авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |

«А.С. Пученков УКРАИНА и КРЫМ в 1918 – начале 1919 года Очерки политической истории Нестор-История Санкт-Петербург ...»

-- [ Страница 13 ] --

Лучшей оценки я не мог бы желать. Воспоминания о поддержке со стороны ду ховенства являются для меня и ныне высокой моральной наградой.

284 Приложение Помню, как входя в зал губернаторского дома, для присутствования на молеб не, я услышал возглас священника: «встать — власть идет!»

А на епархиальном съезде духовенства и мирян, я был встречен общим встава нием во главе с митрополитом Антонием. Упоминаю об этой поддержке престижа власти потому, что и внешний престиж власти так же необходим, как и правильная работа.

На епархиальном съезде я произнес речь, призывая мирян и духовных к еди нению и работе во имя общего права на культурно-христианскую жизнь. Речь моя вызвала большой душевный подъем съезда. Со всех сторон раздавались приветст венные восклицания и пожелания успеха… — Помоги Вам Бог! — Говорил старый унтер.

— Дерзайте, генерал! — кричал староста съезда С. М. Колоссовский.

Духовенство казалось поняло свои ошибки прошлого и, деятельной работой по установлению связи с пасомыми, вносило мир в умы и души людей, выбитых из колеи бурями революции.

Церкви были полны. Всюду слышались примирительные речи и призыв к мо ральной чистоте. Духовенство, руководимое митрополитом Антонием, трудилось во имя порядка и правды… Искренно я был огорчен отъездом митрополита Антония из Харькова, когда он стал во главе всей украинской церкви. Проводы митрополита Антония носили очень сердечный характер. Мне пришлось дважды говорить в церкви совершен но экспромтом. Первый раз — когда мне предложили передать митрополиту ико ну от прихожан;

а другой раз в Благовещенском соборе я выступил по своей ини циативе. Там, под влиянием речей и чтения адресов, подносимых Митрополиту, на меня нахлынули горькие мысли. Хотелось сказать: «Эх, господа, господа, отцы духовные и вожди гражданские, а о чем же Вы раньше думали? Отчего не были вы прежде с народом, не знали его, не руководили им, не владели его душою?» Моя вторая речь произвела колоссальное впечатление и, к чести духовенства, не взирая на горькие упреки по его адресу, я был осыпан приветствиями и искренним сочув ствием. У меня остался один из немногих документов того времени: клочок газе ты «Русская жизнь» (издававшейся в Харькове профессором А. Л. Погодиным). Вот точная копия статьи из «Русской жизни»… [Статья утеряна. – А. П.] Кроме духовенства, помогали мне и некоторые общественные деятели и рус ские офицеры (среди них Б. А. Штейфон и А. А. фон Лампе). Но коменданты про должали тормозить дело порядка. Атаман В. писал приказы по «Харьковщине», что вводило население в смущение и являлось совершенно недопустимым двоевласти ем. Много раз обращался я к «Атаману» с просьбой не делать этих нелепых и юри дически неверных актов. Я говорил ему, что приказы свои он может писать комен дантам, войскам, но не населению.

В конце концов я был вынужден объявить официально о незаконности при казов коменданта. Комендант, по-видимому, пожаловался на меня «украинским демократам», «щирим украинцам» (петлюровского толка), и германскому коман дованию.

Ко мне приехал Начальник Штаба I-го Германского Корпуса, майор фон-Бре дов и, от лица командира корпуса, выразил удивление по поводу спора двух властей.

П. Залесский. Мои воспоминания об «Украине» 1918 г. (1926 г.) — У нас так не делается, — говорил он.

— В нормальное время и у нас это не должно быть, — ответил я. — Но, во-пер вых, по моим понятиям, «комендант» не есть власть, могущая спорить с губернато ром, да еще в генеральском чине;

в обычное время это — очень маленькая персона в городе;

а, во-вторых — мы, русские, находимся сейчас в совершенно исключитель ных условиях… А наконец — вы и мы — вскричал я, задыхаясь, — не одно и тоже!

Вы имеете за плечами 4-летнюю победоносную войну и могучую Родину, а мы — ваши вчерашние враги, — принуждены искать вашей помощи против своих же братьев, обратившихся в диких нелепых зверей!

Много еще говорил я ему на эту тему;

говорил взволнованно и страстно… Он уехал, по-видимому, поняв меня и сочувствуя нашему горю.

В дальнейшем Германское Командование всегда помогало мне, где могло, но радикально изменить мое положение оно, по-видимому, не хотело.

Почему? Потому, что сверху в Берлине и Вене сочувствовали «украинизации»;

коменданты же трактовались, как специфические украинские агенты;

следователь но, моя борьба с комендантами не могла найти поддержку в германском командо вании.

А борьба эта скоро перекинулась на уезды, откуда я получал самые неутеши тельные сведения о местных комендантах. Всюду они разыгрывали роль старших начальников, игнорируя власть начальника уезда, внося этим сумбур в распоряже ния власти и развал в жизнь. Все они были определенные приверженцы алкоголя, любители дебошей, взяточничества, спекуляции и, что самое главное — агенты со циализма.

Молодые безобразники (все это были безусые юнцы) не знали удержу своему произволу и, как власть, были совершенно нетерпимы ни при каком режиме.

Я обратился в Киев к Министру внутренних дел с просьбой: подчинить мне го спод комендантов официально, или — унять их другим путем. Ответа не получил.

Но жалобы на меня в Киев посыпались со всех концов.

Жаловались коменданты, жаловались земцы (петлюровского толка), жалова лись украинские политиканы. Киев давно звал меня. Работая, честно, и искрен но не видя вины своей ни в чем, — я недоумевал: зачем меня зовут в Киев? Передо мной был план моих действий: передав все указания письменно моим помощникам подчиненным, чиновникам и населению, — я рассчитывал объехать все уезды и по сетить волость и деревню.

Я всеми способами отделывался от поездки в Киев.

Наконец, я в Киеве.

Меня встретили с покачиванием головы — в особенности премьер.

Оказывается, что по доносам из Харькова, фельдмаршал Эйхгорн (командо вавший оккупационными германскими войсками) написал по поводу меня письмо гетману Скоропадскому, удивляясь, почему Харьковский губернатор, по-видимо му, не сочувствует самостийной Украине.

Мне не трудно было дать исчерпывающие объяснения: корыстной цели у меня не было, за властью я не гнался, политикой не занимался;

вопросы «Рос сии» и «Украины» меня не занимали вовсе, ибо я считал их делом далекого бу дущего;

я весь поглощен был вопросами порядка, установлением нормальной 286 Приложение культурно-христианской жизни и человеку, не потерявшему здравого смысла и со вести, нельзя было не согласиться со мной.

Меня и отпустили скоро к моему делу, даже не указывая на мое самочинное действие, в вопросе осуществления военного положения в Харькове.

В Киеве я насмотрелся на русских людей и даже генералов, вдруг забывших рус ский язык! Тягостная то была картина. Справедливость требует сказать, что гетман и премьер со мной говорили по-русски, также и министр земледелия Колокольцев.

Тем забавнее было, что войдя в кабинет помощника военного министра, генерал майора Лигнау, я услышал украинскую речь. Передо мною был молодой русский генерал с немецкой фамилией, и, на мое обращение по-русски, он ответил мне по-украински. До сих пор не могу помириться с подобным неприличным актом.

Не комментирую этого неприличия.

Генерал Лигнау принял меня недружелюбно, и не только не пошел мне на встречу в деле обуздания г. г. комендантов, но сделался ярым моим противником.

За что, почему, ради каких соображений? Этого я и до сих пор не знаю. Думаю, что он задет был моей лояльностью по отношению Великой России и моим рвением обратить жизнь в культурное русло.

Видя себя предоставленным своим силам в борьбе с комендантами, я принял ся за них сам, да и немцы помогли: очевидно, они видели чистоту моей идеологии и правоту моих требований.

И вот, с помощью немцев, мне удалось арестовать нескольких хулиганов, но сивших титул «коменданта» и «чин» «пан полковник».

Для характеристики этих типов, укажу на Купянского коменданта (фамилию забыл).

Сей муж, зело приверженный к алкоголю, много дебоширил в городе Купянске, стрелял в какого-то офицера, но самое главное, проводил социалистические взгляды с припевом «бей буржуев». Мне удалось арестовать его своими силами, но Харьков ский комендант обманул моих милиционеров и освободил арестованного;

тогда я при казал арестовать сего мужа вторично и доставить его ко мне в губернаторский дом.

Под конвоем 2-х русских офицеров, явился ко мне господин лет 30, с испи тым лицом в неряшливой полу-офицерской одежде;

с ним был его адъютант такой же внешности. При моем появлении, арестованный продолжал сидеть, облокотив шись на стол. Спрашиваю его: «Кто вы, за что арестованы?» Отвечает, продолжая сидеть: «Вам лучше знать».

— Встать, — закричал я во весь голос.

— Я спрашиваю вас не о теперешней вашей деятельности, а о прошлой до ре волюции, а не о делах теперешних! Видимо, вы не были военным, иначе не сидели бы перед генералом!

— Голову выше! —Направил я его рукою за подбородок. — Отвести его в от дельную комнату!

Затем, я обратился с тем же вопросом к его адъютанту.

Оказалось, что сей последний был ефрейтором в каком-то пехотном полку.

— А кто Ваш начальник, этот господин комендант?

— Вин доходив до подфебеля у старо время, а потим був учителем на селу, — чистосердечно ответил господин адъютант ефрейтор.

П. Залесский. Мои воспоминания об «Украине» 1918 г. (1926 г.) Вот из какой среды комплектовались украинские коменданты — «паны есаулы»

и «паны полковники». А «оттоманы»: харьковский комендант В., командир кор пуса Натиев, военный министр Центральной Рады Жуковский, все это — моло дые русские офицеры, вдруг заделавшиеся украинцами. Жуковского я видел в году штабс-капитаном пограничной Стражи, в составе 6-го армейского корпуса, где я был начальником штаба и уже генералом. А он не постеснялся говорить мне (в дни Центральной Рады): «вы чините штету нашей Держави», что было полней шей ложью и, моему бывшему подчиненному, если бы он был приличный человек и дисциплинированный офицер, следовало бы расспросить меня сначала по всем инкриминируемым мне пунктам.

Много печального можно было бы сказать на эту тему и много печальных фак тов привести… Но «украинцы», занимавшие не соответствующие им места, не были уже но винкой в русской жизни: они имели много прецедентов: Керенский и Крыленко на ролях главнокомандующих русскими армиями, полковник Верховский, в роли военного министра и все дальнейшие его преемники, — разве все это не гримасы жизни, не насмешки судьбы над злополучной Россией? А сколько потом поручи ков и капитанов заделались в полковники, полковников — в генералы, пользуясь революционной разрухой и местными организациями, руководимыми неудачны ми генералами?!

Простим украинским комендантам и их покровителям высокие чины, само вольно захваченные: не в чинах дело, а в пьяной беспардонной деятельности гг.

комендантов.

Один из арестованных мною комендантов носил фамилию Ливицкий. Сейчас вспоминаю, что ту же фамилию носил другой офицер, и тоже комендант, но не укра инский, а Добровольческой армии генерала Деникина. Уже в Севастополе я узнал, что этот комендант бронепоезда «Офицер» был похитителем дорогих вещей одной дамы, нашедшей себе место в бронепоезде при эвакуации из Екатеринодара. Узнав, что его разоблачили, комендант бронепоезда бежал к «зеленым» (1920 г.).

Ни одно ли это лицо с моим украинским комендантом?

Не успел я справиться окончательно с своеволием гг. комендантов, как на сце не появились новые персонажи — войска так называемого Натиевского корпуса.

Кажется, силы его были не больше нормальной пехотной бригады. Немцы потре бовали удаления этих войск из Крыма, и они были перемещены в Харьковскую гу бернию. В один прекрасный день июня 1918 года, а может быть и в начале июля (не помню), ко мне явился г. Антонов — старый земец и предводитель дворянства N-ского уезда. Он нарисовал мне картину полного бесчинства одного из полков «Натиевского корпуса» в окрестностях станции Барвенково (Изюмского уезда).

Господин Антонов, в доказательство, привез мне один из плакатов, распро страняемых этими войсками. Плакат был настолько красноречив (это было социа листическое воззвание, мерзейшего характера, да еще противное власти Гетмана), что я не смел терять ни минуты. Я отправился к германскому командиру корпуса и просил его о разоружении этих банд, очевидно, по недоразумению именовавших ся «войсками». Генерал обещал принять меры для обуздания усердных последова телей Центральной Рады, но разоружить их отказался.

288 Приложение Доблестные натиевцы были передвинуты в Старобельский уезд, где они и про должали свою почтенную деятельность, не взирая на мои ежедневные вопли в Ки еве.

Впоследствии, все мои опасения оправдались: эти милые войска были именно те, которые помогли гг. петлюровцам в ноябре 1918 года сбросить правительство Гетмана.

Но тогда, в июле 1918 года, меня не слушали, в Киеве со мной мало считались.

Там были заняты высшей политикой с немцами, витали в облаках, делили мини стерские портфели и мечтали, мечтали о многом… Наконец (очевидно, я донял военное министерство, да и всех министров и Гет мана своими докладами), инспектировать натиевский корпус приехал сам военный министр. Что нашел он в этом корпусе, я точно не знаю, ибо ко мне военный ми нистр не заезжал, к себе не звал и даже не сообщил о своем приезде! Русский генерал Рагоза, волею судеб сделавшийся украинским военным министром, думаю, толь ко во имя порядка, — не захотел поделиться результатами своего смотра с другим русским генералом — тоже во имя порядка — поднявшим вопрос о неблагонадеж ности натиевского корпуса! Кажется (я узнал впоследствии), генерал Рагоза нашел все в порядке, мои донесения преувеличенными и мнение генерала Лигнау о моей деятельности совершенно правильным. Положение мое в Киеве с каждым днем ухудшалось. Говорили потом, что я едва не создал министерский кризис. Мною был очень недоволен и новый министр внутренних дел И. Кистяковский. К нему поступали жалобы на меня со стороны социалистических городских дум, земцев новой формации (из недоучившейся молодежи) и особенно — со стороны «щирих»

украинцев разных оттенков. Последние сильно подвинчивали против меня немцев.

Что же я такое делал «вредное» для Украинской Державы?

И вот что: прижимал отцов города, требуя забот о продовольствии населения.

Требовал, а не просил;

и не только на бумаге, но и по телефону, постоянно прове ряя исполнение моих требований.

Это не понравилось и по существу, и по форме. Существа я изменить не мог:

его создавала сама жизнь, а формой заниматься мне было некогда. Работа моя тог да была тяжелая, жизнь нервная, времени не хватало, а потому приходилось быть кратким и иногда резко останавливать пустословие и «красноречие».

Помню, пришла ко мне депутация студентов просить моего заступничества пе ред немецким командованием, за их товарища, арестованного немцами.

— Я все знаю, и уже сделал все, что нужно. Ваш товарищ будет выпущен.

Но мне пришлось, извиняя его перед немцами — ссылаться на его молодость и глу пость! Будьте впредь осторожнее в общественных местах. До свидания, господа.

Но депутация не уходила, красноречивый представитель ее заливался соло вьем, видимо, слушая самого себя… Я повторил, что все уже сделано, для меня все ясно, должно быть ясно и для них… Но это не помогло: оратор продолжал настойчиво меня в чем-то убеждать.

Я вспыхнул, и прогнал депутацию… Еще пример: из Курска явился местный председатель местной земской управы.

Он со слезами умолял меня, чтобы я повлиял на немцев, дабы они… «взяли Курск».

П. Залесский. Мои воспоминания об «Украине» 1918 г. (1926 г.) — Но немцы не двинутся ни на один шаг вперед, без приказания из Берлина, и говорить с ними на эту тему совершенно бесполезно.

— Но умоляю Вас, поймите, что мы погибаем, — ломая руки, говорил земский деятель.

— Поймите, что не только мои слова, но и просьба украинского Правительства тут не поможет: у немцев есть своя политика и свои расчеты.

Но курянин не унимался, выматывая у меня всю душу. Уйти от него на полу слове, не закончив беседы, я не хотел, а предмет разговора вызывал у меня тяжкие воспоминания и упрек по адресу курян.

— Вам тяжело, положение безвыходное, — почти шепотом начал я. Нелегко и нам здесь — смотреть из рук немцев!... А скажите: кто поддерживал Маркова II и Ко?

Кто аплодировал грубым выходкам Пуришкевича в Думе? Кто якшался с «Союзом русского народа»? Кто мешал либеральным реформам, как воздух нужным России, после маньчжурской войны? Вы — куряне!? Вот теперь и страдаете… Что же, терпите!

Это было жестоко. Но в этом была голая правда, увы, и теперь многими не при знаваемая!

Отовсюду летели ко мне вопросы: что делать с дворником, занимающим дол жность председателя съезда мировых судей? Что делать с фельдшером, управляю щим больницей? Что делать с Думой, составленной из низших служителей старых Дум и т. д., и т. д. Раздумывать было некогда, спрашивать — не у кого, да и бесполез но. Приходилось все эти вопросы решать самому. Конечно, уволенные и смещен ные поднимали гвалт.

Киевские либералы, не понимавшие, или не хотевшие понять положение, не рвничали и накапливали неудовольствие против меня. Думаю, что они рады были порядку, мною вводимому, но я мешал им спокойно пить их кофе и заниматься политикой… Кроме того, я очень беспокоил их своими докладными записками ко всем ми нистрам, немцам и гетману Скоропадскому. В этих записках, я перечислял насущ ные и неотложные мероприятия, которые надо провести для укрепления власти, и поддержания порядка общественной жизни. В первую очередь я требовал земель ной реформы. Но мои вопли оставались гласом вопиющего в пустыне: я не полу чил ниоткуда ответа на мои записки! Киевские олимпийцы не сочли нужным быть вежливыми по моему адресу.

А что делалось в Харькове, возле меня? Интриги, интриги и интриги, даже со стороны моего ближайшего помощника г. Турчанинова. Который и успел в сво ей деятельности, заняв мое место… Если посмотреть со стороны на то, что происходило тогда среди нашей правя щей интеллигенции, то приходится только диву даться: люди забыли опыт вчераш него дня, занялись исключительно личными интересами, под влиянием револю ции у многих разгорелись аппетиты и очень многие полезли в «дамки», без всякого на то морального права.

Вместо того, чтобы сплотиться один возле другого, и дружным честным трудом восстановить нормальную жизнь, наша несчастная интеллигенция решила, что все страдания уже позади, а впереди ни бурь, ни страданий больше не будет… Много раз на разных собраниях общественных деятелей я говорил:

290 Приложение — Господа, не забывайте, что все еще впереди;

что ничего еще не сделано про чного и существенного для успокоения умов и для установления нормальной жиз ни! Немцы не вечно будут на Украине. Надо воспользоваться днями и часами их пребывания и установить такое положение вещей, при котором их пребывание пе рестанет быть для нас необходимым!

Но мои речи были гласом вопиющего в пустыне. Я был один, или почти один.

У меня были сочувствующие, но кроме духовенства, остальные были молчальники;

но еще больше у меня было врагов, и что самое грустное и пагубное — из своей же среды, из числа лиц, неудержимо рвавшихся в дамки (фамилии не хочу называть)… А жизнь требовала нечеловеческих трудов для борьбы с разгулявшимися от ре волюции страстями.

Возьмите, например, явление, именуемое «спекуляция». Ведь с ним очень труд но бороться, ибо оно порождено не только жадностью и азартом, но и оскудением жизни. Люди стремятся не только нажиться, но и обеспечить себя на черный день!

В борьбе со спекуляцией, как и со всем, я не имел поддержки сверху. Здесь, как и всюду, я должен был проявлять инициативу и притом «самочинную», т. е. втор гаясь в область, мне, как губернатору, не подчиненную. Но я делал, что мог. Осма тривал станции, базары и другие торговые места, при помощи полиции;

учреждал арбитражные комиссии;

терроризировал спекулянтов личными набегами на излю бленные ими сборные места.

Состояние тюрем очень занимало меня: я торопил прокурорский надзор, до биваясь ускорения рассмотрения дел арестованных. В этом я встретил полное со чувствие со стороны судебного персонала и в особенности со стороны прокурора П. Шидловского. Мне приходилось сталкиваться и с больничным и со школьным вопросом и с вопросом реэвакуации беженцев из Западного края. Я принужден был сунуть нос и в железнодорожное и почтово-телеграфное ведомство. Без аторизации [так в тексте. — А. П.] сверху, такая деятельность была в высокой степени трудна.

Особенно занимали меня украинские войска (о чем я говорил выше). Надеял ся я на приезд в Харьков Украинского Корпусного Командира генерала Волкобоя.

Никогда прежде я не слыхал такой фамилии, теперь узнал, что это старый русский генерал, заделавшийся в украинцы.

— Ну, ничего, думал я, все же это настоящий генерал, и с ним легче будет сго вориться. Надежды мои не оправдались. Это был совершенно больной человек и поведением своим мало отличался от харьковского «отомана». После Волкобоя, умершего в Харькове уже после моей отставки, на его место был назначен извест ный уже генерал Лигнау, который и орудовал в Харькове с еще более известным г.

Турчаниновым. Все мои мероприятия для установления порядка были отменены.

Что делал Лигнау — не знаю;

но знаю, что г. Турчанинов жил в свое удовольствие [выделено автором воспоминаний. — А. П.], мало интересуясь общими делами. Так они мудро правили Харьковской областью, пока «Болбочанские» мальчики не выг нали их из Харькова… Небезынтересно вспомнить мое отношение к печати. По прибытии в Харь ков, я застал там предварительную цензуру, а следовательно и цензурный комитет, на содержание коего тратились немалые деньги. Я пригласил к себе представителей всех газет и заявил им приблизительно следующее:

П. Залесский. Мои воспоминания об «Украине» 1918 г. (1926 г.) — Я снимаю предварительную цензуру. Пишите, что хотите. Не лгите. Не ку сайте немцев. За ложь буду закрывать газеты. А за немцев, по их требованию, буду репрессировать всевозможными способами. Вы не младенцы;

знаете хорошо, что можно писать, а чего нельзя.

В дальнейшем мне приходилось иметь небольшую борьбу с социалистически ми газетами, но должен сказать, что больших выпадов против власти они не де лали.

Как-то раз пригласил я к себе представителя одной из левых газет. Явились два молодых человека, рабочего типа. Пригласил сесть, разговорились.

— Охота вам подвергать себя неприятностям, говорю им. Ведь я имею боль шую власть, и бороться со мной трудно.

— Господин генерал, мы так изощрялись в борьбе с властью, что на всякий ваш шаг мы найдем соответствующий ответ.

— Полно, говорю им, ведь я могу не только разорить вас, но и выселить из Харь ковской губернии. Видите эту книгу, это свод законов Российской Империи;

я осу ществляю права генерал-губернатора в местностях, объявленных на военном поло жении. Вы останетесь в проигрыше.

Мы расстались «друзьями», видимо, поняв друг друга.

Хуже было дело с газетой «Южный край», эта, казалось, буржуазная газета, явно меня недолюбливала. Какие тому были причины, не знаю. Думаю, что здесь было не без влияния моего помощника г. Турчанинова, усердно работавшего во имя мо его смещения.

Наконец, я получил письмо от премьера Лизогуба, с предложением подать в от ставку, это было в конце июля 1918 г., в разгар моей деятельности, в день моего совещания со всеми начальниками уездов, приглашенных мною для уяснения ре зультатов моей предварительной работы перед поездкой по губернии.

В письме Лизогуба было 7 обвинительных пунктов. Всех не помню. Но помню следующее:

1) Присвоение мною прав генерал-губернатора.

2) Мое требование о разоружении украинских войск.

3) Арест мною 7-ми украинских комендантов.

4) Употребление мною русского языка.

По первому пункту я выразил удивление г. премьеру и его советникам, выска завшим мнение, что военное положение должен был осуществлять украинский ко мендант. Такое мнение было так не практично и неумно и вместе с тем, так оскор бительно для меня, что я не хочу даже распространяться на эту тему.

По второму пункту подтвердил неприличное и опасное поведение украинских войск (что впоследствии вполне подтвердилось).

По третьему ответил:

— Жалею, что не арестовал всех ваших комендантов.

По последнему пункту, гласившему: «Вы даже письма гетману писали на рус ском языке», ответил:

— Да писал, ибо не хотел подвергать мои доклады и письма двойному перево ду: у меня, и у вас, так как я, так же, как и вы, не знаем украинского языка.

Я подал в отставку немедленно.

292 Приложение Но мой уход означал победу слюнявых киевских «либералов» и «украинских демократов», не ведавших, что творили, ибо как некогда и царские прислужни ки, они явно рубили ветку, на которой сидели. Это понимали многие, и харьковцы организовали целый ряд депутаций к гетману, с просьбой оставить меня у власти.

Но все было тщетно: против меня было немецкое командование, усматривавшее во мне русского [выделено автором воспоминаний. — А. П.] генерала.

С одной из депутаций поехал в Киев и я. У гетмана не был, но у немцев был.

Видел начальника штаба оккупационного отряда, разных чинов штаба, познако мился с капитаном, графом Альвенслебеном. Говорил не о себе лично, ибо мне ни чего не нужно было, но говорил об общем деле, которое пострадает (и пострадало) сильно с моим уходом. Говорил о необходимости порядка независимо от полити ческих тенденций, говорил, что теперь не время заниматься политикой, что вопрос «России» и «Украины» можно ставить только тогда, когда на Украине будет прочно установлена культурная жизнь!

Говорил много, подавал записки, убеждал идти только по пути порядка [выде лено автором воспоминаний. — А. П.] Все было напрасно.

В августе я уехал в свое имение в Изюмский уезд, где и принялся собственно ручно пахать землю, как делал это и в 1911 г., когда меня за «либеральное» направ ление моих мыслей, вернее — за правильное понимание тогдашнего положения России — не хотели назначать командиром полка. (Грустные воспоминания вызы вает во мне этот факт жалкого недомыслия старой русской власти!) Оставляя Харьков, я добрался до вокзала на германском [выделено автором воспоминаний. — А. П.] автомобиле: тогдашние извозчики были мне не по карма ну, а мой заместитель, он же мой вчерашний помощник г. Турчанинов, не удос тоил меня даже простого акта вежливости;

немцы оказались и вежливее, и при личнее.

Интересны вообще мои тогдашние отношения к немцам. Это они, по требо ванию своих верхов, «ушли» меня из Харькова. Но в то же время достаточно было одного моего слова, записки на клочке бумаги, чтобы моя просьба немедленно ис полнялась бы!

Благодаря этому, мне удалось помочь в той или иной форме многим русским офицерам и вообще лицам, обращавшимся ко мне. Не взирая на оккупационную деятельность немцев, не взирая на трехлетнюю борьбу с ними на фронте, я никогда не чувствовал к ним ненависти. На войне я научился уважать их за основательную подготовку и за их патриотизм. В 1918 г. они освободили Украину от большевист ского засилья, и тогда же я познакомился с их серьезным и добросовестным отно шением к службе.

Лично меня они выручили из гнусного и обидного положения. А именно: Цен тральная Рада преследовала меня еще в апреле 1918 г. по глупейшим и лживым до носам, будто, будучи властью в Казатинском округе, я порол крестьян и взял у них какие-то ими же награбленные деньги. Все это абсолютная ложь;

но мне грозил арест, и я обратился в немецкий штаб. В результате получился следующий интере сный документ на двух языках: [далее выпущено автором воспоминаний. — А. П.] По-видимому, немцы лучше разбирались в обстановке, чем русские офицеры П. Залесский. Мои воспоминания об «Украине» 1918 г. (1926 г.) и чиновники, загипнотизированные идеей «украинизации» областей, еще вчера не помышлявших ни о какой «Украине»!

Кроме Турчанинова и Ко немцев против меня сильно настраивали так назы ваемые «украинские демократы». Последние, в лице одного из своих деятелей — И. И. Кобозева (он уже Кобза), явились ко мне со своей программой, когда я был уже не у дел. Центр их программы была земельная реформа и, конечно, она нашла во мне полное сочувствие. [Выделено автором воспоминаний. — А. П.] — Жаль, что мы не знали этого раньше! — заявил со вздохом украинский де мократ.

Господин Кобозев провел весь вечер в моей семье, и мы много еще беседовали с ним.

— Программа Ваша верна, — говорил я, — но зачем вы сделали ненужное, бес полезное и даже вредное введение к ней? Зачем вы пишете здесь неправду о России и об Украине?

Вы пишете, что русские постоянно давили украинскую национальность! Это — неправда! До такой степени неправда, что и сейчас можете убедиться в ней? Ибо и сейчас в малороссийском народе нет ни тени злобы к народу русскому, нет наме ка на упрек по адресу России и на желание отделиться от нее! Вы пишете об Укра ине, как о государстве, да еще бывшем когда-то самостоятельным! [Выделено авто ром воспоминаний. — А. П.] Ведь вы сами знаете, что ни того, ни другого никогда не было, и что все это создали украинские политиканы под влиянием Австрии?!

Бросьте все это: это не нужно вам! Вам нужна культурная жизнь здесь — на вашей и моей Родине, и этого можно достичь только путем честного стремления к по рядку и вообще к правде. На этом пути, как временную меру, вы можете сделать из Украины культурный оазис разоренной России, этап по пути возрождения на шего общего могучего государства… Но не больше (хотя и это очень много). Все остальное — мечты и химеры… Ваши стремления к украинскому языку — молодо му и несовершенному — мне кажутся не только не практичными, но и смешными.

Вспомните, что английский язык не помешал американцам создать самостоятель ное государство;

и это ведь не единственный пример подобного вида?!

Неужели с помощью Украинского языка вы хотите утвердить самостоятель ность Украины? Не думаю, чтобы этим актом закрепилась бы ваша самостоятель ность. Но наверное знаю, что в культурном отношении вы много проиграете. Про играете и сейчас в деле восстановления порядка, ибо порядок этот имеет корни в Русском государстве и все, более или менее культурные элементы Украины, гово рят только по-русски [выделено автором воспоминаний. — А. П.]. Даже Гоголь ваш не пользовался украинской речью, а для своих произведений взял русский язык!

— Неужели же вы не видите колоссального различия между этими языками?

— Как инструмент человеческих деяний, как фактор жизни один — совер шеннейший и красивейший из языков мира [выделено автором воспоминаний. — А. П.], а другой — едва начинает жить. Пусть живет и развивается, но неискусствен но, а естественно. Насильственное насаждение украинского языка является актом враждебным русскому государству, его истории и его народу… К тому же укра инский народ не нуждается и не требует этого нововведения. Полагаю, что злоб ное действие это, есть акт увлечения или недомыслия. (Примечание автора: Ныне 294 Приложение подобный акт совершен поляками, разрушившими русский Собор в Варшаве. Это варварство оставляет за собой далеко подвиг Герострата, и хотя многие в Европе ныне привыкли ко всякого рода подвигам бесстыдства, а все-таки хочется сказать полякам: «разрушьте уже заодно и все железные дороги, шоссе и казармы, остав ленные вам русскими».) Ныне, спустя 8 лет, я мог бы сказать господину Кобозеву гораздо больше. Я мог бы нарисовать ему всю историю тех земель, которые ныне называются «Украи ной», и доказать ему черным по белому, что никогда не было государства «Украи на», и ни в каких пределах. Сейчас передо мною карта Восточной Европы 17 столе тия. На ней есть Московское царство, Польское королевство, Турецкая империя.

То, что мы называем Киевская, Полтавская, Волынская и Подольская губернии, а также и все Полесье входят в состав Польского Королевства. А все то, что мы зна ем под именем губерний Харьковской и отчасти Черниговской, составляет «Сло бодскую Украину», входившую в состав Московского Царства. Я мог бы указать г.

Кобозеву на «Дикое Поле», северная граница которого идет от устьев Припяти да лее на северо-восток, почти до устьев Камы. И все это Дикое Поле только в 16 сто летии начало заселяться выходцами из Московского Царства в дни Грозного, и ко времени Богдана Хмельницкого имело лишь редкие поселения на Донце, Ворскле и Псёле… А о деятельности Богдана Хмельницкого лучше бы и не говорить!

Повторяю, не только можно, но и должно стремиться создать из Украины куль турный оазис для создания будущей России, но хулы на Духа Святого произносить не следует!

Заканчивая этим мои воспоминания, я не могу не высказать моего мнения о причинах падения Украины в конце 1918 г.

Украинские деятели, кто бы они не были, не поняли выгодного положения, созданного немецкой оккупацией, или вернее, переоценили ее значение и силу немцев. Не поняли они и уроков вчерашнего дня. А потому: вместо земельной ре формы, вместо насаждения честной администрации, и вместо выполнения других неотложных народных чаяний, господа украинские верхи (бывшие русские чинов ники и русские офицеры, помещики и даже земские деятели) — принялись за по литиканство, устройство своих личных дел, пролезание в «дамки» и за неуместное либеральничанье! (Примечание автора: Я нежно выражаюсь, ибо суть дела, конеч но, не в «либеральном» направлении мыслей, а в — незнании и непонимании дей ствительности.) Спохватились они, когда было уже совершенно поздно. Да будет их урок уро ком и для других.

ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 2. Д. 347. Л. 1–37. Рукопись Приложение ВТОРОЕ КРЫМСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО Воспоминания бывшего члена правительства П. С. Бобровского … Х В конце ноября пришли в Крым первые добровольческие отряды. Они высади лись в Керчи и в Ялте, часть их была переброшена в Симферополь и в Севас тополь. Штаб главной квартиры поместился в Симферополе. Во главе крымской части был поставлен генерал де-Боде с громким титулом «командующего войсками Крымского полуострова». Вторым лицом был начальник Крымской дивизии гене рал Корвин-Круковский. В «дивизии» было 300–400 человек, и кроме нее никаких других воинских частей не было. Зачем при этих условиях были нужны две коман дующие должности, понять было трудно.

Столь же странное впечатление производило и многолюдство штаба, разме стившегося в лучшей симферопольской гостинице — «Европейской». Я не помню, конечно, цифр, но при штабе состояло во всяком случае много десятков офицеров, и все они имели всегда очень занятой и величественный вид.

Это обилие начальства и штабов бросалось в глаза и вызвало недоумение у всех.

В тот момент, принимая его, как необходимость, мы не задавались вопросом — от куда эта ненужная громоздкость организации армии. Не до того нам было. Теперь ответ на этот вопрос для меня совершенно ясен.

Корнилов, Алексеев, Деникин, может быть, еще кое-кто из командного со става Добровольческой армии были, несомненно, воодушевлены прекрасными идеями. Они старались освободить Россию от большевистской диктатуры. Никто из них не заслуживал упрека в стремлении восстановить дореволюционный по рядок. Но задачу освобождения России от большевиков, задачу по существу ре волюционную, они пытались разрешить старыми методами. Горе и беда их была в том, что они ни в каком отношении не были революционерами. Это сказывалось во всем. Сказалось это сразу и в организационном вопросе. Армию они органи зовывали по-старому, не замечая не только того, что такая организация не соот ветствует обстановке гражданской войны, но и того, что в условиях гражданской войны старые организационные основания превращаются в бессмысленную и вредную фикцию.

Второй бедой Деникина было то, что в его распоряжении не было в военной среде новых людей. Ведь нельзя же допустить, что Деникин, посылая доброволь ческие части в Крым с особыми заданиями, намеренно поставил во главе их са мых неподходящих для осуществления этих заданий генералов. Очевидно, у него не было других людей, очевидно, он был связан необходимостью давать назначе ния всем многочисленным генералам, толпившимся около него.

296 Приложение Это, впрочем, тоже лишь теперешние мои соображения. Тогда я только с изум лением смотрел на наших новых генералов (де-Боде и Корвин-Круковского) и ни как не мог понять, как такие лица могут стоять во главе освободительной армии.

Оба они были типичные бурбоны, Корвин-Круковский более, де-Боде — менее воспитанный. В самом тоне их голоса, когда они говорили со «штафирками» ми нистрами, среди которых, к их ужасу, оказалось 2 социалиста, 1 еврей и 1 караим, звучало ничем не прикрытое презрение.

Начали они с прямого нарушения договора нашего с Деникиным, т. е. с вмеша тельства в наши внутренние дела. Надо сказать, что Деникин, как бы сам учитывая значение своего обязательства невмешательства, заявил при отправке первых ча стей в Крым во всеуслышание (путем обращения к населению), что армия в Крыму будет только охранять порядок. И как раз после этого заявления, в первые же дни пребывания в Крыму, генерал Корвин-Круковский отправляет официальное до несение генералу де-Боде (с копией Деникину), с требованием объявить в Крыму военное положение. Текст этого донесения опубликован и Оболенским и Пасма ником1, повторять его я не буду. Вкратце, содержание его сводилось к тому, что Крым — притон большевиков, что у населения масса оружия, доставляемого нем цами и большевиками, и что Крымское правительство попустительствует больше викам. Корвин-Круковский заявляет, что цель армии в Крыму — борьба с больше виками, для успеха которой необходимо объявить военное положение и предать всех большевиков, как уже арестованных, так и подлежащих аресту суду, «приня тому в армии».

Вся фактическая сторона этого письма совершенно не соответствовала дейст вительности. Никаких данных не было ни в этот момент, ни позже ждать в Крыму большевистского восстания. Конечно, большевики оставались в Крыму и вели ра боту, но нисколько не в большей степени, чем в прочих местах, занятых армией2.

Никакого оружия в Крым не доставлялось — во всяком случае, никем этот факт установлен не был. Крым, поражавший непредубежденных людей своей спокой ной, мирной жизнью, превратился в донесении Корвин-Круковского в какой-то готовый взорваться котел.

Откуда это извращение действительности? Ни одной минуты не подозреваю Корвин-Круковского в сознательной лжи. Вероятно, и он, и де-Боде были чест нейшими людьми. Но с их примитивно-военной точки зрения, все социалисты, все евреи, и, может быть, и все кадеты были те же большевики. Кроме того, они, люди новые, не знали Крыма и основывали свои сведения на донесении контр разведки.

С этим гибельным для армии учреждением мы тоже познакомились немедлен но. Все в нем противоречило с начала до конца нашему договору с Деникиным.

Ведь Добровольческая армия несла в Крыму пока что лишь задачи охраны. Ни какой войны с большевиками ни в Крыму, ни вблизи его границ армия не вела.

Между тем всякая контрразведка есть организация именно военного времени.

«На чужой стороне», № 7, стр. 81, 82 [это и последующие примечания в тексте принадлежат П. С. Бобровскому. — А. П.]. Пасманик. «Революционные годы в Крыму», стр. 126, 127.

Это видно хотя бы из многочисленных большевистских воспоминаний о подпольной работе сре ди белых.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского Но такова была сила трафарета, о которой я говорил выше. Всюду армия имела контрразведку — значит, должна была она иметь ее и в Крыму. Но как можно было, имея контрразведку, учреждение политического сыска, давать обещание не вме шиваться в дела управления, для меня и тогда и теперь остается загадкой.

Наша контрразведка начала с составления списков «большевиков», гуляющих на свободе. Первый же список, сообщенный правительству Корвин-Круковским, оказался чудовищно-нелепым. Самым опасным «большевиком» в нем был назван проживавший в Симферополе богатый помещик Мелитопольского уезда, быв ший земский начальник и известный реакционный земский гласный Сахновский.

В списке было несколько десятков имен. Расследование, произведенное особой комиссией при участии представителей армии, установило, что ни одного не толь ко большевика, но даже просто сколько-нибудь подозрительного по большевизму, в нем не было.

Этот пример очень показателен. Также показательны и результаты расследова ний, произведенных той же комиссией по делам арестованных контрразведкой. Ни одного из них комиссия не признала хоть в какой-либо степени подлежащим суду.

Все аресты были чистым недоразумением (если не злоупотреблением).

О деятельности добровольческих контрразведок собран уже большой материал.

Все те конкретные случаи, которые я мог бы привести из нашей крымской жиз ни, не прибавят к этому материалу ничего существенно нового. Все они сплош ное повторение одного и того же: совершенно необоснованный арест, кончающий ся чаще освобождением (с предварительным глумлением, а иногда и избиением), реже — расстрелом «при попытке к побегу». Опуская эти факты, я хочу обратить внимание на одну сторону деятельности контрразведок, сразу бросившуюся мне в глаза и до сих пор, насколько я знаю, еще не указанную в печати.

Не может быть никакого сомнения, что в контрразведку шли худшие элемен ты армии, что в деятельности их агентов играли большую роль и антисемитизм, и сведение личных счетов со старыми врагами, и простая ослепленная офицерская месть, и большевистская провокация. Но всех этих причин все же недостаточно для объяснения, почему, как общее правило, контрразведка хватала невинных людей, если не принять во внимание того, что во главе их (по крайней мере, у нас, в Кры му) всегда стояли пришлые люди, для которых имя арестованного жителя всегда было звук пустой. Если низшие агенты были в таких арестах по большей части не добросовестны, то начальствующие очень часто заблуждались вполне искренне3.

Генералы-бурбоны, нелепая и вредная контрразведка — вот те первые впечат ления, которые связаны были у меня с приходом Добровольческой армии в Крым.

К ним вскоре присоединилось еще одно, еще более тяжелое: самоуправные дей ствия офицеров. Как ни плоха была контрразведка, она все же была учреждением До каких геркулесовых столбов доходила неосведомленность контрразведки, показывает эпизод со мной случившийся, правда, в 1920 году, но по существу вполне применимый и к 1918 и к 1919 году.

Обо мне, много лет жившем в небольшом городе Симферополе, где знают подноготную каждого че ловека, врача, адвоката, купца и т. п., занимавшемся адвокатурой, бывшем помощнике губ. комиссара и министре Крымского правительства, а в 1920 г. еще и редактора распространенной протибольшевист ской крымской газеты, было заведено дело как о приехавшем в Крым из Москвы тайном агенте боль шевиков. Только то обстоятельство, что я случайно узнал об этом и немедленно нашел «связи», спасло меня от ареста.

298 Приложение и притом учреждением только следственным. На нее все же можно было искать, а иногда и найти управу. За исключением немногочисленных у нас в Крыму случа ев расстрела «при попытке к побегу» (т. е. самовольных расстрелов в контрразвед ке), дела арестованных рассматривались судом — правда, иногда военно-полевым, но все же судом, и была возможность оправдания. Но кто и что мог сделать, когда группа офицеров хватала человека на улице, тащила в казармы, издевалась над ним два-три дня и затем, выводя за город, расстреливала? К чести Добровольческой ар мии надо сказать, что таких офицеров (вернее, офицерских частей, ибо если про делывали такие вещи отдельные офицеры, то только при сочувствии и укрыватель стве своей части) было немного. У нас, в Крыму, такие случаи были только в Ялте.

Сначала об этом до правительства доходили только слухи. Слухи обыкновенно заключались в том, что вот исчез такой-то человек, что кто-нибудь видел, как его вели офицеры. Потом стали на прием к министрам являться родственники погиб ших, заставлявшие нас убеждаться, что, по крайней мере, непонятные исчезнове ния людей — суть факты. Но когда явился на прием к С. С. Крыму сам «расстре лянный», сомнениям не оставалось места. Этот потрясающий случай я помню так живо, как если бы он произошел вчера.

Однажды утром С. С. Крым вызвал меня к себе в кабинет. В кабинете я уви дел человека маленького роста, по виду еврея, с перевязанной головой и рукой.

С. С. Крым попросил его повторить то, что он только что рассказал ему. И вот что я услышал:

«Шел я в ночь под новый год по набережной в Ялте. Было очень поздно, уже по чти утро. Я возвращался со встречи нового года и был сильно выпивши, но не пьян.

Навстречу мне шли три подвыпивших офицера. Поравнявшись со мной, они сна чала крикнули «С Новым Годом», а потом окружили меня и начали требовать, что бы я кричал: «да здравствует монархия». Я человек трусливый и если бы был совер шенно трезв, вероятно, исполнил бы их требование. Но я был в состоянии пьяного задора и на их требование ответил: «кричите сами, а я не хочу». Тогда один из офи церов сказал: «А, так ты, жид, социалист!» Я ответил, что я еврей, но не социалист.

«Это все равно — жид, значит, большевик». Они потащили меня в свои казармы в Массандру. Я упирался, кричал, но один против трех я ничего сделать не мог, а на улице никого не было. Привели меня в казармы, сняли все платье и обувь, оставили в одном белье и заперли в маленькую комнату. На другой день выпусти ли меня из этой комнаты, я мог ходить по всем казармам, но за мной по очереди следили офицеры и из казарм не выпускали. Платья мне не вернули, и так я про был весь день в одном белье, а в казармах было холодно. Есть ничего не дали целый день. Меня видели все офицеры и даже их главный командир. Я пытался несколь ко раз просить выпустить меня, объясняя, что мой арест — недоразумение, но они только смеялись или кричали: «молчи, жид!» На следующую ночь, когда я, сидя, задремал, меня растолкали и повели во двор казармы. Там я увидел еще двух лю дей в одном белье, мне незнакомых. Всех нас троих повели за Массандру на скалы.

Повели пять офицеров. Там поставили у самого обрыва спиной к нему. Только тут я понял, что нас будут расстреливать. Я так перепугался, что от испуга не видел, кто стрелял — эти ли офицеры, которые нас привели, или другие, которые нас там ждали. Не видел и сколько офицеров стреляло. Помню звук залпа, удар по голове Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского и плечу. Потом я потерял сознание. Очнулся я внизу под скалой, на камнях. Я был весь в крови, в голове шумело, левая рука от боли в плече не действовала. Тут я все понял. Офицеры подумали, что я убит, как те двое, которые лежали мертвые неда леко от меня, и ушли. Было раннее утро. Я сразу решил пролежать там весь день, а ночью пробраться в земскую больницу. Так я и сделал. Я много раз терял созна ние, боль была невыносима, но кровь остановилась. Ночью я, еле двигаясь, дошел до земской больницы. Там сейчас вызвали врача, который сделал мне перевязку.

Я пролежал в больнице две недели. Когда я поправился немного, врач дал мне оде жду и посоветовал скорее уезжать из Ялты в Симферополь и рассказать все прави тельству».

Фамилия рассказчика была Капелькин. Он был мелкий еврейский ремеслен ник, малоинтеллигентный человек, по его словам, сионист. Рассказ его был так примитивно-простодушен, что не оставлял никакого сомнения в его правдивости.

Частным образом С. С. Крым проверил в этом рассказе то, что можно было про верить — появление Капелькина ночью с огнестрельными ранами в больнице, его там лечение и совет врача ехать в Симферополь. Проверить первую часть рассказа, не рискуя жизнью Капелькина, было невозможно. Да и ясно было, что если бы дело дошло до суда, то при полном отсутствии свидетелей, доказать виновность офице ров (и при том, кого именно? Нельзя же было привлечь к ответственности всю во инскую часть) было невозможно. Над делом пришлось поставить крест. Капелькин уехал в один из уездных городов и жил там благополучно.

Я еще принужден буду рассказать о двух-трех случаях страшного офицерского самосуда. Но для характеристики того положения, в которое правительство попа ло уже к середине января, достаточно и того, что я рассказал. Генералы бурбоны, контрразведка, бесчинства офицеров — вот тот узел, который сразу завязала нам Добровольческая армия, и который мы тщетно потом пытались развязать. Не надо, впрочем, думать, что эти отрицательные факты из деятельности армии играли боль шую роль в жизни Крыма. Все эти эксцессы были немногочисленны, многие горо да их вовсе не знали. Правительство неуклонно, несмотря на все препятствия ко мандования армии, проводило свою демократическую политику. И в общем жизнь в Крыму текла спокойно.

Но правительство ясно сознавало всю призрачность этого спокойствия, и поэ тому все его внимание было обращено на прекращение эксцессов армии и на уста новление нормальных отношений с командованием. Последнее было совершенно невозможно при нахождении на командных постах в Крыму де-Боде и Корвин Круковского. Поэтому первые усилия правительства были направлены на перемене в составе главного командования в Крыму. Я, к сожалению, совершенно не помню историю этих наших хлопот. Помню только, что в январе они увенчались успехом.

Командующим крымской частью армии (которая к тому времени уже сильно воз росла и получила название Крымско-Азовской армии) был назначен генерал Бо ровский, начальником его штаба генерал Пархомов.

Генерал Боровский производил впечатление внешне грубоватого военного, но отнюдь не бурбона типа Корвин-Круковского. По отношению к правительству он был предупредителен, даже проявлял некоторый интерес к нашим внутренним делам, пытался в них разобраться. Два раза он посетил наш земско-городской съезд 300 Приложение и один раз по собственному желанию выступил на нем с речью по вопросу об обо роне Крыма. Главное же, он никогда не интриговал против правительства, не писал на него доносов Деникину и по вопросу о введении в Крыму военного положения, вопросу, ставшему со второй половины января одним из самых спорных вопросов между правительством и Деникиным, стал на сторону правительства. Он был про тив введения в Крыму военного положения, считая, что для этого армия в Крыму слишком слаба.


Но, к сожалению, Боровский не пользовался никаким влиянием в Екатерино даре. И даже в Крыму многие офицеры относились к нему с недоверием. Одной из причин такого к нему отношения была его слабость по части спиртных напит ков. Он много пил, бывал, говорят, пьяным даже при исполнении обязанностей.

Говорили также, что он плохой военный, но насколько эти обвинения справедли вы, я не знаю. Вскоре после падения Крыма он впал в окончательную немилость.

Весной 1920 года, уже при правительстве Врангеля, я встретился с ним в качестве просителя в приемной одного из врангелевских министров. Он имел жалкий вид и жаловался мне, что его отставили от всех должностей.

Генерал Пархомов производил впечатление вполне интеллигентного человека, правильно понимающего политическую сторону дела борьбы с большевизмом. Он чрезвычайно охотно поддерживал сношения с правительством, часто являясь то к С. С. Крыму, то в заседание совета министров по собственной инициативе. Я не могу до конца ручаться за его искренность, ибо слишком мало его для этого знал, но во всяком случае никаких фактов, доказывающих его лицемерие, я не помню.

Поскольку действия его могли подлежать нашей проверке, всегда создавалось впе чатление, что он прилагает усилия для мирного разрешения всех конфликтов меж ду армией и правительством.

XI Таким образом, в вопросе о смене командования армией в Крыму правительст во одержало полную победу. Но, к сожалению плодов эта победа не дала никаких, разве только значительно более спокойные и мирные отношения с местным ко мандованием, которые, будучи приятны сами по себе, ничего не давали.

В вопросе о неистовствах контрразведки и офицерских самосудах и Боровский, и Пархомов, в особенности, последний, были целиком на нашей стороне. Пом ню мои многочисленные разговоры с Пархомовым, вполне откровенные. Он всег да разделял мое негодование на эксцессы контрразведки и отдельных офицеров, всегда обещал принять решительные меры. Но почти никогда эти меры не приво дили ни к чему, а в отношении офицерских самосудов и совсем никогда. И по нятно. Пархомов не мог ни упразднить, ни реформировать контрразведки, ни пе ременить ее состав. В редких случаях ему удавалось вырывать из ее цепких лап отдельные жертвы. Против офицерских самосудов он был совершенно бессилен, в чем откровенно и признавался. Производились они всегда без посторонних сви детелей, свидетели же офицеры всегда покрывали товарищей. Так что невозможно было не только начать уголовное дело, но даже установить личность обвиняемых.

Пархомов, несомненно, делал попытки выяснять истину, ибо очень скоро он попал Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского в большую немилость части офицерства, распускавшего про него слухи о его связи с большевиками. Эти слухи заставили его быть еще более осторожным.

Что касается Боровского, то он был еще менее полезен нам, чем Пархомов, ибо ни подвижности, ни энергии последнего у него не было.

Назначение Пархомова и Боровского все же облегчило бы до некоторой сте пени положение нашего правительства, если бы в то же самое время не начались гораздо более серьезные трения непосредственно между правительством и Дени киным, сразу восстановленным против правительства нелепыми донесениями Корвин-Круковского. Трения эти сразу приняли принципиальный характер. Они касались целого ряда общих вопросов, отчасти уже бегло отмеченных мной в пре дыдущем изложении. Этих общих вопросов было много, но все же их можно было свести к двум основным: вопрос о порядке управления Крымом (в частности, во просы о борьбе с «внутренними большевиками» и о введении в Крыму военного положения) и вопрос о нашем мнимом сепаратизме (в частности, вопрос о созыве сейма и о наших самостоятельных сношениях с «союзниками»).

Я начну с последнего. Я уже говорил о том, что заставило социалистическое большинство съезда выставить требование созыва сейма, а лиц, вошедших в пра вительство, принять это требование. Правительство в полном составе, включая и членов-социалистов, было против созыва сейма, не потому, чтобы оно усма тривало в нем что-либо сепаратистское, а просто потому, что оно считало эту за тею ненужной по существу и вредной по впечатлению, которое оно производило на армию. Но оно не могло отказаться от обязательства, принятого им при его образовании.

Поэтому правительство, приняв спешные меры по выработке закона о выбо рах в сейм и по всем подготовительным действиям, по производству выборов, на меренно медлило с назначением дня выборов, отлично понимая, что в условиях постепенного приближения театра военных действий к Крыму, производство вы боров крайне нежелательно. По настоятельному требованию съезда, правительст во в конце концов принуждено было назначить день выборов. Таковым было одно из первых чисел апреля. Но при этом правительство сделало существенную оговор ку: «если не воспрепятствуют военные обстоятельства». Военная обстановка уже ко второй половине марта, когда фронт подошел к перешейку, была такова, что, если бы в начале апреля не произошло оставление Крыма Добровольческой армией, ко нечно, выборы были бы отложены.

Все это мы многократно объясняли и приезжавшему в Симферополь генералу Лукомскому и лично Деникину при посещении его в Екатеринодаре делегацией правительства в составе С. С. Крыма, Н. Н. Богданова и меня. Но нас упорно не по нимали или, вернее, нам не верили.

Сношения наши с «союзниками», которые тоже приписывались нашим се паратистским стремлениям, были совершенно необходимы и естественны. Ведь «союзники» находились в Севастополе, т. е. на территории нашего правительства.

Условия момента, делавшие всякий вопрос спешным, а всякое сношение с Ека теринодаром страшно длительным, если не невозможным, не позволяли вводить в наши сношения с союзниками в качестве третьего лица екатеринодарское пра вительство.

302 Приложение Но был в этих сношениях один момент, который давал Деникину серьезное основание быть недовольным нашим правительством или, по крайней мере, на шим министром внешних сношений М. М. Винавером.

Здесь я должен сделать небольшое отступление. Участие в нашем правитель стве таких крупных деятелей, как В. Д. Набоков и М. М. Винавер, наряду с более рядовыми членами, делало его, несомненно, несколько однобоким. Их влиянию мы, остальные члены правительства, не могли не поддаться в какой-то степени.

Но В. Д. Набоков постоянно жил в Симферополе и ведал дело, не могущее возбу ждать каких-либо разногласий. Поэтому особенность его положения в составе пра вительства сказывалась значительно менее, чем особенность положения М. М. Ви навера, отдельно от нас ведшего свою работу в Севастополе и при том работу в исключительно деликатной и спорной области.

Очень часто случалось, что М. М. Винавер докладывал нам о своих действиях уже post factum. В случае несогласия с ним кого-либо из состава правительства ему было трудно возражать, ибо факты, на которых он основывал свои предложения, сводившиеся преимущественно к его беседам с английским адмиралом или фран цузским генералом, нам не были известны вне его изложения.

Деятельность М. М. Винавера как министра внешних сношений, сводилась к двум моментам. Первый заключался в разъяснении «союзникам» смысла и цели противобольшевистской борьбы вообще, и, в частности, целей нашего прави тельства. Для этого он, помимо постоянных личных бесед, издавал два бюллетеня на французском и английском языках. Второй момент заключался в пропаганде во енного вмешательства «союзников» в борьбу с большевиками в Крыму. Так как тех небольших кадров, которые составляли «союзнические» силы в Севастополе было очень мало для такого вмешательства, то все усилия его направлялись на доказа тельство необходимости присылки в Крым значительно больших кадров.

Поскольку первый момент был бесспорен, постольку второй требовал чрезвы чайно осторожного подхода, ибо он, несомненно, вторгался в компетенцию воен ного командования. У Деникина были свои мнения, свои решения по этому вопро су. М. М. Винавер очень мало считался с этим обстоятельством, а правительство попустительствовало ему. Человек глубоко штатский, чуждый армии, а впоследст вии даже несколько враждебный к ней, он имел в виду только одну цель — не до пустить в Крым большевиков. Собственно крымская проблема заполняла в его уме в данном случае проблему борьбы с большевиками во всероссийском масштабе и связанные с ней очень сложные вопросы взаимоотношения Добровольческой ар мии и «союзного» командования. Во что бы то ни стало сохранить Крым и крым ское правительство — вот к чему сводились все его помыслы.

Если бы какой-нибудь военный специалист доказал правительству, что для дела борьбы с большевиками необходимо, как это часто бывает на войне, пожер твовать Крымом, то, я уверен, все члены правительства, кроме Винавера, приняли скрепя сердце это решение, но М. М. Винавер не принял бы его. Крымское прави тельство стало для него самодовлеющей величиной. Он был единственным членом нашего правительства, мечтавшим о том, что оно превратится во всероссийское.

Конечно, во всем этом все же не было и признака сепаратизма, понимая это понятие в его настоящем смысле, т. е. в смысле стремления отторжения Крыма Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского от России. Но гражданская война переместила многие понятия. Что было насто ящей Россией в тот момент для Добровольческой армии? Только та территория, которой она владела. Вся остальная Россия была Совдепией. Какой город был сто лицей России? Екатеринодар. Какое единственное правительство было русским?


Деникинское. Оно было пока только частично-русским, но именно оно и только оно должно было стать всероссийским. Всякое иное, хотя бы и противобольше вистское правительство, претендующее на какую бы то ни было роль в деле свер жения большевиков, было тем самым сепаратистским по отношению к этой, если можно так выразиться, «добровольческой» России.

Если рядовые чины Добровольческой армии действительно подозревали наше правительство в настоящем сепаратизме, основывая эти подозрения даже на таких невинных актах, как выпуск нами собственных разменных денег, то такие умные люди, как Деникин, Лукомский, думается мне, должны были понимать, что мы ни в какой степени не сепаратисты. Но — из ревности ли борцов, из честолюбия ли — они видели в нас конкурентов в деле освобождения России, «сепаратистов»

в смысле отторжения пока только Крыма, а потом, может быть, и других террито рий (хотя бы и с помощью «союзников», которых так усиленно и независимо от Де никина обрабатывал Винавер) от Екатеринодара. С этой точки зрения особенно подозрителен был им и сейм.

Из всего мною сказанного ясно, что такого рода подозрение было верно из все го состава правительства только по отношению к М. М. Винаверу. Но и позиция всего правительства по этому вопросу могла казаться подозрительной, потому что она была до некоторой степени противоречивой.

Тут я подхожу к самому существенному моменту моих воспоминаний. Мне надо ответить на тот недоуменный вопрос, который часто задавали мне потом, после па дения нашего правительства, и в России, и в эмиграции. Как совместить наше без оговорочное признание Добровольческой армии и основанные на ней наши посто янные заявления о том, что если дело борьбы с большевиками потребует передачи всей полноты власти в Крыму армии, мы немедленно и беспрекословно переда дим власть, с той борьбой за власть, которую мы неустанно вели с армией, выра зившейся хотя бы в нашем упорном сопротивлении перенесению ставки Деники на из Екатеринодара в Севастополь? Отвечая на этот вопрос, я тем самым перейду к изложению первого из двух указанных мной выше общих вопросов, служивших темой наших споров с Деникиным, т. е. к вопросу о том, как нужно было (по мне нию правительства и по мнению Деникина) управлять Крымом и бороться с «вну тренними» большевиками.

Хотя я совершенно убежден, что то, что я дальше скажу, было общим убежде нием всего правительства, кроме М. М. Винавера и, может быть, А. А. Стевена, по зиция которого осталась до самого конца для меня не вполне ясной, тем не менее я не хочу брать на себя смелости говорить за других и буду говорить поэтому только от своего имени.

Я должен, прежде всего, признать, что в моем отношении к Добровольческой армии была двойственность. Это не только признание сегодняшнего дня. Двойст венность моего отношения к армии я вполне отчетливо сознавал и в тот момент.

Она мне казалась (и теперь кажется) совершенно неизбежной, проистекавшей 304 Приложение непосредственно из моих политических убеждений и из непререкаемых фактов действительности.

С одной стороны, я был злейшим врагом большевиков, считал их диктатуру ве личайшим злом для России. Я всеми силами души, всеми помыслами был за воо руженную борьбу с ними. Мне претила до последней степени гражданская война, но я ее принужден был принять, ибо вне гражданской войны не мыслил возмож ности свержения большевиков. Принимая гражданскую войну, я принимал и все отрицательные ее стороны. Поэтому, поскольку я верил в победу Добровольческой армии над большевиками, скрепя сердце, принимал, как необходимое зло, то, что можно было назвать эксцессами армии.

Но я не переставал быть демократом. Как демократ, я стремился к тому, чтобы в этот переходный период — до окончательной победы — отрицательные стороны гражданской войны сказывались возможно слабее на интересах и положении мир ного населения. Наилучшей гарантией этого было для меня гражданское, а не во енное управление, и при том управление, построенное на принципах права. Я счи тал, что это нужно не только для населения, но и необходимо для самой армии.

К этим общим положениям присоединялось и сознание ответственности (не формальной, которой не было, а моральной) перед земско-городским съездом, а через него и перед населением. Наше правительство обязалось управлять Кры мом на демократических основаниях при наличности Добровольческой армии.

Оно должно было выполнить это обязательство, или, вернее, приложить все уси лия к его выполнению.

Наше крымское дело было для меня прежде всего частью дела всероссийско го, но в значительной степени оно было и специально крымским делом. Всерос сийское дело делало армия, и я готов был пожертвовать в случае необходимости, во имя его нашим крымским делом. Но я считал, что можно избежать этой необ ходимости, что можно сочетать и то, и другое. Защищать эту точку зрения я теперь не буду, ибо мои взгляды на все происходившее в России в эти смутные годы теперь значительно изменились.

К чему сводилось это на практике? Да, наше правительство вело с Деникиным борьбу за власть в Крыму. Но к чему сводилась эта борьба? Исключительно к от стаиванию до последней возможности основ того правопорядка, который мы за вели, или, по крайней мере, хотели завести в Крыму, к отстаиванию путем перего воров. Мы, как умели и могли, доказывали Деникину и его агентам, правильность наших точек зрения, т. е. необходимости — и в интересах населения, и в интересах самой армии, а, стало быть, и борьбы с большевиками — сохранения в Крыму на шей власти, как власти демократической. Постоянно, вольно и невольно мешая нам в осуществлении нашей задачи — управления Крымом, Деникин тем не менее не решался на наше упразднение. До поры до времени мы были ему все же нужны, он до некоторой степени считался с нами, и в основной нашей цели — сохранить гражданскую власть в Крыму — победа в этой борьбе оставалась за нами.

Никакой другой борьбы мы не вели с Деникиным. Не говоря уже о совершенно невозможной для нас вооруженной борьбе, мы не прибегали ни к каким закули сным махинациям или интригам. Мы шли в этой борьбе совершенно прямыми пу тями. Мало того. Поскольку Добровольческая армия имела в Крыму врагов — в лице Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского части нашего съезда, части профессиональных союзов, газеты «Прибой, отдельных пострадавших от ее эксцессов — мы открыто защищали ее от этих врагов, всегда выдвигая на первый план ее всероссийское, освободительное значение.

Взятие Крыма большевиками положило конец нашей борьбе с Деникиным.

Если бы Крым продержался дольше, вероятно, наступил бы момент, когда Дени кин перенесением ли своей ставки в Севастополь, объявлением ли в Крыму воен ного положения, заставил бы наше правительство уйти в отставку. Мы постоянно предвидели эту возможность и открыто заявляли, что никаких мер противодейст вия против такого исхода не принимаем и не примем. Решение Деникина оконча тельно сосредоточить всю полноту власти в Крыму в своих руках было бы для нас моментом окончательного поражения в нашем крымском деле, но отнюдь не по ражением в деле общерусском. Считая такой шаг Деникина ошибочным, мы тем не менее подчинились бы, ибо армию ставили выше правительства и не захотели бы ставить препятствия на том пути, который армия — худо ли, хорошо ли — себе избрала. Считая по чистой совести, что мы сделали все, чтобы противобольше вистская борьба у нас в Крыму велась лучшими, по нашему мнению, методами, мы подчинились бы по необходимости желанию армии вести ее худшими, по нашему мнению, методами. Подчинились бы потому, что стояли за эту борьбу при всяких условиях.

Переходя от изложения общих вопросов, по которым шла наша борьба с Дени киным, и от характеристики позиции нашего правительства в этой борьбе, к кон кретным вопросам, я буду краток, ибо эти конкретные вопросы в значительной степени уже наметились сами собой в моем предыдущем изложении. Это были: во прос о сейме, о некоторых наших учреждениях, подозрительных, по мнению Де никина, по сепаратизму, как, например, наш высший суд, вопрос о деятельности Винавера в Севастополе, вопрос об исключительных законах по борьбе с «вну тренними» большевиками, об исключительных законах против печати, о введе нии военного положения, о деятельности контрразведок, о самочинных арестах, насилиях и убийствах, производимых офицерами, о перенесении ставки Деники на в Севастополь, о порядке управления частью северных уездов Таврической гу бернии, в то время (к середине января 1919 г.) занятых Добровольческой армией, о производстве в Крыму мобилизаций, о создании немецких дружин. Я не вполне уверен, что перечислил действительно все крупные вопросы4 наших разногласий, но думаю, что ничего существенного мною не пропущено.

Некоторые из этих вопросов носили в значительной степени академический характер, как, например, вопрос о сейме, вопрос о введении военного положения, вопрос о перенесении ставки в Севастополь. Деникин категорически возражал против созыва сейма, но и правительство не собиралось созывать сейм в ближай шее время. Правительство столь же категорично возражало против перенесения ставки в Севастополь, ибо нахождение ставки в Крыму привело бы к фактическому упразднению правительства, но и Деникин заявлял, что пока это еще только про ект, осуществление которого зависит от стратегической обстановки. Что касается военного положения, то постоянно выдвигая этот вопрос в довольно решительной Мелкие вопросы я намеренно опустил.

306 Приложение форме, Деникин и его генералы обыкновенно сейчас же заявляли, что пока этого сделать нельзя, ибо армия в Крыму недостаточно для этого сильна.

Все подобного рода академические вопросы никогда не подымались нами.

Напротив, мы, стараясь по возможности не обострять отношений с Деникиным, очень склонны были до поры до времени замалчивать их. Но все те генералы, ко торые беседовали с нами в Симферополе и в Екатеринодаре, почему-то всегда неу клонно ставили эти вопросы, и, как мне всегда казалось, без нужды осложняли наш и без того сложный спор.

Но зато некоторые другие вопросы, в особенности о контрразведках и офицер ских самосудах и уголовных преступлениях, об издании исключительных законов и т. п. имели вполне злободневный характер. На их компромиссное разрешение и были направлены все наши усилия, и в нашем дальнейшем законодательстве, а также и в некоторых действиях Деникина вопросы эти получили то или иное ре шение. Из вопросов последнего рода, т. е. злободневных, я должен выделить три, о которых я до сих пор еще не говорил. Это — вопросы о производстве мобилиза ций, об управлении северной Таврией и о немецких дружинах.

Добровольческая армия в это время, сохраняя название Добровольческой, в сущности уже в значительной степени не была таковой. Значительная часть ее кадров пополнялась призывными по мобилизациям и еще более пленными кра сноармейцами. Когда Деникин посылал первые добровольческие части в Крым, он заявил нашему правительству, что пополняться они будут в Крыму. Способ пополнения в этом заявлении не был указан. Может быть, Деникин рассчитывал на добровольное вступление в армию офицеров. Такие случаи в Крыму были, но по сравнению с огромным количеством офицеров, съехавшихся в Крым, они были очень малочисленны. Вероятно, поэтому командование армии и решило прибег нуть к мобилизации.

Первый раз мобилизация была объявлена в самые первые дни пребывания ар мии в Крыму и не только без участия правительства, но и без его ведома, даже в его отсутствие: в день объявления мобилизации правительство в полном составе было в Севастополе для встречи «союзнической» эскадры.

Всякая мобилизация всегда есть акт не только военной, но и гражданской влас ти. Мобилизация, объявленная и проводимая без участия гражданской власти, обречена на полный провал. Так было и в данном случае. Число явившихся было до смешного ничтожно, оно исчислялось десятками, да и те были исключительно безработные офицеры.

Правительство наше было очень возмущено этой нелепой попыткой, подры вавшей одновременно авторитет и его, и армии, и немедленно принесло жалобу на действия крымского командования Деникину. Деникин приказал впредь произ водить мобилизации только при участии правительства. Это послужило в дальней шем поводом к постоянным пререканиям между правительством и армией.

Относясь в высшей степени сочувственно к задаче пополнения кадров армии, соглашаясь с командованием в признании огромного значения этого пополнения, правительство считало мобилизации в исключительных условиях момента мало до стигающими цели. Армия была в сознании широких кругов населения не обще государственной армией, а армией гражданской войны, в которую (т. е. в армию) Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского шли лишь те, кто хотел принимать участие в гражданской войне. Бороться с такой психологией было очень трудно. Само же правительство никогда не чувствовало себя столь авторитетным, как нормальное правительство в нормальных услови ях. По мнению правительства, мобилизации должны были привести к массовому уклонению от явки. При невозможности карать за это уклонение (и по причинам правовым, и вследствие его массового характера), мобилизации, давая очень мало для пополнения кадров, могли привести только к дискредитированию и армии и правительства.

Командование не хотело разбираться в таких тонкостях. В Екатеринодаре ста новился преобладающим взгляд на Добровольческую армию, как на армию об щегосударственную. Оттуда шли настойчивые требования мобилизаций. Сопро тивляясь до последней возможности, правительство в конце концов приходило к необходимости уступить.

Это повторялось, насколько я помню, два раза. Два раза правительством (а не местным командованием) была объявлена мобилизация: один раз при моем участии, другой раз во время моей поездки с делегацией в Екатеринодар. В обоих случаях мобилизации не удались, что некоторыми военными кругами немедленно было поставлено в вину правительству. Обвинение это было совершенно вздорное.

Правительство сделало все, что было нужно для успеха мобилизации. Это — во первых. Во-вторых, и на Кубани, и в других местах деникинские мобилизации да вали столь же плачевные результаты.

Вопрос об управлении частью северных уездов бывшей Таврической губернии возник тотчас по эвакуации германской армии. Никакой власти там не было, если не считать власти местных самоуправлений, которые, ведая, как могли, местные хозяйственные дела, не могли претендовать и не претендовали на значение пра вительственной власти. Старые земские связи с Крымом, сочувствие к нашему земско-городскому правительству побудили мелитопольских земцев обратиться с ходатайством к нам, чтобы мы взяли их «под свою высокую руку». В то же при близительно время части Добровольческой армии заняли азовское побережье Бер дянского уезда (города Бердянск и Геническ) и повели оттуда наступление на за пад, к Мелитополю, который скоро и был занят. Таким образом, правительству пришлось считаться не только с желанием местного самоуправления, но и с фак том занятия этой местности Добровольческой армией, которая сразу начала распо ряжаться там, как хозяин.

Деникин занял в этом вопросе позицию очень неопределенную. С одной сто роны, ему было ясно, что армия, занявшая новые места, была очень малочисленна, и что без содействия местной гражданской власти она обойтись не могла. Поэто му Деникин охотно соглашался, чтобы в северной Таврии было наше управление, но управление особого рода, не то, что в Крыму, где он, по крайней мере, на сло вах, признавал полноту гражданской власти нашего правительства. По существу, он хотел ввести в северной Таврии военную диктатуру, но с подчиненным участием в ней наших чиновников.

Мы на эту фикцию управления согласиться не могли. Принимая во внима ние сравнительную отдаленность северной Таврии от Симферополя, особенность местных условий, начинавшуюся там борьбу армии с повстанческими отрядами, 308 Приложение мы согласились на некоторое ограничение нашей власти на этой не вполне нашей территории. Конкретно это выражалось в том, что мы предлагали назначить туда генерал-губернатора с особыми правами, между прочим, и с правом решать по со глашению с местной военной властью целый ряд вопросов без доклада их прави тельству.

Вокруг этого именно вопроса — о назначении нашего генерал-губернатора — и разгорелся спор. Он осложнился еще посягательством армии на все денежные суммы, которые находились в казначействах занимаемых армией городов. Она смотрела на них, как на военные трофеи. Выходило так, что нам предлагали взять управление большим краем, но не давали на это средств. На это правительство со гласиться, конечно, не могло.

Спор о северной Таврии был едва ли не самый продолжительный, нудный и тя желый. По занятии Мелитополя Добровольческой армией там начались бессмы сленные аресты и еще более бессмысленные убийства. Население волновалось.

Города и земства присылали к нам представителя за представителем с категори ческим требованием взять защиту населения от бесчинств армии. Вынуждаемые этими требованиями, мы в свою очередь предъявляли требования Деникину, а он не говорил ни да, ни нет. На деле же, пока мы спорили, в северной Таврии расцвела пышным цветом военная диктатура в худшем ее виде.

Правительство, в конце концов, решило назначить в Мелитополь генерал-гу бернатора без согласия Деникина. Генерал-губернатором был назначен Федор Ва сильевич Татаринов5. Это назначение вызвало страшное негодование Деникина, увидевшего в нем — совершенно несправедливо — подрыв своей власти. Но ни из нашего назначения, ни из негодования Деникина ничего не вышло. Армия нача ла стремительно отступать к границе Крыма. А скоро большевики заняли и самый Крым, и наш новый генерал-губернатор, так и не побывав на месте своего назначе ния, выехал вместе с правительством заграницу.

Необычайно характерным для непонимания Деникиным наших местных, крымских условий был наш с ним спор по вопросу о немецких дружинах. Когда германская армия оставляла Крым, некоторые немецкие воинские чины (и офи церы и солдаты) остались в Крыму. Среди них было немало лиц, завязавших лич ные связи в местном и русском и немецком населении. Несколько офицеров яви лись в самые первые дни к правительству с предложением организовать дружину из крымских немцев-колонистов с участием германских солдат под командой гер манских офицеров. Назначением дружины предполагалась охранная служба вооб ще и, в частности, защита против возможных большевистских восстаний. Дружину офицеры предлагали полностью подчинить правительству.

Крымские немцы-колонисты, богатые и культурные крестьяне, были исклю чительно надежным противобольшевистским элементом в деревне. Германская ар мия, несмотря на Брестский мир, тоже показала себя в Крыму определенно вра ждебной большевикам. За время крымской оккупации, немцы, имея прекрасную контрразведку, переловили и пересажали в тюрьмы много большевиков. Все это Бывший председатель орловской уездной земской управы, член первой и второй Государствен ной Думы, кадет, когда-то довольно видный, но в описываемый момент не игравший никакой полити ческой роли.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского заставило правительство отнестись с большим сочувствием к этому предложению.

Но правительство было уже связано в тот момент соглашением с Деникиным и не могло принять его без его согласия.



Pages:     | 1 |   ...   | 11 | 12 || 14 | 15 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.