авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 27 |

«XVI XIV величие и яЗвы Российской импеРии Международный научный сборник в честь 50-летия О. Р. Айрапетова ...»

-- [ Страница 7 ] --

180 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ки зрения76. Умирающий солдат, получив рану в грудь, бежит прочь на под кашивающихся ногах, а по его белой гимнастерке расплывается кровавое пятно. Плотная туча дыма и пыли у него за спиной как бы навсегда отделя ет его от мира живых людей. По словам русского специалиста в батальном жанре, «все баталисты изображали раненых как неизбежный аксессуар мно гофигурной батальной картины, но никто до Верещагина не делал раненого солдата главным действующим лицом почти однофигурной картины»77.

Хотя эту картину отнюдь не назовешь прославлением воинской профес сии, по-настоящему серьезные обвинения, ставящие под сомнение доблесть русской армии, присутствуют на других полотнах. Самым противоречивым из них была картина «Забытый» (1871). На берегу реки лежит одинокое тело русского рядового, недавно убитого в бою и брошенного товарищами. Его плоть вскоре станет пищей для стай стервятников. Эпиграфом к картине служили строки из печальной народной песни:

«Ты скажи моей молодой вдове, Что женился я на другой жене;

Нас сосватала сабля острая, Положила спать мать сыра земля»78.

Даже покровитель Верещагина, генерал Кауфман, упрекал художника за эту картину, а сам царь, по слухам, выразил свое неудовольствие79. Уяз вленный Верещагин сжег полотно вместе с двумя другими работами, кото рые тоже могли быть сочтены неподобающими.

Сочетание экзотических пейзажей, энергичного действия и сурового реализма моментально привело к успеху «Туркестанской серии» у публики.

Поскольку Россия по-прежнему занимала маргинальное положение в евро пейском мире искусства, Верещагин организовал свой дебют в более ин тернациональном окружении, избрав для него лондонский «Хрустальный дворец». Выставка, открывшаяся в апреле 1873 г., получила почти исключи тельно положительные отзывы. «Pall Mall Gazette» расхваливала картины Ве рещагина как «блестящие и живые работы… знакомящие нас с оригинальным Верещагин. На войне… С. 12.

Артемов В. Войны. Сражения. Полководцы в произведениях классической живописи. М.:

ОЛМА-Пресс, 2002. С. 206.

Лебедев. Василий Васильевич Верещагин… С. 102.

Отношение Александра II к туркестанской серии Верещагина служит предметом дискус сий. Те, кто хорошо знал художника, например Стасов и Булгаков, утверждают, что царь высоко оценивал туркестанскую серию, в то время как Лебедев утверждает противопо ложное: Стасов. Василий Васильевич Верещагин. С. 247;

Булгаков. Верещагин… С. 64–66;

Лебедев. Василий Васильевич Верещагин… С. 126–127. См. также: Никитенко А. В. Дневник.

Т. 3. М.: Захаров, 2005. С. 426–427.

ДЭВИД СХИММЕЛьПЕННИНК ВАН ДЕР ОЙЕ.

ЗАВОЕВАНИЕ СРЕДНЕЙ АЗИИ НА КАРТИНАХ В. В. ВЕРЕщАГИНА и крупным художником», в то время как критик из «The Spectator» восклицал:

«Они не похожи ни на что из прежде виденного в Англии;

они уникальны своей красотой и варварством. Какие на них цвета, какая жестокость!» Выбор Верещагиным Лондона в качестве места выставки весьма любопы тен. В то время британцев особенно тревожили русские амбиции в Средней Азии, воспринимавшиеся ими как угроза для Индии. Художник изображал экспансию своей империи в духе знаменитого циркуляра, изданного мини стром иностранных дел князем Горчаковым 21 ноября 1864 г., в котором заво евание Ташкента оправдывалось как ход, совершенно нормальный для «всех цивилизованных государств, вступивших в соприкосновение с полудикими, кочевыми племенами»81. В предисловии к каталогу выставки Верещагин про водил еще более откровенную параллель с британскими колониальными за воеваниями: «Варварство среднеазиатского населения так явно, его экономи ческое и социальное положение так низко, что чем скорее проникнет в эту страну европейская цивилизация, с той или другой стороны, тем лучше»82.

К этим словам он прибавлял выражение надежды, что его картины «по могут развеять недоверие английской публики к ее естественным друзьям и соседям в Средней Азии»83. Некоторые посетители выставки в Хрусталь ном дворце сочувственно отнеслись к этим словам. В отзыве «Таймс» за метно явное оправдание «войны с такими свирепыми варварами, как эти среднеазиатские монголы и смешанные персидско-татарские племена всех мастей, с которыми Россия уже столько лет ведет решительную и дорого стоящую борьбу»84.

На следующий год Верещагин привез туркестанскую серию в Сан кт-Петербург. Выставка, разместившаяся в Министерстве внутренних дел, собирала «несметные толпы народа»85. Несмотря на слухи об официальном неодобрении — а может быть, благодаря им — она получила в целом бла гоприятные отзывы в прессе и восторженный отклик со стороны других художников. Писатель В. Гаршин вдохновился на написание стихотворения «На первой выставке картин Верещагина», Модест Мусоргский сочинил бал ладу по мотивам «Забытого», а Николай Крамской, стоявший во главе «Пе редвижников», писал: «Это — событие, это — завоевание России, гораздо Sketches of Central Asia // Pall Mall Gazette. 9 April 1873. P. 11;

Khiva on Canvas // The Spectator.

12 April 1873. P. 470.

Цит. по: D. C. B. Lieven (ed.). British Documents on Foreign Affairs: Reports and Papers from the Foreign Office Confidential Print. University Press of America, 1983–1989. Part I, Series A, 1, 287.

Лебедев. Василий Васильевич Верещагин… С. 119.

Цит. по: Sketches of Central Asia. P. 11.

Central Asia at the Crystal Palace // The Times. 7 April 1873. P. 12.

Никитенко. Дневник. Т. 3. С. 126.

182 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ большее, чем завоевание Кауфмана»86. Хотя картины Верещагина не заинте ресовали царя, не пожелавшего их покупать, вскоре их приобрел для своего собрания московский промышленник Павел Третьяков.

V. Хождение в народ Чем была Средняя Азия для Верещагина? Узнав, что Стасов пишет статью о его выставке для крупной петербургской газеты «Новое время», он поспе шил отправить критику письмо, в котором излагал свои мысли по поводу туркестанской серии. Художник писал, что мог бы обратить все свое вни мание на живописные восточные костюмы, но на самом деле имел намного более глубокие замыслы. Моей главной задачей, пояснял он, было «охарак теризование того варварства, которым до сих пор пропитан весь строй жиз ни и порядков Ср[едней] Азии»87.

Серию из семи картин, отчасти основанных на эпизодах из тех малых войн, что вели войска Кауфмана, Верещагин назвал «поэмой» «Варвары». Они должны были стать «главами» в рассказе об успешном нападении сил бухар ского эмира на отряд царской армии. Начинаясь с картины «Высматривают»

(1873), где изображались узбекские и киргизские разведчики, наблюдающие за врагом, эта серия включала в себя нападение, последний бой русских сол дат, демонстрацию их отрубленных голов эмиру в Ташкенте, празднество на рыночной площади («Торжествуют») и благодарственный молебен на мо гиле Тамерлана.

Последняя «глава» поэмы «Варвары» — «Апофеоз войны» (1871–1872) — является самой известной картиной Верещагина. На светло-бурой пост апо калиптической пустынной равнине, уходящей к руинам древнего го рода и засохшим деревьям в стиле Дали, к голубому безоблачному небу поднимается колоссальная пирамида из белых человеческих черепов.

Единственным признаком жизни служит стая черных воронов, тщетно пытающихся найти остатки плоти на голых костях. Первоначально ху дожник намеревался назвать картину «Апофеоз Тамерлана», основываясь на рассказах о присущей этому монарху склонностью воздвигать подоб ные памятники. Однако недавние сражения французов с пруссаками на помнили ему о том, что жестокость войны в той же мере свойственна его эпохе, как и XIV веку. Подчеркивая эту идею, он поместил на раму ирони Цит. по: Булгаков. Верещагин… С. 12.

Письмо Верещагина Стасову, середина марта 1874 г.: Переписка Верещагина и Стасова.

Т. 1. С. 13.

ДЭВИД СХИММЕЛьПЕННИНК ВАН ДЕР ОЙЕ.

ЗАВОЕВАНИЕ СРЕДНЕЙ АЗИИ НА КАРТИНАХ В. В. ВЕРЕщАГИНА ческий эпиграф: «Посвящается всем великим завоевателям прошедшим, настоящим и будущим» 88.

Подтекст картины очевиден. Если Восток погряз в варварстве, то и За пад порой бывает не менее нецивилизованным. Принципиальной разницы между Востоком и Западом нет, и война — самое яркое тому подтверждение.

Свое письмо Стасову о туркестанской серии Верещагин завершает такими словами: «Необходимо обратить внимание на обращения обеих воюющих сторон к единому богу,.. натуральные и верные столько же для Азии, сколь ко и для просвещенной Европы»89. Идет ли солдат в бой с кличем «Аллах Акбар!», «С нами Бог!» или «Gott mit uns!» — трагические последствия одни и те же. Поколению русских, гордившихся своим атеизмом, художник на поминал, что религиозное рвение ведет к фанатизму и насилию у любых народов, вне зависимости от их расы и веры.

Верещагин, непоколебимо веривший в прогресс и в совершенствование человека, был уверен в том, что Туркестан не обречен на вечное варварство.

Восток может достичь того же уровня развития, что и Запад, если этому будут благоприятствовать обстоятельства. Требуется лишь отеческое ру ководство со стороны последнего. Европейцы, включая его собственных соотечественников, обязаны нести цивилизацию своим азиатским брать ям, а эту задачу проще всего решить с помощью завоевания и установления своей власти. По словам Верещагина, «со всем должным уважением к закону и к справедливости вопрос [колонизации Туркестана] должен быть решен любой ценой и как можно скорее. Он касается не только будущего России в Азии, но в первую очередь — благосостояния тех, кто находится у нас в подданстве. Поистине, они больше приобретут от установления нашей твердой власти, чем от возвращения к своей прежней тирании»90.

Представления художника о миссии России в Средней Азии являли со бой колониальный эквивалент «хождения в народ» — массового переселения народников в русскую деревню летом 1873 и 1874 гг. с целью просвещения крестьянства. Между подобными настроениями левого толка и оправдани ем «малых войн» генерала Кауфмана не было никакого внутреннего про тиворечия. Германский социалист Фридрих Энгельс однажды объяснял своему другу Карлу Марксу: «Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку… господство России играет цивилизующую роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар»91.

Булгаков. Верещагин… С. 139.

Переписка Верещагина и Стасова. Т. 1. С. 15.

Vereshchagin. Asie. P. 222.

Цит. по: Лебедев. Василий Васильевич Верещагин… С. 57.

184 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ В то время как отношение царя к туркестанской серии Верещагина оста валось неясным, некоторые картины этой серии всерьез задели ряд высших чиновников империи. Многие батальные сцены представляли среднеазиатс кую кампанию России в откровенно бесславном свете. Не слишком помогали делу и политические взгляды самого художника — некоторые считали его нигилистом. Однако, в противоположность своей репутации в последующие годы, Верещагин не был пацифистом-догматиком. Он никогда не оспари вал амбиций царизма в Туркестане. Во время русско-турецкой войны 1877– 1878 гг. он безоговорочно поддерживал ее цели, пусть его кисть яро стно об личала те методы, которыми эти цели достигались. Более того, когда брат Верещагина, Александр, после ранения на Балканском фронте во время этой войны подумывал о том, чтобы выйти в отставку, художник призывал его остаться на военной службе и выполнить свой долг перед родиной и семь ей 92. А когда Япония в 1904 г. объявила войну России, он забрасывал царя Николая II письмами, в которых призывал его не поддаваться «желтолицым».

Он даже предлагал свои услуги: «Если сабля моя не сильна, то хоть карандаш послужит Вам»93. Верещагин выступал не против самой войны, а против ее эксцессов и против некомпетентности армейского командования.

Вместе с тем, будучи художником, твердо верящим в свой долг изобра жать реальность, Верещагин считал своей почетной обязанностью избегать прославления или сентиментализации войны с присущей ей жестокостью.

По его мнению, традиционное изображение войны художниками — это откровенное жульничество. Он так отзывался об официозном художнике баталисте Августе-Александре фон Коцебу: «Это был батальный живописец старой школы… В его картинах ясно, как на ладони, атаковали, штурмовали, обходили, брали в плен и умирали — по всем правилам военного искусства, как тому учат в академиях, и вполне согласно официальным реляциям глав нокомандующих, т. е. так, как хотели, чтобы было, но как в действительнос ти никогда не бывает»94.

Заключение Неспособный покоиться на лаврах, Верещагин покинул Санкт-Петербург еще до закрытия своей выставки в Министерстве внутренних дел. На этот раз он отплыл с женой в Индию, после чего провел два года в путешествиях Письмо Верещагина Стасову, 4 октября 1877: Переписка Верещагина и Стасова. Т. 1. С. 192.

Письмо Верещагина Николаю II, 18 февраля 1904 // Красный архив. Т. 2. 1931. С. 169.

Верещагин. Листки… С. 146.

ДЭВИД СХИММЕЛьПЕННИНК ВАН ДЕР ОЙЕ.

ЗАВОЕВАНИЕ СРЕДНЕЙ АЗИИ НА КАРТИНАХ В. В. ВЕРЕщАГИНА по этой огромной колонии. Хотя порой он сталкивался с противодействи ем англичан, подозревавших в бывшем морском офицере царского шпиона, холсты Верещагина, созданные по итогам поездки, отличались полной апо литичностью, изображая в ярких, сочных красках экзотическую архитекту ру, людей и пейзажи субконтинента.

Верещагин так и не завершил все запланированные работы, поскольку его внимание скоро привлекла растущая напряженность между православ ными народами Балкан и их османскими повелителями. К тому моменту, когда в апреле 1877 г. разразилась война между Россией и Турцией, он сумел устроиться при штабе одного из главных царских генералов, чтобы увидеть войну собственными глазами. Картины, написанные после года пребывания на фронте, в еще большей степени, чем его туркестанские батальные сце ны, показывали тяжелую кампанию в самом неприглядном свете. Несмотря на то, что Верещагин снова полностью поддерживал цели войны, постав ленные в Петербурге, его кисть запечатлела огромные потери, понесенные войсками, и бессердечность командиров.

В течение следующих тридцати лет художник провел много времени в Палестине, на Филиппинах, в Северной Америке и Японии, отображая эти страны на своих полотнах. Во время его второго путешествия в северо-вос точную Азию, когда островная Японская империя выступила против России, Верещагин 31 марта 1904 г. погиб на борту флагманского русского броне носца, подорвавшегося на мине в море у Порт-Артура.

За время своей плодотворной карьеры Верещагин демонстрировал ра боты на тридцати выставках в Европе и Северной Америке. Тщательно про думанный антураж, включавший азиатские костюмы, редкости и произве дения искусства, нередкое использование музыкального сопровождения, а также невысокая входная плата, на чем всегда настаивал Верещагин, не изменно привлекали на его выставки массы восторженных зрителей. К вы ставкам всегда издавались каталоги с обширными комментариями, разъяс няющими те или иные аспекты идей, заложенных в его картинах. По словам искусствоведов, это был особый жанр, в котором комментарии, вместо того чтобы объяснять работы, представляли собой словесные вариации на ту или иную художественную «тему»95.

Верещагин отличался большой трудоспособностью. Он издал дюжину книг и около 80 статей, многие из которых были переведены на француз ский, немецкий и английский 96 языки. Они охватывают самые разные темы — от путевых заметок и мемуаров до размышлений художника об ис кусстве, истории и текущих событиях. Его перу принадлежит даже повесть Верещагин. Повести… С. 18.

Самую полную библиографию см.: Лебедев. Василий Васильевич Верещагин… С. 350–353.

186 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ «Литератор». Эта полуавтобиографическая история о соперничестве про грессивного журналиста и штабного офицера-аристократа за сердце моло дой женщины, происходящая на фоне русско-турецкой войны, своим ис кренним тоном слегка напоминает «Что делать?» Чернышевского97.

Ни кисть Верещагина, ни его перо не чуждались выражения решитель ных убеждений. В том, что касается Средней Азии, они включали в себя твердую веру в «цивилизационную миссию» России и в долг всех цивилизо ванных наций нести блага просвещенного образа жизни своим менее раз витым братьям. В этом отношении туркестанская кампания генерала фон Кауфмана совпала с прогрессивными политическими чаяниями художника.

В то же время его преданность кредо Чернышевского — критическому реа лизму — требовала от него со всей откровенностью показывать ту жестокую цену, которую платили за военные победы русские солдаты. Будучи учени ком одного из самых выдающихся парижских мастеров, Верещагин не мог не воспринять шаблоны ориентального искусства о восточной жестокости, фанатизме и порочности. Тем не менее, как видно из его произведений, ему не было присуще представление о принципиальном различии между Запа дом и Востоком. В следующих известных словах Верещагин повторяет свое твердое убеждение в том, что Европа и Азия в реальности не так уж сильно отличаются друг от друга: «Мы нередко слышим заявления о том, что наше столетие весьма цивилизованно, и что трудно себе представить, как чело вечество может развиваться еще дальше. Не верно ли на самом деле проти воположное? Не лучше ли признать, что человечество лишь делает первые неуверенные шаги в тех или иных направлениях, и что мы по-прежнему живем в век варварства?» Перевод с английского Николая Эдельмана Верещагин В. В. Литератор (повесть). М.: Тип. т-ва И. Н. Кушнерев, 1894.

Верещагин. Листки… С. 82.

А. Л. Шемякин м. г. чеРняев и сеРбия Генерал Михаил Григорьевич Черняев как реальный исторический де ятель и, еще более, как персонаж славянской мифологии занимает столь заметное место в истории России и Сербии, что его фигура продолжает неизменно привлекать внимание ученых, исследующих ту приснопамят ную эпоху общих устремлений и совместной борьбы русского и сербского народов. Этой личности была посвящена и наша статья «Генерал М. Г. Чер няев и Сербская война», опубликованная в 2006 году во 2-м томе «Русского сборника»1. В том исследовании мы постарались показать, опираясь на бо гатый материал первоисточников, что из-за своих личных качеств Черняев в ипостасях военачальника, политика и администратора стал олицетворе нием многих самых неприглядных психологических и поведенческих черт русского добровольческого движения в Сербии периода Восточного кризиса 1870-х гг., и потому именно на этом человеке лежит немалая доля персональ ной ответственности за разгром Сербии в войне против Турции 1876 года.

Со времени выхода той нашей статьи увидели свет новые исследова ния, так или иначе затрагивающие фигуру Черняева. Автор одной из них, историк С. А. Кочуков, пишет, что «дать оценку деятельности и позиции ге нерала по балканскому вопросу достаточно сложно»2, хотя, на наш взгляд, уже введенные в научный оборот источники позволяют сделать это со всей ясностью. В другой статье ученый-филолог О. В. Червинская предприняла Шемякин А. Л. Генерал М. Г. Черняев и Сербская война // Русский сборник. Исследования по истории России. Т. II. М., 2006. С. 199–217.

Кочуков С. А. К вопросу о военной помощи России странам Балканского полуострова в середине 70-х годов XIX века // Славянский сборник. Межвузовский сборник научных трудов. Вып. 7. Саратов, 2008. С. 82.

188 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ попытку на материале «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского, через при зму восприятия его автора, рассмотреть М. Г. Черняева как историческую личность, однако, из-за незнакомства Червинской с собственно историчес кими источниками и исследованиями о Черняеве, эта ее попытка вылилась в написание панегирика, воспроизводящего набор мифов, которые быто вали в русском обществе 70-х годов XIX века, в период массового всплеска панславянских эмоций и иллюзий3. К примеру, слова Достоевского о «стро гом, твердом, неуклонном характере» Черняева исследовательница считает «наиболее отточенной характеристикой генерала»,4 тогда как подлинные факты говорят о противоположном.

Меж тем за прошедшее время, занимаясь иными темами, мы волей слу чая буквально натыкались на новые материалы, непосредственно относя щиеся к Черняеву и подкрепляющие наши прежние выводы, в том числе и по поводу тех черт характера, которые приписывал этому человеку Досто евский. Вдобавок целый ряд источников представляет отставного генерала в совершенно непривычном виде — в роли «коммерсанта», причем именно в Сербии. Увы, — не будем длить интригу, — им он оказался столь же неудач ливым, как и полководцем (не путать с солдатом), политиком и админис тратором, о чем уже немало говорилось в статье о Сербской войне. Итак, новые архивные находки, как и спорные суждения цитированных выше ав торов, побуждают нас вновь обратиться к личности М. Г. Черняева. Но снача ла, «стыкуя» старый и новый наши тексты о Черняеве, напомним заключение более раннего5.

Очевидно, что как военный руководитель Черняев показал себя челове ком с явным несоответствием способностей и амбиций. Весьма посредствен ные дарования уживались с крайне гипертрофированным самомнением.

Воинский начальник третьего эшелона (в 1886 г. он был уволен в отстав ку в чине генерал-лейтенанта), никогда не командовавший дивизией, мнил себя самостоятельной фигурой стратегического масштаба. Поэтому и пост главнокомандующего — пусть даже сербской крестьянской милицией — так грел ему душу… В результате случилось то, что и должно было случиться, несмотря на все позднейшие самооправдания.

Как борец за «славянское дело», М. Г. Черняев особо нагляден в срав нении с другим знаменитым представителем русского добровольческого движения — полковником Н. Н. Раевским, самоотверженным идеалистом, Червинская О. Писатель как историограф: сербский вопрос и личность генерала М. Г. Чер няева в рецепции Ф. М. Достоевского (непрочитанная страница «Дневника писателя») // Iсторична панорама. Збiрник наукових статей. Вип. 10. Чернiвцi, 2010. С. 41–66.

Там же. С. 54–55.

Шемякин А. Л. Генерал М. Г. Черняев и Сербская война… С. 213–214.

А. Л. ШЕМЯКИН М. Г. ЧЕРНЯЕВ И СЕРБИЯ отдавшим жизнь за свободу Сербии 6. И даже самое приблизительное их со поставление показывает, что перед нами — две отличные позиции, причем практически во всем: в восприятии ими славянской идеи, в мотивах пребы вания в Сербии, в трактовке самого понятия «доброволец». Что, думается, позволяет более точно определить место каждого из них в иерархии добро вольческого движения — не по звездам на погонах, разумеется.

Группировать добровольцев по различным категориям, в зависимости от взглядов, мотивов и личных качеств, начали еще сами участники Серб ской войны. Так, офицер и публицист Н. В. Максимов подразделил их на пять групп. В первой находились идеалисты, «строго-сознательно явившиеся в Сербию, в силу святого увлечения идеей борьбы за свободу и независи мость родственного народа». Во второй — «люди честные, но разбитые жизнью, измученные, много страдавшие, явившиеся в Сербию с открытым, бесстрашным взглядом в глаза смерти». Третья, и самая многочисленная, оказалась на Балканах «под влиянием возбужденных чувств». Четвертая «со стояла из искателей приключений, из жаждущих славы, высшего положе ния, увлекавшихся повышениями, наградами в виду удобного случая». Ну, а пятая — «из всякого праздношатающегося в России люда».

К категории «идеалистов» следует отнести Раевского — одного из тех, кто сохранил в Сербии честь русского имени. Черняев же, на наш взгляд, за служивает место в группе «жаждущих славы», вполне подтверждая вердикт Максимова: «Эти люди встали во главе третьей категории и… испортили дело».

В данных выводах — квинтэссенция предыдущей статьи. Желающих проверить их (не) состоятельность отсылаем к ее тексту… Ну, а теперь — обещанные новые источники, которые органично коррес пондируют с данными выше оценками, во-первых, и ярко иллюстрируют миф о «мощном» характере генерала, во-вторых. Причем, что важно, они относятся к обстановке после Джунисского погрома, когда сей «характер»

проявился особо наглядно, — генерал не умел проигрывать достойно.

Для начала дадим слово П. А. Висковатову — эмиссару И. С. Аксакова в Сербии по вопросам организации и обеспечения русских добровольцев.

4 ноября 1876 г. он писал из Белграда своему шефу:

«Уговорить М. Г. написать письмо стоило неимоверных усилий. Он то ре шался, то нет. Кажется, теперь сделает это и напишет с Карцевым7. М. Г.

Раевский Николай Николаевич (1839–1876) — полковник, внук генерала от кавалерии Н. Н. Раевского (бородинского героя). В 1876 г. — доброволец в Сербии. Погиб 20 августа в бою у селения Горни Адровац. Подробнее об участии Раевского в Сербской войне и его взаимоотношениях с Черняевым см.: Шемякин А. Л. Смерть графа Вронского (2-е изд.).

СПб., 2006.

Карцов Андрей Николаевич (1835–1907) — русский дипломат. В 1875–1877 гг. — консул России в Белграде. В тексте письма очевидна ошибка в написании его фамилии.

190 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ вообще выказывает удивительную слабость. Сегодня он говорит и делает одно, завтра — противоположное. Неровны и отношения его к людям. Так, он Хорватовича8 поднимал до небес, теперь костит его. С Карцевым то враж дует, то постоянно к нему бегает. Есть ли это следствие нервного состояния, или свойство характера, не знаю — сколько мне знаком М. Г. по прежним го дам, я думаю, что в отношениях с людьми он никогда не отличался большим характером. В данную минуту он спокойнее. Просит только сплавлять ско рее добровольцев, которые, как всем, так и ему, надоели […]. М. Г. по слабости своей сам распустил людей».

Это — к вопросу о «характере» Михаила Григорьевича.

А далее — уже о «политических соображениях сербского правитель ства», которые, по Достоевскому, «могут сильно помешать ему довести свое дело до конца»: «Положение страны отчаянное. Порядка решительно ника кого нет. Тут две администрации — сербская и русская. Я должен сознаться, что сам Черняев виноват в безурядице. Он решительно ничего знать не хо тел о здешних порядках;

вел дело по-своему и все перепутал. Милан 9 правду говорит, замечая, что русские отлично дрались и показали свое превосход ство над сербскими войсками, но, что касается административного поряд ка, то он ими совершенно погублен. Да, я уверяю Вас, что М. Г. распустил сербскую администрацию (хороша ли, худа ли она была), а русскую не со здал. И я, и Дандевиль10, мы пришли к результату, что все толковее и скорее все-таки сделаешь лишь при действии вместе с сербскими учреждениями, а не парализуя их деятельность […] О том, чтобы сделать переворот в стране (sic! — А. Ш.), Ч., кажется, перестал мечтать».

И, наконец, как печальный эпилог, — картина полного хаоса, охвативше го Белград: «Все возвращающееся (с фронта в столицу. — А. Ш.) бушует. Кри чат, что Славянский комитет всех надул, обещая много, а теперь приходится сидеть без денег и платья. Большинство во все время пребывания здесь ни чего не получало. Штаб Черняева не только не выдавал денег, которые назна чал Черняев, но и посланные из России деньги не доходили. Действительно, штаб Черняева — это верх безобразия. Теперь, получив все по три креста, они оставляют Черняева, и помощи он видит немного. Народ этот, весьма им избалованный, получает по 20 и более дукатов в месяц, живет при генерале на всем готовом, в то время как боевые офицеры редко получают даже и ас Хорватович Джура (1835–1895) — сербский военачальник, генерал. Родился в Славонии.

В сербской армии с 1862 г. В 1886–1887 гг. — военный министр. Во время войны 1876 г. — командир корпуса.

Обренович Милан (1854–1901) — князь (1868–1882), затем король (1882–1889) Сербии.

Дандевиль Владимир Дезидериевич (1826–1907) — русский генерал и военный писатель.

В 1876 г. — представитель Петербургского отдела Славянского комитета в Белграде по де лам русских добровольцев.

А. Л. ШЕМЯКИН М. Г. ЧЕРНЯЕВ И СЕРБИЯ сигнованные им 7 дукатов. Особенно теперь, с зимою и после джунисских дней, когда вещи и платья каждого утрачены, положение офицеров страш ное. М. Г. требует частого его посещения, т. к. он устал и не видит более, что делать и как держаться […]. Рассчитываю я так, что здесь осталось теперь тысяч до двух с небольшим (русских. — А. Ш.). Списков не ведено. Дандевиль просит прибавить, что сведения эти возможны при хорошо организованном штабе — здесь никакого нет. При отступлении же и даже бегстве, на этот раз, невозможно знать, кто где лежит, кто убит, кто ранен»11.

Комментировать такую картину непросто. Тем не менее, Висковатов ни сколько не сгустил красок, что подтверждает и другой очевидец. Его сообще ние из сербской столицы придает завершенный вид дефиниции из преды дущего письма («штаб Черняева — это верх безобразия»), а также проливает свет на денежные вопросы, в которых, как оказалось, был «замешан» и сам генерал.

Перед нами — отрывки корреспонденции из Белграда на имя редактора «Одесского вестника» П. А. Зеленого, которая, судя по всему, так и не была опубликована: «Ноябрь 1876 г. Белград переполнен войсками […]. При по добном наплыве военных не обходится без скандалов […]. Всему причи ной, конечно, праздность и безнаказанность,12 чтобы не наделал русский, все ему с рук сходит, даже преступление остается без взыскания, что же удивляться, ежели безобразничают, да, наконец, пример всякой гадости исходит от штаба генерала Черняева. Состав этой орды до такой степени пакостный и бездарный, что становится легендарным в сербском народе, который их не иначе величает, как “русскими башибузуками”. Вот один весьма характеристичный факт: после падения Джунисских высот Главный штаб бежал вслед за прочими в Парачин. Генерал Черняев приезжает прямо Отдел рукописей Российской Национальной библиотеки (далее — ОР РНБ). Ф. 14. Д. 97. Л. 1–5.

А чем же заключалась главная причина такой «праздности и безнаказанности»? В доне сении члена Петербургского отдела Славянского комитета П. С. Толстого И. С. Аксакову от 1 февраля 1877 г. читаем: «До Дюнишского (т. е. Джунисского. — А. Ш.) погрома порядок в городе, насколько он касался добровольцев, поддерживался русскими властями;

генерал Дандевиль в качестве коменданта имел постоянно подробный отчет о прибывающих и уез жающих русских, о месте их жительства и поведении […]. Когда же после Дюнишского по ражения в Белграде появился генерал Черняев, то главным распорядителем делами комен данта сделался он, а так как генерал был окончательно нравственно расстроен вследствие понесенной неудачи, то распоряжения его были не соответственны положению дел и мало последовательны. В то же время добровольцы были недовольны генералом потому, что он все в том же состоянии потерявшего самообладание человека бросил их после неудачного дела на произвол судьбы и, прибыв в Белград, не позаботился о доставке и приеме их, так что по прибытии туда они не находили ни пристанища, ни пищи. Вследствие всего этого, добровольцы почувствовали, что над ними не только нет твердой власти, но и той слабой, которая была;

по неудовольствию на нее, у них явилось горячее желание не повиноваться»

(цит. по: Освобождение Болгарии от турецкого ига. Документы в трех томах. Т. 1. М., 1961.

С. 583–584).

192 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ во дворец князя Милана, его встречает смотритель, главнокомандующий говорит ему: я остановлюсь здесь во дворце, смотритель на это отвечает:

очень хорошо, Ваше Высокопревосходительство, только я осмеливаюсь просить расположить офицеров вашего штаба вне дворца, так как тут еще есть вещи, принадлежащие Его Светлости (выделено в оригинале. — А. Ш.). Этот ответ смотрителя достаточно характеризует мнение, которое имеют о штабе генерала Черняева […].

Для полной характеристики Главного штаба генерала Черняева, со стоящего из более чем восьмидесяти человек, привожу здесь точную ко пию полученного рапорта в Белградском военном министерстве: “Довожу до сведения военного министерства о сообщенном мне на станции “Грани ца” происшествии. От гг. жандармских офицеров Конради и Крыжановско го, равно и от кассира германской железной дороги г. Гофмана, при мно гих свидетелях, говоривших это, узнал я следующее. Некто, называвший себя адъютантом генерала Черняева, г. Лаврентьев возбудил подозрение безумными тратами в поездной прислуге, о чем и было сообщено выше поясненным личностям. На вопрос: “Что это за суммы?” Лаврентьев объя снил: “Пять тысяч дукатов везет он г-же Черняевой от мужа, а три тысячи дукатов получил в свое распоряжение”. Зная грустное положение многих русских служащих в Моравско-Тимокской армии, зная печальную извест ность г. Лаврентьева, спешу сообщить Вам эти сведения для соображений.

По приезде в Петербург не премину довести, какими бы путями то ни было, до сведения Военного министра генерала Милютина. 7 сентября 1876 г.

Варшава. Капитан Горбаневский»13.

Обсуждать здесь, думается, нечего;

присовокупим единственно, что копия, приведенная в корреспонденции, действительно точна (с ма лыми лексическими, но отнюдь не смысловыми, нюансами): оригиналь ный текст рапорта капитана Горбаневского хранится в фонде Йована Ристича, занимавшего в 1876 г. пост министра иностранных дел Сербии14.

Вот как бывает — полевые офицеры не получали и 7 законных дукатов в месяц, а главнокомандующий отсылает супруге пять тысяч монет (!?) «Черняев поправил в Сербии свои денежные дела», — писали мы в преды дущем тексте.

Продолжал заниматься он этим и в дальнейшем. Приведем тому один пример, столь прозрачный, что он позволяет не увивать неприглядные фак ты в политкорректный флер, но называть вещи своими именами или же не называть вообще — все и так ясно.

Государственный архив Одесской области. Ф. 162. Оп. 1. Д. 1. Л. 119–120 об.

Архив Српске академије наука и уметности (далее — АСАНУ). Фонд Ј. Ристића. Инв.

бр. 18/212. Сигн. XVIII / 2.

А. Л. ШЕМЯКИН М. Г. ЧЕРНЯЕВ И СЕРБИЯ 14 июня 1880 г. профессор П. А. Кулаковский, занимавший кафедру рус ского языка и литературы в белградской Великой школе, оставил в днев нике запись о встрече с М. Г. Черняевым, прибывшим в сербскую столицу как представитель компании Л. С. Полякова: сербы, собираясь (во исполне ние требований Берлинского конгресса) строить железную дорогу, выбира ли подрядчика. И, кроме прочего, зафиксировал следующее: «Сам Черняев очень откровенно рассказывает, что он Полякову показал долговое обя зательство князя Милана в 160 тыс. франков, которые тот занял из денег, присланных Черняеву Славянским комитетом (здесь и далее выделено нами. — А. Ш.), и на которые он рассчитывает, как на свое материальное вознаграждение за те потери, которые он понес, принявши участие в Серб ской войне»15.

Однако монарх, проводивший лето на австрийских курортах, не спе шил вернуться на родину. «Князь все не едет, а, приехав, едва ли найдет то, что нужно от него Черняеву», — без особого энтузиазма сообщал Кулаков ский И. С. Аксакову 9 августа16. Но нет, все же нашел! И, как результат, новая запись в дневнике от 4 октября: «Долг князя Милана в 160 тыс. франков Чер няев взял уже, по словам Персиани»17… *** А теперь пришла пора «перевоплощений»: М. Г. Черняев — «коммерсант»

в Сербии. Главные наши источники — дневник и переписка профессора П. А. Кулаковского.

Итак, как уже упоминалось, после Берлинского конгресса встал воп рос о постройке сербской железной дороги. В качестве возможных под рядчиков из России конкурировали две компании: Баранова и Мамонтова, получившие рекомендации правительства. Черняев же прибыл в Белград в начале 1879 г. как представитель третьей — Полякова, причем без вся ких рекомендаций, надеясь, судя по всему, на свое имя. «Экспансивный и болезненно самолюбивый Черняев ожидал, что его в Сербии встретят с распростертыми объятиями и не сомневался, что он немедленно по Рукописное отделение Института русской литературы РАН (Пушкинского дома. Далее — РО ИРЛИ). Ф. 572. Д. 1. Л. 9 об.

Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Аксакову о Сербии в 1880–1882 гг. // Голос Минувшего. 1915. № 9 (сентябрь). С. 244.

РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 1. Л. 11 об. Персиани Александр Иванович (1841–1896) — русский дипломат. В 1877–1895 гг. — дипломатический представитель России в Сербии (последо вательно — дипломатический агент и генеральный консул;

министр-резидент;

чрезвычай ный и полномочный посланник).

194 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ лучит все, чего добивался», — подчеркивал создатель кафедры истории славян Истфака МГУ В. И. Пичета. Но… «действительность разбила все его иллюзии»18.

Оценивая сам факт трансформации генерала в «коммерсанта», Кулаков ский писал в дневнике: «Черняев — из того типа «идеально-бродяжничес кого» людей, если так можно выразиться, которые к России присоединя ли целые области. Удивительно, как в нем уживаются рядом величайшие идеальные порывы с какой-то материальной, невероятной для него, чер той. Для меня, во всяком случае, объяснима его железнодорожная компа ния с Поляковым только тем, что всякий человек имеет не только право, но и обязанность позаботиться о материальном обеспечении себя и своего семейства. Средство, выбранное им, никак не бесчестное. Но с другой сто роны, я, во всяком случае, не могу назвать его по душе прекрасным сред ством, потому что оно заключается в торговле своей репутацией и славой»19.

Точнее, думается, не скажешь. И еще: «Было бы, признаюсь, больно, если бы Черняев из чистого деятеля идеи обратился в практика, строящего в Сербии железные дороги». И наконец: «Как-то трудно себе представить Черняева, стоявшего во главе войны славянской, строителем-железнодорожником»20… Но встает вопрос — а мог ли он вообще «строить железные дороги» (как ра нее — администрировать, заниматься политикой, водить войсковые соеди нения)?

О коммерческих «способностях» генерала русский ученый сообщал И. С. Аксакову: «Надежд на то, чтобы Черняев что-нибудь здесь получил, ни каких. Сам Черняев в начале положительно не знал, чего хотел: он и условий не представлял для постройки железной дороги, а с другой стороны, ничего не будет и по политическим причинам»21. И далее: «Черняев здесь […] был при нят очень сухо. С одной стороны, сербское правительство хотело бы подслу житься к Австрии, которую очень боится, — и поэтому не хотело хорошим приемом Черняева напугать Швабию, с другой, сам Черняев кругом виноват.

Он привез предложение какой-то железнодорожной компании, и когда Рис тич ему сказал, что он воспользуется только компанией, рекомендованной правительством нашим, а таких две, то Черняев стал утверждать, что сербы не должны полагаться на наше правительство, потому что оно находится в самом шатком положении и т. д. Это было так неуместно, что Ристич тот Пичета В. И. Предисловие // Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Аксакову о Сербии в 1880–1882 гг С. 233, 235.

РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 1. Л. 9 об. (запись от 14 июня 1880 г.).

Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Аксакову о Сербии в 1880–1882 гг С. 241–242.

РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 44. Л. 19 (П. А. Кулаковский — И. С. Аксакову, Белград, 4 февраля 1881 г.).

А. Л. ШЕМЯКИН М. Г. ЧЕРНЯЕВ И СЕРБИЯ час стал заступаться за наше правительство перед русским генералом»22. «Он бестактен в речах и поступках», — подводится итог23.

10 декабря 1880 г. следует новая запись в дневнике Кулаковского: «Черня ев еще в Белграде. Несчастный человек! Он делает глупости за глупостями»24.

Примеры таких «глупостей» находим здесь же. Одним из агентов Черняева в Сербии был небезызвестный Н. В. Зюсман — экс-доброволец войны 1876 г.

(ни разу, правда, не участвовавший в боях и оставшийся в Сербии корреспон дентом русских газет), редкий аферист и пройдоха25. Так вот, он «объявил, что подкупил скупщинаров провалить на скупщине предложение одного бельгийского банка (союзника конкурирующей фирмы Баранова. — А. Ш.) и что обещал им дать 50 червонцев […]. Черняев, приехав сюда в мае, дал ему эти 50 червонцев26. Теперь Черняев признается, что он давал ему 100 руб.

в месяц в течение года. Мало того, Черняев мне говорил, что он подсылал его подкупить “Заставу”27. Он посылал его для каких-то интриг в Австрию и внутренность Сербии»28.

В январе — очередное письмо Аксакову: «Черняев все еще тут. Право, это больной человек. Из его дела едва ли что-нибудь может выйти: и ува жаю его, а готов и ругаться иногда с ним. Его обирают, надувают, ему льстят в глаза, лгут на него за его спиной, он всякому слуху, всякой лжи верит. Просто больно за него. Сделался он подозрительным и болезненно раздражительным»29.

Месяц спустя Кулаковский уже не информирует Аксакова, но прямо-та ки взывает к нему: «Пишу к Вам по совершенно особенному делу — именно ОР РНБ. Ф. 14. Д. 189. Л. 12 об. (П. А. Кулаковский — И. С. Аксакову, Белград, 14 февраля 1879 г.).

Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Аксакову о Сербии в 1880–1882 гг С. 243.

РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 1. Л. 14 об.

Подробнее о Зюсмане и его «приключениях» в Сербии см.: Шемякин А. Л. Никола Пашич в Болгарии // Studia Balkanica. К юбилею Р. П. Гришиной. М., 2010. С. 104–107.

В январе 1881 г. пришедшее на смену либералам Й. Ристича правительство напредня ков во главе с Миланом Пирочанцем изгнало Зюсмана из Сербии. И, как видим, за дело.

При этом Черняев в письме И. С. Аксакову, ничтоже сумняшеся, отрицал очевидные факты собственной и Зюсмана незаконной деятельности, представляя того невинной жертвой:

«Подателя этого письма, Зюсмана, выслали отсюда без всякой вины из одного опасения, чтобы он не мутил скупщины» (См.: Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Акса кову о Сербии в 1880–1882 гг. // Голос Минувшего. 1915. № 9 (сентябрь). С. 240). Еще одно указание на то, что русские «мутили», находим у сербов. В 1897 г. Пайя Михайлович записал в дневнике: «Алимпие Васильевич говорил мне, что, при обсуждении вопроса о железной дороге, одним из конкурентов Бонту был генерал Черняев» и что радикалам (ярым про тивникам соглашения с Бонту) «Черняев дал 20 тысяч рублей. Он уверял меня, что об этом, в крайне доверительной форме, ему рассказывал сам генерал» (Михајловић П. Дневници.

Београд, 2010. С. 191–192).

«Застава» («Знамя») — орган Сербской либеральной партии (в Воеводине). Выходила в Но вом Саде на сербском языке.

РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 1. Л. 16 (запись от 16 января 1881 г.).

Там же. Д. 44. Л. 13 об. (П. А. Кулаковский — И. С. Аксакову, Белград, 8 января 1881 г.).

196 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ о М. Г. Черняеве. Я начинаю бояться за него, да и он сам начинает боять ся за себя. Сегодня он приезжал к нам, я был на лекциях, он долго разго варивал с женой. Она вынесла впечатление, что он ставит вопрос о своей удаче или неудаче здесь равносильным вопросу о жизни и смерти. Что это впечатление верно, доказывается тем, что я слышал от него сегодня, когда встретил на дороге, возвращаясь из Великой школы домой. Он мне сказал, что ему писала жена письмо, в котором его чуть ли не упрекает, что вы бора ему не остается, […] что благоприятное или неблагоприятное реше ние дела почти решит, жить ли ему или умереть, что он истратил массу денег30, что в России его ждут долги и голод и т. д. Он, очевидно, созна ет сам, что ему нужно ехать, но по природе людей усталых и неудачни ков, он ни на что не решается и все ждет случая. А между тем, он здесь ни с кем не ужился: когда был Ристич на власти, он был с ним на ножах и хвалил тогдашнюю оппозицию, теперь всюду видит обиду себе со сторо ны теперешних властей […].

С Персиани он не в ладах, хотя Персиани, по крайней мере с виду, отдает ему все почтение. Но не стану того передавать, что Персиани говорит о Чер няеве31, и Черняев о Персиани: это все печально очень, хотя — если хотите — оба правы. Персиани, впрочем, имеет больше правды на своей стороне: оно и понятно, Персиани — здоров, Черняев — положительно болен»32.

А еще через 10 дней — откровенная просьба вернуть того в Москву:

«С Черняевым нахожусь я в отличных отношениях. Я уважаю искренно и даже люблю этого человека, и поэтому я было хотел писать Вам, чтобы Вы своими письмами к нему вызвали его отсюда […]. Он иногда доходит до такого нервного раздражения, что сам боится за свою голову, а ис кренность его такова, что он сам говорит, что удача или неудача в же лезнодорожном вопросе может ему представить необходимость выбрать “жизнь или смерть” […] Вы бы сделали доброе дело, если бы иногда пи сали Черняеву в успокоительном тоне насчет отъезда и существования в России […].

Вопрос — на что? «Как только он приехал, — информировал Кулаковский Аксакова, — его окружила всякая шваль, выманивала у него деньги, он просто кидал червонцы в разные стороны. Всем, кто бы у него не просил, он давал, и иногда подачки доходили до 25 чер вонцев одному лицу». (Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Аксакову о Сербии в 1880–1882 гг. С. 243). Присовокупить к тому содержание Зюсмана и прочих «прихлеба телей, которых у него так много» (РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 1. Л. 15 об.), оплату их и своих собс твенных афер, и все станет ясно… Но ведь были ж у него 160 тысяч франков «гонорара»

за Сербскую войну?!

В дневнике Кулаковский не скрывал этого: «Я теперь все более и более прихожу к заключе нию, что Черняев действительно сходит с ума, как выражается о нем Персиани» (РО ИРЛИ.

Ф. 572. Д. 1. Л. 17 (запись от 26 января 1881 г.).

Там же. Л. 18 (П. А. Кулаковский — И. С. Аксакову, Белград, 4 февраля 1881 г.).

А. Л. ШЕМЯКИН М. Г. ЧЕРНЯЕВ И СЕРБИЯ Черняев живет впечатлениями, и как первоначально был рад падению Ристича и приветствовал новый кабинет, так после стал утверждать, что он австрийский. Признаюсь Вам и только Вам прямо: пока был Ристич у влас ти, он еле удостаивал М. Гр-ча своего разговора, теперь ухаживает;

тепе решнее правительство, как оппозиция, кланялось в пояс Черняеву, теперь от него бегает. С ним сербы — подлецы и играют как с ребенком: он это начинает понимать. Я его предупреждал, сколько мог, но Вы знаете его раз дражительный характер»33. И еще, чуть позже (в марте): «Хотя я очень ува жаю М. Г. Черняева, но прошу Вас не всегда верить ему: это больной человек с раздраженными нервами и раздраженной мыслью. В Белграде он часто видел совсем навыворот вещи и нередко принимал за правду самую неле пую ложь, самый дикий вымысел»34.

И, как итог, из дневника: «Редко встречаются подобные ему люди по лег комыслию и безрасчетной, до глупости доходящей, доверчивости. В сущ ности, Черняев уже отпетый поконченный человек, — и правы те, которые его называют авантюристом. Я бы прибавил слово несчастный — как эпи тет к этому имени (выделено в оригинале. — А. Ш.)»35.

В конце концов, генерал не получил в Сербии ничего и был вынуж ден собираться в Россию «не солоно хлебавши»36. Единственным пози тивным результатом его пребывания в этой стране стало сооружение обелиска павшим русским добровольцам в окрестностях Алексинаца, на высоте Руевица. 10 августа 1880 г. Кулаковский писал В. И. Ламанско му: «В Сербии теперь М. Г. Черняев, приехавший в качестве представите ля железнодорожной компании Полякова. Теперь он в Алексинце по делу задуманного им памятника в память убитых и умерших здесь добро вольцев 1876 г. Об этом плане сообщено И. С. Аксакову, и он старается найти отзыв среди москвичей и русских богатых людей»37. Аксаков объ явил подписку на памятник 38, давшую необходимые средства. По сви детельству Кулаковского, он «стоил около 40 000 франков, из которых 10–15 тыс. украдено»39.

Свое фиаско (т. е. передачу дороги не ему — Черняеву, — а «какому-то»

Э. Бонту) наш герой воспринял крайне болезненно. Он, как мы наблюда Там же. Л. 1–2 об (П. А. Кулаковский — И. С. Аксакову, Белград, 14 февраля 1881 г.).

Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Аксакову о Сербии в 1880–1882 гг.

С. 248.

РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 1. Л. 15 об. (запись от 15 января 1881 г.).

Подряд на строительство железной дороги Белград — Ниш получила французская компания «Юнион Женераль» (во главе с Эженом Бонту), тесно связанная с венским «Ландербанком».

Санкт-Петербургский филиал Архива РАН. Ф. 35. Оп. 1. Д. 802. Л. 8.

ОР РНБ. Ф. 14. Д. 437. Л. 1.

РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 44. Л. 1 об (П. А. Кулаковский — И. С. Аксакову, Белград, 14 февраля 1881 г.).

198 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ ли, не умел проигрывать, всегда ища причины собственных неудач где угодно, но только не в себе самом40. Вот и теперь (в письмах Аксакову) он гневно обрушился на сербскую интеллигенцию — «виновницу» всех его бед. «Недоразвитая, полуграмотная, без религии, без всякого нравствен ного воспитания, без малейшего чувства долга», да к тому пребывающая во «враждебном настроении к России и всему русскому» — нещадно кос тит ее генерал 41.

В поисках причин подобного состояния, он никак не мог не пустить ся в «больные воспоминания» (по выражению Кулаковского) 42, с тем что бы Бог знает в который раз, и, наверное, уже инстинктивно, оправдать ся за тот провал: «Нельзя приписать эту вражду исключительно тому, что мы присудили Пирот с округом болгарам, а не сербам, — это только подлило масла в огонь. Эта вражда существовала задолго до С.-Стефанско го договора и обнаружилась весьма резко в 1876 г.». И далее: «Мне кажет ся, что причина вражды заключается во внутреннем сознании сербской интеллигенции своей несостоятельности, которая должна обнаружиться при соприкосновении с народом более образованным». Поэтому-то «серб ская интеллигенция и возненавидела добровольцев. Она увидела их пре восходство и считала себя приниженной. Она сознавала, что почва уходит из-под ее ног, и нравственное значение русских день ото дня усиливает ся […]. Из 360 офицеров, участвовавших в войне 1876 г., сколько припомню, 2 убито и 8 ранено. Наши добровольцы, начавшие прибывать в середине войны, легли наполовину» 43.


Оставляя без комментариев эти высокопарные тирады генерала (без нас говорящие сами за себя), отнесем последние цифры к его совес Как собственных поражений, Михаил Григорьевич не мог терпеть ни малейшей крити ки — вплоть до поистине дуэльного возбуждения. Сохранилось его письмо редактору га зеты «Голос» А. А. Краевскому от 25 марта 1878 г.: «В газете Вашей, при обсуждении моей публичной деятельности, неоднократно встречались выходки противу моей личности.

Всему есть предел, и потому предупреждаю, что при первой малейшей в Вашей газете выходке против меня Вы будете иметь дело лично со мною. Прибавлю к этому, что от сутствие мое из Петербурга, как бы оно продолжительно не было, не избавит Вас от заслу женного возмездия» (ОР РНБ. Ф. 73. Д. 1226). В сущности, это чем-то напоминает пафос О. В. Червинской, настоятельно призывающей сказать «особое слово» о Черняеве. Кстати, она не первая, кто прямо приглашает историков возвести генерала на пьедестал. Более полувека назад, в октябре 1951 г., дочь Михаила Григорьевича, Надежда Михайловна, об ратилась с похожей просьбой к академику А. М. Панкратовой: «Надеюсь, что, как автор пользующихся успехом переиздаваемых Вами учебников, Вы найдете возможным более справедливо, чем это было до сих пор, оценить деятельность моего отца М. Г. Черняева»

(Там же. Ф. 1009. Д. 10. Л. 5).

Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Аксакову о Сербии в 1880–1882 гг.

С. 239.

Там же. С. 243.

Там же. С. 238–239.

А. Л. ШЕМЯКИН М. Г. ЧЕРНЯЕВ И СЕРБИЯ ти: настоль они злобно тенденциозны. При этом, интересно, — учел ли он в числе «двух» убиенных сербских офицеров и майора Стевана Велимиро вича, который, после незаслуженного разноса с публичным обвинением в трусости со стороны «разгоряченного» командующего, покончил жизнь самоубийством, бросившись в воды Моравы (его ординарец Христофор Стефанович также застрелился от стыда)?.. Забыл, наверное.

Раздражение Черняева было так велико, что он предлагал И. С. Аксакову чуть ли не порвать с Белградом дипотношения: «Посоветуйте в “Руси” уво лить Персиани в отпуск, а на время его отсутствия пусть останется один сек ретарь, вновь же назначенного второго секретаря Богданова не присылать»44.

Именно так, «по-государственному», оценивал себя генерал.

Показательно, — в качестве единственного средства «лечения» сербов, он прописал им… «подпасть на время под власть Австрии», поскольку «толь ко бессердечное немецкое иго может переродить здешнюю интеллигенцию, которая сама на ноги стать не может»45.

Вот так! Былой «борец за сербское объединение, — резюмирует В. И. Пи чета, — […] Черняев кончил тем, что был готов отдать всех сербов австрий цам, словно в отместку за постигшие его неудачи и австрийскую ориента цию сербского правительства после 1878 г.» 46, которая, заметим, во многом была спровоцирована именно политикой Петербурга.

Но критика (на грани прямых оскорблений) — критикой, однако пора бы и о родине подумать: «Черняев уехал, наконец-то, во вторник 4 мар та. Этот сумасшедший человек, кажется, питает надежды при новом госу даре сделаться министром военным, но еще курьезнее, он об этом говорит уже здесь иным сербам. Висковатову он сказал, что он бы не мешал Бонту, если бы Бонту дал ему отступных и вознаградил бы его за издержки. Дико, но что сказал это Черняев, я вполне верю. Он мне не посмел этого сказать, потому что прежде еще я всегда выражал мнения такие, которые никогда не могли бы оправдать подобный его поступок»47.

В этом финальном пассаже из дневника Кулаковского в концентриро ванном виде содержится все, на что, помнится, особо напирали защитники генерала, — его «характер» и «достоинство»! А, кроме того, гигантское са момнение с вытекающим из него отсутствием хоть мало-мальски трезвой самооценки. Что ж! Он всегда оставался верен себе… Более Михаил Григорьевич в Сербии не появлялся.

Там же. С. 241.

Там же. С. 240.

Пичета В. И. Предисловие // Письма М. Г. Черняева и П. А. Кулаковского к И. С. Аксакову о Сербии в 1880–1882 гг. С. 235.

РО ИРЛИ. Ф. 572. Д. 1. Л. 19 об. (запись от 6 марта 1881 г.).

200 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ *** И в заключение, печальная иллюстрация, говорящая, на наш взгляд, куда больше о значении исторического деятеля и об истинном отношении к нему, чем проникновенные, но не подкрепленные фактами «оды». 9 ав густа 1898 г. известный сербский ученый Милан Миличевич зафиксировал в дневнике: «В Соборной церкви, после литургии, митрополит Иннокентий, владыка Димитрий, вместе со священниками и двумя дьяконами, отслужили панихиду по покойном генерале Михаиле Григорьевиче Черняеве48. Церковь была почти пуста: от правительства — никого, от армии — никого, и только от городской общины — два человека»49.

М. Г. Черняев скончался 4 августа 1898 г. в родовом имении Тубышки (ныне в Могилевской области Республики Беларусь).

АСАНУ. Бр. 9327/XVI (2). Дневник Милана Миличевича.

Джон Стейнберг военные тРадиции и аРмейская РефоРма (1856–1904): неудачная попытка спасти Российскую импеРию За время, прошедшее от победы над Наполеоном до свержения династии Романовых, российская армия утратила свой прежний статус владычицы ев ропейских полей сражений, в конце концов развалившись в хаосе Первой ми ровой войны и революции. Однако превосходство русской военной машины, в постнаполеоновский период превратившейся в «жандарма Европы», никем не оспаривалось в первой половине XIX века. Именно в это время русская ар мия вышла победительницей из войны с Османской империей 1828–1829 гг.

В годы правления Николая I (1825–1855) и Александра II (1855–1881) русские войска успешно воевали на Кавказе и в Персии, а в 1860-е и 1870-е гг. покорили для империи Среднюю Азию. Более того, одновременно с ведением колони альных войн императорская армия также подавляла внутренние восстания, самыми известными из которых были польские восстания 1831 и 1864 гг., в то же время выполняя роль внутренних полицейских сил там, где это было необходимо. Эти оперативные успехи служили делу подготовки солдат и офи церов и их обучения военному искусству, в то же время наполняя подданных царя гордостью за империю. В целом, за XIX век русская императорская ар мия выиграла больше сражений и войн, чем проиграла, одновременно являясь для империи источником политической и социальной стабильности.

Тем не менее императорская армия позднего периода больше всего запомнилась поражениями, которые она потерпела от коалиции великих 202 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ держав (Франции, Великобритании и Турции) в ходе Крымской войны 1853–1856 гг. и от японцев во время русско-японской войны (1904–1905 гг.).

Потрясение и потери, вызванные неудачей в Крыму, потребовали полной пе реоценки боевых возможностей русской военной машины. Соответственно, в данной статье мы исследуем источники и причины, позволившие России побеждать в большей части войн, которые она вела, и все же, в конечном сче те, не сумевшие спасти державу от ее многочисленных врагов в посткрым ский период. Неразрывно связанная со всей социально-политической сфе рой российской истории, модернизация вооруженных сил являлась целью большинства русских правителей начиная с Петра I, создателя гвардейских полков, которые к концу XIX в. являлись воплощением русской военной тра диции. Поэтому ключевой темой данной статьи станет вопрос о том, каким образом институциональные реформы 1860-х и 1870-х гг. привели к пере стройке русского военного образования, издавна представлявшего собой вотчину аристократии. Особое внимание будет уделено новому типу учеб ных заведений, созданных в 1860-е гг., — военных училищ, а также Нико лаевской академии Генерального штаба, которая обеспечивала подготовку русского верховного командования в конце XIX — начале XX в.

Тревожным для русской аристократии в середине XIX в. было то, что в ре зультате посткрымских реформ доступ в офицерский корпус оказался от крыт для всех способных подданных империи. Перемены, навязанные Рос сии современностью, начиная от индустриальной революции и заканчивая ростом националистических и демократических движений, подрывали позиции русской аристократии. Одновременно с тем, как эпоха прогресса трансформировала и международное, и стратегическое окружение, срав нительно малочисленные высшие классы России уже не могли обеспечить военную машину достаточным числом людей на все офицерские должности в новой массовой призывной армии. Этот процесс, порой именуемый демок ратизацией офицерского корпуса, также станет одной из тем данной статьи.

Подготовка офицеров к командованию войсками на индустриализованном поле боя, которое уместнее всего охарактеризовать как окружение, состо ящее из все более смертоносных систем оружия, оказавшихся на вооруже нии массовых армий, своей численностью превосходящих любое войско, когда-либо собранное Наполеоном, стала серьезной задачей для правителей Российской империи, стремившихся реформировать свою потрепанную военную систему. Ситуация требовала срочных мер в силу того, что ста рая элита держала в своих руках все командные должности. Как выражался один знаток русской армии, типичный офицер императорской гвардии был твердолобой, ревнивой, упрямой, амбициозной и гордой личностью. Хуже того, эти люди погрязли в мире, в котором наивысшее значение придава ДжОН СТЕЙНБЕРГ. ВОЕННЫЕ ТРАДИЦИИ И АРМЕЙСКАЯ РЕфОРМА (1856–1904):

НЕУДАЧНАЯ ПОПЫТКА СПАСТИ РОССИЙСКУЮ ИМПЕРИЮ лось «мелочам армейской муштры и военной формы»1. Гвардейские офи церы воспитывались в убеждении, что им по праву рождения надлежит возглавлять русское верховное командование, и, несмотря на изменения, которые нес с собой ход времени, они делали все для того, чтобы сохранить свой престиж и свои позиции. В итоге эти убеждения превратились в серь езное препятствие для всех, кто пытался реформировать и модернизиро вать армию в посткрымский период. Традиционная военная элита, негодуя, все же вытерпела реформу своих учебных заведений, однако видоизмене ние того, что происходило на плац-параде, предназначавшемся для военной подготовки войск путем бесконечных строевых упражнений, шло вразрез со всеми военными традициями, начиная с той роли, которую играл царь в императорской армии2.


Николай I и его армия Как хорошо известно, Николай I пришел к власти в обстановке династи ческой неразберихи. К досаде человека, который всегда считал себя в пер вую очередь солдатом, а не политическим лидером, ему, взойдя на престол, сразу же пришлось подавлять бунт значительной части гвардейских офи церов, восставших с целью вынудить режим к политическим изменени ям. События, связанные с восстанием декабристов, еще сильнее укрепили у царя недоверие к любым новшествам. Более того, они вынудили Николая не только усомниться в личной преданности всех его офицеров, но и тща тельно изучить возможности своей армии, чем он занимался в течение всего своего царствования путем назначения специальных правительственных комиссий, обычно состоявших из офицеров, которым он доверял. Напри мер, один из уроков, преподанных русско-турецкой войной 1828–1829 гг., состоял в том, что армия становится слишком велика для того, чтобы ею мог руководить один командир на поле боя. Эта проблема впервые всплыла еще в наполеоновскую эпоху, но на институциональном уровне для ее ре шения не было ничего сделано. При всем несгибаемом консерватизме Нико лая I он в то же время признавал серьезность этой проблемы для будущего армии и пришел к выводу, что ему требуются кадровые штабные офицеры, единственной задачей которых будет командовать крупномасштабными скоплениями войск на поле боя. С целью ускорить появление таких квали Dominic Lieven. Russia against Napoleon. New York: Viking, 2009. P. 54–55.

John L. H. Keep. The Military Style of the Romanov Rulers // War and Society. 1:2. September 1983. P. 61–84.

204 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ фицированных офицеров царь пригласил в Россию швейцарского барона и генерала времен наполеоновских войн Антуана-Анри Жомини, поручив ему создание Императорской военной академии — так на свет появилась русская Академия Генерального штаба3. Однако Николай I оставался таким убежденным сторонником русских военных традиций, что он, вопреки со ветам барона Жомини, добился того, чтобы офицеры, обучавшиеся в Ака демии Генерального штаба в 1830-е и 1840-е гг., ежедневно должны были по три часа заниматься на плац-параде строевыми упражнениями4.

Подобная система существовала на протяжении всего бурного XVIII века, способствуя вхождению России в число великих держав и в конечном счете сыграв важную, если не решающую роль в разгроме Наполеона в 1812–1814 гг.

Офицеры императорской гвардии — костяк этой военной системы — слу жили опорой и источником престижа для престола, в силу чего сохраняли свои неприкосновенные позиции в рамках военной машины вне зависимос ти от докладов любых комиссий, создававшихся Николаем I для инспекции своей армии. С начала XVIII века, в период, последовавший за смертью Пет ра I в 1725 г., офицеры императорской гвардии пользовались своим аристок ратическим происхождением и соответствующими связями для того, чтобы контролировать назначения на все главные командные должности в армии.

Ничто не служило более явным символом их привилегированного статуса, чем существование кадетских корпусов — учебных заведений, основанных в правление императрицы Анны (1730–1740) в качестве награды гвардейским офицерам, способствовавшим ее восхождению на престол: их дети теперь могли получать бесплатное военное образование5. Молодые аристократы, обучавшиеся в кадетских корпусах, получали и военную подготовку, и по литическое воспитание, учившее их поддерживать режим. Обучение в ка детском корпусе служило для молодых офицеров пропуском и в гвардейские полки, и даже в круг ближайших военных приближенных царя и царицы — Первоначально основанная в 1832 г. по приказу Николая I, обратившегося к барону А.-А. Жомини с просьбой организовать ее, первая российская штабная академия была на звана Императорской военной академией. После смерти Николая I и в порядке признания особой роли академии в подготовке офицеров, она 30 августа 1855 г. была переименована в Николаевскую академию Генерального штаба. Краткий обзор истории российской Ака демии Генерального штаба см.: Машкин Н. А. Высшая военная школа Российской империи XIX — начала XX века. М., 1997. С. 27–42. Двумя важными исследованиями по истории ака демии являются: Глиноецкий Н. П. Исторический очерк Николаевской Академии Генераль ного штаба. СПб., 1882;

Гейсман П. А. Учреждение Императорской Военной Академии // Военный сборник. 1908. № 11. С. 81–98;

О Жомини см.: Shy, John. Jomini // Peter Paret, ed.

Makers of Modern Strategy from Machiavelli to the Nuclear Age. Princeton, 1986. P. 143–186.

John Keep. Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia, 1462–1874. Oxford: Oxford University Press, 1985. P. 346.

Петрухинцев Н. Н. Царствование Анны Иоанновны: Формирование внутриполитического курса и судьбы армии и флота. СПб., 2002. О политических истоках кадетских корпусов см.

на с. 110–120.

ДжОН СТЕЙНБЕРГ. ВОЕННЫЕ ТРАДИЦИИ И АРМЕЙСКАЯ РЕфОРМА (1856–1904):

НЕУДАЧНАЯ ПОПЫТКА СПАСТИ РОССИЙСКУЮ ИМПЕРИЮ императорскую свиту. С ведома и одобрения самодержца гвардейские офи церы использовали свои связи для того, чтобы сохранить контроль над вер ховным командованием армии, а также не допустить проникновения в его ряды военнослужащих скромного происхождения. Традиции и нравы этой военной системы выковывались во время смотров и учений на плац-парадах с их помпезностью и стилем;

ее легитимность была подтверждена ключевой ролью, которую российская армия сыграла в разгроме Наполеона.

Д. А. Милютин и великие реформы Однако потрясшее всех поражение в Крымской войне не могло не вскрыть недостатков царской военной машины, что, в свою очередь, сыг рало роль катализатора на пути России к великим реформам. Поражение в Крымской войне требовало срочных мер для преодоления выявленной военной слабости России. В то время как целью и главным достижением великих реформ было освобождение крепостных, эти реформы затронули большинство аспектов российского общества. Ключевая задача для русской военной машины сводилась к тому, чтобы преобразовать крепостническую армию, находившуюся под командованием аристократии, в массовую при зывную армию во главе с офицерами, оказавшимися на высших командных должностях вследствие своих способностей, а не социальных связей. Ве роятно, никто лучше не понимал проблем, создаваемых стремительно из меняющимся миром, чем Д. А. Милютин, которого Александр II в 1861 г. на значил военным министром. Милютин сыграл ключевую роль в попытках Александра II модернизировать русскую военную машину в период великих реформ. Главная сложность состояла в необходимости реформировать во енную систему, благоприятствующую аристократам, с тем чтобы восстано вить блеск императорской армии, в то же время обеспечивая политическую и военную поддержку режима.

Что выделяло Милютина из числа его сверстников, так это способность разглядеть общую картину за дымовой завесой войны и политики. Отец Ми лютина был небогат, но его семья имела достаточно связей для того, чтобы Милютин начал свою военную карьеру в качестве юнкера в лейб-гвардейском полку, а благодаря интеллектуальным способностям он в 30-летнем возрасте в 1836 г. стал одним из первых выпускников Императорской военной акаде мии. С 1837 по 1845 гг. он дважды служил на Кавказе — театре непрерывных военных действий, где армия Николая I получала боевой опыт, — а после ра нения в ходе первой из этих командировок получил десятимесячный отпуск 206 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ для лечения в Европе. Кульминацией раннего периода его карьеры стало при своение ему чина подполковника и произошедшее в 1845 г. назначение в воен ную академию в качестве профессора военной географии. Никогда не теряя времени даром, Милютин получил известность в интеллектуальных кругах за исследование взаимосвязи между ресурсами и военным потенциалом страны, первым применив статистический анализ к военной географии. Его статистическое исследование ресурсов противника по отношению к театрам военных действий не только стало зародышем современных методов сбора разведывательной информации, но и создало устойчивую традицию, которая заняла заметное место в обучении будущих российских и советских штабных офицеров. Во время Крымской войны Милютин нес службу в императорской свите, и после того, как исход конфликта уже ни у кого не вызывал сомнений, оказался в позиции, позволявшей ему выступать с предложениями реформ6.

Когда в столице после крымского поражения задули ветры перемен, Ми лютин, поначалу не нашедший понимания, на четыре года вернулся на Кав каз, где получил возможность проверить свои теории на практике в качестве начальника штаба у генерала Барятинского7. Совместно они положили нача ло процессу, который в конце концов привел к умиротворению кавказских повстанцев, сражавшихся с царскими войсками в течение почти всего прав ления Николая I. Вернувшись в 1860 г. в Санкт-Петербург, Милютин вступил в ряды императорских чиновников, вполне подготовленных к реформиро ванию всех аспектов жизни в России8. Служба в армии и путешествия по Ев ропе не только привели Милютина к реформаторским идеям, основанным на серьезных исследованиях, хорошем знании мира и обширном опыте, но и наделили его ясным пониманием всех сложностей имперской полити ки. После своего назначения военным министром 9 ноября 1861 г. Милютин начал процесс полной перестройки российских военных институтов в ходе ряда дальновидных реформ. Во-первых, он создал военные округа с целью Подробности биографии Милютина см.: Осипова М. Н. Д. А. Милютин. М.: Anumi Fortitudo, 2005;

или обстоятельное исследование, вышедшее сразу после его смерти: Бильдер линг А. Граф Дмитрий Алексеевич Милютин // Военный сборник. № 2. Февраль 1912.

С. 3–16. По-английски см.: Forrest A. Miller. Dmitrii Miliutin and the Reform Era in Russia.

Nashville, Vanderbilt University Press, 1968.

Вскоре после поражения русской армии в Крыму Милютин стал увязывать попытки воен ной модернизации с освобождением российских крепостных, вследствие чего оказался в рядах откровенных сторонников серьезных реформ. В итоге он вернулся в действу ющую армию на Кавказе, где и находился до тех пор, пока в ходе развития дискуссий о реформах его взгляды не стали приемлемыми. См.: John Keep. Soldiers of the Tsar. Army and Society in Russia, 1462–1874. P. 356.

Для лучшего понимания всех хитросплетений русской бюрократической политики в эпо ху великих реформ см.: W. Bruce Lincoln. In the Vanguard of Reform: Russia’s Enlightened Bureaucrats, 1825–1861. Dekalb, IL: Northern Illinois University Press, 1982;

и его же: The Great Reforms: Autocracy, Bureaucracy, and the Politics of Change in Imperial Russia. Dekalb, IL:

Northern Illinois University Press, 1990.

ДжОН СТЕЙНБЕРГ. ВОЕННЫЕ ТРАДИЦИИ И АРМЕЙСКАЯ РЕфОРМА (1856–1904):

НЕУДАЧНАЯ ПОПЫТКА СПАСТИ РОССИЙСКУЮ ИМПЕРИЮ централизации власти военного министерства по всей империи;

каждый военный округ стал административной единицей, подотчетной военному министерству и выполнявшей задачу обучения, подготовки и снабжения всем необходимым войск, находившихся под началом округа. Одновремен но с этой перестройкой административной структуры армии вторая важная реформа Милютина переделывала на новый лад всю систему военного об разования. Посредством этих реформ Милютин повысил качество военно го образования, а также, открыв новые учебные заведения, обеспечил всем российским мужчинам возможность сделать в армии карьеру на основе сво их личных заслуг. Однако реформаторские усилия Милютина увенчались наибольшим успехом, когда он убедил Александра II в 1874 г. принять закон о всеобщей воинской повинности. Эта реформа обеспечила армию кадрами для обучения призывников в соответствии с ее новой административной структурой и тем самым дала России массовую призывную армию. Таким образом, закон 1874 г. о всеобщей воинской повинности стал подтвержде нием того, что Россия собирается присоединиться к европейским державам в деле создания и содержания вооруженной нации, обладающей потенциа лом к мобилизации такого же, если не большего, количества людей и ресур сов, какое могли выставить все западноевропейские державы, вместе взятые.

Отныне перед Россией стояла задача оптимального использования этих ре сурсов с целью сохранения своего влияния и имперского статуса9.

В разгар своей реформаторской деятельности Милютин раскрыл сущес твование у него единого плана, нацеленного на общее усовершенствование российской военной машины. Более того, внимание, которое Милютин уде лял военному образованию, свидетельствовало о том, что, по его мнению, судьба империи зависела от наличия высокообразованного, профессио нального офицерского корпуса, способного привести вооруженную нацию к победе. Старый метод образования и тренировки офицерского корпуса не позволял дать людей, подготовленных к занятию командных должно стей в современной армии, и не обеспечивал достаточного числа офицеров для существенно увеличившейся в размерах массовой призывной армии.

Соответственно, военно-учебные реформы Милютина не только способ ствовали формированию профессиональной идентичности в ходе обучения офицеров в реформированных учебных заведениях, но и были призваны резко увеличить число людей, из которых готовили офицеров император ской армии. Поэтому Милютин стремился поднять стандарты образования, Впервые Милютин систематически изложил свои планы реформ в представленном в ян варе 1862 г. докладе Александру II, целиком перепечатанном в: Столетие Военного ми нистерства, 1802–1902 / Под ред. Д. А. Скалона. Т. 1. СПб., 1902. С. 70–183 (Приложение).

Впоследствии Милютин дал истолкование своих реформ в: Военные реформы Императо ра Александра II // Вестник Европы. 1882. № 1. С. 5–35.

208 ВЕЛИЧИЕ И ЯЗВЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ в то же время увеличивая число мест в военно-учебных заведениях. С целью достижения обеих целей он в первую очередь провел преобразование кадет ских корпусов, в которых издавна обучались исключительно офицеры гвар дии, в военные гимназии, куда принимали любых достаточно способных учащихся вне зависимости от их социального происхождения10. Кроме того, он реорганизовал и упорядочил юнкерские училища, создал возможности для молодых талантливых солдат, служивших в армии, но не обладавших до статочным образованием для поступления в военные гимназии11.

Из всех военно-учебных реформ Милютина самым важным было создание специализированных военно-учебных заведений нового уровня, известных как военные училища. Они были призваны обеспечить дальнейшее воен ное образование для офицеров, давая им специальную военную подготовку как практического, так и теоретического плана12. В то время как офицерский чин присваивался выпускникам кадетских корпусов и юнкерских училищ, це лью военных училищ было расширенное образование офицеров путем их оз накомления с тактическими и оперативными требованиями тех родов войск, в которых они намеревались продолжить свою карьеру. Если бы военные учи лища преуспели в этой задаче, они бы дали русским офицерам квалификацию, необходимую для занятия высших командных должностей в армии.

Соответственно, выпускники кадетских корпусов или юнкерских учи лищ разделялись на три общие категории, в зависимости от своих прежних успехов в учебе. После двух лет службы в полевой армии офицеры, закон чившие учебное заведение с отличием, имели возможность продолжить свое военное образование и автоматически получали допуск в одно из шес ти элитных военных училищ империи. Из шести военных училищ, основан ных Милютиным в 1860-х гг., три — Павловское, Константиновское и Алек сандровское — были пехотными, в то время как три остальных готовили офицеров к службе в более специализированных родах войск: это были Ми хайловское артиллерийское училище, Николаевское кавалерийское учили ще и еще одно Николаевское училище для офицеров инженерного корпуса13.

Об истории кадетских корпусов во время и после великих реформ см.: John W. Steinberg.

D. A. Milutin’s Impact on the Education of the Russian Officer Corps // The Making of Russian History: Society, Culture, and the Politics of Modern Russia, Essays in Honor of Allan K. Wildman, John W. Steinberg & Rex Wade, eds. Bloomington, IN: Slavica Academic Publishers, 2009.

См. лучшее англоязычное исследование об этих заведениях: J. E. O. Screen, The Helsinki Yunker School, 1846–1879: A Case Study of Officer Training in the Russian Army. Helsinki, 1986.

О реформе юнкерских училищ см.: Зайончковский П. А. Военные реформы 1860–1870 го дов в России. М., 1952. С. 240–246.

Постановления о военно-учебных заведениях. Свод военных постановлений, издания 1869. Кн. 15. СПб., 1871. С. 99.

Зайончковский П. А. Самодержавие и русская армия на рубеже XIX–XX столетий. М., 1973.

С. 313. Летом 1914 г. в стране насчитывалось уже 15 военных училищ.

ДжОН СТЕЙНБЕРГ. ВОЕННЫЕ ТРАДИЦИИ И АРМЕЙСКАЯ РЕфОРМА (1856–1904):

НЕУДАЧНАЯ ПОПЫТКА СПАСТИ РОССИЙСКУЮ ИМПЕРИЮ После двухгодичного обучения в этих училищах офицеры направлялись в свои полки, обладая достаточной квалификацией для назначения на выс шие армейские должности. Однако при создании этих военных училищ необходимо было учитывать настроения императорской гвардии — при ближенной к царю военной элиты. Поэтому 16 сентября 1863 г. Павловский кадетский корпус был формально переименован в Павловское военное учи лище, став первым и главным специальным военным училищем в империи до самой революции 1917 г. Павловское военное училище, расположенное в столице империи — Санкт-Петербурге, в глазах знати своим престижем уступало лишь Пажескому корпусу14. Реорганизовав его в специальное во енное училище, Милютин согласился сохранить классовый характер это го заведения, тем самым заручившись молчаливым одобрением военных училищ со стороны гвардейских офицеров. Обучение в двух других учили щах — Константиновском и Александровском — было доступно и для офи церов более низкого социального происхождения15. Ставя перед собой цель устранить привилегии, которые социальный статус давал в рамках военной машины, Милютин был готов идти в этом плане на компромиссы, если они способствовали решению долговременных стратегических задач.

Создание и стандартизация учебного плана для всей системы россий ского профессионального военного образования обеспечили Милютину средство нивелирования социальных различий в русском офицерском корпусе. Долго составлявшийся официальный учебный план для военных училищ был издан в 1883 г. под названием «Инструкция по учебной час ти и программы для преподавания учебных предметов в военных учили щах». Эта инструкция исходила из Главного управления военно-учебных заведений, которому подчинялись все военно-учебные заведения империи.

Как и в случае с кадетскими корпусами, учебный план военных училищ делился на две части: общеобразовательные и специальные военные пред меты. Однако, в отличие от кадетских корпусов, в военных училищах ос новной упор, естественно, делался на специальные предметы. В результате начиная с 1880-х гг. (по иронии судьбы, вскоре после того, как Милютин лишился своей должности) программа военных училищ включала в себя следующие предметы16 :

Пажеский корпус был создан в начале XIX в. исключительно для обучения детей выс шей аристократии и их подготовки к гражданской и военной службе царю. См.: Лев шин Д. М. Пажеский Его Императорского Величества Корпус за сто лет. 2 тт. СПб., 1902.



Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 || 8 | 9 |   ...   | 27 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.