. Не легкая, однако ж, победа толь сильных ис полинов, которые многие веки всех дееписателей наших в узах рабства со держали! За сим обязуется принимающийся за сочинение прямого повест вования нашего дать источникам, из которых их почерпать будет, на место излишней их протяженности, краткость нужную и баснословие заменить истиной;

усладить суровость их слога красноречием и беспорядок награ дить единством и простотой сказания. Подобает ему спомоществовать не вежеству и предубеждениям любомудрия рассуждением, которое, объемля все части начертаемой картины, свойственные растворить ей краски и не искусство древней кисти исправить лепотою новейших живописцев. К подражанию великим писателям не довлеет, однако ж, единого природного рассудка, но потребно и учения, и опытности. Я прейду молчанием дар убедительного красноречия, дар, в училищах не приобретаемый, но щед ротою естества в человека внедряющийся. Витийства правил и цветов сло весных удобь возможно научиться, но природного сладкоглаголания, при ятного для слуха, ударения и сложения речей и прелестного воображения никакое училище преподать не может, равно как и мыслей, и изобилия.

Потому видим мы многих писателей, учеными красотами сияющих, но принужденно ученый их слог есть мука читателю и поношение учености, а украшение не к месту славянчизною есть зараза творцов несмысленных.

Мы вкратце рассмотрим здесь, каких наук и знаний требуется от пове ствователя и какие особенно предписует искусный Мабли в своем настав лении. Он предполагает, во-первых, любомудрие яко основание всем рас суждениям нашим, а к предложению рассуждений доказательства необхо димы суть;

следовательно, порядок предлагаемых вещей, верность доказа тельств и точность мыслей не меньше нужны, как и само любомудрие, че го без знания умозаключительных правил, которые при самом начале всех любомудрия частей учащимся под именем логики преподаются и без грам матики яко первого в словесности каждого языка основания никак достиг нуть не можно;

а потому логика и грамматика суть столь необходимые всяческому писателю знания, сколь и самая языка азбука. Чрез них бо не посредственно увидит сам повествователь, сколь нужно ему учение прав естественных и народных, ибо не знающий первоначальных законодатель ной власти уставов не знает долга человека и судии, повелителя и испол нителей, а не знающий прав народных, относительно одного народа к дру гому, не может никоим образом рассуждать о справедливости и несправед ливости предприятий и деяний, им повествуемых. Кто ж не ведает преде лов, как далеко законодательная и исполнительная простирается власть, тот отнюдь не удобен при внутреннем между владетеля и подданных несо гласии решить их раздоры, а тем меньше может определить достойное достойному осуждение. Мнимые в науке сей знатоки часто по самомыс лию в крайнее впадают заблуждение. Пример нынешних новых во Фран ции любомудрцев доказал незнание их полезной сей науки потрясением законных монархии оснований. Пример гибельный Франции и зловредный человечеству! Для того истинный и прямо просвещенный писатель яда се го убегать должен и уйдет, когда ради совершенного и беспристрастного в таковых нежных разбирательствах определения станет утверждаться более на основаниях введенной уже политики, нежели на своенравии и своемыс лии, и покорит ум свой не блестящему, но существенному учению. Вели кий Лейбниц, Гроциус и Пуфендорф покажут ему путь, по которому рас суждения его простираться долженствуют. Сии учители не столь блестя щие, как Вольтер, Жан Жак Руссо, Даламберт и прочие, но в учении и в знании прав и законов государственных столько превосходны, сколько те дерзки, безбожны, своевольны;

ибо первые столько глубиною премудрости нравы и сердца общежительствующих людей к благоденствию приуготов ляют, сколько последние природного сладкоречия ядом общества под ли чиною самохвальных добродетелей развращают.

Естественных и гражданских прав к знанию присовокупляется учение благочиния государственного, или политика: наука весьма глубокая, раз мыслительная;

ибо она сугуба по действию и одинака по существу. Заклю чая в себе и Божество, и человечество, она имеет основание на непремен ных естества законах, ради блаженства рода человеческого на сердцах че ловеческих начертанных. Сии законы во все времена отрадою человека были и до конца веков пребудут. Они просты и кратки, понятны, следова тельно, никому в обществе к выполнению не трудны суть. В них видим врожденный в первородного человека и равенству сынов его преданный завет Божий, велящий каждому человеку «любить Бога паче всего, почи тать Его яко сотворившего нас Отца и для того не забывать, что мы равно, а не исключительно его чада есьмы, а потому обязаны любить ближнего, яко брата, или паче, яко самого себя». В сих двух заповедях содержится божественная и непреложная политика, неразрывный в общежитии союз составляющая и утверждающая. Она есть тот естественный во всех обще ствах закон, который неколебимое блаженство их устроевает. Если бы лю ди по разности их состояний не нарушали никогда сего святого закона, то всякое бы зло удалено было от человека.

Другая политика, не меньше для государства необходимая, есть творе ние ума человеческого. Она извлечена из опытов и искусства по долговре менному сожитию. Первое ее правило есть обязательство всех и каждого повиноваться властям предержащим. Она помрачает иногда рассудок чело веческий и тем самым обуздывает своевольство человека. Она, хотя отсту пает иногда от божественныя воли, но всегда ею ограждается;

ибо уста новление и содержание веры ублажает она, собственным своим основани ем почитая. Иногда старается она угождать прихотям нашим, снисходя на изобретение мечтательных нам выгод для твердости обуздания нашего, ко блаженству общества нужного. Но рассудительные политики никогда до крайности мечты сея не простирают, ибо излишнее народа ослепление при открытии глаз его часто неприятный самой политике производят оборот.

Подверженное ею в управлении человеку подобное человечество, при не умеренности коварства ее, может от дремоты своей возбудиться и явить силу естественных стремлений к расторжению всяческих связей, приро дою в душе нашей не утвержденных, от чего неминуемые в политическом теле происходят волнения, бурею мятежей угрожаемые, а возрождаются своевольства и бешенства народа: две такие гибели, которые надолго не счастные по себе оставляют знаки. Чего ради при разборе таких пагубных обществам приключений надлежит повествователю тонким ограждаться искусством, чтоб, защищая иногда прошедших веков истину, не дать раз вратному своевольству оружия против истины господствующей. В сохра нение сего правила надлежит ему политические ошибки и народное буйст во исправлять больше божественной политикой, нежели обнажать пружи ны, политики ухищренные. Нагота сих пружин, устроенных от начала об ществ к приведению в движение и обуздание политического тела, удобна иногда и самый кроткий народ в плотоядную обратить гидру, ему самому смертоносную. Народ повсюду несмыслен, а потому не любомудрием при водится он к желанным устройства его понятиям, ниже глубоким учением исцеляются его язвы, но святостью веры и твердостью законов граждан ских неистовство его связуется.

Итак, при познании, для чего законодатели правила ухищренной поли тики к сохранению блаженства народного поставляют необходимостью, надлежит повествователю знать совершенно душу и сердце человеческое, которые от врожденных в человека чувствований свободы никогда не за блужаются. Нежное ж сердца человеческого познание не инако приобрета ется, как чрез долговременное действий человеческих примечание и чрез непрерывное чтение славных любомудрецов, пред нами бывших и великие в нравственной науке успехи показавших. Продолжительное с людьми об хождение научает нас познавать наклонение сердец ко благим и злым по кушениям, а из писаний мудрецов поучиться тем их стремлениям, которые они к блаженству общему употребляли. В них находим, какими уставами великие политики и законодавцы и самые проповедники старались ис правлять нравы и утверждать оное блаженство, приводя людей к тихому и спокойному житию, как в свобододержавных обществах или республиках, так и в монархиях, и как они учили повиноваться властям предержащим.

По таковым познаниям удобь возможно учиниться ему судиею предлагае мых им деяний, ибо ясно будет он видеть для чего так, а не инако дела лось, и кто из действующих погрешил лиц.

Паче всего подобает повествователю быть чужду и слепого суеверия, и дерзкого неверия. Суеверие бо творит из него слабого о мятежных народах предприятиях судию, ибо опытности доказывают, что народные возмуще ния часто пустосвятством и мечтательным веры оскорблением возрожда ются, а, следовательно, его суеверие и праведное мятежникам наказание почтить и проповедовать будут тиранством и церкви унижением;



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.