авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 20 |

«Вячеслав Бигуаа Абхазский исторический роман История. Типология. Поэтика Москва: ИМЛИ РАН, 2003 Российская Академия наук Институт мировой литературы им. А. М. Горького ...»

-- [ Страница 8 ] --

уничтожали национальные корни, вековые обычаи и традиции народа, жестоко разрывали связь между прошлым, настоящим и будущим. Против таких людей и выступал Бадра, его взгляды разделяли многие односельчане, в том числе и его сын, но Лаган, который еще не достиг совершеннолетия (ему было 14-15 лет;

вместе с сестрой Мачич он учился в Сухумском педагогическом техникуме), не все понимал, хотя интуитивно чувствовал, что отец прав;

он иногда пытался сглаживать ситуацию, упрощая ее.

Однажды Лаган и Мачич получили известие, что отец заболел. Пришлось зайти в дирекцию техникума и отпроситься. Директор не отказал, но предупредил: «Не опаздывайте, итак плохи ваши дела». Брат и сестра не поняли намека. Они не знали, что у директора лежали две анонимные жалобы, присланные из их села. В них говорилось, что Лаган и Мачич — дети кулака и им не место в советском учебном заведении. Но, забегая вперед скажем, что их спасло то, что Бадра, ради детей, наконец-то решил стать членом колхоза. Ему трудно было сделать этот шаг. Когда Лаган и Мачич приехали домой, мать поведала им обо всем: «В прошлом году ему (Бадре) предложили вступить в комхоз (так произносит это непонятное слово Чаримхан. — В. Б.), он тогда отказался, сказав, что ему надо подумать... А в этом году его предупредили: “... Целый год ты думал, но никакого решения не принял, теперь тебе даются только сутки...» (4;

358). Особо упорствовал Кацман, представитель райкома партии, курирующий село. Пришлось обратиться к брату Чаримхан Танасу (был заместителем председателя, а затем председателем сельсовета). Состоялся острый диалог между родственниками — Бадрой и Танасом, в котором Бадра пытался обосновать свои взглџды. Танас понимал зятя и нелепость ситуации, но знал, что упорство Бадры может обернуться трагедией для семьи. И убеждал Бадру, что, если он не вступит в колхоз, то пострадают его дети, исключат их из техникума, могут и всю семью выслать, репрессировать. При этом, по свидетельству Чаримхан, Танаса мучила совесть, ибо он не мог оказать иной помощи;

бессмысленно было идти http://apsnyteka.org/ против течения. А Бадра настаивал на своем и говорил горькую правду: «Если не тебя, кого же мне еще слушать, Танас, но я хочу, чтобы меня поняли: большинство из тех, которые объединились в колхоз, бездельники, тунеядцы... Не обижайтесь, но, руководя селом, вы не знаете, в каком направлении оно движется;

без разбору в одну кучу собираете крестьян. Не сердись на меня, Танас, но вы, наши руководители пришли и вбили клин между крестьянином и землей» (4;

358-359).

Чаримхан также рассказала, что их «раскулачили»: отняли весь скот, кроме двух коров, отрезали большую часть земли, в том числе фруктовый сад, виноградник, пашню и т. д. Словом все, что было создано честным трудом нескольких поколений, уничтожено за один день. Чаримхан, обращаясь к детям, говорит: «Ваш отец и я боимся появления гостя в нашем доме. Ибо мы не можем его достойно встретить, не можем даже поставить стакан вина;

это же позор... Вы учитесь,., вам нужна помощь...даже деньги на дорогу вам не можем дать...» (4;

360).

Лаган и Мачич пожалели родителей, но ничего не смогли изменить. Внутреннее состояние Бадры и Чаримхан отразилось и на их внешнем облике. Лаган вспоминает об отце: «Когда отец вошел, мы заметили, что он за это время изменился до неузнаваемости. Он отпустил бороду, которая слегка уже отдавалась сединой... Возможно, поэтому его лицо казалось продолговатым... Взгляд был мрачным...» (4;

361).

В воспоминаниях Лагана приводится интересный эпизод, связанный с парой быков.

Бадра вынужден был сдать быков в колхоз, но они не вынесли «колхозной каторги»

и сбежали домой. О них рассказывает сам Бадра Лагану и Мачич: «... Вечером я решил принести немного хвороста... и вышел из калитки;

за забором стояли мои быки и... смотрели в сторону двора. Некоторые потеряли чувство привязанности, даже скотина помнит свой дом... Я пожалел быков, сперва думал загнать во двор, но потом, чтобы не провоцировать кривотолки,...решил все-таки погнать в сторону общего (колхозного) хлева. Несчастные быки не хотели возвращаться туда... будто их вели в бойню... Общий хлев сторожил известный тунеядец и бездельник Хфар...

Когда он увидел меня с быками, сказал обвинительным тоном: “... где же они были, с полудня я их ищу, может быть, ты их использовал в перевозке дров;

ты до сих пор не понял, что эти быки тебе больше не принадлежат!” Думал кинуться на него с топором и наказать, но решил — не стоит мне опускаться до этого негодяя... Но, заглянув в хлев, обнаружил грязь, видимо, дождевая вода попадала внутрь... А в кормушках было пусто, скот нервничал... По правде говоря, увиденное поразило меня, будто ножом проткнули сердце. Когда быки находились дома, каждый вечер я давал им кукурузу, потом они до утра могли есть чала (кукурузную солому), ею была полна кормушка... А теперь что: они стоят в грязи и голодные! “Если хлев не будете убирать и корма не будет, то весь скот погибнет!..” — не выдержал я и жестко предупредил Хфара. А тот спокойно ответил: “Раз пригнали сюда скот, вы и будете обеспечивать его кормом всю зиму!” “Значит, у тебя, Хфар, нет проблем, ибо ты никогда не имел скота и не заготовлял чала!” — сказал я. “Вот, вы, некоторые http://apsnyteka.org/ привыкли делить все на свое и чужое... Бадра, ты интересуешься только о своей собственности, а об общем не думаешь!” — начал поучать меня Хфар. А он, видимо, где-то успел выпить, еле на ногах стоит... Как случилось так, что этому негодяю и тунеядцу Хфару... поручили весь скот сельчан?.. Вы образованные люди, умеете читать и писать, скажите мне, почему совершается такая несправедливость?» — спросил Бадра Лагана и Мачич, будто они в чем-то виноваты (4;

361-363).

В повести Б. Шинкуба «Чанта приехал» встречаются аналогичные ситуации и образы, но там события иногда описываются с определенной долей юмора. Рассказ ведет главный герой Чанта Чрыгба. Старик не только вспоминает предшествующую жизнь, но и духовно переживает, осмысливает ее. Любопытны размышления персонажа, сидящего в полуразрушенной дедовской пацхе, они отражают некоторые сложные и противоречивые явления жизни советской деревни 30-х годов. Так, Чанта, радуясь определенным успехам земляков-лашкытцев в сельском хозяйстве, с огорчением отмечает, что в селении скота стало меньше. «В чем же дело?» — этот вопрос беспокоит его. «Говорят, что места не осталось для пастбищ и кормовой базы нет — всюду чайные, табачные плантации и сады» (146). Чанта чувствует, что не в пастбищах дело, а «есть более глубокие причины», отрицательные последствия которых стали более ощутимыми в последующих десятилетиях. Как свидетельствует старик, в годы его молодости жили прекрасные пастухи — трое братьев Мдаровцев. В Лашкыте одни они имели до «тысячи голов коз и овец», сами пасли их, никого не нанимая. Они не были грамотными, но в своем деле «держались на тысячелетнем опыте». Чанта вспомнил судьбу старшего из братьев — Шагуа и разговор, который состоялся тогда на заседании сельсовета (протокол заседания вел Чанта). Диалог небольшой, но он необычайно ярко подчеркивает психологию и характер двух резко отличающихся друг от друга персонажей — пастуха Шагуа и лодыря Хизана, «нацепившего на себя командирскую портупею».

«Шагу объявили:

— Мы лишаем тебя голоса.

Он не понимает, что это значит — лишить голоса.

— Как вы можете это сделать? Даже осел мой и тот имеет голос, — говорит он...

— Ровно через неделю пригонишь своих коз сюда во двор... Шагу сердится, кричит:

— Я буду жаловаться!..

— Тебя к свету тянут, а ты, дурак, упираешься, одичал в лесу. Выйдешь из леса — и от тебя по крайней мере не будет нести козлом, — (громко говорит задиристый Хизан. — В. Б.)» (117).

http://apsnyteka.org/ Хизан далек от понимания искренней преданности Шагуа своему делу, он сам непутевый человек, тунеядец, как говорил Шагу, «учит людей жить по-новому, а сам только и умеет трепать языком».

Шагу не выступает за или против какой-либо власти, он, не противясь, передает народу свой скот, но при этом говорит, обратившись к односельчанам: «Уважаемые односельчане, не чужими руками вырастил я свой скот, но если есть такая нужда, то я не пожалею его... Берите на здоровье! Одно прошу только — не поручайте мой скот таким людям, как Хизан, иначе он весь передохнет» (148). В итоге все это закончилось трагедией: Шагу бросил свое любимое дело, но сильно тосковал по нему, по горам и умер, заболев малярией.

Сейчас Чанта Чрыгба понимает допущенные тогда недостатки. В своем монологе он отмечает: «Сплоховали мы тогда все, и я тоже, не разобрались в человеке, лишили его голоса, причислили к чужакам да еще насмехались над ним, а такого пастуха, как он, где найдешь сейчас?» (149) Образ Шагуа можно рассматривать в одном ряду не только с образом Бадры, но и с образами многих героев «Рассеченного камня», например, Бежана, пастуха Джомлата Садзба и его сыновей (о них еще скажем ниже) и других. Хизан же напоминает таких персонажей романа, как Хфар, Халти, Руща и т. д.;

они — бездельники и лодыри, не приспособленные к труду, любят много говорить и выдавать себя за истинных поборников новой жизни;

за их спиной нет ни крепкого хозяйства, ни коров, ни овец, ни коз;

им нечего терять. Именно подобные люди часто занимали чиновничьи посты;

и по их вине репрессировано или погибло большое количество настоящих крестьян.

Бадра не унимался и обвинял представителей сельсовета: «Я никак не пойму руководство села, которое доверило Хфару народное добро, будто не знает, кто он такой!» (4;

363). Далее Бадра еще более открыт, он ясно выражает свое отношение к происходящим событиям. Он не приемлет насильственного включения крестьян в колхоз, считает, что этот процесс должен проходить на добровольной основе. Более того, по его мнению, необходимо дифференцированно подходить к крестьянству, ибо одни крестьяне трудятся добросовестно от зари до зари, в работу они вкладывают всю свою душу, другие, наоборот, избегают физической нагрузки, любят прохлаждаться в тени, никогда не держали плуг, не сеяли и не собирали урожай. Зато они живут припеваючи за счет чужого труда. «И разве можно и тех, и других объединять в один колхоз?» — этот вопрос постоянно волнует Бадру.

Лаган переживал за отца;

он решил смягчить ситуацию и успокоить Бадру: «В таком случае каждый получит то, что заработал. И зачем столько нервничать по этому поводу?» (4;

363).

Лаган слишком молод и не совсем понимает общественно-политические процессы, происходящие в стране, хотя уже кое-что мог бы и знать. В данном случае упрек отца сыну был уместен. «Ей, дад,...ты разговариваешь так, будто не рос в крестьянской семье! Ты легко рассуждаешь о крестьянском труде! Могут настать http://apsnyteka.org/ такие времена, когда крестьянину-трудяге надоест работать... как и другие, найдет какое-нибудь более легкое и выгодное занятие,., или покинет село!.. Так, знай, с того дня, как крестьянин перестанет работать на земле, земля тоже начнет охладевать! А такая земля не удержит молодежь, которая в итоге оставит деревню...

Заброшенные дома, запустение, — вот что ждет наши села... Ей геди,.. кажется за нас, крестьян взялся рыжий человек с дурным глазом;

он был врагом и героя Абрскила, а сейчас меня не оставляет в покое» (4;

363-364).

В речи Бадры «рыжий человек с дурным глазом» олицетворяет зло, по словам персонажа, он ненавидит человечество, кровожадный, любит только себя. Этот образ фольклорного происхождения. Согласно преданию об Абрскиле, герой уничтожал рыжих людей с дурным глазом, ибо они наносили большой вред народу, мешали ему нормально жить.

Лагану и Мачич не понравился разговор отца, они заключили, что он болен. Лаган вспоминает былые времена при жизни деда;

в семье царила иная атмосфера. Часто приходили гости, соседи, вечерами коротали время у очага, рассказывая сказки, предания и разные истории, пели песни. А теперь, как казалось Лагану, со смертью Бежана безвозвратно исчезли многие прелести очага предков. Лаган, как и Мачич, еще не понимает, что Бадра не болеет (физически), а переживает за судьбу крестьянина, очага, хотя он интуитивно чувствует, что отец далеко заглядывает в будущее и «видит что-то ужасное впереди». Лаган размышляет: «Но кого отец имеет в виду, когда говорит о рыжем человеке с дурным глазом? Время изменилось, а правдивому, честному человеку, как мой отец,...трудно перестроиться и смириться с новым способом хозяйствования... Может быть, образ рыжего человека с дурным глазом олицетворяет все те несправедливости, вызванные [новой] жизнью. Жалко, очень жалко отца, его нельзя одного оставлять именно сейчас!.. Я могу бросить техникум, возвратиться в село и помогать отцу по хозяйству... Но и это может приумножить его переживания, стать еще одним ударом для него...» (4;

366). Важно, что сын жалеет отца;

жалость здесь выступает как нравственная категория, мера оценки ситуации. Следовательно, не напрасны были старания деда Бежана. Чувство жалости еще сильнее проявилось на следующий день, когда рано утром «обобществленные» быки опять сбежали с колхозного хлева и пришли домой.

Радости Бадры не было предела, он ласкал их, разговаривал с ними. Свидетель события Лаган не выдержал и прослезился, он давцо не видел быков Чапща и Худапща и, последовав примеру отца, тоже начал гладить их по шее. Интересно то, что один из них злобно посмотрел на Лагана, не признав его. Видимо, быку показалось, что Лаган тоже из тех «новых», которые загнали его в чужой грязный хлев, где плохо кормили. «Видишь, тебя быки приняли за чужого! Боже мой, и скот стал заглядывать в душу человека! — воскликнул Бадра» (4;

367).

История с быками напоминает аналогичный эпизод из романа грузинского писателя Г. Робакидзе «Убиенная душа». В нем читаем: «Крестьянин не мог приспособиться к колхозу, да и не только крестьянин — даже скот. Бык взламы http://apsnyteka.org/ вал своими мощными рогами дверь коровника, покидая коллективные ясли, и рвался на свой привычный двор. Комсомольцы преследовали его, охаживали плетьми. Вернувшихся домой животных дети встречали ласково, с сияющими от радости глазами. Глаза быка наполнялись слезами» (150).

В конце диалога с сыном Бадра сказал: «Одно прошу у Бога: оградить моего единственного сына, наследника (сыан-шьап) от рыжего человека с дурным глазом!..» (4;

368). Невольно вспоминаются строки из «Баллады о свободе» (1984) Ф.

Искандера, адресованные сыну:

Сын мой, время уходит мое, твое еще не пришло.

Нет основания полагать, что ты не застанешь зло.

Но я не хочу, чтобы ты продолжал столетнюю эту войну, Где бочки клевет катит клеврет и жизнь всегда на кону...

...Из самого пламени я кричу, но не сочтите за бред, За выслугу лет Бога прошу сыну белый билет!..

...Господи, для сына прошу: это тебе по плечу!

Честным, но непричастным войне сына видеть хочу!

Но если честность сама по себе уже невозможна там, — Сын мой, я на другом берегу.

Мужчина решает сам (151).

В последующих главах второй книги романа «Рассеченный камень» писатель не упускает из вида образ Бадры. «Двойник» автора — Лаган в своих воспоминаниях постоянно возвращается к нему, ибо с ним связано многое, через него показываются характерные черты эпохи коллективизации сельского хозяйства.

Лаган продолжает насыщать свое повествование диалогами с отцом, которые способствуют раскрытию тайн внутреннего мира героя. Читатель все больше и больше убеждается в искренности Бадры, в правдивости его речи. Порою Бадра высказывает пророческие слова;

его мысли философичны и историчны. А Лаган еще не может критически анализировать события, делать соответствующие выводы. Но скоро, когда сам почувствует давление идеологизированной, репрессивной системы, он вспомнит об отце и других духовно близких ему людях.

Словом, в образе Лагана мы видим динамичный образ формирующейся личности, которая пытается сохранить преемственную связь поколений в сложных исторических условиях. Но пока Лаган по-своему оспаривает доводы отца, которые в сущности отражают действительность. Однажды Бадра сказал: «С недавних пор я стал замечать, что в нашем селе начали происходить какие-то странные события: что-то растет число людей, которым выражено недоверие;

одних обыскивают, обвинив в сокрытии оружия;

других вызывают в город и говорят, что они укрывали абреков, а третьих подозревают в антиколхозной пропаганде!..

http://apsnyteka.org/ — Ну и что плохого в этом, если село ограждают от зла, вы же с радостью должны воспринимать это? — [сказал Лаган, прервав отца].

— Как можно подозревать крестьянина, который, не покладая рук, трудится на земле, это ни к чему хорошему не приведет, дад Лаган!.. [продолжил Бадра]» (4;

383). И далее он повел разговор о Руще — одном из инициаторов гонения на крестьян села и призвал сына не связываться с ним. Отец и сын по-разному воспринимают личность Рущи. Если Бадра негативно относится к Руще, считая его негодяем, то Лаган называет его своим другом, с которым он рос и учился в школе.

По характеру Руща близок к таким персонажам, как Хфар, Халти и другим, у которых нет ни чести, ни совести. Видимо, сиротское детство оставило темный след в его психологии;

его воспитала мачеха. Если были бы живы родители, то, возможно, Руща стал бы незаурядной личностью, ибо он обладал такими качествами (был стройным, красивым, целеустремленным и напористым парнем, прекрасным наездником и танцором и т. д.), которые выделяли его среди сверстников. Но у него был невыносимый характер: нормы Апсуара для него не существовали, он ставил себя выше других, любил командовать над другими, ходить в лидерах, короче говоря, он болел «неизлечимой болезнью» — манией величия. Эта «болезнь» помогла ему «выбиться в люди»: уехав в город Очамчиру, стал милиционером;

женившись по расчету на племяннице начальника районного отдела внутренних дел Сарапиона Пахваловича, повысил свой статус: избран председателем сельской комсомольской организации;

назначен председателем колхоза в родном селе, хотя он ничего не смыслил в сельском хозяйстве, никогда не держал плуг, не выращивал кукурузу и т. д. Заняв чиновничьи посты, он устроил гонения на крестьян, по его вине была уничтожена прекрасная семья пастуха Джомлата, многие сельчане пострадали от него. Для репрессивной машины, идеологической системы нужны были именно такие «самоотверженные»

исполнители политического заказа, которые ради своей карьеры могли пойти на все: заключать в тюрьмы или уничтожать ни в чем неповинных людей. Однако «болезнь» Рущи привела его к трагическому концу. Та же репрессивная машина, карательным винтиком которой он являлся, прошлась по нему: Рущу сняли с поста председателя колхоза, тем самым унизив его, задев его самолюбие. В итоге он сошел с ума и повесился, ибо он не хотел оказаться в руках «вооруженных людей в форме», к которым сам же не раз посылал «неблагонадежных» крестьян.

Бадра — внутренне свободная личность, он — не идеологизированный человек, в своих действиях руководствуется вековыми традициями народа, нормами Апсуара.

Поэтому объективную реальность герой воспринимает через призму Апсуара, как она есть, и дает ей, как уже показывали, адекватную правди вую оценку, хотя часто эмоциональную. В нравственном отношении он стоит намного выше, чем, например, Кацман, Сарапион Пахвалович, Руща, Зафас, Хфар, Халти и т. д. Он не одинок, его взгляды так или иначе разделяют многие крестьяне, http://apsnyteka.org/ в том числе Миха, Саид, Джомлат, Сит, Андрей Лазба и другие. Острое чувство несправедливости — одна из важнейших черт характера Бадры. Он переживал не столько за себя, сколько за других крестьян, честно и усердно работающих на земле, ибо благодаря таким труженикам народ всегда выживал, развивался. Бадра пытается защищать их на разных уровнях: на собраниях, в диалогах с другими персонажами. Но он не в силах что-либо изменить, потому что процесс коллективизации сельского хозяйства и «раскулачивания» проходил под руководством новой власти, против которой Бадра и не выступал. Однако герой, сам не подозревая, фактически противопоставил себя государственной машине, которая не прощала критику в свой адрес, не простила и Бадре, временами вспоминавшем «рыжего человека с дурным глазом», постоянно преследующем его.

В повествовании Лагана значительное место занимает история семьи прекрасного пастуха Джомлата Садзба и его трех сыновей, она непосредственно связана и с Бадрой, ибо судьба семьи Джомлата — это и судьба самого Бадры, который искренно, болезненно воспринимает трагедию замечательных пастухов. Заметим, что Лаган, вспоминая этот трагический эпизод, сам не рассказывает о событиях, свидетелем которых не всегда он был, а предоставляет слово своему отцу и брату Джомлата Ситу — именно перед их глазами разворачивались действия. Тем самым, как уже не раз говорилось, автор усиливает историчность событий, описанных в романе.

История семьи Джомлата — это одна из ярких страниц романа «Рассеченный камень», которая раскрывает особенности исторических процессов, происходивших в абхазской деревне в 30-е годы, характерные черты многих персонажей (Бадры, Сита, Джомлата и его сыновей, Рущи, Сарапиона Пахваловича, Кацмана и др.), затрагивает проблему внутреннего раскола в обществе, причиной которого, как выражается Бадра, является тот «рыжий человек с дурным глазом».

Завязка рассказа о семье Джомлата началась с предложения ему сдать весь свой скот (сотни и тысячи голов), взращенный двумя поколениями, колхозу. Стадо находится на горном пастбище, с ним трое сыновей Джомлата, которые продолжают пастушеские традиции предков.

Джомлата, как и некоторых сельчан-«кулаков», вызвали на общее собрание крестьян деревни, на котором развернулась острая дискуссия. В центре внимания — вопрос «раскулачивания» пастуха. Собрание показало, что большинство населения (кроме, конечно, таких людей, как Кацман, Руща, Сарапион и т. д.) не было готово к «самораскулачиванию» и утверждению беспредела на селе. Речи героев раскрывают внутренний мир, взгляды персонажей. Вот отрывки некоторых выступлений персонажей:

Секретарь [Очамчирского] райкома партии Кацман Ахалиевич: «Короче говоря, так сказать, в этой деревне кулаки лучше поработали, чем руководители села, коммунисты и комсомольцы!.. Мы не смогли добиться того, чтобы число крестьян, http://apsnyteka.org/ вступивших в колхоз, преодолело 30-процентный барьер... Мы пригласили на собрание семерых крестьян, но кроме Джомлата Садзба никто не пришел. Он не скрылся, сидит здесь;

...мы с тобой уже третий раз встречаемся,...и не можем каждый раз упрашивать тебя как ребенка. Так знай...если ты не подчинишься решению... собрания, то сегодняшний день будет последним в твоей жизни... У тебя более тысячи коз и овец, почему? Партия и народ еще раз идут тебе навстречу;

сдай свой скот колхозу, сегодня тебя лишат голоса и ты никому не сможешь пожаловаться!.. Возможно, ты со своей семьей будешь выслан!» (4;

399-400).

Племянница Джомлата Мактина (обращаясь к собравшимся):«... Неужели среди вас нет мужчины?!.. Одному из вас угрожает опасность, а вы словно в рот воды набрали... Слыхано ли было, чтобы человека убивали за нажитое собственными руками добро?!..» (4;

400).

Почтенная женщина среди сельчан Марта: «... Разве вы не видите, что, деля вас на бедняков, середняков и кулаков, стравливают друг на друга?!..» (4;

401).

Джомлат Садзба: «С тех пор как знаю себя, я являюсь пастухом,...постоянно в горах со скотом... Я вижу здесь моих ровесников, старых друзей, например, Бадру, Смела, Алхаса,...Миху... Вы видите, в каком положении я оказался, хочу спросить: что я плохого сделал, если никого не убил, никого не ограбил... За что же я должен пострадать?! Хорошо, пусть я погибну,...но почему моя семья может быть выселена?.. [Обращаясь к Руще, обвинившем его в антиколхозной деятельности:] Аа, это ты, Руща, сын Елкана, прервал меня?.. Одно только слово скажу тебе, дад: ты еще сам своим трудом не заработал тарелку мамалыги и не принимал гостя, никогда не пас коз и овец... Откуда тебе знать труд пастуха? Если ты был бы таким хорошим, то не довел бы очаг твоего отца до разорения, плачевного состояния... Но придет время, когда все узнают, что ты за человек!..» (4;

402-403).

Бадра: «... Джомлат и я ровесники и друзья... Он еще был мал, когда его родители умерли. После того как единственная сестра вышла замуж, Джомлат один остался дома. Родители не успели нажить состояние... Нанялся пастухом у какого-то Едгияца из Ахуцы, который имел большое количество коз и овец. Пять лет работал Джомлат, в итоге, домой он пригнал шестьдесят коз с козлятами,... поголовье которых со временем увеличилось в несколько раз. Каждое лето он гнал скот в горные пастбища, а с наступлением холодов, спускался в ущелье... Уважаемые односельчане, не всякий человек может стать пастухом... Дело, за которое когда-то взялся Джомлат, дало хорошие результаты;

он нашел источник успеха, узнал многие секреты природы: в горах он получил благословение божества Ажвейпша Жвейпшыркана, а на приморье, равнине — Айтара. У Джомлата трое сыновей, он им передал свой богатый опыт, теперь они прекрасные пастухи...

Так за что же должен пострадать Джомлат?..» (4;

404-405).

Халти (сразу после выступления Бадры): «Вот перед вами кулацкое отродье [Бадра]!

http://apsnyteka.org/ Видите, как они [Джомлат и Бадра] друг друга защищают!» (4;

405).

Студент четвертого курса Московской сельскохозяйственной Академии имени Тимирязева Андрей Лазба: «Как и вы все, я тоже знаю Джомлата... Кому-то захотелось причислить его к кулакам, но он не кулак, а величайший труженик;

за что же лишать его голоса?.. Допустим, Джомлат, согласившись с вами, передал свое многочисленное стадо овец и коз колхозу, спрашиваю вас: вы в своей среде сможете ли найти таких одаренных скотоводов? Ваш колхоз еще не сформировался, вероятно, не справитесь с таким большим стадом, оно погибнет. Почему вы не думаете об этом?.. Разве будет легко крестьянина, тысячелетиями связанного с определенным типом и способом хозяйствования, перевести на новый, еще не испытанный вид хозяйствования?.. Товарищ Кацман, тебе должно быть известно, что многие колхозы, искусственно (насильственно) созданные, распались? Не обижайся, но мне кажется, что тебя больше беспокоят проценты, хотя разве мало, если число крестьян, вступивших в колхоз, составляет 30 процентов... В нашем селе нет кулака — классового врага трудящихся. Ты, Кацман, со своими сторонниками решил середняка сделать кулаком...» (4;

409-410).

В итоге собрание не проголосовало за лишение Джомлата голоса. Надежды Кацмана не оправдались, он обвинил всех в саботаже. Слушая резкие речи ораторов, Кацман думал не о судьбе крестьян, а о своей собственной карьере. Он понимал, что в райкоме партии ему не простят провал собрания;

и вряд ли его, третьего секретаря райкома, повысят в должности. В данном случае автор использует внутренний монолог персонажа, как средство раскрытия характера. Кацман думает: «... Могут вызвать в бюро райкома за невыполнение партийного задания. По правде говоря, не хотелось бы, чтобы в наше сложное время на меня положили глаз! Бывшая моя жена, черт бы ее побрал, камня на камне не оставляет, без конца подает жалобы на меня. А нынешняя — княжеского происхождения, как назло, ее дядя (брат отца), чтоб он провалился, эмигрант и живет в Париже... Трудно сказать, что будет, если узнают обо всем этом!.. Не надо было мне соглашаться, когда поручали курировать это село... Как говорит Сарапион Пахвалович, “это село — гнездо кулаков!” Чего же я жду, лучше позвонить начальнику [отдела внутренних дел], и через полчаса он здесь будет. Придется использовать насильственный метод, в таком случае без органов не обойтись. Джомлат, ты сейчас чувствуешь себя победителем, но если ты попадешь в руки Сарапиона, он в два счета скрутит тебя!.. Хорошо, что я сблизился с Сарапионом, он имеет доступ к Берии, от которого получает поддержку. Поэтому все члены бюро [райкома партии], в том числе и первый секретарь, боятся его...» (4;

407-408).

Антитетичность образов героев очевидна. Открытое противопоставление персонажей, усиление конфликта — характерная черта второй книги романа «Рас сеченный камень». Только речь здесь идет не о четком и жестком разделении героев с идеологических, классовых позиций, когда в одном ряду — «идеально положительные» персонажи (бедняки, комсомольцы, коммунисты и т. д), http://apsnyteka.org/ борющиеся за утверждение «новой» социалистической жизни, создание колхозов, в другом — «отрицательные» (кулаки, князья, дворяне, попы и др.), которые всячески препятствуют претворению в жизнь новых порядков, коллективизации сельского хозяйства. Такой способ раскрытия характеров был присущ почти всем эпическим произведениям о коллективизации сельского хозяйства, потаившимся в абхазской литературе, да и в других литературах народов бывшего СССР в первой половине XX в. (например, повести В. Агрба «Рождение колхоза “Вперед”» и С. Чанба «Сейдык», роман И. Папаскира «Женская честь» и т. д.). В «Рассеченном камне» структура образов персонажей более сложная, шбо была сложна и противоречива сама жизнь 30-х годов. Об этом свидетельствуют и символические образы Рассеченного камня, «рыжего человека с дурным глазом», очага и т. д.

Кстати, на этом общем собрании крестьян присутствовал Лаган, который еше не был готов выступить в поддержку той или иной стороны, хотя было очевидно, что он всей душой симпатизирует взглядам Бадры, Андрея Лазба, Джомлата, Мактины, Марты и других. Именно после этого собрания, когда на селе появился Сарапион на черной, как ворон, машине (ему, видимо, позвонил Кацман) для ареста Джомлата, произошел резкий перелом в сознании Лагана, он почувствовал какое-то просветление разума и увидел, по словам самого же повествователя, «врага Абрскила, ненавистного рыжего человека с дурным глазом, о котором временами вспоминал отец». «Куда бы я ни оглянулся, — говорит Латан, — я чувствовал его пронизывающий взгляд, слышал какое-то шушуканье;

напрасно я прочищал глаза рукой, он никак не исчезал, продолжал смотреть на хеня проницательным взглядом этот рыжий человек с дурным глазом» (4;

414). Теперь он больше понимает своего отца Бадру, от которого потом узнает о трагической гибели семьи Джомлата.

Арест Джомлата Бадра воспринял как собственное горе. В тюрьме над стариком пастухом издевались, били, пытали. Такого позора он никогда не переносил.

Полуживого, в разорванной одежде его выпустили оттуда. Выпуская из тюремного ада, сарапионовцы, предупредили: «Выбирай: или сдаешь весь свой скот, кроме двух коров, и вступишь в колхоз, или со всей семьей будешь сослан в Сибирь».

Джомлат еле дошел до дома, попросил невесток к раннему утру приготовить еду на дорогу. Еще было темно, когда Джомлат и его старший брат Сит оседлали коней и отправились в сторону гор. Они шли на пастбище, где пасли стадо сыновья Джомлата. Заметим, что о последних днях жизни Джомлата рассказывает Сит — свидетель трагических событий. Как не раз убеждались, такие рассказы очевидцев неоднократно встречаются в романе «Рассеченный камень», они не выпадают из композиционной структуры произведения, а наоборот, обо гащают ее. К тому же, рассказы-вставки способствуют более широкому, углубленному раскрытию особенностей исторического процесса 20—30-х гг., характеров героев эпохи. Смерть Джомлата встревожила не только Бадру, но и Лагана, односельчан. Самоубийство Джомлата — это своеобразный протест против жестоких новых порядков, которые вводились в жизнь с помощью силы. Рассказ http://apsnyteka.org/ Сита сложен, в нем важное место занимает речь Джомлата, ею постоянно прерывается повествование самого Сита. За короткое время Джомлат осмыслил многое. Он не ожидал, что советская власть, на которую он возлагал большие надежды, унизит, оскорбит его — честного труженика, навесит на него ярлык «врага народа»;

он разочаровался в ней, ибо власть изменила народу. Однако что-то странное происходило с властью;

однажды ситуацию так объяснил дядя Лагана Танас — председатель сельсовета в диалоге с Бадрой: «До последнего времени мы знали, что органы (милиция. — В. Б.) работают под руководством партии, а сейчас они поменялись местами: руководство перешло к органам. С нами, советскими работниками, совершенно не считаются, будто мы лишены голоса, или нас вообще нет. Говоря откровенно, Бадра, трудно стало честно служить народу...» (4;

468).

В тюрьме Джомлата били как собаку, били за то, что был одаренным скотоводом.

Он, воспитанный в духе Апсуара, не мог перенести такого позора. Даже в старину князья не могли отхлестать плеткой крестьянина, ибо он мог отомстить. После освобождения из тюрьмы, Джомлат не мог оставаться дома, его тянуло в горы, к чистым родникам и рекам, где он чувствовал себя свободно и легко. Горы для него священны, а низйна, как ему уже казалось, кишит змеями.

Когда Джомлат рассказал сыновьям обо всем случившемся, чувство мести охватило их, но они сдержались. Ради спасения отца сыновья согласились передать колхозу почти все стадо (1500 голов) и через два дня погнали в село коз и овец. В сельсовете председатель правления колхоза Руща (он еще был жив) обошелся с ними не по человечески;

братья, воспитанные «по-спартански», могли уничтожить негодяя Рущу, но они опять сдержались. Сыновья Джомлата не подвели отца, они вели себя достойно, мужественно и этично. Самое ужасное произошло после: милиция попыталась арестовать сыновей Джомлата, но не смогла: братья ушли в абреки. А за Джомлатом в горы Сарапион послал милиционеров, чтобы они арестовали «врага народа». Когда они появились, Джомлат понял, что и с сыновьями не все в порядке, но он, не сопротивляясь, пошел с ними;

однако старый пастух просчитал свои последующие шаги. По дороге он оторвался от милиционеров и быстро начал подниматься вверх, а те начали стрелять в него, но Джомлат успел добраться до вершины скалы;

лоскутные тучи то закрывали, то открывали его. Рядом — обрыв, а внизу — глубокое озеро. Сит, следовавший за милиционерами, почувствовал, что брат задумал что-то ужасное, однако невозможно было что-либо изменить. И вдруг Джомлат громко и четко заговорил. Его голос эхом разносился по горам.

Ошеломленные милиционеры перестали стрелять и в оцепенении смотрели вверх.

Пастухи из ближайших пастбищ, услышав выстрелы, начали стекаться к месту событий. Писатель придает важное значение речи Джомлата, которая свидетельствует о том, что старец мудр и прекрасно владеет ораторским искусством, аналитическим умом. Через эту речь, объемом в несколько страниц, автор выдвигает определенную концепцию исторических событий 30-х гг., которую он считает правильной. Короче говоря, писатель говорит устами своего героя Джомлата, а его «двойник» — юный Лаган — http://apsnyteka.org/ всего лишь слушатель рассказа Сита, но он, как и его отец Бадра, с болью воспринял смерть пастуха. Кроме того, гибель Джомлата оказала сильное воздействие на мировоззрение будущего поэта (Лагана).

Речь Джомлата образна, метафорична, эмоциональна и философична. В поэтическом отношении она представляет большой интерес. Речь состоит из нескольких частей: одна часть адресована милиционерам, другая — Ситу, третья обращена к горам. В комплексе все они посвящены сложившейся критической политической, экономической и духовной ситуации в стране, в частности в деревне.

Обращаясь к милиционерам, преследующим его как «врага народа», Джомлат говорит: «...Вы, преследующие меня,...зачем стреляете? Может быть, по поводу какой-то радостной вести?.. Или из-за того, что я ушел из низины, поросшей бурьяном, и поднялся вверх, поближе к небу?.. Вы жалкие люди! Приходило ли вам в голову осмыслить свою жизнь? “Арестуйте его, арестуйте того!” — с таким приказом отправляет вас на задание ваш начальник-кровопийца. Вы, как волки, неожиданно набрасываетесь на невинного человека. Арестовываете его и бросаете в тюрьму. Вы не хотите знать, в чем его обвиняют, вы даже не обращаете внимания на плачущих его детей... Заключив его в тюрьму, вы спешите в ресторан, чтобы набить свои желудки и напиться... Знаете ли вы, что вы похожи на деревянный вертел (ажьцэы), с помощью которого вытаскивают из котла вареное мясо...

Вашими руками вытаскивают мясо, и вашу долю мяса ест тот, кто отдает вам приказы, а вертел выбрасывают куда-то в угол, и лежит он там до тех пор, пока снова не понадобится...» (4;

495).

Для Джомлата верх (вершина горы, скалы) — символ божественной истины, чистоты и справедливости. Достижение высоты — это сближение с небом, где обитает Бог.

Милиционеры не смогли догнать Джомлата, ибо эта высота им недоступна, они связаны только с низиной, где творится зло. А горы не любят, когда грубо нарушают их законы, стихию. Пальба из пистолетов в невинного человека, тем более всегда учитывающего эти законы, — тоже нарушение традиционных правил общения с природой, норм поведения в горах. Раньше абхазы (охотники, пастухи и т. д.), как и многие горцы Кавказа, прилежно соблюдали этикет горной жизни (речь идет не о более широком понятии «горская этика»), неотъемлемой части Апсуара, дабы не гневить традиционных языческих божеств Ажвейпш-Жвейпшыркана, Аирга и других. Милиционеры не могут оторваться от низины, которая заросла бурьяном, а где бурьян начал господствовать, там все запущено, не хватает рук настоящего крестьянина-трудяги. На низине начали преследовать именно таких крестьян, жизнь превратилась в ад;

там стали властвовать ложь, лицемерие и «деревянный вертел», подонки и кровопийцы, которым стали мешать тысячелетние традиции и обычаи народа, Апсуара. От такой деградирующей низины и ушел Джомлат. Он стоит на вершине скалы (она тоже ассоциируется с камнем), символизирующей вечность, чистоту и мощь духовного начала.

http://apsnyteka.org/ Далее Джомлат, смотря сверху вниз, дает характеристику событиям, которые развернулись на «низине»: «Когда мы, трудящиеся, получили свободу... начали работать... с удвоенной силой,., но наша радость продолжалась недолго... На светлых,., добросовестных людей, которые являются солью земли, положили глаз,., навесили на них ярлык “врага народа”, “кулака”... Каких-то крестьян с семьями выселяют в Сибирь на погибель,... других сгнаивают в тюрьмах, третьих, видимо, “самых опасных”, увозят куда-то, а потом объявляют, что они, мол, покончили жизнь самоубийством. О, боже, что же случилось такое, чтобы человеческая жизнь потеряла смысл, цену?!» (4;

496).

В другой части речи, обращенной к горам — свидетелям тысячелетней истории абхазов и других горских народов Кавказа, мудрый старик сжато, но емко раскрыл суть философии истории горцев XIX-XX вв., описал судьбу традиционной культуры абхазов, показал их философские взгляды на взаимоотношения человека и природы. «О, вы, мои родные горы!.. Бог сотворил вас так, что вы постоянно стоите на ногах, свысока смотря на землю!.. Вы знаете, что скоро будете окутаны трауром, хотя это скрываете от нас!.. Мы, горцы Кавказа, воспитанные вами... подняли оружие, когда обрушилась на нас жестокая сила;

... десятилетиями горцы проливали кровь, она текла словно река. Потом, когда они поняли, что им не осилить врага, тысячами выселились [в Турцию]. Вы молчите, но вам известно, сколько было утоплено в море махаджиров (депортированных). Когда провозгласили свободу (после Октябрьской революции 1917 г. и создания Абхазской республики в 1921 г. — В.

Б.), вы сняли траур, посветлел ваш взгляд,...и радости нашей — ваших детей, не было предела;

мы воспевали новую власть, но все мы оказались обманутыми. По вашему взгляду видно, что вы понимаете сложившуюся нынешнюю ситуацию;

вы также знаете, что нас ждет завтра, но не говорите об этом. Своим молчанием вы, видимо, предупреждаете нас: “Вы сами должны понять ситуацию, в которой оказались!”...

О, мои горы... Я не прошу вас объяснить, почему вы обижены на нас;

вы сами видите, что мы перестали проводить традиционные моления, посвященные вам...

Мы постоянно гневим божество Ажвейпша-Жвейпшыркана (152), скоро забудем и об Аирге (153)...Если спрашиваешь внуков: какие божества они знают? — они начинают смеяться. “Нет ни Бога, ни святилищ, все это ложь!” — так воспитывают их учителя.

О, родимые горы, наши предки так высоко чтили вас, что создали... специальный охотничий язык154, на котором они говорили только в горах... Мы за короткий период времени забыли этот язык;

и когда вы видите охотника, вы уже http://apsnyteka.org/ не радуетесь ему... Раньше мы бережно относились к горным родникам,...не http://apsnyteka.org/ загрязняли их... А в ваших быстрых горных реках мы никогда не купались, раздевшись до гола;

в таком же виде не появлялись под ясным горным небом, ибо (согласно религиозным соображениям) так вести себя не положено было!

О, вы, святые горы,...мы приводили к вам только лошадей и мелкий рогатый скот (коз и овец)... А сейчас что творится?.. Много мужчин и женщин ходит к вам, они — безбожники,., везде ведут себя как хозяева, гадят где попало, не знают о святых местах,., раздевшись, купаются в любой горной реке, потом без всякого стыда, совершенно голые, загорают под горным солнцем...» (4;

497-498).

Продолжая свою речь, Джомлат также отмечает, что некоторые даже свиней гонят в горы, разбрасывают мусор (бутылки, брнки и т. д.), распивают вино или водку, хотя это запрещается обычаем. По мнению старого пастуха, забвение традиций и обычаев народа, культуры общения человека с природой может привести к экологической катастрофе, к деградации нации, потере нравственности, в конечном итоге — потере Апсуара. Взгляды Джомлата — это продолжение мировоззрения предков, которое формировалось на полирелигиозной основе.

Согласно такому мировосприятию, человек — неотъемлемая часть природы;

и человек, как и природа, — божественное творение. Религиозное сознание предполагает гармоническое сосуществование этих двух элементов мироздания.

Беспокойство Джомлата вызвано тем, что эта гармония начала разрушаться;

между человеком и природой образовалась трещина, которая, благодаря новым порядкам в жизни, постепенно увеличивалась и скоро могла дойти до полного «рассечения».

Система (или власть), отрицающая духовную, культурную основу, ведет общество к катастрофе, деградации народа, к гибели самой системы. В такой ситуации разрушается и очаг предков, являющийся основой этноса;

начинают господствовать зло, лицемерие, ложь, бессовестность и т. д., вытесняются добро, честность, совесть, правда, ибо они кому-то экономически не выгодны. Но до поры до времени...

Как свидетельствует Джомлат, человек, почувствовав свое превосходство над природой, начал, например, совершать «жестокие, опустошительные набеги» в горы, уничтожая все на своем пути: деревья, горы, зверей и т. д. И пастух задается вопросом: «Кто же может остановить эту разрушительную силу, кровавую власть?»

Разрушители и опустошители — в основном «чужие», «пришлые», а «хозяев, которые тысячелетиями грудью защищали эту прекрасную землю (Абхазию. — В. Б.), никто не спрашивает, для них они просто не существуют...» (4;

499). И завершая эту часть речи, обращенную к горам, Джомлат с сожалением говорит: «Я не ослеп и вижу, что вы [горы] обижены на нас — ваших сыновей,... но, несмотря на то что мы можем проявить мужество,., у нас ограничены возможности!.. Нас мало! И мы не едины!» (4;

499). Джомлат остро чувствует положение народа, который под влиянием политических и идеологических факторов, теряет сплоченность, единство, не может сохранить и Апсуара. Значит, ситуация критическая: раскол общества и конфликт между людьми неизбежны.

Может быть, Б. Шинкуба сгущает краски?.. Возможно, но его «двойник» — главный http://apsnyteka.org/ повествователь Лаган — свидетель событий, который, впрочем, не проявляет вандализма по отношению к истории народа 20—30-х гг., эта история полна как трагическими, так и светлыми страницами. Но бывают и такие страницы, о тоторых страшно говорить. Вдвойне ужасно, когда «свои» же (тем более близкие) губят, предают. Не случайно в устах мудрого Сита звучат слова, обращенные к брату Джомлату (они сказаны немного раньше, когда братья после освобождения Джомлата шли в горы): «Вспомни, не чужие люди убили Сасрыкву!» (4;

452). Не случайно в первых главах романа «Рассеченный камень» автор включает песню о герое Нартского эпоса, Сасрыкве, которую исполняет известный на селе сказитель и певец Мамсыр, играя на апхярце. Песня называется «Сасрыква г его тень». В ней поется:

— Знай Сасрыква, — так тень ему грозно вещает, — Нет ни друга, ни брата тебе в этом мире, Даже конь твой и тот твоих братьев вернее...

— Будь неладна! — прервал ее гневно Сасрыква, —... Ты ведь всюду со мной, так неужто еще не узнала:

Нас сто братьев, и все друг за друга погибнуть готовы!

— Да, я знаю, вас сто, — тень ответила тихо Сасрыкве, — Только нет среди них у тебя настоящего друга.

Срок наступит — и станут твоими врагами Те, кого ты за братьев пока почитаешь.

Ибо знай, что повсюду, как тень, неотвязно Вслед за нартами вечно проклятье ступает, — Наберись, если суть его хочешь узнать ты, И терпенья, и мужества... Вот оно, слушай:

«... Чтобы с теми, кто зло им приносит, роднились, Чтоб творящих добро принимали за недругов злейших, Чтоб на свет вместе с ними рождались раздоры и зависть, Чтоб всю жизнь, потешая врагов, меж собою бы грызлись, Чтоб над лучшими из нартов другие бы нарты глумились, Чтоб подлейший из них одерживал верх над честнейшим, Чтобы род их пресекся, а те, кто успел народиться, Истребили бы сами друг друга в кровавой борьбе...

(Перевод И. Бехтерева;

81-82) А в 24-й главе, почти в конце первой книги романа, больной Мамсыр, взяв апхярцу в руки, поет уже завершающую часть Нартского эпоса о смерти Сасрыквы. Согласно песне, героя погубило коварство родных братьев.

Весь сюжет сказания о трагической гибели Сасрыквы выполняет функцию целостного образа-символа, смысл которого усилился с выходом второй книги романа, описывающей сложную жизнь народа в эпоху насильственной http://apsnyteka.org/ коллективизации сельского хозяйства и репрессий. Речь Джомлата созвучна с песней о гибели Сасрыквы. В конце пастух, обращаясь к Ситу, стоявшему у подножия скалы, попросил, чтобы он понял его положение и психологическое состояние. Вместе с тем, Джомлат продолжил свою речь, характеризуя объективную реальность: «... Перед глазами открыто творится зло, но ты не можешь противостоять этому, ты бессилен, тогда не лучше ли уйти из этой жизни? Я не хочу быть свидетелем того, как вчерашний хлебосольный человек, схватившись за голову, садится у очага, боясь появления гостя,., которого не может угостить...

Раньше мужчина мстил за убитого брата, а теперь вместо этого живой брат клевещет на погибшего брата;

так воспитывают его наши руководители, стравливающие людей друг с другом! Не лучше ли ослепнуть, чем наблюдать за отцом и сыном, разговаривающим на разных языках?.. Я спрашиваю: какая жизнь ждет нас завтра?.. Если за правду можешь бесследно исчезнуть, а негодяев начинают возвышать...» (4;

499). Закончив речь, Джомлат бросился вниз, в глубокое озеро. Пастух уверен, что окажется в раю, ибо он всегда соблюдал традиции предков, нормы Апсуара, уважал законы гор, никогда не делал зла другому человеку.

Весть о гибели мудрого старца мгновенно облетела все село, а Сит, выполняя завещание Джомлата, постоянно рассказывал людям о том трагическом дне, слово в слово повторяя предсмертную речь брата.

Гибель Джомлата и убийство его трех сыновей потрясли Бадру. Эти и другие трагические события не могли не повлиять на его здоровье;

он вскоре умер. И в связи с похоронами Бадры, писатель показывает особенности похоронного обряда, одновременно высказывая критические замечания о некоторых недопустимых изменениях обычаев в новых условиях.

Интересно то, что спустя два дня после похорон, четверо милиционеров сарапионовцев на конях приехали в село арестовывать Бадру как «врага народа».

Они подъехали к могиле Бадры, которую убирали близкие, и, даже не посочувствовав им, один из них оскорбительным тоном и с улыбкой на лице сказал:

«... Я не знал его (Бадру), но он, видимо, был заносчивым человеком. Когда он узнал, что его арестуют, зарылся в землю...» (4;

609). Дядя Лагана Елизбар не выдержал и резко ответил: «До чего дожили... вам живых не хватило, решили арестовывать покойников...» (4;

609). Этот небольшой эпизод предупреждает: народ идет по пути нравственной деградации, о чем переживали Бежан, Джомлат, Бадра и другие персонажи, принадлежавшие к старшему поколению.

Лаган — представитель четвертого поколения (если считать от отца Бежана — Азнаура), единственный сын, продолжатель рода, фамилии. Поэтому, после смерти отца, вся ответственность за будущую судьбу очага легла на него. Сохранение преемственности поколений — задача не из легких. Если при жизни отца Лаган меньше думал об этом, то теперь его мысли сосредоточены на родном доме. Он уже достаточно взрослый человек (ему не менее 17-18 лет) и может отвечать за свои поступки. Однако Лаган совершенно отличается от Бежана и http://apsnyteka.org/ Бадры, хотя он перенял от деда, отца и других близких ему людей многое;

главное — герой научился следовать нормам Апсуара, любить родину, народ, национальную духовную культуру, родной язык. Лаган по-своему защищает очаг и Апсуара. Его самого порою раздирают противоречивые мысли;

антиномичность характера и мировоззрения — неотъемлемая черта персонажа, хотя заметим, что она не доводит до внутреннего раскола, раздвоения личности. Лаган еще не имеет богатого жизненного опыта, его сознание не идеологизировано и не политизировано;


кстати, этим отличались Бежан, Бадра, Мамсыр, Сит, Джомлат и другие. Его взгляды формировались не под воздействием официальной идеологии, а под влиянием традиционной народной культуры, Апсуара, фольклора, произведений первых абхазских поэтов, особенно Д. Гулиа и И. Когониа. Его учителями были Бежан, Бадра, сказители и певцы Мамсыр и Чичин сын Чины, преподаватель абхазского языка Тарас Сабыдович, прекрасная русская женщина — учительница Волгина Вера Николаевна, приобщившая его к русской классической литературе, председатель ЦИК Абхазии, писатель Алиас Шматович (его, как и многих представителей национальной интеллигенции, репрессировали) и другие.

После смерти отца, как уже говорилось, Лаган стал старшим (не по возрасту, конечно) в доме. Но он — студент Сухумского педагогического института — оказался на распутье двух дорог: одна вела в село, к дому, очагу предков, другая — в город, без которого невозможна полноценная творческая деятельность. В дни похорон Бадры Лаган размышлял: «В родовом доме, имеющем богатую историю, осталась мать и сестра Мачич. Мачич еще молода,., но придет время, она выйдет замуж... Тогда что будет с матерью? Кто будет присматривать за ней, помогать ей?

Институт я закончу только через два года... Может быть, оставить учебу и навсегда вернуться к земле (очагу) моих предков? В противном случае дом превратится в пустырь! А я, завершив учебу, превращусь в горожанина, постепенно избавлюсь от своего крестьянского прошлого, буду жить в квартире, расположенной в высотном доме и зарабатывать на жизнь своим пером» (4;

603). Лаган слышит два голоса.

Один голос резко говорит ему, что он — единственный продолжатель рода — не имеет права оставлять очаг предков, который может зарасти бурьяном, исчезнуть. А другой настаивает: «Не верь тому голосу, который призывает тебя вернуться к исчезающему крестьянству! Ты уже никогда не станешь крестьянином! С того дня, как ты отправился в город, ты порвал нить, связующую тебя с предками!.. Мы видим, как родная земля плачет по тебе. Но ты можешь послужить ей по-другому, ибо природа одарила тебя другим талантом! На летопись похожи твои произведения, они отражают нынешнее тяжелое положение крестьянина! Ты не имеешь права прерывать свое творчество» (4;

603-604).

В середине первой ночи после похорон Бадры Лагана разбудил какой-то голос, ему показалось, что это был отец, который сказал: «Ты уже связал свою судьбу с другим делом;

что бы ты ни говорил, ты уже не вернешься сюда [к род http://apsnyteka.org/ ному дому]! Кто не смог сохранить очаг предков, тот не может защитить и родину!

Напрасно на тебя, Лаган, надеялся твой дед!» (4;

608). Если Лаган слышит тревожные голоса предков, думает о них, значит, он не отделился от очага, не забыл Апсуара. Да, он не пошел по пути Бежана и Бадры, то есть он постоянно не живет на селе, не сидит у очага, не следит за скотиной... Но в деревне еще остались настоящие крестьяне, которых он защищает словом. Именно поэтическое слово — его оружие, не все владеют таким даром. А писать стихотворения он стал в 13 лет.

Кроме того, Лаган один из первых собирателей фольклорных материалов;

устное народное творчество — основной источник его поэзии. В своих стихах он искренен и честен, говорит о жестокой правде жизни, хотя мало кто его поддерживает.

Поэзию Лагана положительно воспринимают лишь некоторые представители интеллигенции и в их числе преподаватель педагогического техникума Антон Еснатович, директор того же техникума Давид Абасович, любимая девушка Лил и ее отец Захар, Андрей Лазба, писатель и общественный деятель Алиас Шматович.

Диалоги с ними определяют особенности произведений Лагана, раскрывают характеры других персонажей, часть из которых впоследствии была репрессирована. Ценителям таланта Лагана прежде всего понравилось то, что его стихи искренны, не связаны с социальным заказом, не идеологизированы;

они свидетельствуют о том, что их автор — внутренне свободная личность, для которой революционная или иная целесообразность, классовый подход не имеют существенного значения. Произведения Лагана, в том числе записи фольклорных текстов, противостоят социологизированной и политизированной поэзии молодых авторов — Смела, Раисы, Сафара и др. Лаган вспоминает некоторые строки из стихов и поэм этих «поэтов». Они воспевают революцию, «новую» жизнь, раскулачивание, отказываются от прошлого, от обычаев и традиций, даже от богатого фольклорного наследия народа, как пережитка старины. На одном из заседаний литературного кружка, организованного в педагогическом техникуме, молодые авторы читали свои стихи и разбирали их. Вот строки из какой-то поэмы Смела: «Революции клянется наше поколение!..», или: «... И ядовитая змея погибла, / Не успев укусить!» (4;

345). Под образом змеи подразумеваются «кулаки», «враги народа», «троцкисты» и т. д. А вот строки из стихотворения Сафара: «Старина — это темнота, она не должна повториться, / Ее надо отбросить как старую тряпку» (4;

347). Сафару мешала не только «старина» (обычаи, традиции, сказки, мифы и т. д.), но и вековые леса, он предлагал их уничтожить: «Зачем нам нужен лес бескрайний, / Должен вырубить его острый топор!» (4;

347). Сафар также читал стихи о неизбежной победе мировой революции. Произведения Сафара и Смела безоговорочно поддержал секретарь комсомольской организации техникума Щима, выступавший в роли главного рецензента. По его мнению, стихи этих двух поэтов созвучны со временем, отражают политическую зрелость авторов, которые разоблачают «врагов народа», критикуют прошлое, «устаревшие» традиции и обычаи.

Неоднозначную реакцию вызвало выступление Лагана. В начале он прочел фольклорные произведения («Сасрыква и его тень», «Старик Кабада», «Халткуку»), записанные им от народных певцов Мамсыра и Чичина сына Чины, а также http://apsnyteka.org/ некоторые обрядовые молитвы деда Бежана в честь языческих божеств, потом — собственные стихи. С резкой критикой выступил все тот же Щима, он сказал: «Вы видите, какая у него тематика, мне казалось, что я слушаю какого-то дореволюционного поэта;

в его стихах нет ни слова о новой жизни. Да, Лаган может писать, но он политически необразованный человек;

он нуждается в помощи: его надо вытащить из темной старины...» (4;

350). Щиму поддержали многие участники заседания литературного кружка. В защиту Лагана выступил его друг Закан. Слова Закана отражают критическую ситуацию, которая начала складываться в духовной сфере с усилением политической цензуры в 30-х гг. «Появился талантливый молодой поэт... — говорил Закан. — Некоторые считают, что надо забыть фольклорные произведения, как пережиток прошлого. Сегодня принято пренебрегать богатым духовным наследием народа... Следует поддержать Лагана за то, что он смог ощутить вкус устного народного творчества. Разве плохо то, что он начал записывать фольклорные материалы?.. Фольклор — это большая книга [жизни], кто смог прочесть ее, тот оглядывается в прошлое, понимает мировоззрение, чаяния народа... Фольклор оказал плодотворное воздействие на творчество Лагана. Говоря о произведениях автора, также замечу: молодой поэт...

не увлекается неизвестными и непонятными ему крупными проблемами, например, мировой революции;

он пишет о том, что хорошо знает. Видимо, поэтому от его стихов веет тепло, в них запечатлены незабываемые картины сельской жизни...» (4;

353). Закан высоко оценил поэзию Лагана, охарактеризовал ее особенности, много цитировал. В частности, он выделил стихотворение о судьбе традиционного села, которое оказалось на грани'дирададиядги исчезновения. В нем Лаган пишет:

Вот-вот свалится пацха, Пятнадцать столбов едва удерживают ее.

Жаль хозяина, его сердце разрывается, А он все же пытается жить дальше.

Но он, пахавший всю жизнь обычным плугом, Не знает за что взяться, Кто скажет ему теплое словечко, Когда уже поют другую песню?

(4;

354) Мнение Закана не разделили другие «ораторы», которые неоднократно прерывали его и отмечали порочность его взглядов. Основополагающей точкой зрения для «новомыслящих» критиков стала позиция «товарища» Щимы, говорив шего о «политической неподкованноси» Лагана, который, оказывается, блуждает «в темном лесу старины» и не обращает внимание на современные процессы, усиливающуюся классовую борьбу с«врагами народа». (Кстати, подобные обвинения косвенно направлены и против романа Д. Гулиа «Камачич», который появился в то http://apsnyteka.org/ время, хотя в «Рассеченном камне» о нем не говорят.) Критики Лагана требуют от него, чтобы он разоблачал «кулаков», «троцкистов», «идеологических противников», которые якобы мешают строить «новую жизнь», препятствуют коллективизации сельского хозяйства. В действительности же Лаган один из немногих поэтов, который не закрывает глаза на реальные события, пишет правду о жизни, ибо от своих учителей — хранителей духовной и этической культуры народа (Бежана, Мамсыра, Чичина, сына Чины, Бадры и др.) он усвоил важный урок: не лгать, хранить очаг, не забывать Апсуара, бережно относиться к духовному наследию народа. Для Лагана истина и честь дороже всего;

об этом свидетельствует его произведение «Трагедия» (или «Ужасная история», «Кошмар») («Ахлымаах»), оно, похоже, написано в прозаической фбрме, но жанр его не определен, хотя повествователь ведет речь о «записках» или «записях» («анама»). О содержании произведения узнаем из уст писателя, председателя Союза писателей Абхазии Алиаса Шматовича, которому доверял Лаган. После того как Алиас Шматович прочел «Трагедию» Лагана, между опытным писателем и молодым поэтом состоялся диалог. Диалог раскрывает образы двух духовно близких, честных и правдолюбивых людей, отражает также трагическое положение национальной культуры и литературы. За светлым образом Алиаса Шматовича просматривается личность писателя и общественного деятеля С. Чанба, репрессированного в 37-м году. Забегая вперед, скажем, что впоследствии Алиаса тоже арестовали и бросили в тюрьму, обвинив его в предательстве интересов народа, «троцкизме» и т. д.


Из слов Алиаса Шматовича выясняется, что «Трагедия» Лагана полностью посвящена истории семьи известного пастуха-скотовода Джомлата. Любимый писатель Лагана Алиас Шматович высоко оценил его произведение. Алиас отметил, что оно написано по горячим следам событий и показывает жестокую объективную реальность. «Не только современники, но и будущие поколения не забудут об этих ужасных событиях, — говорил Алиас Шматович Лагану. — “В год, когда Джомлат бросился со скалы в горное озеро... и трое его сыновей были убиты” — будут говорить в народе, сделав это время точкой отсчета. Ты наверняка не раз слышал такое выражение: “В год большого снега...” Никто не помнит дату, но о большом снеге никто не забывает. А очень много снега выпало [в Абхазии] в 1911 г. (155)...

Однако сколько бы снега не выпало, как появилось солнце, он растаял, не принося большого ущерба народу. Совершенно другое событие ты описываешь;

когда человек оказался в безвыходном положении, он бросился в озеро... Пролилась кровь и трех братьев. Народ долго не забудет об этих событиях. И ты тоже, на бумаге зафиксировавший эти события, навсегда останешься в памяти людей как летописец... Отторжение крестьянина от земли по хоже на безжалостное разлучение матери с ребенком, это несправедливо и неправильно, даже опасно для самой власти. Вот такие мысли возникают после прочтения твоих записей... Видимо, ты хочешь, чтобы они были где-нибудь опубликованы, однако, насколько мне известно, вряд ли их напечатают, если и дашь в какую-нибудь редакцию, тебя не оставят в покое. Тебе, Лаган, надо повременить с этим, ведь так же не может продолжаться долго!..» (4;

520-521).

http://apsnyteka.org/ Лаган с восхищением слушал пророческую речь уважаемого писателя, который вместе с Д. Гулиа стоял у истоков национальной литературы. Алиас Шматович вспомнил и статью, недавно напечатанную в областной газете;

в ней были подвергнуты жесткой критике его (Алиаса) произведения — поэма «Одинокое дерево, стоящее на горе» и историческая драма «Похищение». Они напоминают произведения С. Чанба «Дева гор» (поэма) и «Апсны-Ханым» (историческая драма, посвященная освободительной борьбе абхазов против господства грузинских властей в Абхазии в 1917-1921 гг.). Автор той же статьи обвинил Алиаса Шматовича в «местном национализме»;

получается, что писатель не должен был писать о судьбе родины и народа, о реальных исторических событиях. Но когда Лаган сказал, что группа студентов (в том числе и он) написала письмо редактору газеты в поддержку Алиаса Шматовича, писатель забеспокоился и ответил: «Вам, молодым, не стоило бы ввязываться в это дело!..» (4;

521). Алиас чувствовал, что его могут репрессировать, но он думал о будущей судьбе национальной культуры и интеллигенции. «Если уничтожат молодое поколение литераторов и ученых, что тогда будет завтра?» — этот вопрос волновал его.

В художественной структуре романа «Рассеченный камень» (особенно во второй книге) значительное место занимают различные собрания (собрание комсомольской организации педагогического техникума и института, расширенное собрание Союза писателей Абхазии и т. д.), в которых участвовал Лаган. Собрание превращается в художественное средство, способствующее более полному отражению духовного кризиса и острых противоречий в обществе, которые ведут к расколу и трагедии народа.

На одном из собраний Союза писателей, проходившем под надзором обкома партии, разгорелась острая дискуссия о творчестве Алиаса Шматовича;

под удар политических цензоров попала его новая книга, в которой опубликованы и вышеупомянутые произведения: поэма «Одинокое дерево, стоящее на горе» и драма «Похищение». Тираж сборника был изъят из продажи. Алиаса разоблачали «политически и идеологически подкованные» критики: писатель и журналист Чинчор Щацба, журналист Зет, заведующий отделом агитации и пропаганды обкома партии Павел Бардия и другие. По словам Чинчора, Алиас Шматович выпустил «вредную книгу», «заражающую людей ядом национализма», сеющую пессимистические настроения. В качестве примера Чинчор привел поэму «Одинокое дерево, стоящее на горе». По его мнению, автор показывает жалкое одинокое дерево, которое стоит на вершине горы;

когда дует ветер, оно сгибается то в одну, то в другую сторону, кажется, что вот-вот дерево свалится;

дерево — символ абхазского народа, оказавшегося якобы в трагическом положении. «Когда под руководством вождя народов Сталина в нашей стране строится социализм и братские нации вместе идут к счастливому будущему, Алиас Шматович утверждает, что абхазы на грани исчезновения, оказались у пропасти, как то одинокое дерево, которого едва держат корни!» (4;

538). Чинчор критикует и историческую драму http://apsnyteka.org/ Алиаса «Похищение». Из его же слов, хотя и критических, становится ясно, что речь идет не об «умыкании девушки», а о «похищении» (захвате) Абхазии. «Как бы ты ни старался, Алиас Шматович, Абхазию никто не может похитить, ибо она является неотъемлемой частью большой Советской страны...» (4;

538).

Чинчор прав в одном: под символическим образом женщины автор, конечно, подразумевает Абхазию, которую в 1917—1921 гг. пытались навсегда подчинить себе грузинские «меньшевики» или «демократы». Но он не понял другое: мудрый Алиас далеко смотрел вперед, он художественно отразил реальную политическую ситуацию, в которой оказалась Абхазия после насильственного (вопреки воле народа) включения ее в состав Грузинской ССР на правах автономии в 1931 г. А последствия этого акта, осуществленного «бериевцами» (они фактически продолжили националистическую политику правительства Грузии 1917— 1921 гг. во главе с Н. Жордания), хорошо известны. Об этом отчасти свидетельствует роман «Рассеченный камень» (156). На территории Абхазии репрессировали представителей абхазской интеллигенции и общественных деятелей по национальному признаку, со второй половины 30-х гг. начался процесс подавления абхазской литературы и культуры, был взят курс на насильственную ассимиляцию (грузинизацию) народа;

а в конце 40-х гг. руководство Грузии (видимо, по инициативе Л. Берия) с ведома Сталина подготовило зловещий план выселения абхазов из Абхазии (тем более что подобный план был уже апробирован на ингушах, чеченцах, карачаевцах, балкарцах, греках и др., депортированных в Среднюю Азию до 1950 г.). Но этот план, по какой-то до сих пор неизвестной причине, не смогли осуществить. Однако был усилен процесс заселения Абхазии этническими грузинами из внутренних районов Грузии (главным образом из Западной Грузии — Мингрелии /Мегрелии/, Сванетии и т. д) для резкого изменения демографического состояния в республике. Цель была одна: захватить Абхазию «мирным путем», путем колонизации ее территории (157). Эти, искусственно навязанные процессы, проводившиеся под лозунгом «интернационализма и дружбы народов», в итоге привели в 1992 г. к войне между Грузией и Абхазией, в которой абхазский народ сумел отстоять свою свободу, права и честь, но погибло много людей с обеих сторон.

Именно такие люди, как Алиас Шматович, могли предусмотреть трагические последствия такой губительной политики, свидетелем которой он был. Он не скрывал правду и за это на него навесили ярлык «врага народа», с которым мало кого оставляли в живых. По мнению профессора кафедры марксизма-ленинизма педагогического института (после техникума Лаган учился в этом вузе), Али ас и ему подобные не понимают значения марксизма и мировой революции;

на определенном высоком этапе развития наций все языки и народы сольются в одно целое, этому процессу противостоит Алиас (а также Лаган, Андрей Лазба, Захар и др.), защищающий самобытность национальной культуры. Алиас — «почвенник», он живет ради народа и служит ему.

http://apsnyteka.org/ На собрании Союза писателей Алиаса Шматовича поддержал Лаган. Когда Алиас покинул собрание, с ним, в знак солидарности, вышла из зала группа сочувствующих ему людей. Но время работало не в их пользу. В такой сложной и опасной ситуации Лаган продолжает придерживаться правды жизни;

из-за идеологической и политической целесообразности он не предает духовно близких ему людей, друзей. Вообще-то предательство противоречит нормам Апсуара.

Примечательно то, что Лаган не предал и любимую девушку Лил, несмотря на арест ее отца Захара Батовича — образованнейшего и интеллигентнейшего человека, которого (как и многих писателей, ученых, учителей и т. д.) обвинили в «антигосударственной», «антинародной» деятельности;

Захар умер в тюрьме. А чем тогда могла закончиться связь Лагана с дочерью «врага народа», не трудно представить. Кстати, Лаган всегда помнил интересные встречи с Захаром Батовичем, его рассуждения о философии истории абхазов. Захар постоянно выступал против лозунга: «Все старое — плохо, а все новое — хорошо» и вульгарного социологизма, который, по его мнению, тормозит развитие исторической, научной мысли и литературы. Он утверждал: «Плохое знание истории не позволяет понять современные проблемы...». (4;

528), то есть без знания прошлого невозможно понять настоящее. Благодаря Захару Батовичу, а также Давиду Абасовичу, Алиасу Шматовичу и другим представителям старшего поколения интеллигенции, Лаган усиленно начал интересоваться историей Абхазии, особенно последнего столетия, в течение которого народ был обескровлен. Он размышляет: «С самого начала XIX века абхазскому народу постоянно сопутствует трагедия. Почему же так безжалостна к нему история? Неужели это предначертано судьбой?..» (4;

561).

Размышления героя о прошлом обострились после того, как усилились репрессии против представителей национальной интеллигенции (Захара, Алиаса и др.) и политических деятелей (убийство главы Абхазии Нестора Лакоба и т. д). Но ответы на многие вопросы, постоянно встающие перед ним, он еще не находит. Однако Лаган убедился в одном: чтобы установить истину, истоки трагедии, необходимо хорошо знать историю народа, без знания прошлого трудно осмыслить современную жизнь и делать правильные шаги в будущее. «Что же ждет Абхазию завтра?» — задает себе вопрос Лаган. А история свидетельствует: мир жесток, в нем правят алчность и грубая сила, законы дикой природы;

у одних людей и народов есть все права, ибо им «повезло» — их больше, следовательно — они сильнее.

Поэтому считают, что они «лучше» и им дозволено учить «слабого», а то и уничтожить, разрушить его очаг, присвоить его дом и землю. А если «слабый»

ожесточенно защищает себя, очаг своих предков, мстит за убиенных детей, братьев и сестер, то его объявляют преступником, врагом «цивилизованного мира» и все это оправдывают идеологической пропагандой. Потому что, по словам И. Крылова, «у сильного всегда бессильный виноват...». Но самое ужасное, когда брат убивает брата, или сын отца.

Прогуливаясь по сухумскому берегу моря и думая об исторических судьбах родного народа и страны, Лаган неожиданно остановился, в глазах потемнело. «Вдруг, — вспоминает он, — мне показалось, что темнота, которая окутала меня, исчезла и я увидел поляну, там лежал... Сасрыква, рядом кровь уже спеклась... Сбоку валялся http://apsnyteka.org/ тот камень, который оторвал ему ногу, герой умирал... Когда я приблизился к нему, с него слетели голуб^-горевестники... “Сколько раз ты спасал своих братьев, Сасрыква, но почему же они погубили тебя?.. Таков ли конец великих нартов?..” Погруженный в мысли я столкнулся с чем-то;

пришел в себя и вижу, что я прижался к остаткам каменной стены Сухумской крепости. Ведь в этой крепости когда-то владетельного князя Келешбея убил его собственный сын [Асланбей]. (Речь идет о версии той трагедии, которая стала основой исторической повести Г. Гулиа “Черные гости”;

об этом уже говорилось в предыдущей главе. — В. Б.). Может быть, кровь отца осталась на этих стенах?..» (4;

566—567).

В этом эпизоде вновь появляется образ камня — свидетеля глубокой старины.

Камни пока молчат, но скоро они заговорят, раскрывая тайны истории. И это, по всей видимости, произойдет благодаря таким деятелям, как Лаган — «двойник» Б.

Шинкуба.

Резюмируя итоги анализа романа «Рассеченный камень», необходимо подчеркнуть, что произведение Б. Шинкуба стало крупным явлением в истории национальной литературы, которое художественно исследует прошлое народа, этнософские проблемы через раскрытие внутренних этнокультурных процессов, диалектики Апсуара — основы этнической идентификации и национального самосознания. В качестве «исторической личности» в «Рассеченном камне», как и в романе Д. Гулиа «Камачич», выступает сам автор в лице главного повествователя и свидетеля событий Лагана. Наличие автобиографического элемента усиливает историзм произведения. Автора волнуют судьбы традиционной культуры абхазов, очага и Апсуара, которые оказались на грани исчезновения в эпоху коллективизации сельского хозяйства, раскулачивания крестьян и гонений на абхазскую культуру и интеллигенцию.

В художественной структуре романа значительное место занимают фольклорные и этнографические материалы, которые становятся неотъемлемой частью поэтики произведения и несут в себе большую смысловую нагрузку. Часто этнографический и фольклорный материал превращается в полифункциональный символический образ (Абрскил, Рассеченный камень, Сасрыква, очаг, пацха и т. д.), углубляющий содержание романа и усиливающий его эстетическую значимость.

Примечания 1 Абхазская историография и этнография зарождались в середине XIX в. Первые историко-этнографические статьи опубликовал в русской периодической печати офицер царской армии С. Т. Званба. Его историко-этнографические работы «Абхазская мифология и религиозные поверья и обряды между жителями Абхазии»

(газета «Кавказ». 1855, №№ 81, 82), «Очерки абхазской мифологии» («Кавказ». 1867.

№№ 74, 75, 76), «Поцелуй за занавесом» («Кавказ». 1853, № 55), «Зимние походы убыхов на Абхазию в 1823 г.» («Кавказ». 1852, №№ 33, 53), «Обряд http://apsnyteka.org/ жертвоприношения Св. Победоносцу Георгию, совершаемый ежегодно абхазами»

(«Кавказ». 1853, № 90) и другие по сей день имеют научную и отчасти художественную ценность. В первой четверти XX в. традиции С. Званба продолжили абхазские этнографы, историки и публицисты. Можно назвать имена Н. Патейпа, писавшего о свадебных, похоронных и других национальных обрядах;

Д. Т.

Марганиа (Маан), — автора ряда этнографических статей, опубликованных в «Сотруднике Закавказской миссии» в 10-х годах;

С. П. Басария (псевдоним «Симон Апсуа») — страстного защитника истории и культуры абхазов, в 1923 г. он издал книгу «Абхазия в географическом, этнографическом и экономическом отношении»

(Сухум-Кале, 1923);

М. Тарнава, Н. Ладария, А. Чукбар и другие. Вместе с тем необходимо сказать и о многих русских и грузинских ученых — П. Усларе, Н. Марре, К. Мачавариани, Г. Чурсине, Е. Шиллинге, М. Джанашвили, Н. Джанашиа и других, которые оставили большое историкоэтнографическое наследие об абхазском народе;

они сыграли важную роль в развитии абхазской историографии и исторических жанров абхазской прозы, да и в становлении Д. Гулиа-ученого.

2 Гулиа Д. Страницы моей жизни // Гулиа Д. Сочинения: В 4-х тт. Т. 4. Сухуми, 1962. С. 185. (Тексты в томах на абхазском и русском языках).

3 [Дзидзария Г. А., Акаба Л. X. ] Д. И. Гулиа и вопросы истории и этнографии Абхап // Д. Гулиа. Собрание сочинений: В 6-ти тт. Т. 6. История Абхазии. Этнография.

Сухуми, 1986. С. 5.

4 Гулиа Г. Повесть о моем отце // Г. Гулиа. Жили поэты... Сухуми, 1990. С. 358.

5 Там же.

6 Там же. С. 358-359.

7 Дьяконов И. М. Языки древней Передней Азии. М., 1967. С. 166—176.

8 [Гулиа Д. ] О моей книге «История Абхазии». Сухуми, 1951. С. 4—5.

9 Там же. С. 5-6. »

10 Там же. С. 10.

11 Гулиа Г. Повесть о моем отце // Г. Гулиа. Жили поэты... Сухуми, 1990. С. 394.

12 Там же.

13 См.: Абхазия: документы свидетельствуют. 1937—1953 гг. Сборник материалов.

Сухум, 1992 (1991). С. 540-541.

14 Гулиа Г. Повесть о моем отце // Г. Гулиа. Жили поэты... С. 367.

15 Там же. С. 345-346.

16 См.: Гулиа Д. Иымауа реизга. 6-томкны. 2-ти ат. Ауа, 1982. Ад. 373.

17 Например: Бгажба X. С., Зелинский К. Л. Дмитрий Гулиа. М., 1965;

Гублиа Г.

Дмитри Гулиа. Ауа, 1970;

Инал-ипа Ш. Д. Прыжок благородного оленя. (К 100 летию со дня рождения народного поэта Абхазии Д. И. Гулиа). Сухуми, 1974;

Ануаб В. Асуа проза ашьаугылареи аиарамауеи (1918-1948 шш.). Ауа, 1979;

Агрба В.

Ашуи жлар ражариареи. Ауа, 1977;

Анариа В. Жлар рышу // В.Анариа. Аати аашьеи. Алитературат-критикат статиауа. Ауа, 1976;

Џьиблае Г. Дмитри Гулиа: ариаы-аарауа / Аыршахьт еиеигеит Р. Каба.

Ауа, 1975;

Ладария М. Размышления о четырех романах // Советская Абхазия. 1966.

№ 126, 3 июля;

Авидзба В. Абхазский роман. Сухум, 1997 и др.

18 Инал-ипа Ш. Д. Прыжок благородного оленя. (К 100-летию со дня рождения http://apsnyteka.org/ народного поэта Абхазии Д. И. Гулиа). С. 60.

19 Анариа В. Жлар рышу // В.Анариа. Аати аашьеи. Алитературат критикат статиауа. Ад. 3.

20 Џьиблае Г. Дмитри Гулиа: ариаы-аарауа. Ад. 13.

21 Ладария М. Размышления о четырех романах // Советская Абхазия. 1966. № 126, 3 июля.

22 Инал-ипа Ш. Д. Прыжок благородного оленя. (К 100-летию со дня рождения народного поэта Абхазии Д. И. Гулиа). С. 60—61.

23 См., например: Агрба В. Ашуи жлар ражариареи. Ауа, 1977. Ад. 20;

Инал-ипа Ш. Д. Прыжок благородного оленя. (К 100-летию со дня рождения народного поэта Абхазии Д. И. Гулиа). Сухуми, 1974. С. 61.

24 Анариа В. Жлар рышу // В.Анариа. Аати аашьеи. Алитературат критикат статиауа. Ауа, 1976. Ад. 15.

25 Гулиа Д. Камаы // Д. Гулиа. Иымауа реизга. 6-томкны. 2-ти ат. Ауа, 1982.

Ад. 9. (Далее сноски на это издание, страницы указываются в тексте в скобках. Здесь и далее подстрочные переводы мои. — В. Б.).

26 Фредерик Дюбуа де Монперэ. Путешествие вокруг Кавказа. У черкесов и абхазов, в Колхиде, в Грузии, в Армении и в Крыму / Перев. с франц. Н. А. Данкевич Пущиной. Сухум, 1937. С. 61.

27 Мачавариани К. Некоторые черты из жизни абхазцев. Положение женщины в Абхазии // Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. Вып.

IV. Тифлис, 1884. Отдел II. С. 58.

28 И здесь мы видим, как Д. Гулиа, прекрасно знавший Апсуара, внимательно следит за поведением своих героев. Алиас придерживается норм этики, поэтому он не может во всеуслышание говорить о рождении своего ребенка, тем более что мать Торкана Щарифа была седовласой пожилой женщиной, она намного старше Алиаса.

Уважительное отношение к старшим, скромность младших являлись также составной частью системы этических норм Апсуара.

29 В данном случае Д. Гулиа необоснованно немного отошел от этики. Торкан (вполне порядочный и воспитанный человек) не должен был открыто называть имя своей седовласой матери. Это как бы подчеркивает «невоспитанность» Торкана.

Если молодой человек обращается к старику по имени, то это считается правилом плохого тона. Старик на это мог сказать парню: «Разве мы с тобой ровесники?» А обращаться к старшим по отчеству у абхазов вообще не было принято. (Это новшество появилось в советское время.) Зато существовали иные формы обращения, которые зависели от ситуации.

И Торкан вместо имени Щарифы мог произнести: «Как сказала моя мать» («Сан ишылаз еиш»).



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |   ...   | 20 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.