авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 |

«А.С. Пученков УКРАИНА и КРЫМ в 1918 – начале 1919 года Очерки политической истории Нестор-История Санкт-Петербург ...»

-- [ Страница 14 ] --

Деникин занял по этому вопросу сразу резко отрицательную позицию. Зачаро ванный идеей союзничества России с Францией и Англией в борьбе против Герма нии, которую он после Брестского мира считал к тому же союзницей его врага — советского правительства, он не верил немцам и боялся их. В унисон с ним пели и его подчиненные. Я уже говорил выше, что в донесении Корвин-Круковского Деникину утверждалось, что будто бы немцы вместе с большевиками снабжают на селение оружием против Добровольческой армии. Это было, конечно, совершен ным вздором.

Кроме того, Деникин явно испугался того, что в распоряжении правительства будет независимая от него военная сила. И хотя мы сразу поставили вопрос так, что немецкая дружина вольется в качестве отдельной воинской части с немецким языком командования в Добровольческую армию, подчинившись ее командова нию, и офицеры-немцы на это согласились, Деникин стоял на своем. Проект был отвергнут.

Он два-три раза возникал потом вновь. Казалось бы, что при слабости армии в Крыму, при полных неудачах мобилизаций, так естественно было воспользовать ся значительной массой немцев, настроенных активно-противобольшевистски, имевших в своей среде опытные кадровые военные силы. Правительство каждый раз со всей горячностью стояло за организацию дружины, но линия поведения Де никина в вопросе «ориентации», была так пряма и неуклонна, что никаких доводов он не слушал.

Опережая излагаемые мною события, скажу, что при занятии Крыма больше виками единственной группой населения, оказавшей большевикам вооруженное сопротивление, были именно немцы-колонисты. Они же особенно сильно постра дали и жизнями и имуществом от советской власти. И конечно, ни одного факта, хотя бы намекающего на союз немцев с большевиками, никем впоследствии обна ружено не было.

XII Неполнота моих воспоминаний не дает мне возможности изложить более под робно наши разногласия с Деникиным. По этой же причине не мог я рассказать о них в хронологической последовательности. В моем воспоминании почти все время пребывания нашего правительства у власти, кроме, может быть, первого ме сяца, было полно постоянными, почти ежедневными разговорами и объяснениями правительства то с местными крымскими генералами, то с приехавшим из Екате ринодара генералом Лукомским, то по прямому проводу с членом деникинского Особого Совещания Н. И. Астровым. К разговорам присоединялись особенно нас нервировавшие деникинские телеграммы с ультиматумами.

Большей частью споры и объяснения начинались с отдельных конкретных во просов, часто с фактов из деятельности армии, но почти всегда сводились к прин ципиальным вопросам. Суть всех вопросов сводилась к убеждению Деникина и его 310 Приложение Особого Совещания в необходимости военной диктатуры. Отсюда, в сущности, проистекало все неудовольствие Екатеринодара нами. Но прямо никто никогда нам этого не говорил. Получалось мучительное состояние какой-то недоговорен ности и неопределенности.

Мало того, что ни Деникин, ни кто-либо иной из его окружения ни разу не за явил правительству о необходимости сложить власть. Мы постоянно вперемежку с неудовольствиями слышали себе похвалы и постоянные уверения в необходимо сти сохранения нашей власти. Всевозможные совещания как с местными генерала ми, Пархомовым и Боровским, так и приезжавшим из Екатеринодара Лукомским, а также переговоры по прямому проводу с Астровым шли как бы по заранее уста новленному трафарету. Вначале взаимные упреки, потом старательное, по тону всегда спокойное и корректное, выяснение спорных пунктов, и, наконец, едино душное решение как будто к взаимному удовольствию. Создавалась иллюзия, что генералы нас понимают, мы их тоже, что все недоразумения отныне разрешены.

Был короткий период, когда я поверил в эту иллюзию, но потом очень скоро понял, что все наши «соглашения» с командованием суть не что иное, как откладывание разрешения основного вопроса о власти.

Ярко запечатлелась у меня в памяти фигура Лукомского. Он держал себя очень тактично. Изложив «сомнения», как он выразился, Деникина, сводившиеся к пре словутому вопросу о сейме и к вопросу о борьбе с «внутренними» большевиками, он затем очень спокойно и как будто даже с сочувствием выслушивал объяснения членов правительства. Он был подчеркнуто деликатен и внимателен. С особым вни манием слушал объяснения социалистов — Никонова и меня. Я увлекся своей ро лью — объяснить высокопоставленному генералу тактику правых социалистов в дан ный момент, объяснить, почему и при каких условиях я, правый социалист, считаю возможным идти в борьбе с большевиками рука об руку с царскими генералами.

Сам Лукомский говорил очень мало, вернее, мало спорил. Напротив, выходило так, что он очень доволен всем тем, что мы ему сказали, что и он, и Деникин очень ценят наше правительство, и что в Крыму все должно остаться по старому, только вот сейма созывать нельзя. Но так как и правительство всячески оттягивало созыв сейма, то пока что и этот вопрос не мог, по его мнению, служить причиной каких либо несогласий. Все же остальные несогласия основывались, по его мнению, или на отдельных эксцессах чинов армии, или просто на недоразумениях.

Но мы не поверили миролюбию Лукомского. Слишком установлена была его репутация, слишком скоро и охотно он соглашался с нами. Явно сквозило в этой его тактике с нами лицемерие. Он и по внешнему виду казался человеком хитрым.

И, конечно, мы были правы.

Непосредственно после переговоров с нами Лукомский вернулся в Екатерино дар. Казалось, его доклад Деникину должен был успокоить Деникина и прекратить или хоть ослабить нападки на нас. Ничуть не бывало. После приезда Лукомского в Екатеринодар нападки на нас посыпались в еще большем количестве, чем рань ше, и в них на первом плане стояло старое обвинение нас в том, что мы попусти тельствуем большевикам и их пропаганде.

Кадетские члены Особого Совещания очень мало помогали нам. Если не оши баюсь, их было двое — Степанов и Н. И. Астров. Степанов был целиком во власти Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского идеи военной диктатуры, он в своем поправении стал гораздо ближе к Деникину, чем к кадетам. Помню, как Н. Н. Богданов, сам в то время довольно правый кадет, говорил мне, что в Степанове почти ничего не осталось от кадета.

Н. И. Астров, конечно, в большей степени понимал нас и сочувствовал нам.

Но в тоне и его разговоров по прямому проводу чувствовалось, что он недоволен правительством. По самому жгучему вопросу наших разногласий с Деникиным — о способах борьбы с «внутренними» большевиками — он стоял на стороне Дени кина и был, пожалуй, даже определеннее Деникина. По крайней мере, именно он настаивал на необходимости издания исключительных законов по борьбе с боль шевиками.

К концу января наши разногласия с Деникиным превратились в какой-то за путанный клубок. Почтовые сношения, разговоры по прямому проводу только еще более запутывали этот клубок. К этому же времени начали учащаться эксцессы ар мии. В Симферополе под новый год по старому стилю офицеры поарестовали [так в тексте. — А. П.] на улицах массу народа. В Ялте — произошел рассказанный мной случай с Капелькиным. Там же разгромили редакцию социалистической газеты.

В Ялтинском уезде офицеры-добровольцы убили фабриканта Гужона6. Были и дру гие подобные происшествия. Январский земско-городской съезд выражал сильное неудовольствие армией и тем, что правительство будто бы не борется с ее эксцесса ми. Население в лице отдельных представителей его, преимущественно родствен ников пострадавших, тоже волновалось, наполняя приемные министров.

Мы, действительно, очутились «между молотом и наковальней», как характе ризовал положение правительства в своих воспоминаниях В. А. Оболенский7. Надо было принимать какие-нибудь решительные меры, ибо положение наше было просто невыносимым. В качестве такой меры правительство решило послать в Ека теринодар для личных переговоров с Деникиным особую делегацию. В состав деле гации вошли: С. С. Крым, как премьер нашего правительства, Н. Н. Богданов, как министр внутренних дел, и я, как министр-социалист. В самом конце января мы через Феодосию и Новороссийск выехали в Екатеринодар.

Но прежде чем рассказать о нашей поездке я должен рассказать об одном из са мых страшных (для меня лично самом страшном) дел Добровольческой армии, происшедшим как раз перед самым нашим отъездом и положившем — для меня — особый отпечаток на всю поездку и на впечатления от нее.

Дело произошло не в Крыму, а в Мелитополе, незадолго перед тем занятом ар мией. Не то контрразведка, не то просто группа офицеров (установить этого не уда лось) арестовала члена Учредительного собрания эсера Алясова и члена группы «Единство» Мирковича. И того, и другого я знал.

Алясов был человек новый в Крыму, куда его занесла гражданская война. Он очень скоро стал известен в Симферополе, как крайне правый эсер, горячий сто ронник Добровольческой армии. По занятии Мелитополя армией он переехал туда и получил там какую-то работу в уездной земской управе. Все непродолжи тельное время работы своей в Мелитопольском земстве он весь свой досуг отдавал Об этом убийстве см. у Оболенского — «На чужой стороне», № 7, стр. 86.

«На чужой стороне», № 7, стр. 81.

312 Приложение пропаганде в пользу Добровольческой армии. Это был маленький, с вида тихий, скромный человек, но с огромным запасом энтузиазма в душе.

С Мирковичем я встретился впервые в Петербурге на «демократическом сове щании» в сентябре 1917 года. Оба мы вошли в земскую группу: я как представитель Таврического губернского земства, он — как представитель Царскосельского уезд ного. Земская группа демократического совещания в подавляющем большинстве принадлежала, по критерию тогдашнего момента (и принимая во внимание, что кадетов на демократическом совещании вовсе не было), к крайне-правому сектору.

Правее ее была, может быть, только кооперативная группа.

И вот в этой правой земской группе Миркович занял самую правую позицию.

Он весь буквально пылал ненавистью к большевикам. Человек с темпераментом, хороший оратор, он, несомненно, был бы выбран группой одним из ораторов от группы на общем собрании совещания. Но именно его необузданная правизна не позволила нам это сделать.

По окончании демократического совещания он уехал в свое Царское село, но тотчас после октябрьского переворота ему вместе с женой и ребенком пришлось бежать. Он уехал в Крым и явился ко мне с просьбой устроить его куда-нибудь на службу. Я дал ему рекомендательное письмо к мелитопольским кооператорам, и он тотчас получил какую-то должность в Мелитопольском союзе потребитель ных обществ. Как и Алясов, он не столько занимался своими служебными делами, сколько агитацией в пользу Добровольческой армии.

И вот этих двух людей арестовывают, как большевиков. Основание для ареста очевидное: Алясов — эсер, член «учредиловки», Миркович — «жид». Для прими тивной офицерской психологии этого было вполне достаточно. Тотчас вслед за из вестием об аресте правительство получило известие о том, что Миркович расстре лян, а Алясов — неизвестно где. В условиях момента, это «неизвестно где» значило почти наверно «убит».

Трудно передать то впечатление, которое произвело на меня это известие. Ужа сно было, когда хватали и убивали просто ни в чем неповинных людей. Но еще ужаснее, когда армия убивала под видом своих врагов своих преданных друзей.

Я бросился по военным властям. Мирковича спасти было уже невозможно, но от носительно Алясова оставалась небольшая надежда. Но хотя мелитопольские во енные власти и были формально подчинены нашим симферопольским, они ока зались для последних вне пределов досягаемости. Ни спасти Алясова, ни выяснить виновников этого страшного двойного убийства, правительству не удалось8.

Под этим тяжелым впечатлением я поехал в составе правительственной делега ции в Екатеринодар. Во мне боролись противоречивые чувства — надежда на Де никина, на личный разговор с ним и полное отчаяние, страстное желание во что бы то ни стало, оставаясь в составе правительства, бороться до конца с эксцессами армии — и не менее страстное желание уйти в отставку, освободиться от той мо ральной ответственности за эти эксцессы, которую я нес, оставаясь в составе пра вительства… Официального известия о том, что Алясов убит, получено так и не было. Но по прошествии 1– месяцев, наполненных тщетными поисками его, в этом, конечно, не оставалось никакого сомнения.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского XIII В последних числах января С. С. Крым, Н. Н. Богданов и я выехали в Екатерино дар. Нас сопровождал секретарь премьера-министра [так в источнике. — А.П.], очень толковый и расторопный чиновник Г. Н. Часовников. До Феодосии ехали мы автомо билем. В Феодосии пересели на маленький пароход Добровольческой армии, который доставил нас в Новороссийск. В Новороссийске нас встретил на пристани прислан ный Деникиным офицер. В первом отходящем поезде оказались приготовленными для нас 2 купе. Деникинский офицер сопровождал нас до самого Екатеринодара, по приезде в который он доставил нас в автомобиле в огромную войсковую гостиницу.

Екатеринодар поразил меня невероятной грязью и огромным оживлением.

Оживленные толпы на улицах, масса военных, беспрерывные гудки автомобилей, почетные военные караулы у многих домов — все это было совершенно непривыч но после нашего тихого Симферополя. Чувствовалось, что мы попали, действи тельно, в крупный центр.

Гостиница, в которой мы остановились и прожили несколько дней, была пере полнена. В ней жили не только приезжие, но и постоянные жители Екатеринодара, связанные в своей работе с армией. Большой ресторан был в обеденные часы так набит, что трудно было найти место. Хотя военных было в этой толпе меньшинст во, тем не менее, армия налагала на все кругом сильный отпечаток. Я сразу почув ствовал себя перенесенным в особый мир, с особой психологией.

В ресторане перезнакомились мы с большим количеством военных и штатских, но почти все эти мимолетные знакомства улетучились из моей памяти. Из запомнив шихся мне встреч хочу несколько слов сказать о Н. Н. Львове. Он произвел на меня тогда сильное впечатление, может быть, не только сам по себе, но и потому, что я уз нал о недавней потере им двух сыновей, убитых в гражданской войне. Он был полон неподдельным пафосом борьбы с большевиками и верой в конечное торжество До бровольческой армии. Наши рассказы об эксцессах армии в Крыму, о наших раз ногласиях с Деникиным он слушал неохотно. Все это были для него мелочи, неиз бежные в гражданской войне. Перед рисовавшейся ему перспективой побед и взятия Москвы все остальное совершенно стушевывалось. Это настроение, особенно силь но выраженное во Львове, в той или иной степени владело всем военно-граждан ским окружением Деникина. Я сразу почувствовал, что мы со своими гражданскими (т. е. не военными) скорбями и заботами совершенно чужды этой публике.

На другой день по приезде С. С. Крым и Н. Н. Богданов сделали целый ряд официальных визитов, в том числе Деникину, заместителю командующего по гра жданской части генералу Драгомирову, военному министру Лукомскому, членам Особого Совещания Астрову, Степанову и Бернацкому. Я от визитов, кроме визи та Деникину, уклонился. Деникин принял нас сухо-официально. Кроме обычных приветствий и любезностей, разговор на приеме у него, очень кратковременном, коснулся только управления северными уездами Таврии и возникших там про довольственных неурядиц. При посещении прочих должностных лиц С. С. Крым и Н. Н. Богданов ставили на обсуждение все наши спорные вопросы и, помню, де лясь со мной впечатлениями, высказывали надежду, что кое-какие из недоразуме ний им удалось разрешить окончательно.

314 Приложение Но все это были только приготовления к главному событию — к совещанию у Деникина, созванному им у себя на квартире на третий день нашего пребыва ния в Екатеринодаре. В совещании, под председательством Деникина, созванном, как говорилось в повестке, «для заслушивания делегации Крымского краевого пра вительства», приняли участие наша делегация в полном составе, генералы Луком ский, Драгомиров и Романовский, члены Особого совещания Астров, Степанов, Бернацкий и еще несколько военных и гражданских лиц, кто именно — не помню.

Деникин открыл совещание приветствием нашей депутации, причем и тон его речи, и выражение лица были на этот раз гораздо приветливее и теплее, чем нака нуне. Затем слово было предоставлено С. С. Крыму.

С. С. Крым прямо начал с выяснения тех двух основных недоразумений, кото рые мешают правильным отношениям с командованием и спокойной работе пра вительства. Первое недоразумение заключалось в том, что крымское правительст во будто бы стремится к сохранению особого положения Крыма в составе России или даже к отделению Крыма от России. С. С. Крым категорически заявил, что ни Крымское правительство, ни создавший его съезд не помышляют ни об автономии, ни о федерации, ни тем паче об отделении от России. Мнение о сепаратизме прави тельства основано на непонимании истинных мотивов созыва сейма и некоторых других мер правительства. Разъясняя это недоразумение, С. С. Крым развил все те доводы, которые я уже приводил выше и которые поэтому повторять не стану.

Второе недоразумение заключается в том, что правительство будто бы не жела ет бороться с большевиками и потому противится введению военного положения.

Центр тяжести доводов С. С. Крыма против этого недоразумения сводился к дока зательству того, что в Крыму нет почвы для большевизма, и что поэтому опасаться большевистского восстания нет основания.

Так как этого вопроса я еще не касался, то позволю себе привести эти доводы С. С. Крыма (бывшие общим убеждением всего состава правительства).

В Крыму нет сколько-нибудь крупных фабрично-заводских предприятий, и почти нет поэтому основного большевистского ядра — рабочих. Несколько тысяч рабочих севастопольского порта настроены определенно противобольшевистски.

Огромное большинство крестьянства имеет достаточное количество земли и не поддается на большевистскую агитацию. Большевистский переворот в Крыму в ян варе 1918 года был делом почти исключительно севастопольских матросов, от кото рых теперь не осталось ни одного человека. Все инородческое население — немцы, татары, евреи, болгары, греки, итальянцы и другие — настроены определенно про тивобольшевистски. При таких условиях для борьбы с отдельными большевиками совершенно достаточно обычных судов9.

Та часть речи С. С. Крыма, в которой он говорит об обвинениях правительст ва в сепаратизме, осталась без ответа. Характерно, что вообще никто из высшего командного состава армии никогда открыто не высказывал нам этого обвинения.

Правильность этого мнения была полностью доказана дальнейшими фактами. Воцарение в Кры му большевиков во второй (апрель 1919 г.) и в третий раз (ноябрь 1920) было исключительно результа том победы советской армии, пришедшей с севера. Те незначительные разрозненные большевистские силы, которые были в самом Крыму, смогли проявиться только в ничтожном Евпаторийском восстании в марте 1920 г., быстро и без труда ликвидированном.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского Официальные обвинения против созыва сейма строились всегда только на сообра жениях неудобства или невозможности выборов и выборной компании в близком к фронту тылу10.

Так было и на этот раз. Вопрос шел только о том, могут ли помешать выборы в сейм и самый сейм военным заданиям армии. Помню, что по этому вопросу боль шую речь произнес я. Смысл ее был тот, что правительство связано обязательством перед съездом и не может не выполнить его, но хорошо понимает, что выборы мож но производить только в обстановке, исключающей возможность военной опасно сти, почему до сих пор и не назначило дня выборов.

Против ожиданий, вопрос о сейме не вызвал острого несогласия. Деникин вы сказал предположение, что ко второй половине марта линия фронта будет настоль ко далека от Крыма, что против выборов можно будет не возражать.

Несколько более оживленные прения вызвал вопрос о «внутреннем» больше визме. Деникин заявил, что данные о внутреннем состоянии Крыма, приведен ные С. С. Крымом, слишком оптимистичны, что имеющиеся у него данные рисуют картину в гораздо более темных красках, указав, в частности, как на большевист ский симптом, на враждебную армии позицию некоторых органов печати, особен но севастопольского «Прибоя».

На ту же тему говорил и генерал Драгомиров, доказывавший необходимость введения в Крыму военного положения.

Из состава нашей делегации возражали Деникину и Драгомирову Н. Н. Богда нов и я. Мы пытались доказать, что позиция «Прибоя», органа меньшевиков, хотя и враждебная армии, ничего с большевизмом не имеет. И хотя по этому вопросу нам никто не отвечал, я видел по выражению лиц, что по крайней мере военную часть совещания нам убедить не удалось. По вопросу же собственно о печати отри цать вред агитации «Прибоя» для армии мы не могли и высказали предположение, что, может быть, правительство вынуждено будет вынуждено издать особый закон против подобного рода агитации органов печати.

Вместе с тем я в своей речи не преминул обратить внимание генералов и на обо ротную сторону явления — на насилия отдельных воинских частей против органов печати и подробно рассказал о разгроме в Ялте офицерами редакции газеты «про фессиональных союзов»11. Ответ Деникина специально по этому вопросу заклю чал в себе, конечно, осуждение такого образа действий, но слышалась в нем яв Но целый ряд фактов непреложно свидетельствовал, что обвинению нашего правительства в се паратизме было не чуждо и главное командование. Только относительно самого Деникина у меня была если не уверенность, то предположение, что он чужд этому нелепому подозрению. Увы, вскоре я убе дился, что и Деникин был во власти его. В сентябре 1919 г., когда я, уже бывший министр, вернулся из Афин в Крым, я был избран гласным Симферопольской городской думы по новому деникинскому закону. Вскоре после сформирования новой думы Деникин посетил Симферополь. Это был момент го ловокружительных успехов армии, катившейся лавиной к Москве, и встреча Деникина носила необы чайно торжественный характер. Гласные городской думы приняли участие как во встрече Деникина, на вокзале, так и на банкете в его честь в дворянском собрании. Был на банкете и я, и слышал речь Де никина, в которой он выражал свою радость, что вот, наконец, в том самом Крыму, в котором реяли «разные сепаратистские флаги», развевается теперь русский национальный флаг. Это был несомненный намек на правительство Сулькевича и наше. Что это было? Искреннее убеждение или демагогия? Все, что я знаю о Деникине, как будто бы исключает возможность демагогии.

Названия газеты припомнить не могу.

316 Приложение ная снисходительность к виновникам этого происшествия, доведенных до своего поступка «разнузданной травлей армии».

Меня, особенно больно чувствовавшего (после убийства Алясова и Миркови ча) ужас офицерских самосудов, сильно уязвил этот снисходительный тон. Именно в этой снисходительности высшего командования, как мне тогда казалось, и кры лась причина столь изумлявшей нас безнаказанности случаев дикой расправы офи церов со своими — по большей части мнимыми — врагами.

Прения по вопросу о введении в Крыму военного положения, а также по при соединившемуся к нему вопросу о перенесении деникинской ставки в Севасто поль свелись к обсуждению вопроса, уничтожить ли военное положение или нахо ждение ставки в Севастополе — смысл существования Крымского правительства.

Наша делегация отвечала на этот вопрос утвердительно и снова подчеркивала, что за власть мы не держимся, что охотно уйдем, если это будет необходимо в целях противобольшевистской борьбы, но что пока не только не видим этой необходимо сти, но, напротив, считаем, что именно в интересах этой борьбы в данный момент необходимо сохранение Крымского правительства.

Деникин в ответных репликах несколько раз заявил, что он очень ценит наше правительство и его «прекрасный» административный аппарат, что ни введение военного положения, ни диктуемое стратегическими соображениями перенесе ние ставки в Севастополь не могут ни в коем случае ни уничтожить правительство, ни «исказить» его аппарат.

Ни Деникин, ни кто-либо из генералов не настаивал на срочности этих мер. Оба эти наиболее острые вопроса остались на совещании в том же положении, в каком они были до него, т. е. в положении неопределенной угрозы правительству в срав нительно близком будущем. Ничего более определенного добиться мы не могли.

Прибавлю еще, что доводы Деникина за необходимость в будущем перенести ставку в Севастополь показались мне неубедительными и даже несколько искус ственными. Сводились они к тому, что стратегическая задача — взятие Москвы — требует выпрямления движения армии по прямой с юга на север, и что главному ударному пункту на севере этой линии — Москве — должно соответствовать нахо ждение ставки на южном конце этой линии — в Севастополе.

Обсуждались на совещании и некоторые другие вопросы — об управлении се верной частью Таврии, причем Деникин, как я уже говорил, решительно возра жал против назначения туда правительством генерал-губернатора, о продоволь ственном положении в северной Таврии и о снабжении тамошними продуктами Крыма, о порядке управления крымскими железными дорогами, бывшими и в ве дении нашего министра путей сообщения и в ведении командования. Но совер шенно отчетливо ничего из обсуждения этих вопросов в памяти моей не сохрани лось. Не помню, к сожалению, также и того, по какому случаю Деникин затронул вопрос о «союзниках»12. Смысл замечания его заключался в том, что он, Деникин, просит у союзников только военно-технической помощи, Крымское же правитель ство хлопочет об интервенции. Это замечание Деникина осталось без ответа с на шей стороны.

Что вопрос этот не стоял на повестке, помню хорошо.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского Совещание закончилось кратким резюме Деникина, из которого вытекало, что все спорные вопросы между правительством и командованием разрешены более или менее удовлетворительно. Это не было обычное резюме председателя собра ния, сводящего воедино результаты голосований, которых на нашем совещании не было (да и быть не могло). Это был личный вывод Деникина из всего того, что он слышал и говорил сам, вывод, совершенно субъективный и, по моему мнению, не отвечавший действительности.

У меня осталось от совещания чувство полной неудовлетворенности. Вопро сы, как мне казалось, были только намечены, а не обсуждены. Я был уверен, что это только первое в целом ряде совещаний. Ибо ведь нам не удалось не только раз решить поставленные вопросы, но и поставить на обсуждение все спорные между нами и командованием вопросы. И вот с изумлением я узнал, что этим единствен ным совещанием дело и ограничивается.

Удивило меня и то, что огромное большинство совещания со стороны командо вания упорно молчало. Выше я излагал содержание речей только Деникина и Дра гомирова. Может быть, говорил и еще кто-нибудь, но я забыл? Если это и так, то этих забытых мною ораторов было не более двух-трех, и говорили они очень мало.

В противном случае я не мог бы, конечно, совершенно забыть их выступления.

На другой день после совещания Н. Н. Богданов и я были у Деникина. Я не помню ни повода нашего визита, ни того, почему с нами не было С. С. Крыма. Де никин принял нас запросто в своем рабочем кабинете с несколькими столами, за валенными картами многочисленных фронтов. Речь шла у нас о главной нашей боли — о самоуправствах и насилиях армии. Деникин почти ничего не говорил сам, но слушал нас внимательно, с видимым сочувствием.

Ободренный этим, я решил быть с ним совершенно откровенным и называть вещи своими именами. Я рассказал ему об убийстве Алясова и Мирковича, не тая своих чувств, так, как рассказал бы всякому знакомому. Деникина мой тон и мои вы ражения, по-видимому, не покоробили. Мне показалось даже, что он разделяет — чуть ли не в полной мере — мое возмущение. Может быть, это и было отчасти так.

Но если Деникин возмущался, то возмущение его, главнокомандующего, не имело никакой цены и значения, ибо вот, в сущности, все, что он мне ответил: «Я прекра сно знаю, что в армии очень много всякого сброда. Я удивляюсь и радуюсь одному тому, что до сих пор не было случаев неисполнения боевых приказов. На все осталь ные непорядки, в том числе и самосуды, я принужден смотреть сквозь пальцы».

Что можно было ответить на такие слова главнокомандующего? Деникин был зачарован чисто военной задачей взятия Москвы. На армию, на ее качества, на ее недостатки он смотрел с этой единственной точки зрения. Как человек, он мог скорбеть о недостойном поведении армии, как главнокомандующий, он не прида вал ее поведению большого значения.

В разговоре с Деникиным я не только взывал к его чувству гуманности, к спра ведливости, но указывал и на тот вред, который армия наносит себе и своему делу своими эксцессами. Эта часть моих доводов, по-видимому, не произвела на Дени кина впечатления.

Этот визит к Деникину был последним моим соприкосновением с высшим командованием армии. Мы оставались в Екатеринодаре еще 2–3 дня, хлопотали 318 Приложение по разным делам, но рассказывать о них я не стану, ибо все это были мало интере сные для моей темы продовольственные и финансовые дела. Они были разрешены удовлетворительно. Кое-какие положительные результаты наша поездка в Екатери нодар, таким образом, дала, но это были достижения лишь чисто делового характера.

Главная наша цель — договориться со всей искренностью с командованием по всем спорным вопросам, добиться защиты от офицерских самоуправств, наси лий, убийств — осталась не достигнутой. С этим печальным сознанием мы верну лись в Симферополь.

XIV Дальнейшие события пошли в том же направлении. Эксцессы армии не пре кращались. На приемы то к С. С. Крыму, то к Н. Н. Богданову, то ко мне постоян но приходили родственники потерпевших, преимущественно арестованных, иног да и избитых. Мы принимали заявления и немедленно давали им ход, т. е. делали официальные представления генералу Боровскому или Пархомову. Письменные представления всегда подкреплялись устной просьбой.

Боровский и Пархомов всегда проявляли на словах полную готовность и жела ние найти и наказать виновных. Делали ли они что-либо в этом направлении, я не знаю. Во всяком случае результатов их расследования мы ни разу не видели. За все время не только ни один офицер не понес наказания, но даже не было случая уста новления имени виновного.

Не только по сравнению с тем, что творилось в советской России, но даже по срав нению с некоторыми другими фронтами гражданской войны, все эти эксцессы армии, может быть, и были «пустяком», как меня в то время убеждал один мой приятель, не в меру горячий сторонник Добровольческой армии. Надо прямо признать — и вне вся ких сравнений, что офицерские насилия не играли в то время крупной роли в Крыму, почти не подрывая общего спокойного настроения. Но они постепенно, шаг за шагом, подрывали доверие населения к армии. То был первый и самый гибельный их результат.

Вторым их результатом был подрыв тех начал права, на которых мы так упорно строили все здание нашей временной государственности. Ведь если на сто закон но преследуемых преступлений и проступков приходился даже только один случай безнаказанного офицерского преступления, то и этого было достаточно для дис кредитирования закона и суда.

Не видя возможности прекратить самовольные аресты13, правительство ре шило узаконить их. С согласия Деникина нами было учреждено «особое сове щание» в составе министров внутренних дел и юстиции и двух представителей штаба армии. Его ведению подлежали дела о всех арестованных чинами армии, а также и контрразведкой14. Если в деле оказывались признаки уголовного дея Офицерские эксцессы сводились в огромном большинстве случаев к самочинным арестам. Слу чаи избиения арестованных были редки, еще реже были случаи убийств, но поскольку те и другие все же имели место, постольку мы были по отношению к ним бессильны.

Из дел арестованных контрразведкой поступали на рассмотрение особого совещания далеко не все. Часть их шла по военной подсудности в корпусные суды. Признака, по которому определялось дальнейшее направление дела, я не могу вспомнить.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского ния, оно подлежало передаче в суд. Если таких признаков не обнаруживалось, но арестованный теми или иными своими поступками был опасен по больше визму или враждебному отношению к армии, особое совещание имело право в административном порядке приговорить его к тюремному заключению или к высылке из Крыма.

Это был наш первый исключительный закон, немедленно сделавшийся причи ной усиленных нападок на нас со стороны социалистов и профессиональных сою зов. «Правительство вступило на путь административного преследования» — вот обвинение, которое бросали нам. Из вышеизложенного ясно, насколько было лож но это обвинение. Мы никого административно не преследовали. Напротив, мы, вводя незаконные действия чинов армии в законное русло, спасали ни в чем непо винных людей. За 2 месяца действия особого совещания не было ни одного случая не только передачи арестованных в распоряжение судебной власти, но и наложе ния на них административных кар. Все до единого были освобождаемы по едино гласному решению совещания15.

И теперь, по прошествии многих лет, я считаю это наше постановление — в тех условиях, в которых мы очутились, и которые мы не в силах были изменить, — пра вильным. Более широкие круги населения так к нему и отнеслись. Но наше непо средственное «окружение» — земско-городской съезд, представители социалисти ческих партий, в общении с которыми мы постоянно были, наконец, представители профессиональных союзов, входившие в комитет труда, начали выражать открытое недовольство правительством, «подпавшим под влияние армии». И хотя недоволь ство это не выражалось в каких-либо конкретных действиях, а только в словесных обвинениях и угрозах, оно очень нервировало всех нас, особенно меня, связанного узами личной дружбы со многими социалистами и часто подвергавшегося напад кам у себя дома, в интимной обстановке.

Мы ясно чувствовали, что наше соглашение с земско-городским съездом дало трещину. В то же время снова усилились несогласия с Деникиным, протестовав шим против назначения в Мелитополь генерал-губернатора и против сепаратных сношений М. М. Винавера с «союзным» командованием.

Лично я был совершенно измучен этими постоянными трениями, которые по чти не давали возможности отдаваться органической работе, а в особенности ссо рами с близкими людьми, и все чаще мелькала у меня мысль об отставке. Но те от ношения товарищества, которые создались у нас в правительстве, сознание нашей солидарной ответственности, а также пример стойкости моих товарищей по ра боте, в особенности Н. Н. Богданова и В. Д. Набокова, не давали укрепиться мо ему желанию уйти. Особенно живо я помню благотворное влияние, которое имел в этом отношении на меня В. Д. Набоков.

Я случайно присутствовал на одном из заседаний особого совещания (в качестве слушателя). До клад делал не состоявший членом особого совещания товарищ министра внутренних дел Ф. В. Татари нов (тот самый, который был назначен правительством генерал-губернатором в Мелитополь). Я был поражен полной необоснованностью арестов. Поводами к ним были: пьяные ссоры на улице, доносы разных темных личностей, опознание по внешнему сходству в заподозренном опасного большевика, однофамильность или сходство фамилий и т. п.

Сепаратных по отношению к командованию.

320 Приложение Частные совещания правительства, на которых обсуждались все наиболее острые вопросы, происходили не в зале заседаний, а в комнате В. Д. Набокова, быв шем кабинете губернатора, огромном, заставленном мягкой мебелью. В это тре вожное время наши частные совещания стали очень часты и затягивались до позд ней ночи. По окончании их я обыкновенно просил разрешения В. Д. Набокова остаться.

И вот в то время как он, человек необычайной аккуратности, прибирал ком нату после заседания (ставил на место кресла, стирал пыль, убирал письменный стол, отворял окна), между нами и происходила беседа. Смысл того, что говорил мне В. Д. Набоков в ответ на мои жалобы, всегда сводился к одному. Правильна ли, по моему мнению, та позиция, которую я занимаю? Если я считаю ее правильной, то меня ничто не должно смущать, и я не имею права покидать ее, чем бы это мне ни грозило в будущем.

В. Д. Набоков не был до конца оптимистом. Он предвидел возможность и на шего падения, и неудачи Добровольческой армии, но тем не менее считал нужным идти тем путем, которым шел, ибо лучшего не видел. Он был твердо убежден в пра вильности политики нашего правительства по всем вопросам, кроме одного, возбу ждавшего в нем большие сомнения.

Так как этот вопрос возбуждал и во мне сомнения, и так как он служил одной из главных причин наших трений с Деникиным, то я остановлюсь на нем несколь ко подробнее. Вопрос этот — пропаганда М. М. Винавера среди французского и ан глийского командования идеи вмешательства «союзников» в вооруженную борьбу с большевиками.

Первое время М. М. Винавер направлял все свои усилия только на то, чтобы доказать «союзникам», что в России есть и армия, и население, сохранившие вер ность «союзникам», и что Добровольческая армия и наше правительство именно и являются представителями этого течения. Цель его была — добиться дружеского расположения, дружеских связей между французским и английским правительст вом, с одной стороны, и Добровольческой армией и нашим правительством, с дру гой стороны. Те внешние знаки внимания, которые оказывали М. М. Винаверу ан глийский адмирал и французский генерал, начальствующие в Севастополе, очень быстро заворожили его. Несмотря на весь свой ум, он поддался самообольститель ной мысли, что эта первая часть его миссии удалась, если не полностью, ибо ни каких непосредственных отношений между нашим правительством и правительст вами «союзников», конечно, не установилось, то хоть частично, в виде регулярных сношений с местными представителями этих правительств.

По мере того, как выяснялись отрицательные стороны Добровольческой ар мии — по мере того, как вместе с тем стали ухудшаться отношения между нашим правительством и командованием ее, для М. М. Винавера все соблазнительнее и соблазнительнее становилась мысль о значительном усилении военной силы «союзников» в Крыму. Крым, занятый английской и французской армиями, был бы совершенно свободен от зависимости от Добровольческой армии и в значи тельной степени гарантирован от нападений большевиков. И довольно скоро де ятельность М. М. Винавера в Севастополе свелась исключительно к домогательст ву присылки в Крым значительных французских и английских военных сил. А так Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского как М. М. Винавер был глубоко-штатский человек, так как в этих своих планах он не принимал во внимание идейные интересы и стратегические расчеты доброволь ческого командования, то в своей пропаганде он совершенно не считался со слож ностью того положения, которое будет вызвано нахождением в Крыму различных армий — русской и иностранной.

Вся эта политика не была в тот момент нам ясна до конца. О работе М. М. Вина вера, совершенно самостоятельной, мы могли судить только по его докладам. До клады же его были построены так, что в общем против них было трудно возражать.

Ибо и дружественные отношения с Англией и Францией, и даже некоторое уси ление французских и английских войск в Севастополе, конечно, были и в наших интересах и в интересах армии. О том, как далеко идут планы М. М. Винавера, мы могли только догадываться.

И в некоторой степени догадывались, но размаха их не боялись, зная, что М. М. Винавер преувеличивает значение своих успехов, и будучи уверены, что мак симум, чего он может добиться — это присылки одного, двух батальонов.

В. Д. Набоков лучше всех нас понимал М. М. Винавера. Он не верил его успе хам. Пользы для дела борьбы с большевиками он от этих мнимых успехов не видел, вред же — в виде обострения отношений с Деникиным — был для него несомненен.

Я в общем был согласен с В. Д. Набоковым, но меня все это мало интересовало.

Слишком били по моим нервам наши внутренние дела.

Выше я говорил, что Деникин проявлял несомненную ревность к нашим непо средственным сношениям с «союзниками». Говоря вообще, ревность эта не имела оправдания. Ибо ведь с согласия Деникина образовалось в Крыму самостоятельное [выделено П. С. Бобровским. — А. П.] правительство. А раз оно было самостоятель но, оно имело право вести и самостоятельные сношения с «союзниками», по край ней мере, на месте, в пределах Крыма. А ведь никаких «послов» за границу мы и не думали посылать. Но если Деникин имел точные сведения о том, во что вылилась в конце концов деятельность Винавера, то его недовольство нашим правительст вом в этом отношении можно признать справедливым.

XV Все то, что я рассказывал в предыдущих главах (Х–ХIV), относится ко 2-му пе риоду существования нашего правительства, ко времени, приблизительно, от на чала января до середины марта 1919 года. Как ни трудно было в этот период поло жение правительства, мы все-таки в каждом данном случае находили тот или иной выход. Трения с земско-городским съездом и командованием армии, как тяжелы для нас они ни были, ни разу не доходили до возможности разрыва.

Главное же, Крым в эти месяцы был сравнительно далек от фронта граждан ской войны. Хотя и командование, и правительство постоянно думало и говори ло о возможности приближения фронта к границам Крыма, жили мы в сущности в спокойной обстановке мирного времени, которая сама по себе смягчала остроту конфликтов.

Третий и последний период нашей власти можно в общем охарактеризо вать, как начало окончательного, полного разрыва с обеими нашими союзными 322 Приложение силами — с съездом и с армией. Если было только «начало» разрыва и не было кон ца, то только потому, что этому помешала посторонняя сила — большевики.

Трудно мне восстановить в памяти события во всей их последовательности так, чтобы стало вполне ясно, когда и как произошла радикальная перемена в положе нии нашего правительства. Но главнейшие этапы этого процесса я помню хорошо.

Я уже говорил о враждебной армии и отчасти правительству позиции газеты «Прибой». К первой половине марта недовольство меньшевиков правительством в связи с нашим законом об «особом совещании» вылилось в ряд статей, резко враждебных правительству. Еще более враждебный тон зазвучал в «Прибое» по от ношению к Добровольческой армии. Подчеркивались исключительно эксцессы армии, совершенно замалчивалась та освободительная борьба, полная жертв, ко торую вела армия. Главному командованию приписывались определенно рестав рационные цели. Такова же, хотя менее ярко выраженная, была позиция и ял тинской газеты профессиональных союзов (той самой, редакция которой была разгромлена).

В это же приблизительно время в Севастополе вспыхнула всеобщая забастов ка чисто политического характера с требованием отставки правительства и ухо да армии17. Активность элементов, враждебных правительству и армии, заметно поднялась и на других местах. На различного рода собраниях политических пар тий и профессиональных союзов в Симферополе, в Евпатории, в Феодосии нача ли приниматься резолюции с требованиями, аналогичными требованиям севасто польских заговорщиков.

Во всем этом движении не было пока ничего определенно большевистского по лозунгам. Но поскольку оно было ярко враждебно армии, оно было, конечно, полезно большевикам. У правительства были, кроме этого общего соображения, и вполне точные секретные сведения, что в движении против армии и правитель ства, официально возглавляемом меньшевиками, играют немалую роль больше вики.

Если ко всему этому прибавить, что во второй половине марта Добровольче ская армия была вытеснена из северных уездов Таврической губернии, и фронт по дошел почти вплотную к границам Крыма, то станет ясно, какое грозное — и внеш нее и внутреннее — создалось у нас положение. От жизни мирного тыла мы пришли к положению почти осажденной крепости. Логическим выводом отсюда было — прибегнуть к исключительным мерам во имя порядка и во имя интересов армии.

После двух-трех частных совещаний в кабинете В. Д. Набокова правительство единогласно решило издать целый ряд исключительных законов, что немедленно и было осуществлено. В интересах исторической правды должен подчеркнуть, что решение наше не было в данный момент вызвано давлением командования, а было вполне самостоятельным.

Мне это решение далось после долгой, мучительной борьбы. Мне пришлось за щищать его не только на земско-городском съезде, но и дома, в кругу близких лю дей, и я до сих пор хорошо помню те мотивы, которые руководили мной. Вот они.

К великому моему сожалению, я очень плохо помню обстоятельства и ход забастовки, кроме того, что продолжалась она очень недолго и была ликвидирована мирным путем.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского Бывают моменты в жизни государства, когда именно в интересах демократии надо временно отказаться от применения некоторых ее принципов. Такова война, заставившая демократические правительства Англии и Франции ввести военную цензуру и целый ряд других ограничений прав граждан. Такова гражданская война, заставившая социал-демократа Носке во имя спасения Германии от ужаса совет ского строя расстреливать рабочих. Этот последний пример был для меня особенно доказателен.

Несмотря на все эксцессы Добровольческой армии, на целый ряд волнений, вызывавшихся политикой командования, я продолжал считать, что Добровольче ская армия борется за демократическую Россию. Пусть та демократия, которая во царится в России в результате победы армии, будет очень куцая. Все же это будет демократия, а не насильническая и все мертвящая диктатура большевиков. Победа над большевиками — вот основная задача момента. Во имя ее не страшны никакие жертвы.

Но все же эти жертвы (в данном случае жертвы демократическим принципам) надо приносить очень осторожно, лишь в меру крайней необходимости. Нельзя поддаваться панике и хватать через край. Весь вопрос именно и заключается в том, чтобы в каждый данный момент находить должную меру в исключительных зако нах.

Думаю, что в общих чертах эти доводы разделяло вместе со мной все прави тельство. Наши предварительные частные совещания именно и заключались в об суждении вопроса, какие именно исключительные законы необходимы в данный момент. В результате совещаний мы пришли к решению о необходимости следую щих исключительных законов18.

1) Об изъятии из общей подсудности и передачи на рассмотрение военно окружных судов дел по обвинению в вооруженном нападении на чинов Добро вольческой армии, на часовых, на чинов внутренней стражи и милиции, в поджо ге или истреблении военного снаряжения, продовольственных запасов и фуража, в повреждении железных и других дорог, мостов, водопроводов, телеграфа, те лефона, железнодорожного подвижного состава и т. п., в умышленном убийстве, в разбое и грабеже, а также в государственных преступлениях (см. соответству ющие статьи старого Уголовного Уложения). О предании виновных в этих пре ступлениях, если они застигнуты на месте преступления, военно-полевому суду.

О предоставлении министру внутренних дел по соглашению с министром юсти ции права распространять этот исключительный закон на преступления, совер шенные до его издания.

2) О предоставлении министру внутренних дел права издавать для Севасто польского округа19 обязательные постановления, запрещающие публичные собра ния и демонстрации или ограничивающие право их устройства и налагать кару за нарушение обязательных постановлений в административном порядке (штраф и арест).

3) О распространении этого права министра внутренних дел на весь Крым.

Тексты имеются в Р. З. И. архиве.

Бывшее Севастопольское градоначальство, в которое входили гор. Севастополь и Балаклава и несколько близлежащих деревень.

324 Приложение 4) О предоставлении особому совещанию (учрежденному, как я уже говорил, для разбора дел арестованных офицерами) права распространять предоставленные ему карательные меры (т. е. арест и высылку) на лиц, отбывших наказания за пре ступления против личности и собственности, и на лиц, содействовавших винов ным в этих преступлениях.

5) О запрещении органам печати под угрозой административной кары (штраф и закрытие) помещать статьи, враждебные Добровольческой армии20.

Были изданы нами и некоторые другие исключительные законы, но все они являются только детализацией тех общих положений, которые заключаются в при веденных мною 5 законах. Никаких новых ограничений гражданских свобод по сравнению с ограничениями, заключающимися в этих пяти законах, в них нет, и поэтому я их опускаю.

Все эти исключительные законы были изданы нами, один за другим, в тече ние короткого времени. Они вызвали бурю негодования в социалистических кру гах. Правительство предвидело это негодование и открыто шло на него. Не буду чи ответственно перед земско-городским съездом, оно в этот критический момент не боялось разрыва с ним. Разрыв этот, впрочем, казался нам сомнительным. Не сомненными противниками (противниками до конца) могли быть только меньше вики. С эсерами была надежда договориться — и потому, что их позиция в общем была умереннее, и в особенности потому, что в принятии наших исключитель ных законов принимал участие эсер С. А. Никонов. Из того, что я выше рассказал об ультиматуме эсерам с угрозой отозвания С. А. Никонова, предъявленном фор мально по вопросу об арендном законе как раз после издания нами исключитель ных законов, ясно, что расчет наш на соглашение с эсерами был ошибочен.


В настоящее время я должен признать, что издание нами исключительных за конов в том объеме, в котором они были изданы, было ошибкой. Мы как раз прев зошли ту необходимую меру, о которой я выше говорил. Отчего это произошло, объяснить не берусь. Очевидно, мы преувеличили опасность большевистских вы ступлений, которых (даже в виде попыток), кроме небольшого Евпаторийского восстания, на самом деле не было вплоть до занятия Крыма большевиками.

Ошибка наша заключалась еще и в том, что мы издавали наши исключитель ные законы так, как будто бы были полными хозяевами в Крыму. Я помню, с ка кой тщательностью мы редактировали их21, боясь неудачной редакцией вызвать распространительное их толкование. Мы точно забыли, что в Крыму имеется не зависящая от нас сила — Добровольческая армия, имеющая в своем составе доста точное количество лиц, только ждущих малейшего предлога, чтобы расправиться с теми, кого они считали большевиками.

К сожалению, очень скоро применение одного из наших исключительных за конов дало такой повод и кончилось убийством четырех неповинных людей.

Дело произошло так. Министр внутренних дел Н. Н. Богданов, пользуясь предоставленным ему правительством правом, издал обязательное постановле ние, вводящее разрешительный порядок устройства собраний. В тот самый день, Текста этого постановления в Р. З. И. архиве нет.

Автором всех исключительных законов был В. Д. Набоков.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского когда было расклеено это обязательное постановление по городу (дело происходи ло в Симферополе), состоялось без разрешения властей собрание профессиональ ного союза металлистов. Получив об этом известие, Н. Н. Богданов отдал приказ внутренней страже закрыть собрание и арестовать президиум.

В этом распоряжении никакой роли не играло содержание повестки собра ния. Хорошо помня весь этот инцидент, я совершенно не помню, о чем говорили на собрании — именно потому, что распоряжение министра внутренних дел носи ло чисто формальный характер: собрание распускалось и президиум арестовывался только за нарушение обязательного постановления.

Так как собрание состоялось в день распубликования обязательного поста новления, ясно было, что назначено оно было еще тогда, когда у нас существовал явочный порядок для собраний. Ясно было и то, что устроители собрания не имели за краткостью срока возможности отменить его. Таким образом, проступок их за ключался лишь в том, что они не распустили собрания, да и тут являлось естествен ное предположение, что они еще не знали об обязательном постановлении, только что распубликованном.

Н. Н. Богданов, с которым я виделся и говорил тотчас по отдании им приказа о роспуске собрания, принял, конечно, во внимание все эти соображения и пред полагал немедленно освободить арестованных членов президиума, подвергнув их минимальному штрафу.

Но случилось нечто страшное. Когда арестованных вели в участок для состав ления протокола, они были отбиты у чинов нашей внутренней стражи группой офицеров, отведены за город и там расстреляны. Трупы их были найдены и опоз наны родственниками на другой день22.

За несколько дней перед этим имел место другой, еще более страшный самосуд, хотя и не связанный с нашими исключительными законами, но тем не менее кос венно зависевший от распоряжения правительства.

В Евпаторийской тюрьме сидело в ожидании суда несколько опасных больше виков, участие которых в убийстве офицеров и других большевистских преступле ниях было несомненно. Не помню, по какой причине (но достаточно, конечно, серьезной), состоялось, с ведома и согласия правительства, распоряжение проку рорского надзора о переводе их в Керченскую тюрьму. Заключенных было много (около 20 человек) и для конвоирования их прокурорским надзором была затре бована надежная воинская часть. Эта «надежная» часть на перегоне Владиславка Керчь перебила в вагоне всех до одного арестованных. Это был ответ армии на осо бенно возмущавшее ее намерение правительства судить злейших большевиков нормальным судом… Оба эти самосуда произвели на правосудие потрясающее впечатление. Они были произведены армией, но возможность их была создана нашими распоряже ниями. Косвенными виновниками их были мы. Правда, первый раз погибли люди, Попутно не могу не отметить полного извращения фактов в рассказе об этом событии большеви ка Штейнбаха, книгу которого «Профессиональное движение в Крыму» я прочитал уже по окончании настоящей рукописи. Он утверждает (44), что на собрание металлистов напали казаки, разгромившие помещение и арестовавшие президиум. Это один из ярких примеров того, как большевики вообще пи шут историю.

326 Приложение виновные в страшных преступлениях, но во второй погибли совершенно невин ные. Впрочем, самосуд остается самосудом, независимо от того, кто пал его жер твой… Убийство металлистов случилось во время мартовской сессии земско-городско го съезда (как впоследствии оказалось, последней сессии). Надо ли говорить о этом, какое впечатление произвело оно на съезд, уже и так достаточно возбужденный убийством евпаторийских большевиков и нашими исключительными законами.

Меньшевики поставили вопрос решительно: они потребовали отставки ми нистра внутренних дел Н. Н. Богданова. Они же внесли в собрание резолюцию, резко осуждающую правительство и армию. Поведения эсеров я точно не помню, но помню, что хотя они и не защищали правительство, но никаких определенных требований не предъявляли. Настроение съезда было настолько возбужденное, что председательствовавший В. А. Оболенский не смог снять с обсуждения по фор мальным причинам (неответственность правительства перед съездом), как это он делал раньше, резолюцию меньшевиков. Пришлось в противовес ей выставить ка детскую резолюцию, выражающую скорбь по поводу самосудов, подчеркивающую вредность их для самой армии, но выражающую надежду, что виновники будут на казаны, что эти печальные инциденты не нарушают общественного спокойствия.

Резолюция эта23 была принята большинством против меньшевиков и части эсеров.

Меньшевистское требование отставки Н. Н. Богданова было нами категориче ски отвергнуто на том основании, что Богданов, издавая свое обязательное поста новление и отдавая приказ о роспуске собрания металлистов, действовал в полной солидарности со всем составом правительства. По нашему мнению, если обстоя тельства требовали отставки, то не одного Богданова, а всего правительства.

Этот вопрос об отставке мы и поставили на обсуждении на частном совещании правительства во время сессии съезда. Это было первый раз, что мы обсуждали во прос об отставке не в частных разговорах, а в заседании правительства. Я пришел на это заседание из своего кабинета в бывшем губернаторском доме, где только что слышал рыдания и проклятия несчастных родственниц убитых металлистов. Я был нравственно совершенно измучен. Отставка была для меня единственной возмож ностью освободиться от всего этого кошмара.

Но я не мог не согласиться с доводами большинства своих товарищей по пра вительству. Они заключались в том, что отставка наша не может улучшить положе ния, но может его ухудшить;

что мы все отлично знали, на что идем, вступая в пра вительство гражданской войны и связывая себя с Добровольческой армией;

что отставка, будучи очень соблазнительной для каждого из нас в личном отношении, явится бегством с поста в самую тяжелую минуту;

что, наконец, военная обстанов ка может снова улучшиться, и армия, ставши спокойнее, прекратит самосуды.

Эти доводы особенно горячо развивали С. С. Крым, В. Д. Набоков и Н. Н. Бог данов. М. М. Винавер присоединял к ним свою надежду на более активную роль в крымских делах «союзников», что может «очистить атмосферу».

Итак, мы остались. Формально и съезд при нас остался, и все осталось по-ста рому. На самом деле положение создалось, в сущности, безвыходное. Несмотря Текст ее полностью см. у Пасманика, стр. 147.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского на принятие съездом благоприятной для правительства кадетской резолюции, мы почувствовали себя висящими в воздухе24.

Ведь съезд сам по себе не играл для нас большой роли. Нам важно было то, что большинство его членов, социалисты, связывало нас с широкими кругами насе ления. Позиция кадетов, про которую всегда можно было заранее сказать, что она будет благоприятна правительству, нам не давала почти ничего, ибо кадеты пред ставляли сравнительно ничтожные круги городской интеллигенции. Теперь, после бурной мартовской сессии, на которой меньшевики выказали определенную вра жду к правительству, а эсеры заняли очень уклончивую позицию, наша связь с ши рокими кругами населения была потеряна. И трудно было даже представить себе, как мы, правительство и съезд, встретимся и как мы найдем общий язык в следую щую сессию… А пока что меньшевики отозвали своих представителей из комитета труда (единственного правительственного учреждения, в котором они официально уча ствовали), а эсеры предъявили свой ультиматум с угрозой отозвания Никонова.

XVI Так обстояло дело со съездом. Не лучше, если не хуже, обстояло дело с Деники ным. Ко всем прежним причинам наших несогласий неожиданно присоединилась еще одна, грозившая нам окончательным разрывом с армией.

Здесь я должен вернуться к более раннему времени. Полное наше невмеша тельство в военные дела, конечно, нисколько не исключало интереса к вопросам обороны Крыма. И Боровский, и Пархомов всегда очень охотно давали нам ответы на такого рода вопросы, а Боровский, как я уже рассказывал, однажды даже высту пил по собственной инициативе по вопросу обороны Крыма на съезде25.


В числе этих вопросов был один, особенно интересовавший правительство.

Крым имеет естественную защиту с севера, со стороны материка, в Сиваше. Но за щита эта слабая, ибо имеется перешеек, разрезывающий Сиваш, да и сам Сиваш во многих местах настолько мелок, что легко (особенно для конницы) переходим в брод. Эту слабую защиту, однако, нетрудно укрепить искусственными сооруже ниями.

Вот об этих сооружениях и шла обыкновенно речь. Целый ряд фактов давал правительству основание сомневаться в том, что армией действительно предпри няты серьезные меры по укреплению Сиваша и перешейка. С. С. Крым неодно кратно просил местное командование дать ему возможность проехать по линии Пе рекопско-Сивашских укреплений26, но всегда получал под разными благовидными предлогами отказ.

Во второй половине марта, когда угроза вторжения красной армии в Крым ста ла вполне реальной, С. С. Крыму удалось, наконец, объехать позиции на северной Я хорошо помню отдельные моменты этой последней сессии съезда, но не хочу загромождать ими свое изложение. Отдельные штрихи можно найти и у Оболенского, и у Пасманика.

И Боровский, и Пархомов рисовали всегда стратегическое положение Крыма в самом радужном виде, что, как показали очень скоро события, совершенно не соответствовало действительности.

Гор. Перекоп лежит на перешейке.

328 Приложение границе. Вернулся С. С. Крым из этой поездки совершенно удрученный и очень взволнованный. Оказалось, что ни под Перекопом (на перешейке), ни по берегам Сиваша, нет никаких укреплений! Это казалось (и до сих пор кажется мне) неве роятным, но это был факт. Как предполагало командование защищать Крым от та кого сильного противника, как Красная армия, не озаботившись укреплением се верных позиций? Как могло оно говорить при таких условиях о «неприступности»

Крыма? Что это было? Легкомыслие? Но правительству было не до вопросов подобного рода. Надо было немедлен но принимать меры по укреплению Крыма. С согласия Боровского, правительство немедленно пригласило для производства работ по укреплению известного инже нера Чаева, подчинив его штабу армии, ассигновало огромную сумму (точно сум мы не помню) на производство работы и приняло энергичные меры по массовому найму и отправке на место рабочих. Все это было сделано буквально в несколько дней и сделано хорошо. По крайней мере, когда чуть не накануне падения Крыма С. С. Крым объезжал северный фронт с генералом Боровским и французским пол ковником Труссоном, последние признали полную пригодность оборонительных сооружений Чаева.

Деникин принял эти действия правительства за вторжение в сферу командо вания и в ответ на них отправил правительству ультимативную телеграмму. В этой телеграмме, текст которой полностью воспроизведен у Пасманика (стр. 188, 189), он заявил, что Добровольческая армия заняла Крым только [выделено П. С. Боб ровским. — А. П.] по просьбе Крымского правительства, что армия проливала кровь [выделено П. С. Бобровским. — А. П.]28 за Крым и спасла его, что правительство не помогало, а мешало армии, попустительствуя большевикам, а теперь и наруши ло договор, вмешавшись в дело обороны.

В виду всего этого правительству предъявлялся ультиматум: немедленно объя вить военное положение и передать власть местному командованию, в противном случае будет отдан приказ о немедленной эвакуации Крыма.

Надо ли говорить, как возмутительно-нелепа была эта телеграмма, в особенно сти конец ее, грозящий — в отместку правительству! — очистить Крым, и как она возмутила нас. С. С. Крым немедленно отправился к Боровскому и заявил, что если местное командование настаивает, правительство немедленно передаст ему власть.

Но Боровский заявил, что телеграмма Деникина основана, несомненно, на недора зумении, что принять от правительства власть он не может.

В таком смысле и была послана им телеграмма Деникину. В ней Боровский стал на сторону правительства и по вопросу о чаевских работах. Телеграмма эта имела успех: Деникин немедленно отменил свой ультиматум. Вместе с тем он согласился на создание особого комитета по обороне с участием в нем представителей коман дования и правительства. Комитет этот и продолжал работы по укреплению север ных позиций.

Таким образом, этот бурный конфликт кончился миром. Но это был столь «плохой» мир, про который вряд ли можно было сказать, что он был «лучше доброй На этот недоуменный вопрос я и до сих пор не нашел ответа в мемуарной литературе, включая и «Очерки» самого Деникина.

Чего и в помине не было.

Второе крымское правительство. Воспоминания П. С. Бобровского ссоры». В этой истории Деникин показал не только полное непонимание прави тельства и недоверие к нему, но и способность к вспышкам слепого раздражения.

При вечно обостренных отношениях наших с командованием, да еще в обстанов ке все усиливающейся и усиливающейся военной опасности, все это не предвеща ло ничего хорошего. Мы почувствовали, что нам скоро придет конец — если не от большевиков, то от Деникина.

В это бесконечно тяжелое время взоры наши невольно обратились на «союзни ков». Мы ждали от них прежде всего военной помощи против наступающих боль шевиков. На то, что Добровольческая армия сама отстоит Крым, мы мало надея лись. Сомнение в боеспособности армии вызывало в нас то, что, как хорошо нам было известно, большое количество офицеров упорно уклонялось от отправки на фронт, предпочитая околачиваться вокруг штабов. На фронте, по нашим све дениям, были ничтожные силы. Незадолго до падения Крыма разыгралась и такая история. На фронт были посланы гвардейские части, те самые, которые бесчин ствовали в Ялте. Но их пришлось сразу оттуда убрать, потому что они начали си стематический грабеж населения. Все это, в связи с выяснявшимся крайне легко мысленным отношением к делу технической обороны Крыма, конечно, не могло не возбуждать в нас больших сомнений.

Но в то же время мы знали, что воинские части, сражающиеся с красной ар мией, ведут себя превосходно. Кое с кем из этих настоящих героев я был лично зна ком и виделся с ними, когда они приезжали на короткую побывку в Симферополе.

Из их рассказов я знал, с каким беззаветным мужеством эта малочисленная армия сдерживает напор во много раз превосходящего ее противника. Но, хотя и медлен но, но неуклонно она отступает. Для того, чтобы остановиться и отстоять подступы к Крыму, нужно было сразу влить в эту армию свежие, хотя и небольшие, но совер шенно надежные силы. Таких сил в наличных в Крыму кадрах Добровольческой армии мы не видели. Их могли дать в тот момент только «союзники».

Помню, что я особенно рассчитывал на психологическое воздействие помощи союзников. В нашу армию, которая вдруг увидит, что бок о бок с ней сражают ся старые союзники по великой войне, думалось мне, это вольет новое мужество.

На Красную армию, в боеспособность которой против регулярной европейской армии я не верил, эта неожиданная встреча с англичанами и французами должна была, как мне казалось, произвести паническое впечатление.

Это были, конечно, мечты об интервенции, но об интервенции, если можно так выразиться, частичной. Я хотел, чтобы большевиков победила русская армия.

Но обстоятельства заставили меня желать временной помощи со стороны «союз ников».

Верил ли я, верили ли мои товарищи по правительству, в помощь «союзников»?

Все то, что мы слышали до сих пор от Винавера, т. е. одни туманные обещания и об щие, ни к чему не обязывающие выражения сочувствия борьбе с большевиками со стороны английского и французского командования, конечно, не располагали к вере. Но по пословице «утопающий хватается за соломинку» какая-то небольшая надежда на столь желанную нами помощь теплилась в наших душах.

Если бы такая «частичная» интервенция состоялась и увенчалась успехом, она, несомненно, отразилась бы и на положении правительства, укрепив его. Деникин 330 Приложение всем своим поведением последнее время, в особенности этим последним по мень шей мере странным для вождя Добровольческой армии ультиматумом, казалось, подвергал испытанию нашу верность и наше терпение. Мы были очень терпели вы и до конца верны Добровольческой армии. Ни строить в Крыму совершенно самостоятельную власть, опирающуюся на иностранные штыки, ни предъявлять Деникину какие-либо требования, подкрепленные авторитетом этих иностранных штыков, нам и в голову не приходило. Но почувствовать себя в столкновениях с Де никиным более сильными, заставить его более считаться с нами, мы, несомненно, хотели.

Самым активным, самым большим оптимистом в этом вопросе был, конечно, М. М. Винавер. Он развил в эти дни огромную энергию, летал на автомобиле в Се вастополь и обратно. Благодаря его настояниям, французский полковник Труссон совершил ту поездку на Сиваш, о которой я уже упоминал.

На обратном пути с Сиваша Труссон остановился в Симферополе и посетил наше правительство. Был он с нами подчеркнуто любезен и определенно обещал послать на фронт небольшие греческие части. В разговоре с нами он, между про чим, сказал, что в Крыму давно были бы значительные французские военные силы, если бы не противодействие Деникина. Вообще к Деникину он относился враждеб но, к самой же армии как будто сочувственно.

Обещание послать на фронт греческие войска Труссон сдержал. Но этих войск было так мало, что их помощь не смогла изменить положения дела. Армия про должала отступать. Большевики уже были в пределах Крыма, взяв первую линию сивашских укреплений. Оставалась вторая линия. Взятие ее означало бы занятие Крыма. В виду такого критического положения дел, М. М. Винавер поставил целью во что бы то ни стало добиться отправки на фронт французских частей. Труссон в ответ на эти домогательства заявил, что вторую линию укреплений Добровольче ская армия должна отстоять сама. Если она это сделает, он пошлет ей на помощь французские войска. Добровольческая армия не отстояла второй линии. Судьба Крыма была решена.

… Я с большим волнением ждал появления 4-го тома «Очерков» Деникина, думая найти в нем хоть теперь, спустя несколько лет, объективное изложение несогласий нашего правительства и командования армией. То, что я нашел там, показало мне, что Деникин до сих пор так и не понял истинной физиономии нашего правитель ства. А это значит, что в борьбе с большевиками он не понял главного — ее не воен ного, а общественно-политического значения.

ГАРФ. Ф. Р-6400 (Бобровский П. С.).

«Второе крымское правительство».

Оп. 1. Д. 7. Л. 1–116. Машинопись Приложение Д. Ф. Гейден «СКОРОПАДСКОГО Я ЗНАЛ С МАЛЫХ ЛЕТ…» Глава Одесса зимой 1918/1919 года и первая ее эвакуация Т ри месяца пришлось пробыть в Одессе. Сюда, как и в Киев, бежала после па дения гетмана русская интеллигенция, уцелевшая после большевиков. В Лон донской гостинице можно было видеть весь прежний Петербург, Москву и Киев.

Здесь под председательством А. В. Кривошеина ежедневно почти собирались обще ственные деятели нового «Совета Государственного объединения России». Деньги на пропаганду и содержание канцелярии этого совета доставлял некий Маргули ес (польский еврей), который после падения Одессы переехал в армию Юденича и был там одним из деятельнейших членов правительства. Разговоров в этом совете было много, но толку собственно не вышло никакого. Послали несколько человек к Деникину в Екатеринодар для составления помощи ему по гражданской части в освобожденных обломках России: С. Н. Маслова, которому Деникин поручил ве домство торговли и промышленности, В. Г. Колокольцева, которому вверили ве домство земледелия, и Н. В. Савича, который был назначен членом «Особого Со вещания» без портфеля.

На другом месте в Одессе в одном из банков собирались члены «Националь ного центра», в каковой главным образом входили кадеты и отчасти националист ски-монархическая партия Шульгина (я был в том числе). Здесь главными оратора ми был М. М. Федоров, Н. И. Астров, Бернацкий и кн. Долгоруков. Первые из этих трех отправились потом к Деникину и были назначены членами Особого Совеща ния, причем Бернацкий получил портфель министра финансов.

Интеллигенция, настроенная социалистически (с-ры, с-деки и народные со циалисты), тоже образовали две группы «Союз Возрождения» и другой, название которого у меня выскочило из головы. По инициативе президиумов этих 4 сою зов было несколько общих заседаний с 5 представителями каждой партии, чтобы сговориться в главных чертах относительно желательного будущего порядка ве щей в государстве. Мне пришлось участвовать на этих заседаниях раза 2–3, так что я имел возможность познакомиться с именитыми лицами нашей интеллигенции, республикански настроенными, из каковых у меня остались в памяти Мякотин, Елпатьевский и Руднев. Никакого толка из наших собраний не вышло, ни до чего не договорились;

наши две правые партии стояли на необходимости диктатуры, 1 глава воспоминаний графа Дмитрия Федоровича Гейдена опубликована автором этих строк в журнале «Исторический архив» в 2012 г.: Гейден Д. Ф. «Скоропадского я знал с малых лет…» / Пред исловие, подготовка текста и комментарии к. и. н. А. С. Пученкова // Исторический архив. 2012. № 2.

С. 114–129;

№ 3. С. 144–160.

332 Приложение а левая на каком-то бесформенном коллективе, который должен был управлять го сударством. Так мы и разошлись, оставшись каждый при своем мнении, и дальней ших попыток к соединению уже не было.

Возобновил свои совещания и Киевский областной союз хлеборобов. Научен ные опытом гетманской эпохи, все единогласно пришли к тому убеждению, что так сидеть сложа руки и ждать у моря погоды не стоит. Нужно вооружаться, что бы отстоять свое право на землю. Меня вместе с кн. В. С. Кочубеем, А. А. Зноско Боровским, Г. М. Сидоренко и Д. Ф. Андро уполномочили заявить о наших нуждах представителю Деникина генералу Санникову и главноначальствующему фран цузских войск генералу Бертело, приехавшему из Румынии в Одессу выяснить по ложение. Генералу Деникину и французскому командованию через генерала Сан никова была подана следующая, составленная мною, записка от имени Киевского областного союза с моею подписью:

«Аграрная реформа является едва ли не самым сложным и трудным вопросом современной социально-экономической жизни России, и ее разрешение, необ ходимость которого сознается всеми, не может последовать в самое ближайшее время. Между тем неопределенность в земельных отношениях, возникшая вслед за изданием Директорией Украины декрета об отмене частной земельной собст венности и о социализации земли, требует немедленного же его упразднения. Этим декретом отменены права частных владельцев на их землю, которая должна быть распределена между крестьянами. Но такое распределение не только не произве дено, но само население, не доверяя прочности новых распорядков, отказывает ся вступить в пользование названной землей. Земля эта, таким образом, остается в буквальном смысле без хозяина. Такое положение, когда миллионы десятин зем ли брошены без использования, было терпимо, пока длилась зима, но сейчас оно приобретает чрезвычайно грозный характер. Пустующие земли, которые как будто помещики не в праве возделывать, не будут возделаны и засеяны и крестьянами.

Так как известно, что почти весь хлеб, который поступал на рынок и которым пи тались города, армия и транспорт, доставлялся именно помещичьими экономия ми, то легко себе представить, какими последствиями угрожает полный недосев всей площади владельческих земель. Но мало того. Недосев охватит и значитель ную часть крестьянских земель. По опыту социализации земли при бывшей цен тральной Раде, крестьяне отчетливо сознают, что и социализация Директории не избежно распространится на более значительные, превышающие установленную в декрете 5–6 десятинную норму, владения крестьян же. И вот собственники таких участков, а их в 10 губерниях, составлявших бывшую Украинскую державу, едва ли не 50 %, т. е. весьма заметное число, и все это наиболее трудолюбивое и хозяйст венное население, справедливо опасается приложить свой труд на земле, которая может оказаться у них изъятой, и предпочтут вовсе не засеивать своих полей, кроме незначительной части, обеспечивающей потребность только их самих и их семей.

Устранить это грозное явление можно только одним способом. Надо вернуть земле ее хозяина, который был бы в праве ей распоряжаться и мог объявиться от ветственным на предстоящий весенний посев и необходимые полевые работы по подготовке земли к осеннему посеву. Это — единственный способ обеспечить в какой-нибудь мере урожай текущего года и спасти страну от угрожающего явного Д. Ф. Гейден. «Скоропадского я знал с малых лет…»

голода. При этом такое решение отнюдь не предрешало бы того или иного направ ления самой аграрной реформы. Напротив того восстановление прав собственно сти является необходимой предпосылкой такой реформы, так как ясность земель ных отношений одна только и может дать основу для правильного суждения о том направлении, в котором они подлежат изменению.

Кроме того, в непосредственной связи с вопросом собственно о земле стоит вопрос о всем имуществе земельных собственников. Когда они были лишены сво их прав и принуждены были покинуть свои имения, то в последних оказались бро шенными на произвол судьбы не только весь живой и мертвый инвентарь (скот, орудия, мешки и семена), но и запасы хлеба, которые имеются в довольно значи тельном количестве во многих экономиях и которые по объяснимым причинам оказались без хозяина. И вот в то время, когда население городов и в частности Одессы испытывает острый недостаток в хлебе, запасы его бесполезно лежат в ам барах, и их никто не считает в праве использовать, и он становится легкой добы чей грабежей. Восстановление прав собственности вернуло бы возможность вла дельцам обратить этот хлеб в продажу и сохранило бы за ними их инвентарь, столь необходимый для предстоящих сельскохозяйственных работ. Все эти соображения побуждают Киевский областной союз земельных собственников, представляющий собою союз 10 губернских и 102 уездных союзов, из коих каждый объединяет тыся чи и десятки тысяч землевладельцев-собственников, начиная с самых мелких от до 3 десятин, в лице съехавшихся в Одессе совета и правления представителей гу берний, настоятельно ходатайствовать, чтобы во всех местностях, занятых армия ми союзников или Добровольческой, немедленно властью было издано постанов ление, что все права земельных собственников как на их земли, так и на все их имущество в имениях находящееся, восстанавливается в полной мере и степени, и находится под охраной названных армий. Логическим последствием такого рас поряжения должно явиться право владельцев на свободное распоряжение своими имуществом и землями, и в том числе на свободную продажу, залогу, сдачу в арен ду и пр., о чем теперь также должно быть издано соответствующее постановление, обязательное для населения и учреждений (банков и пр.). Представляя вышеиз ложенное и видя в исполнении этих пожеланий административный способ обес печить предстоящую сельскохозяйственную кампанию, Киевский областной союз земельных собственников считает своей обязанностью обратить внимание, что необходимые распоряжения должны быть сделаны немедленно. В Херсонской гу бернии весенние посевы начинаются в феврале месяце, а в более северных частях в начале марта. Итак, чтобы сделать все подготовительные к этим работам распоря жения, остаются буквально дни, а, если они будут упущены, и в деревне останется тот же хаос земельных отношений, что сейчас, то уже никакие последующие меры не спасут положения, и благодатный Юг России не только не даст хлеба на продажу или вывоз, но самое население его будет обречено на неминуемый голод. Прошло годний опыт земельных комитетов, оставивших страну без яровых хлебов, служит достаточным для того подтверждением и предостережением».



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.