авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
-- [ Страница 1 ] --

Федеральное агентство связи

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

ПОВОЛЖСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

ТЕЛЕКОММУНИКАЦИЙ И

ИНФОРМАТИКИ

ЭЛЕКТРОННАЯ

БИБЛИОТЕЧНАЯ СИСТЕМА

Самара

1

Поволжский государственный университет

телекоммуникаций и информатики

Г.А. Доброзракова Сергей Довлатов:

диалог с классиками и современниками Монография Самара, 2011 2 Печатается по решению Редакционно-издательского совета Поволжского государственного университета телекоммуникаций и информати ки Рецензенты доктор филологических наук, профессор Надежда Борисовна Алдонина, Поволжская государственная социально гуманитарная академия;

кандидат филологических наук, доцент Екатерина Сергеевна Шевченко, Самарский государственный университет Научный редактор доктор филологических наук, профессор Юрий Борисович Орлицкий, Российский государственный гуманитарный университет В монографии в контексте традиций русской литературы рассматривают ся произведения раннего, зрелого и позднего периодов творчества С.Д. Довла това. Прослеживаются многочисленные интертекстуальные связи довлатовской прозы с произведениями М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, Ф.М.

Достоевского, А.П. Чехова и с прозой современных русских авторов.

Книга предназначена для преподавателей, студентов, широкого круга чи тателей.

Cодержание Введение......................................................................... Глава 1. Путь Сергея Довлатова к прозе..................... 1.1 Поэтическое творчество С. Довлатова.................. 1.2. Этапы творческой эволюции: авторская переделка рассказа «Человек, которого не было»....................................................... Глава 2. С. Довлатов и русская классическая литература XIX – XX веков 2.1. О природе смеха в прозе С. Довлатова.............. 2.2. Лермонтовский код автопсихологической прозы С. Довлатова 2.3. Рецепция Гоголя в творчестве С. Довлатова..... 2.4. Тургеневские реминисценции в повести С. Довлатова «Филиал» 2.5. Достоевский в художественном сознании С. Довлатова 2.6. Чехов в прозе С. Довлатова................................. 2.7. Интертекстуальные связи повести С. Довлатова «Чемодан» с произведениями русской литературы XIX – XX веков 2.8. К вопросу о соединении русской и американской традиций в творчестве С.

Довлатова................................................................... Глава 3. Диалог с современниками......................... 3.1. Миф об Америке в творчестве В. Аксенова и С. Довлатова 3.2. Летопись «третьей волны»: перекличка произведений С. Довлатова, А.

Гладилина, В. Аксенова............................................ 3.3. Интертекстуальные связи повести С. Довлатова «Филиал» с повестью А.

Битова «Сад».............................................................. 3.4. Ориентация на приемы довлатовской поэтики в мемуаристике как форма манифестации мифа о Довлатове............................ 3.5. Модели довлатовского мифа в кинодокументалистике 3.6. Проза С. Довлатова на сцене............................. Заключение................................................................ Библиографические ссылки и примечания............. Введение За 20 лет, прошедших после смерти С.Д. Довлатова (1941 – 1990), попу лярность писателя не идет на убыль, а, наоборот, возрастает. Довлатова читает современная молодежь, о чем свидетельствуют обсуждения его произведений в интернетовских блогах. В российских и зарубежных театрах по его книгам ста вятся спектакли, которые идут с постоянным успехом. Довлатов стал героем документальных фильмов и художественных произведений. В современной ли тературе появились продолжатели довлатовских традиций. Это, прежде всего, писатели, на которых манера письма Довлатова оказала непосредственное влияние: М. Веллер, А. Генис1, Н. Толстая (лауреат премии имени С. Довла това, учрежденной редакцией журнала «Звезда»), П. Санаев, Е. Гришковец, А.

Аствацатуров. Так, Е. Гришковец признается, что «очень захотел сделать такой знак любви – написать поклон Довлатову. Им стал сборник рассказов Следы на мне. Я впервые взялся за непосредственную автобиографию с совершенно конкретными именами, фамилиями, городами… … …Вся книга Следы на мне – это мой диалог с Довлатовым»2. Кроме того, появились многочисленные мемуаристы, которые в своих воспоминаниях о Довлатове, опираясь на его ху дожественные достижения и используя его любимый жанр литературного анек дота, подражают Довлатову.

Необходимо отметить, что довлатовский миф, бытующий в русской лите ратуре и средствах массовой информации и сопровождающийся ритуалами по читания объекта культового поклонения, каковым стал Довлатов после своей смерти, развивается по нарастающей. Так, в 2006 г. в районной библиотеке Пушкинских Гор не было ни одной книги Довлатова – автора повести «Запо ведник» – и имя его даже не упоминалось в вышедшем в 2003 г. I томе энцик лопедии «Михайловское» (хотя к тому времени переводы произведений Довла това были известны читателям многих стран мира, а самого автора литературо веды причисляли к незаурядным представителям философско-юмористической прозы середины XX века3). Зато к 70-летию со дня рождения писателя, которое будет отмечаться 3 сентября 2011 г., намечается открытие музея Довлатова в селе Березино Пушкиногорского района Псковской области, в доме, где писа тель жил в1976 – 1977 гг., работая экскурсоводом4. К юбилею писателя Пуш кинский музей-заповедник «Михайловское» планирует создать специальный экскурсионный довлатовский маршрут, а в помещении бывшего Пушкиногор ского экскурсионного бюро разместить литературную экспозицию, посвящен ную Довлатову5. Рассматривается вопрос об увековечивании памяти писателя в Уфе – в городе, где он родился6. Готовится большой литературный праздник в честь Довлатова в Таллинне7.

Что касается научных исследований, то за последние десять лет написано около двадцати диссертаций, посвященных особенностям языка, стиля, поэти ки, жанра произведений писателя. Анализ индивидуальных черт творческой манеры Довлатова сопровождается выявлением в его прозе традиций русской классической литературы. Наиболее полно исследованы в творчестве Довлато ва пушкинские традиции. Первым, кто обозначил тему «Пушкин – Довлатов», был А. Генис, который в докладе «Пушкин и Довлатов», сделанном на Первой международной конференции памяти С. Довлатова, проведенной в 1998 г. в Пе тербурге, заявил, что именно Пушкин является ключом к пониманию Довлато ва8. В дальнейшем эта тема разрабатывалась в диссертациях Ю.Е. Власовой «Жанровое своеобразие рассказов С. Довлатова»9 (2001), Ж.Ю. Мотыгиной «С.

Довлатов: Творческая индивидуальность, эволюция поэтики»10 (2001), К.Г. До чевой «Идентификация личности героя в творчестве Сергея Довлатова» (2004), И.З. Вейсман «Ленинградский текст Сергея Довлатова»12 (2005).

В течение последних трех лет довлатоведение пополнилось новыми на учными работами, затрагивающими вопросы о наследовании Довлатовым тра диций отечественной классики: эти вопросы поднимает А.Г. Плотникова в дис сертации «Традиции русской классической литературы в творчестве С.Д. Дов латова» (2008) и Ким Хен Чон в диссертации «Книга С.Д. Довлатова Наши и традиция семейного романа» (2009). Обратимся к подробному анализу тех раз делов указанных диссертаций, которые соприкасаются с темой нашего иссле дования.

Рассматривая творчество Довлатова в контексте традиций русских писа телей XIX в. – А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова, – А.Г. Плотникова делает вывод: «Сергей Довлатов осознавал себя продолжате лем эстетической линии литературы, полемически отталкиваясь от дидактиче ской роли литературы, ориентируясь прежде всего на изящную словесность, на искусство слова. Произведения писателя с подобной творческой концепцией отличаются неявной или сознательно скрытой авторской позицией, обуслов ленной лишь внутренней логикой их характеров»13, что было характерно для прозы Пушкина и Чехова.

Не случайно наиболее подробно в диссертации проанализирована связь творчества Довлатова с чеховскими традициями. А.Г. Плотникова считает – и это совершенно справедливо, – что Довлатова объединяет с Чеховым, прежде всего, «особое уважение к специфической природе искусства и нежелание на вязывать художественному произведению задачи, свойственные иным областям духовной деятельности человека»14 (слова Э.А. Полоцкой о связи художествен ной деятельности Чехова и Пушкина). Во-вторых, в качестве отличительной черты художественного мировоззрения Чехова и Довлатова Плотникова назы вает их пристальное внимание к языку. В-третьих, отмечается, что «для Довла това, как и для Чехова, характерно сочетание элементов различных родов лите ратуры: эпоса, лирики и драмы»15 (вопросу о взаимодействии поэзии и прозы в творчестве Довлатова автор посвящает отдельный параграф, однако детального анализа того, как взаимодействует довлатовская проза с драмой, нет). В-пятых, ряд сходств в творчестве С. Довлатова и А.П. Чехова автор диссертации свя зывает «с абсолютным началом и абсолютным концом произведения (букваль но – с первым и последним предложением), часто имеющими определяющее значение. Оба писателя как бы извлекают фрагмент из жизни, избегают долгих зачинов. Первые фразы их произведений выглядят как слова из середины»16. И наконец, как одну из основных общих черт поэтики А.П. Чехова и С. Довлатова А.Г. Плотникова выделяет подтекст, выражающийся «несколькими основными формами: деталь, символ, повторение, несоответствие»17 (проявление подтекста через интертекст автор диссертации не исследует).

В параграфе, посвященном значению творчества Н.В. Гоголя для Довла това-художника, лишь фиксируются и комментируются высказывания о Гоголе из довлатовских выступлений и его художественной прозы. А.Г. Плотникова отмечает, что при «сравнении» себя с Гоголем (в произведениях «Ремесло» и «Марш одиноких») Довлатов обнаруживает «стремление обозначить высокий ориентир»18, к которому он хотел приблизиться. Автор диссертационного ис следования приходит к выводу, что для Довлатова было «неизмеримо важнее гоголевское мастерство бытописателя и тонкого юмориста, чем его нравствен ные проповеди», и что писатель «наследует великий тип героя (маленького че ловека) в русской литературе, одним из родоначальников которого был Го голь»19.

Сопоставляя творчество Достоевского и Довлатова, А.Г. Плотникова говорит о сходстве писателей в области темы: «Достоевский – зачинатель тра диции русской тюремной прозы, Довлатов – ее реформатор и один из послед них ее творцов. Зона стала первым значительным произведением Довлатова, его последний рассказ Старый петух, запеченный в глине тоже связан с ла герной темой»20. Проявление литературной традиции А.Г. Плотникова находит в жанровом сходстве «Записок из Мертвого дома» и «Зоны», в сюжет ных перекличках (однако автор диссертации называет лишь такое соответствие, как празднование Рождества у Достоевского и концерт по случаю годовщины Октябрьской революции у Довлатова, не отмечая других многочисленных пе рекличек в сюжете), в описании тюремного языка, в сочувственном авторском отношении к своим героям, даже самым недостойным. Исследователь обращает внимание на то, что «смеховая стихия Достоевского и Довлатова имеет множе ство точек соприкосновения»21, однако конкретного сопоставления специфики юмора этих писателей не предпринимается, и эта параллель в творчестве Дов латова и его предшественника остается неисследованной.

Южнокорейский довлатовед Ким Хен Чон, рассматривая в своей диссер тации структуру книги С. Довлатова «Наши» на фоне русской традиции семей ного романа, сопоставляет довлатовское произведение с романами Л.Н. Толсто го «Анна Каренина», Н. Федоровой «Семья» и В. Пановой «Времена года».

Продолжение толстовской традиции автор диссертации усматривает в том, что «художественная установка произведений [«Анна Каренина» Л.Н. Толстого и «Наши» С. Довлатова] во многом совпадает: история семьи как история обще ства (светского общества 1870-х годов и советского общества 1980-х годов)»22.

Несомненно, указанные исследования вносят в довлатоведение сущест венный вклад. Однако обращение к изучению творческого наследия Довлатова до сих пор остается актуальным, поскольку не изучены еще ранние этапы его писательской деятельности, не выявлены до конца элементы довлатовской по этики – как новаторские, так и восходящие к русской классической традиции, не рассмотрены в полной мере интертекстуальные связи его произведений с произведениями классиков и современных ему авторов.

В предлагаемой читателям монографии «Сергей Довлатов: диалог с клас сиками и современниками» продолжено начатое в нашей предыдущей работе – «Мифы Довлатова и мифы о Довлатове: проблемы морфологии и стилистики» – исследование творчества С.Д. Довлатова в русле традиций русской литерату ры XIX – XX веков и рассмотрение моделей довлатовского мифа, функ ционирующих в СМИ и мемуаристике. Если первая монография была посвяще на преемственности Довлатова по отношению к художественному опыту А.С.

Пушкина, то в настоящей работе выявляются связи автопсихологической прозы Довлатова с творчеством М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова. Кроме того, исследуется влияние на творче ство Довлатова поэзии Н. Олейникова, рассматривается интертекстуальная пе рекличка довлатовских произведений с произведениями современных писате лей.

Первая глава монографии посвящена малоизученному в довлатоведении раннему (до эмиграции в 1978 г.) творчеству Довлатова. В первом параграфе анализируются стихотворные опыты писателя, их связь с литературной тради цией, прослеживается влияние поэтического творчества Довлатова на его про зу, отмечаются характерные для его прозы элементы стихового начала. Во вто ром параграфе первой главы восстанавливается история авторской переделки раннего довлатовского рассказа для детей «Человек, которого не было» в драму «Человек, которого не было. Пьеса для младших школьников с фокусами, но без обмана», проводится сопоставительный анализ этих одноименных произве дений, помогающий выявить эволюцию литературного мастерства автора.

Во второй главе исследуются элементы довлатовской поэтики, которые восходят к лучшим образцам русской классической литературы XIX века;

рас сматривается (на уровне приемов поэтики) влияние русской классики на худо жественное сознание Довлатова. Выявляются интертекстуальные связи прозы Довлатова с такими произведениями, как «Герой нашего времени» М.Ю. Лер монтова, «Мертвые души» Н.В. Гоголя, «Дым» И.С. Тургенева, «Записки из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского.

В третьей главе исследуются параллели между прозой Довлатова и со временных ему авторов: А. Битова, В. Аксенова, А. Гладилина. В четвертом и пятом параграфах третьей главы значительное место уделено рассмотрению моделей довлатовского мифа, бытующего на страницах мемуарной литературы о Довлатове и в средствах массовой информации, в том числе таком жанре те левидения, как документальном кино. Последний параграф посвящен вопросам театральности довлатовской прозы и инсценировкам по книгам Довлатова.

Глава 1. Путь Сергея Довлатова к прозе 1.1 Поэтическое творчество С. Довлатова Поэтическое творчество Сергея Довлатова знакомо далеко не всем чита телям и в научных работах литературоведов практически не исследовано. От части это объясняется тем, что стихотворения Довлатова отдельным изданием не выходили и с ними можно познакомиться лишь по его эпистолярному насле дию и по мемуаристике, включающей довлатовские экспромты, воспроизводи мые друзьями и близкими писателя обычно по памяти. Исключение составляет диссертация А.Г. Плотниковой «Традиции русской классической литературы в творчестве С.Д. Довлатова» (2008), в которой автор, кратко рассматривая сти хотворные произведения Довлатова, совершенно справедливо указывает на то, что поэтический опыт писателя не пропал бесследно, сумев реализоваться в его прозе, и проявилось это в использовании им при создании прозаических произ ведений законов поэтической речи. «Во-первых, – отмечает А.Г. Плотникова, – это концентрация смысла в рамках наиболее сжатого фрагмента текста, невоз можность изменить фразу без ущерба смысла и стиля. Во-вторых, в художест венной прозе Довлатова последовательно реализуется принцип эвфонии. В третьих, в текстах Сергея Довлатова проявляется особая ритмическая организа ция прозы, а также использование в прозе преимущественно поэтических приемов: анафоры, эпифоры и др.»23.

Однако выводы, к которым приходит в своей диссертационной работе А.Г. Плотникова, не кажутся нам достаточно полными и новыми. Вспомним, что одним из первых мысль о том, что довлатовские прозаические произведе ния «написаны как стихотворения»24, в своем эссе, написанном через год после смерти Довлатова, высказал И. Бродский. О «похожести» довлатовской прозы на стихи и о проявлении в ней различных элементов стихового начала, не все гда, правда, объясняя истоки этого явления, стали писать впоследствии критики и литературоведы. Так, И. Сухих отмечает, что «стилистическими аналогами»

прозы Довлатова «будут Пушкин, Мандельштам или Кушнер» – «это проза вы деленного слова, четких контуров, ровного дыхания, размеренной и спокойной интонации»25. С. Иванова называет довлатовского героя «лирическим», как ес ли бы речь шла о стихах26. «Строением прозы по законам стиха» объясняет В.

Куллэ такие особенности довлатовской прозы, «как бесконечно варьирующие ся, повторяющиеся из произведения в произведение сюжеты, зарисовки, персо нажи-маски…»27. Автор монографии «Творческая индивидуальность Сергея Довлатова»28 Ж.Ю. Мотыгина обращает внимание на поэтические черты ран них рассказов Довлатова. Ю.Б. Орлицкий в статьях, посвященных прозе «третьей волны», пишет о стиховом начале в довлатовских произведениях зре лого периода29. Таким образом, в довлатоведении подготовлена почва для более исчерпывающего, чем это сделано в диссертации А.Г. Плотниковой, изучения стихотворного наследия писателя и исследования того, какое влияние оказало поэтическое творчество Довлатова на его прозу.

Обращение не только к проблеме стихового начала в прозе Довлатова, но и непосредственно к анализу стихов Довлатова диктуется, прежде всего, необ ходимостью развеять миф о том, что «природа довлатовского таланта – и дов латовского успеха – с трудом поддается определению»30 (Т. Толстая), доказать с опорой на факты, что элементы поэтики Довлатова-прозаика явились на осно ве его тщательной и длительной работы над поэтическим словом в юношеском возрасте, когда начинающий автор, колеблясь в выборе творческого пути, отда вал предпочтение поэзии. Интересно также проследить, как в стихотворных произведениях, с которых начиналось творчество Довлатова, отразились темы, мотивы и образы его будущих рассказов и повестей. Кроме того, если второй (1970 – 1986) и третий (1986 – 1990) периоды довлатовского творчества31 в ка кой-то степени изучены, то в изучении первого периода (до 1970 г.), куда во шел и этап ученичества, наблюдаются пробелы, что, скорее всего, связано с за претом самого Довлатова обнародовать произведения, созданные им при жизни в Советском Союзе. Полагаем, что без исследования характера поэтического творчества, которым писатель занимался в большей степени в ученический пе риод, а иногда и в последующие годы, невозможно представить процесс ста новления творческой манеры Довлатова. Цель этого параграфа – дать, прежде всего, целостное представление о поэтических опытах прозаика Довлатова;

рассмотреть стихотворные «упражнения» писателя в процессе формирования и эволюции его эстетических принципов;

проанализировать влияние на довла товское творчество стихов Н. Олейникова;

исследовать, каким образом стихо творчество Довлатова сказалось на жанровой специфике и поэтике его прозы.

Одаренный различными способностями (отлично рисовал, обладал ис ключительной артистичностью), Довлатов с детства сочинял стихи. Об этом пишет в воспоминаниях его отец Донат Мечик32. О своих первых поэтических опытах Довлатов упоминает в автопсихологической прозе: «1952 год. Я отсы лаю в газету Ленинские искры четыре стихотворения. Одно, конечно, про Сталина. Три – про животных…»33 (глава «Начало» из повести «Ремесло»);

«В 54-м году я стал победителем всесоюзного конкурса юных поэтов… Премии нам вручал Самуил Яковлевич Маршак» [повесть «Наши» (2;

322)]. Текст одно го из довлатовских стихотворений, написанного им в детском возрасте в духе являвшейся непременной для творчества того времени партийной идеологии и в то же время с явной иронией, воспроизводится в воспоминаниях А. Черкасо ва: «К коммунизму быстро мчусь: / И работаю, учусь, / Как велел на этот счет / Наш отец эН. эС. Хрущев»34.

В памяти своих друзей и одноклассников Довлатов остался автором шутливых, комических стихотворений. По воспоминаниям А. Нахимовского, Довлатов (в школе он носил фамилию Мечик) участвовал в оформлении класс ной стенгазеты. «Однажды там поместили Сережин шарж на старосту нашего класса, достаточно пассивного в своей должности. Подпись гласила: Лет до ста расти нам без старосты!»35. Иронического звучания автор шаржа добивает ся, прибегая к парафразированию известных строк В. Маяковского. Еще один образец языкового юмора Довлатова приводит друг детства и юности Дм.

Дмитриев: «В техникуме мне поручили заведовать стенгазетой, и я часто обра щался к Сереже за помощью. Учился со мной один парень по фамилии Вакуль чук, он курил сигареты с мундштуком и был чем-то на Чаплина похож: малень кий, с усиками… Собирал в перерывах деньги со студентов и бежал за угол по купать им пирожки, а сдачу оставлял себе за работу. Я о нем рассказал Сере ге, он посидел, подумал и написал такой стих:

Вставив в рот большой мундштук, Рассуждает Вакульчук:

«Если мелкими шажками Побегу за пирожками И со всей огромной группы Соберу оброк некрупный, То куплю автомобиль!

Будет сказки лучше быль!

И на Волге иль Победе Я на практику приеду!»

Вот что думал Вакульчук, Вставив в рот большой мундштук.

Вакульчук тогда на это страшно обиделся»36.

Стихотворение, высмеивающее скупость, излишнюю предприимчивость Вакульчука, построено на антитезе («большой мундштук» – «мелкие шажки», «огромная группа» – «оброк некрупный», «сказка» – «быль»), имеет кольцевую композицию и содержит афористическую «вставку»: «Будет сказки лучше быль!», – отсылающую к словам из марша сталинской авиации «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» (стихи поэта П. Германа), что привносит в корот кое произведение дополнительное – ироническое – значение, делает его много значным37.

Дм. Дмитриев же приводит и текст эпиграммы, написанной Довлатовым на одного из «университетских поэтов»:

Твой стих хотели мы забыть, Ты ж прозой нас уже тревожишь!

Поэтом можешь ты не быть, Но быть писателем – не можешь! Ко второй половине XX века русская эпиграмма (короткое лирическое стихотворение, от 1 – 2-х до 8 –12 строк, с остроумной, порой афористической концовкой – пуантом), активно развиваясь с конца XVII века, имела свою дли тельную историю и традиции. Приведенная выше довлатовская юношеская эпиграмма написана вполне в духе русской традиции и носит характер литера турной полемики. Известные стихотворные строки Некрасова: «Поэтом мо жешь ты не быть, / Но гражданином быть обязан», – с помощью парафразиро вания начинают играть роль пуанта. Такие эпиграммы, в которых «перепевы»

известных стихотворений русских классиков способствовали созданию острых пуантов, вызывающих двойные ассоциации, были нередки в истории отечест венной литературы и обычно имели успех. Например, В.С. Курочкин использо вал заключительное четверостишие стихотворения Лермонтова «Не верь себе, мечтатель молодой…» в эпиграмме на Каткова – в сатирических стихах Куроч кина парафразирование произведений русской поэзии с использованием их размеров, своеобразия рифмовки, строфики, а в некоторых случаях и с включе нием целых стихов было излюбленным приемом39.

Довлатов оценивал критически не только чужое творчество, но и свое, поэтому необходимо вспомнить об автоэпиграмме, написанной им после того, как в журнале «Юность» (1974, № 6) был опубликован довлатовский рассказ «Интервью» на производственную тему. Здесь же была помещена фотография автора. На этот опыт в жанре советской литературы Довлатов отозвался так:

«Портрет хорош, годится для кино, / Но текст – беспрецедентное говно»40.

Интересный образец вкрапления эпиграммы в элегическое стихотворение – экспромт Довлатова, относящийся к началу 1960-х годов, – опубликовала в мемуарной книге «Когда случилось петь С.Д. и мне» первая жена писателя Ася Пекуровская:

Безмолвно по бульвару Одна гуляет пара.

И кавалера мучает вопрос:

Нет денежки хрустящей Для девушки курящей Купить хотя бы пачку папирос.

Она краса-девица, Что можно удавиться, А если уж влюбиться, так навек.

Он парень был не промах, Спросите у знакомых, А главное – хороший человек.

На это все Манюня Глядел, роняя слюни, Манюня был решительный еврей… С сигарою в кармане, С жасмином в талисмане, Смердел точь-в-точь как старый лук-порей.

Гуляя по бульвару, Стихи читала пара, Я строки эти в памяти храню… Манюня ж был в старанье, Чтоб с нею в ресторане Щека к щеке зачитывать меню.

Она сказала: «Папа, На вас пальто и шляпа, На вас костюм и модные носки, Но я люблю поэтов, Желательно брюнетов.

И вы мне удивительно мерзки».

И снова по бульвару Одна гуляет пара.

И кавалера мучает вопрос:

Нет денежки хрустящей Для девушки курящей Купить хотя бы пачку папирос41.

В стихотворении звучат напевы городского песенного фольклора – попу лярных в 60-е гг. «песенок» «Крокодила» («По улицам ходила / Большая кро кодила. / Она, она голодная была»42) и «Цыпленок жареный, цыпленок паре ный…» (в одном из вариантов этой песенки есть слова: «Была бы шляпа, / Пальто из драпа, / А к ним живот и голова, / Была бы водка, А к водке глотка, / Все остальное трын-трава»43) с их «гастрономической» темой и ироническими интонациями. И это не случайно: в раннем стихотворении уже слышится один из постоянных мотивов довлатовской прозы – мотив бедности влюбленного молодого человека, а вместе с этим мотивом появляются знакомые по прозаи ческим произведениям образы автопсихологического двойника и Манюни. (Как явствует из воспоминаний Пекуровской, «Манюня» было прозвище, данное од ному из ее ухажеров – Фиме Койсману, преуспевавшему в то время адвокату44.) В главе «Приличный двубортный костюм» из повести «Чемодан», где рассказывается о том, как редакция газеты купила неимущему журналисту Довлатову импортный костюм, писатель «превращает» адвоката Манюню из мужчины в женщину: «Я сидел у наших машинисток. Рыжеволосая Манюня Хлопина твердила:

– Да пригласи же ты меня в ресторан! Я хочу в ресторан, а ты меня не приглашаешь!

Мне приходилось вяло оправдываться:

– Я ведь и не живу с тобой.

– А зря. Мы бы вместе слушали радио. Знаешь, какая моя любимая пере дача – Щедрый гектар! А твоя?

– А моя – Есть ли жизнь на других планетах?

– Не думаю, вздыхала Хлопина, – и здесь-то жизнь собачья…» (3;

327).

Так, создав полный иронии текст, Довлатов возвращается одновременно с воспоминанием о Манюне к «ресторанной» теме, которая, по словам Пекуров ской, являлась «ностальгической темой времен далекой юности»45. И возвра щение к этой теме в повести «Чемодан» закономерно, потому что именно по весть «Чемодан» связана автоинтертекстуальными связями со всеми написан ными до нее и после нее произведениями Довлатова, героем которых является автопсихологический двойник писателя (Алиханов – Довлатов – Далматов), а глава «Креповые финские носки» из «Чемодана» отсылает читателя к истории драматичной любви Довлатова и Аси Пекуровской, изображенной в повести «Филиал».

Особого внимания заслуживают армейские стихи Довлатова, написанные за период с конца июля 1962 г. по осень 1963 г., которые стали доступны чита телям после публикации довлатовских писем к отцу, частично напечатанных в журнале «Звезда» в 1998 г. и – в более полном объеме (семьдесят четыре пись ма, содержащих около шестидесяти стихотворений) – в сборнике «Сквозь джунгли безумной жизни: Письма к родным и друзьям» (2003). Письма Довла това из армии представляют собой образец смыслового взаимодействия эпи столярной прозы и стихотворных текстов. Эти письма интересны в том отно шении, что в них раскрывается лаборатория довлатовского творчества: просле живаются творческие планы, комментируются собственные стихи, излагаются мотивы, побудившие автора написать произведения. Переписка с родными и друзьями, а главное, стихотворные опыты помогают Довлатову пережить тяже лый период службы в конвойных войсках (1962 – 1965) и определить дальней ший жизненный путь. «Стихи очень спасают меня, Донат. Я не знаю, что бы я делал без них»46, – сообщал он. В письмах, обращенных к Д. Мечику осенью 1962 г., двадцатиоднолетний автор рассказывает, что сочиняет по одному сти хотворению в два дня, т.к. «довольно нагло решил смотреть вперед» (с. 39), де лая «заготовки» для будущей работы. В его планах было после отбора и пере делки стихов через три года их напечатать. Кроме того, он мечтал о том, «чтоб написать хорошую повесть, куда, впрочем, могут войти кое-какие стихи» (с.

39). «Я… не рассчитываю стать настоящим писателем… Но я хочу усердием и кропотливым трудом добиться того, чтоб за мои стихи и рассказы платили деньги…» (с. 59), – писал Довлатов отцу.

Выполняя обязанности то редактора ротной газеты, то заведующего ба тальонной библиотекой, став автором стихов и песен, которые приобрели по пулярность среди его армейских друзей, Довлатов размышляет над тем, какими качествами должны обладать стихи, предназначенные для массового читателя:

«…Я понял, что стихи должны быть абсолютно простыми, иначе даже такие Гении, как Пастернак или Мандельштам, в конечном счете, остаются беспо мощны и бесполезны… а Слуцкий или Евтушенко становятся нужными и лю бимыми писателями…» (с. 39). Однако писать так, чтобы стихи полностью от вечали собственным запросам и вкусам, получалось не всегда: «Стихи пишутся очень трудно» (с. 74), – сетовал Довлатов;

многие стихотворные произведения оставались незавершенными.

В письмах отражается процесс работы автора над рифмой: «Делаю ог ромные усилия, чтобы не рифмовать: карусель-карасей, т.к. стих глубоко фи лософский, и хочется, чтоб рифмы не перли в глаза»47;

«…я понял, что стихи сочиняются двумя способами. 1. Это когда поэтическая мысль идет вслед за словом, т.е. вслед за удачной рифмой, за звучной строкой, за ритмически удавшимся моментом. Такие стихи обычно беднее мыслью, но написаны худо жественней и производят лучшее впечатление. Мне кажется, что большинство стихов пишутся так. У меня, во всяком случае. Но бывает, что вначале склады вается в голове рациональная мысль… Такие стихи неимоверно трудно рифмо вать» (с. 81).

Замысел Довлатова ввести свои армейские стихи в ткань прозаического повествования в дальнейшем осуществился: в повесть «Зона», рассказываю щую о службе в ВОХРе, писатель включил собственные стихотворные фраг менты. Это незначительно переделанная заключительная строфа из стихотво рения «Дамское танго» (в повести Довлатов адресует авторство одесскому по эту, впоследствии эмигранту, Л. Маку), которая контрастирует с прозаическим текстом и выражает эмоциональное отношение автора к героине:

…Видно, я тут не совсем кстати… Патефон давно затих, шепчет… Лучше вальса подождем, Катя, Мне его не танцевать легче… (2;

85).

Стихотворения, написанные в армейский период, на тематическом и мо тивном уровнях перекликаются не только с посвященной этому периоду пове стью «Зона» (тема лагерного быта, мотив пьянства), но и с другими довлатов скими прозаическими произведениями. Так, в шуточном стихотворении о Дан тесе (1962), в которое Довлатов, по его словам, «хотел… вложить смысл, пусть озорной, но все же разумный», уже отражено стремление взглянуть на всем из вестные факты остраненным взглядом, выражена одна из основных идей повес ти «Заповедник» (1983) о том, что Пушкин – не только культовая персона и не только вдохновенная творческая личность, но и простой смертный человек. [Во время экскурсии по Пушкинскому заповеднику автопсихологический герой по вести Алиханов рассказывал «о маленьком гениальном человеке, в котором так легко уживались Бог и дьявол. Который высоко парил, но стал жертвой обык новенного земного чувства. Который создавал шедевры, а погиб героем второ степенной беллетристики» (2;

232).] Дантес фон Геккерен, Конечно, был поддонком.

Тогда на кой же хрен Известен он потомкам.

Французик молодой Был просто очарован Пикантной полнотой Натальи Гончаровой.

Он с ней плясал кадриль, Купался в волнах вальса.

А Пушкин, тот хандрил, Поскольку волновался.

Поэту надоел Прилипчивый повеса, Он вызвал на дуэль Несчастного Дантеса.

А тот и не читал Его стихотворений, Не знал он ни черта Про то, что Пушкин – гений.

Поэт стрелял второй, Пошла Дантесу пруха.

Устукал мой герой Ревнивого супруга.

Откуда мог он знать, Что дураки и дуры Когда-то будут звать Его врагом культуры (с. 63 – 64).

Стихотворение «На тему о любви» с посвящением Асе предваряет одну из сюжетных линий повести «Филиал» (1989), раскрывающих сложность и не однозначность отношений героя с любимой женщиной:

Будь вокзал тот единственным в жизни вокзалом, А перрон, как трибуна, последним твоим рубежом, Я б пошел за тобой озорным скоморохом базарным, Промышляя красивые вещи тебе грабежом.

Я баюкал ладони твои в своих огрубевших ладонях, И Варшавский вокзал был, как церковь, угрюм и суров.

Жизнь моя лишь дорога, вернее, погоня Мимо сонных улыбок влюбленных в тебя фраеров.

Может, песня моя прочих песен была незаметней.

Может, сердце мое слишком громко стучит по ночам.

Все равно я доволен отслуженной мною обедней, И одно остается, едри ее в душу, – печаль.

Я стоял на дощатом перроне, свисток паровозный, как выстрел.

И слова, я поверил им, этим последним словам, И запомнил тот вечер, до последней отрывистой мысли, И запомнил те руки, которым я след от кольца целовал (с. 21).

Армейские стихи связаны между собой, прежде всего, единым лириче ским героем, близким к автопсихологическому герою довлатовской прозы, ко торому в размышлениях о вечных проблемах – о смысле жизни, о любви – бы ли свойственны философичность и ироничность одновременно:

Я вспоминаю о прошедшем, Детали в памяти храня:

Не только я влюблялся в женщин – Влюблялись все же и в меня.

Получше были и похуже – Терялись в сутолоке дней, Но чем-то все они похожи, Неравнодушные ко мне.

Однажды я валялся в поле, Травинку кислую жуя.

И, наконец, представьте, понял, Что сходство между ними – я (с. 56 – 57).

В стихотворении «Равнодушие» уже проявляется парадоксальность дов латовской мысли и способность выразить эту парадоксальность словесно:

Да, можно скрыть и ненависть, и нежность, И зависть черную, и даже тяжкий гнев, Но равнодушие всегда заметно мне, И скрыть его попытки безуспешны.

Когда ты исчезаешь зыбкой тенью, Когда стихает легких платьев шум, Я мести, словно милости прошу, И ненависти жду, как снисхожденья (с. 72 – 73).

[О постоянной рефлексии по поводу понятий «любовь» – «равнодушие» – «ненависть» свидетельствуют и «Записные книжки» Довлатова: «Противопо ложность любви – не отвращение. И даже не равнодушие. А ложь. Соответст венно, антитеза ненависти – правда» (4;

195).] В стихотворении «Погоня (веселая песенка)», как отмечает В. Хаит, чув ствуется умение автора «сочетать трагедию с иронией, прятать трагедию за иронией… Легкий танцующий ритм стихотворения не вполне соответствует его довольно-таки невеселому содержанию. Отсюда и необходимость подзаголов ка48».

А след по снегу катится, Как по листу строка.

И смерть висит, как капелька На кончике штыка.

Под ветром лес качается, И понимает лес, Что там, где след кончается, Сосновый будет крест.

А снег сверкает кафелем, Дорога далека.

И смерть висит, как капелька На кончике штыка (с. 18 – 19).

Именно в «зоне» к Довлатову приходит понимание того, что истина не бывает однозначной: республика Коми – одна из «добродушных» автономных социалистических республик, но она, кроме того, и «концлагерь» (с. 35);

жизнь в тайге – не только романтика и красота природы, но и тяжелые будни, экзамен на выживание;

отношение к женщине в лагере – трепетно-нежное и в то же время цинично-жестокое. Стремление к изображению жизни такой, «какая она есть», в ее «диалектической антиномичности», проявляется уже в армейских стихах – впоследствии одним из основных принципов Довлатова-прозаика ста нет принцип объективного повествования.

Весной 2005 г. на сайте www.politikhall.com/showtext.php… был опубли кован материал Г. Шикирявой, рассказывающей об истории романтических от ношений Довлатова со Светланой Меньшиковой, с которой Довлатов вел пере писку из армии. На сайте помещены отрывки из довлатовских писем с вклю ченными в них стихами и размышлениями автора о поэзии:

«…О стихах. Я не очень люблю возвышенный тон. Мне гораздо ближе нарочито грубоватые стихи, нарочито простые, нарочито бесцветные. Есть в Москве такой поэт Б.А. Слуцкий. Вот кого я уважаю. Как-нибудь о нем напи шу.

Мне пришлось быть на встрече молодых авторов с А.А. Ахматовой.

Я был растерян и читал не то, что следовало. Анна Андреевна назвала меня ломовым архангелом и сказала: Вас очень долго не будут печатать, потому что вы серьезно злы на свою страну. Я опять растерялся и, как идиот, молчал.

Но одно стихотворение она все-таки попросила на память и уверяла, что нра вится, вероятно, чтоб меня не обидеть»49.

Некоторые стихи, написанные в период армейской службы, Довлатов от правлял в редакции газет. Например, стихотворение «Солдатские письма» было опубликовано в газете Коми «Красное знамя» (автор получил за него пять руб лей):

Солдаты пишут письма наугад Далеким незнакомым девушкам, Волнуются, боятся напугать И ждут ответа, только где уж там… Им эти письма кажутся загадкою.

Любимая моя, а может быть, Тебе придет такое же, солдатское… Ответь ему, как отвечаешь мне, Ответь ему, пускай солдат утешится, И помни, что в любом таком письме Частица есть моей любви и нежности50.

Отдельного разговора заслуживают стихи Довлатова для детей. Среди его армейских писем есть письмо, адресованное младшей сестре – пятилетней Кса не Мечик, – в стихах (с довлатовскими же иллюстрациями к ним):

Дорогая Кси-Кся-Ксю, Я люблю тебя вовсю И пишу тебе в стихах О различных пустяках.

Например: вот это слон, Он чудовищно силен, На макушке у слона Пририсована луна.

Ведь известно, что слоны Ростом чуть не до луны.

А вот это будет лев, Он заснул, кого-то съев.

Заяц белый, заяц белый, Расскажи, куда ты бегал?

Он боится всех зверят.

«Трус», – про зайца говорят.

Тигр хочет скушать зайца.

Наказать его, мерзавца!!!

Отвратительного тигра Участь грустная постигла.

(Здесь рядом со стихами Довлатов на рисунке изобразил, как слон отбра сывает в сторону крадущегося к зайцу тигра. – Г. Д.) Хороша собой лисица, С этим как не согласиться, Но важнее красоты Ум. А как считаешь ты?

Вот собака, умный зверь, Ей во всем, как другу, верь.

Если б не было собак, Дело было бы – табак.

Время позднее весьма, Наступил конец письма.

Жду ответа. Буду рад.

До свиданья, Ксюша.

Брат51.

Детские стихи молодого автора выдержаны в духе русско-советских тра диций: они просты, понятны, сродни детской игре, не лишены афористичности и нравоучительности. Довлатов использует элементы лучших образцов детско го фольклора: повтор (примета русской народной сказки), вопросительные и восклицательные интонации, занимательность (игровые приемы). Строки «Заяц белый, заяц белый, / Расскажи, куда ты бегал?» – это парафразирование детской считалки:

– Заяц белый, Куда бегал?

– В лес дубовый.

– Что там делал?

– Лыко драл.

– Куда клал?

– Под колоду.

– Кто брал?

– Родион.

– Выйди вон! Образы животных, героев довлатовского стихотворения: слон, лев, заяц, тигр, лиса, собака, – традиционные образы русских народных сказок, басен, детских стихов С.Я. Маршака.

После возвращения Довлатова из армии, по словам его жены Елены, «сразу стало понятно, что он будет заниматься литературой, к тому времени у него уже были написаны рассказы на армейском материале. … …Осознание того, что он будет писать рассказы, пришло к Сереже в армии, хотя сначала он оттуда присылал отцу письма со стихами. После армии Сережа писал очень много и довольно быстро»53. Однако в это время Довлатов продолжал писать и стихи, в том числе стихи для переложения на музыку. Так, песня на стихи Дов латова «Моя Ассоль», проникнутые гриновскими мотивами (романтика, море, мечты), вошла в репертуар М. Магомаева. А композитор Яков Дубравин приво дит малоизвестный факт, что его песня «Свидание с Ленинградом» на слова Довлатова получила премию на конкурсе в честь 50-летия Великой Октябрь ской революции (1967). «Сережа Довлатов к этому поэтическому успеху отно сился застенчиво и иронично. И подписался Валерий Сергеев!»54. [Довлатов цитирует фрагмент «Мне город протянул ладони площадей…» своей популяр ной тогда песни «Свидание с Ленинградом» в одном из эпизодов повести «За поведник» (2;

240).] Поэтический опыт Довлатова сказывается уже в его ранней прозе, стихо вое начало прослеживается, например, в рассказах «Блюз для Натэллы», «Ко гда-то мы жили в горах» из сборника «Демарш энтузиастов», в повести «Иная жизнь», писавшихся в середине 1960-х гг. и находившихся в состоянии перма нентной доработки в эмиграционный период. В рассказах, вошедших в сборник «Демарш энтузиастов», основными приемами, заимствованными из разряда по этических средств, становятся:

анафоры [например: «Забыта насыпь, бегущая под окнами. Забыты тем ные избы. Забыты босоногие ребятишки, которые смотрели поезду вслед» (1;

48) – в «Блюзе для Натэллы», «Когда-то мы жили в горах», «Когда-то мы были чернее», «Когда-то мы скакали верхом» (1;

66) – в рассказе «Когда-то мы жи ли в горах»];

внесение в структуру прозы силлабо-тонического метра и паронимиче ской аттракции, например: «Когда-то / мы жили / в горах. Эти горы / косматы / ми псами / лежали / у ног. Э / ти горы / давно у / же стали / ручными / …» (1;

61) (амфибрахий;

аллитерация: к – г – т – р).

Не только к метру, но и к рифме Довлатов обращается в заключительном абзаце повести «Иная жизнь»: «Кончается история моя. Мы не постигнем тай ны бытия вне опыта законченной игры. Иная жизнь, далекие миры – все это бред. Разгадка в нас самих. Ее узнаешь ты в последний миг. В последнюю ми нуту рвется нить. Но поздно, поздно что-то изменить…» (1;

130). В письме Науму Сагаловскому от 25 августа 1984 г. Довлатов объясняет, что этот прием вводится им совершенно сознательно, как дань набоковской традиции: «Стиш ки в прозаическом тексте – очень древний фокус. Западные писатели делают это сто лет. Набоков в 30-е годы закончил стихами Дар. Стилистически это – курсив, выделение. Все равно, что напечатать абзац зеленой краской. Так что аксеновская Цапля – ни при чем. Фокус настолько старый, что принадлежит всем и каждому»55.

К концу 1960-х гг., по свидетельству Л. Штерн, относится знакомство Довлатова с поэзией Николая Олейникова: когда Штерн прочитала Довлатову стихи из хранящегося в ее домашней библиотеке редкого в то время сборника Олейникова, «Сергей пришел от них в восторг»56. По всей видимости, Штерн упоминает о книге стихотворений Олейникова самиздатовского происхожде ния, т.к. в «Примечаниях» к наиболее полному собранию стихотворных произ ведений поэта, изданному в 2000 г., А.Н. Олейников указывает, что в 1960-х гг.

некоторые стихи его отца были напечатаны в выпусках ленинградского альма наха «День поэзии» (1964, 1966), в журнале «Вопросы литературы» (1969, № 3), в «Литературной газете» (1968, 17 июля), а также в мемуарных изданиях: книге «Мы знали Евгения Шварца» (Л.;

М.,1966) и воспоминаниях И. Рахтанова «Рассказы по памяти» (М.,1966);

зато в 1960 – 1970-е гг. по стране ходило мно жество списков, на основе которых отдельное издание вышло за границей, в Бремене, лишь в 1975 г.57. (Вероятнее всего, Довлатов был знаком и со сборни ком Олейникова «Иронические стихи», вышедшим в 1982 г. в Нью-Йорке с предисловием Льва Лосева. Эта книга по своей структуре, в основном, повторя ет предыдущее бременское издание с некоторыми дополнениями.) Познакомившись с творчеством Олейникова, Довлатов стал писать сти хи-подражания. Так, под впечатлением стихотворений, в которых слышалась олейниковская шутка с присущей ей «домашней семантикой» (термин Тыняно ва, использовавшийся им применительно к «арзамасскому» и пушкинскому кругу), Довлатов написал шутливое стихотворение la Николай Олейников:

Среди всех других предметов Выделяется Далметов Несравненной красотой, Неоцененной тобой.

Удивительно и мило, Что пришла ко мне Людмила.

Напоила молоком, И растаял в горле ком58.

Уже здесь Довлатов использует один из вариантов своей фамилии, кото рую, по воспоминаниям Штерн, и в армии, и в университете, и в редакциях час то искажали. Самоирония, звучащая в стихотворении Довлатова, напоминает олейниковские строки: «А Олейников, скромный красавец, / Продолжает в не милости быть…»59.

На стихи Олейникова «Жук-антисемит»:

И солнышко не греет, И птички не свистят.

Одни только евреи На веточках сидят… – Довлатов ответил такими строками:

Все кругом евреи, Все кругом жиды.

В Польше и Корее Нет другой среды.

И на племя это Смотрит сверху вниз Беллетрист Далметов – Антисемитист60.

Штерн отмечает, что «Сергей впитывал смешное как губка и, слегка ре дактируя и видоизменяя, производил собственные шутки и остроты»61. Уроки Николая Олейникова сказались и в дальнейшем – при написании экспромтов:

стихотворных записок, надписей. Поводом для подобных стихов служили, как и для довлатовской прозы, факты его собственной биографии, стремление к по этизации, мифологизации будней. Вот, например, текст из архива Тамары Зи буновой – записка Довлатова, которую тот передал ей в роддом:

Вышла легкая промашка:

ждали сына, а затем родилась на свет букашка с опозданьем дней на семь.

Не с Луны она, не с Марса, день примерно на седьмой нам с проспекта Карла Маркса привезут ее домой.

Нету большей мне награды, чем ребенок общий наш.

Все мы очень-очень рады.

До свиданья, Твой Алкаш62.

Вот надпись на фотографии, сделанной в Пушкинском заповеднике, где Довлатов запечатлен с распухшей щекой, – это изображение, по одной из вер сий, он подарил Зое Катрич:

З.К.

16.7. Взглянув на эту каторжную рожу, Ты не узнаешь (в том уверен я) Красивого Довлатова Сережу, Который хамски лез к тебе в друзья.

Не думай, что меня ударил Форман, Не думай, что меня ударил Клей, Мое лицо переменило форму, Но содержанье – в русле прежних дней.

Зуб вырван мой! Десна моя зашита, Гной удален (прости сию деталь), Я жду тебя. Ты мной не позабыта, Но я забыт тобой. И это жаль!

С.Д. (Такую же фотографию с подобной же надписью, правда, с примечанием, что Форман и Клей – боксеры-чемпионы, Довлатов прислал Наталье Антоно вой, о чем она рассказывает в документальном фильме «Довлатов», снятом в 2007 г. на 5-м канале телевидения.) Или надпись в «Невидимой книге»:

«О! Если б мог в один конверт Вложить я чувства, ум и страсти И отослать его на счастье Милейшей Нине Аловерт!..

Тогда бы дрогнул старый мир И начался всеобщий кир!

15 ноября 79. New York. С.Д.» На одном из экземпляров книги «Заповедник» (выпущенной издательст вом «Эрмитаж» в 1983 г.), предназначенном в качестве подарка И. Серману, Довлатов написал:

Экспромт (извините за качество) Позвольте новый «Заповедник»

Преподнести вам от души.

Не все из книг моих последних Так безупречно хороши!

Пускай Илья Захарыч Серман Истреплет этот экземпляр В своем стремленьи непомерном Подметить мой растущий дар.

Пускай строчит мой благодетель, Не зря его всегда любил:

Старик Державина заметил, Да и меня благословил.

С. (Книга с надписью была подарена после того, как в 1985 г. в журнале «Грани» появилась статья И. Сермана «Театр Сергея Довлатова» – первая большая статья на русском языке о творчестве Довлатова.) С середины 70-х гг. Довлатов стал известен именно как прозаик (в 1976 г.

некоторые его рассказы были опубликованы на Западе в журналах «Континент»

и «Время и мы»), однако многие профессиональные поэты говорили о его неза урядных поэтических способностях. А. Шкляринский в своих воспоминаниях «Сто слепящих фотографий» отметил: «Как-то считалось в то время, что проза поэта всегда хуже его стихов, а уж стихи прозаика-то вообще бог знает что… А Сергей уже считался прозаиком…»66 Однако от стихов Довлатова «застрял» в памяти Шкляринского «один осколок» – «шикарная рифма», которую Довла тов сочинил, увидев в газете «лицо какого-то колхозного бригадира с необык новенными усищами»:


Анчоусы А ничего усы67.

Скульская вспоминает, что на редакционных летучках они с Довлатовым играли в буриме: «У Сергея здорово получалось. Он вообще неплохо писал стихи. Ему, например, принадлежит такое четверостишие:

Наш паровоз вперед летит в назначенную даль.

Иного нет у нас пути, Чего немного жаль»68.

В переписке со Скульской выявляются отношение к поэзии и поэтические пристрастия Довлатова того периода, когда он окончательно решил уехать в эмиграцию, чтобы заняться писательской работой. В 1978 г. в ответ на одно из писем Скульской, в котором она сообщала о выходе в Таллинне ее сборника стихов, Довлатов написал: «Я поэзией не занимаюсь и люблю целиком только двух поэтов – Бродского и Мандельштама. Еще мне нравятся несколько стихо творений Вийона, Пушкина плюс «Медный всадник», отдельные строфы Ахма товой, Языкова («Не вы ль услада наших дней…»), Тютчева («Эти бедные се ленья…»), Пастернака («Когда случалось петь Дездемоне…»69), Вяч. Иванова («Когда ж противники увидят…»). И, кажется, все. Все мои любимые стихи я готов воспроизвести за один час…»70.

Как следует из письма, Довлатов окончательно отрекается от занятий стихотворчеством, зато, работая над созданием прозаических произведений, он в полной мере использует принципы стихового текстопорождения, и есть все основания называть его прозу «стихообразной» (Л. Сальмон) 71. (Таким же – от стихов к прозе – был путь Пушкина, совмещавшего в прозаическом повество вании две тенденции, одна из которых проявлялась в стремлении к «суровому», без украшательств стилю, другая – в использовании поэтических приемов. Не случайно Пушкин являлся образцом для Довлатова, который, как передает И.

Серман, заявлял: «Я совершенно однозначно считаю, что проза Пушкина – лучшая на русском языке, конкретно – Капитанская дочка, и в еще большей степени – Повести Белкина»72.) Необходимо отметить, что именно «поэтическая» требовательность к созданию собственных текстов побуждает Довлатова в начале 1980-х гг. обра тить серьезное внимание на изыскания французских авторов, входивших в группу УЛИПО (Мастерской, или рукодельни потенциальной литературы). Ос новной целью писателей этого объединения было «искать пути развития лите ратуры, основанной не на спонтанном вдохновении, но на ряде формальных ог раничений, к каковым они относили ограничения стихотворной формы… логи ческие, грамматические, семантические и лексические ограничения…»73;

во главу своего творчества улиписты поставили «такие качества, как практика, как работа, как игра»74, о чем писал один из наиболее талантливых авторов этой группы Жорж Перек. О том, как произошло знакомство Довлатова с принципа ми литературы жестких самонавязанных ограничений, упоминаает в своем ин тервью с В. Волошиной А. Арьев: «Я однажды рассказал Сереже о француз ском прозаике, умудрившемся, пренебрегши одной из букв алфавита, написать целый роман. Сошлись мы после некоторой дискуссии на том, что понадоби лось это писателю… для того, чтобы, ограничив себя в одном твердом пункте, обрести шанс для виртуозной свободы. Сережа нашел более изысканный спо соб самовыражения, давший исключительный эффект», - «у него в предложе ниях ни одно слово не начинается с одной и той же буквы. Он специально за труднял процесс писания, чтобы не срываться на скоропись, на автоматизм»75.

О необходимости введения при написании прозы «дисциплинирующего момен та» сам Довлатов сообщает в письме к Науму Сагаловскому от 21 июня 1986 г.:

«Дело в том, что у меня есть такая как бы теория. Я считаю, что каждый проза ик должен надевать какие-то творческие вериги, вводить в свое письмо какой то дисциплинирующий момент. В поэзии роль таких вериг играет рифма + раз мер. Это дисциплинирующее начало уберегает поэтов от многословия и пусто ты. У прозы таких рамок нет, их, мне кажется, надо вводить искусственно. Осо бенно тем, у кого нет от природы железного отборочного механизма, какой был у Зощенко. Известно, что знаменитый французский писатель Жорж Перек в те чение десяти лет не употреблял в своей прозе букву е, самую популярную во французском алфавите. Что касается меня, то вот уже лет шесть я пишу таким образом, что все слова во фразе начинаются у меня на разные буквы. Даже предлоги не повторяются. Даже в цитатах я избегаю двух слов на одну букву в одной фразе»76.

(В русской литературе сторонником формальных приемов был Валерий Брюсов, считавший их необходимым средством, «с помощью которых поэт может достичь совершенно неожиданных, новых и глубоких эффектов», и про возглашавший, что «при знании технических законов своего ремесла поэт ста новится, действительно, господином своего языка»77.) Таким образом, как многие крупные писатели новейшего времени, Дов латов отдал дань стихосложению, от чего, как считал И. Бродский, проза только «сильно выигрывает», т.к. писатель получает, прежде всего, «уроки лаконизма и гармонии», с помощью «перенесения методологии поэтического мышления в прозаический текст» приобретает навыки передавать «множественность смы слов»78. Совершенно очевидно, что поэтические опыты Довлатова оказали не посредственное влияние на его прозу. Не прошло бесследно довлатовское юношеское увлечение эпиграммами и шутливыми стихами – впоследствии Довлатов-прозаик начинает работать в близких к эпиграмме жанрах: сначала в жанре фельетона (в советское время в № 2 за 1969 г. журнала «Крокодил» по является его фельетон «Победители», а в № 2 за 1972 г. – фельетон «Счастлив чик» 79), затем в жанре литературного анекдота («Соло на ундервуде» – одна из его первых книг, вышедших в Америке в 1980 г.). По закону анекдота (важ нейшей чертой его поэтики выступает эстетический эффект непредсказуемости, достигаемый за счет действия закона пуанта) построены многие микроновеллы, из которых состоит последняя довлатовская повесть «Филиал». Кроме того, са мостоятельность каждой микроновеллы в «Филиале» подчеркивается тем, что автор на протяжении всего текста сознательно выделяет их чисто визуально – с помощью пробелов, использование которых в прозаическом тексте восходит к строфическому принципу в поэзии 80.

Увлечение стихами Николая Олейникова отразилось не только на стихо творном творчестве Довлатова, но и на поэтике и стилистике довлатовской про зы, вобравшей такие олейниковские черты, как глубокая ироничность;

совме щение несовместимого как принцип словоупотребления;

скрещение разных стилистических пластов языка;

включение цитат классиков русской литературы в бытовой контекст;

весомость слова;

насыщенность аналогиями и ассоциатив ными связями;

простота формы и скрывающаяся за ней смысловая сложность, когда внешне веселое повествование об обыденных предметах и явлениях не ожиданно приобретает неподдельно трагическое звучание.

Говоря о ярко выраженном в творчестве Довлатова взаимодействии про зы со стихом, необходимо выделить следующие характерные для его прозы элементы стихового начала: метризация и паронимическая аттракция;

явившая ся результатом «стиховой выучки» (А. Арьев) «слоговая устойчивость» (термин Б.М. Эйхенбаума, который употребляет А. Арьев по отношению к свойствам довлатовской фразы и который объясняется Л. Сальмон: «кроме лаконичности, речь идет о совокупности художественных техник» – «1) о просодическом ритме, 2) о системе созвучий, 3) о лексическом подборе»81);

прозиметрия (чере дование в повествовании фрагментов прозаического текста с фрагментами сти ховотворного или вмонтирование в прозаический текст точных или неточных цитат из стихов русских классиков – Пушкина, Блока, Мандельштама);

«смы словая рифма» (А.А. Воронцова-Маралина), «проявляющаяся в повторяющихся элементах на разных уровнях организации текста (деталь, персонаж, мотив, сюжет)»82 и сравнимая с автоцитированием в поэзии;

миниатюризация прозы, выражающаяся в обращении к жанру прозаической миниатюры, как правило, к литературному анекдоту;

строфизация текста (краткость абзацев);

стихоподоб ная разбивка прозаического текста на фрагменты, сознательно выделяемые ав тором визуально – с помощью служащих знаком паузировки пробелов. По мысли Ю. Орлицкого, использование средств стиховой речи в прозаических произведениях Довлатова выступает не только как чисто эстетический, «гармо низирующий» прозу прием, но и как знак определенной литературной тради ции: Пушкин – Серебряный век – Набоков83.

1.2. Этапы творческой эволюции: авторская переделка рассказа «Человек, которого не было»

Детский рассказ С. Довлатова «Человек, которого не было» и его пьеса для кукольного театра под тем же названием относятся к доэмиграционному периоду довлатовского творчества. Как известно, писатель, получивший при знание в Америке, критически относился к своим ранним произведениям, счи тая, что они компрометируют его. Так, в письме к А. Арьеву 2 декабря 1988 г.

Довлатов писал: «Повсюду валяются мои давние рукописи, устаревшие, не стоящие внимания и пр. Самое дикое, если что-то из этого хлама просочится в печать, это много хуже всяческого непризнания»84. А «в завещании прозаика специально оговорен запрет на публикацию каких бы то ни было его текстов, созданных им в СССР до эмиграции в 1978 г.»85. Однако в настоящее время, ко гда проза Довлатова, получив признание читателей, заняла достойное место в литературном процессе порубежной эпохи, но при этом многие вопросы в дов латоведении остались еще не исследованными, важно проанализировать насле дие писателя полностью, проследив его творческую эволюцию и восстановив каждый этап литературного пути.

Над рассказом «Человек, которого не было» Довлатов начал работать в период своего пребывания в Кургане. В письме к Л. Штерн 20 декабря 1969 г. (из Кургана) Довлатов пишет: «Я довольно много написал за это время.

Страниц 8 романа, половину маленькой детской повести о цирке и 30 страниц В.Ф. Панову»86.

драмы про История создания довлатовского рассказа «Человек, которого не было»

подробно раскрывается в мемуарах И. Сабило: «В сборнике Дружба, выпу щенном Детгизом в 1971 году, в числе двух десятков авторов напечатались и мы с Довлатовым. Он представлен рассказом о цирке Человек, которого не было.


– Ты знаешь цирк? – спросил я.

– Нет, только клоуна Карандаша. Мне было лет 16, когда я увидел его на арене. Внешне – копия Чарли Чаплина, маленький человек. Помню, смеялся от души, когда он изображал сцену В саду. Потом на улице мне показали крохотного человека и сказали, что это Румянцев – знаменитый Карандаш. Ме ня поразило, насколько этот уличный человек не соответствовал человеку ма нежному, цирковому. И понял, что либо здесь, на улице, либо там, в цирке, он – человек, которого нет. И написал рассказ про иллюзионистов.

– Я был знаком с Карандашом, – сказал я. – Встреча с ним, к сожалению, оставила в моей душе чувство растерянности и недоумения»87.

Далее следуют воспоминания Сабило о том, как он работал униформи стом в минском цирке. «На манеже Карандаш. Я сметаю с красного ковра опилки. Он входит и плоским клоунским башмаком специально цепляет опилки на ковер. Зрители смеются. Я смел уже три раза. На четвертый решил поды грать и замахнулся на него метлой. Думал, он творчески, по-клоунски включит ся в игру, а он чего-то испугался. Зрители захохотали, зааплодировали, думая, наверное, что так положено по сценарию. Но Карандаш – пулей за кулисы. И пропал»88. Молодого униформиста после произошедшего случая уволили из цирка. Рассказывая об этом Довлатову, Сабило заметил: «И мне до сих пор ка жется странным, что в таком знаменитом артисте совершенно отсутствовало внутреннее пространство. Он же видел, что перед ним пацан, к тому же по уши влюбленный в его искусство.

– Человек, которого не было, – сказал Довлатов. – Под Чарли Чаплина работал.

И совершенно неожиданные слова:

– Чарли Чаплин породил в довоенном мире миллионы маленьких лю дей, которые покорно шли в газовые камеры…»89.

В довлатовском рассказе для детей о цирке – одном из немногих расска зов, напечатанных в Советском Союзе еще при жизни там автора (литературно художественный сборник для детей «Дружба» с рассказом Довлатова после отъезда писателя за границу был изъят из доступного для читателей библиотеч ного фонда, и сейчас этот сборник можно найти лишь в домашних библиотеках поклонников довлатовского творчества), – звучит протест против рабской пси хологии «маленького человека». Именно в цирке, о котором автор восторженно пишет: «Знаете, что такое цирк? Это единственное место, где можно показать себя с наилучшей стороны», продемонстрировать «силу и мужество»90, – рабо тает Василий Барабукин, который превратился в человека, «которого не было».

Его брат-близнец Альберт Барабукин, ставший цирковым артистом и высту павший как иллюзионист под именем Альберта Астанелли, придумал необык новенный номер с двумя поднятыми на тросе сундуками. «Великий маг» «поч ти одновременно появлялся то из одного, то из другого сундука»91. Цирковой трюк был создан за счет обмана зрителей: в одном из сундуков находился Ва силий, которого Астанелли превратил в своего двойника, заставив его жить тайной жизнью и оплачивая ему работу связкой баранок в день. «Так Василий поселился в большом кованом сундуке. Он слышал аплодисменты, но это его не радовало. Он чувствовал себя очень одиноким. Иногда он тайно вылезал из сундука, гладил лошадей и разговаривал с тиграми. Он перестал улыбаться. Он превратился в след пролетевшего облака, в звук падающего снега и значил не больше, чем те слова, что написаны прутиком на воде. Он стал меньше тени, у него не было ни имени, ни лица, несмотря на то, что его лицо смотрело со всех афиш, а выдуманное имя повторялось на каждом шагу»92. Школьник Коля Бу лавкин, который с детских лет мечтал стать артистом цирка, проник за кулисы, чтобы увидеть знаменитого Астанелли и посоветоваться с ним о том, как до биться исполнения своей мечты. Коля узнал об истории двух братьев и помог Василию, мечтавшему работать ветеринаром, выбраться из плена.

Ранний рассказ Довлатова отличается от его зрелой прозы тем, что носит явно дидактический характер (что соответствует характеру произведений, предназначенных для детей);

мораль выводится в конце рассказа: каждый, у ко го есть мечта, должен стремиться приблизиться к ней, никогда ей не изменять и слушаться старших. Примером для всех школьников должно стать поведение Коли Булавкина, который решил: «У меня есть мечта, и мне нельзя от нее уда ляться.

– Главное – хорошо учиться, – сказала мама.

– И заниматься спортом, – добавил папа.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Коля, – сяду-ка я за уроки.

Так он и сделал»93.

Приблизительно в 1975 г. на основе семистраничного текста рассказа «Человек, которого не было» Довлатов создает пьесу для кукольного театра.

Это был не первый опыт работы писателя-прозаика над драматургическим про изведением. В приведенном выше письме Довлатова к Л. Штерн упоминается о драме про В. Панову. Драма писалась в соавторстве с друзьями по универ ситету А. Арьевым и В. Веселовым. В своих воспоминаниях Веселов пишет:

«На читку пьесы, которую мы писали втроем, я пригласил режиссера Николая Воложанина. Наш опус ему понравился, но он заметил, что текст слишком пло тен для сцены, мало воздуха, мол, это вещь для чтения, а не для постановки.

Дело обычное. Многие прозаики считали делом престижа написать пьесу.

И что же? Все они создали вещи для чтения. Драматургические опыты Томаса Манна (Фьоренца) и Хемингуэя (Пятая колонна) сценического успеха не имели.

Короткий монолог Воложанина дал мне больше для понимания законов сцены, чем специальные труды по теории драмы»94.

А. Арьев рассказывает: «…в моем архиве есть масса нового Довлато ва: ранние рассказы, повестушки, пьесы… Да что там говорить – в семидесятом году мы написали совместный сценарий кинофильма к столетию Бунина»95.

Идею написать не просто пьесу, а выступить в роли сказочника в драма тургии для детей искавшему любой возможности, чтобы заработать, Довлатову подал близкий приятель Л. Лосев – сын известного детского писателя и драма турга В. Лившица. Это событие отразилось в переписке (относящейся к 1975 – 1976 гг.) Довлатова с Е. Скульской: «Новостей мало. На работу не берут. Пер вые заработки ожидаются в сентябре. Зато сочиняю много, от отчаяния. Напи сал мстительный рассказ о журналистах Высокие мужчины. Заканчиваю тре тью часть романа. Ну и кукольную пьесу с лживым названием Не хочу быть знаменитым. Она лежит в трех местах. Пока не вернули»96. Однако в советское время спектакль поставлен не был, и остается неизвестным, в какие театры страны направил свой сценарий Довлатов (в письме к Е. Скульской – из пере писки 1976 – 1977 гг. – он написал: «Столица Удмуртии – Ижевск, а также Уль яновск и Иваново заинтересовались моей кукольной драмой»97).

В 2001 г. завлитом Псковского театра кукол А. Масловым в архиве театра был найден один из экземпляров довлатовской сказки в двух действиях под на званием «Человек, которого не было. Пьеса для младших школьников с фоку сами, но без обмана». Как удалось выяснить Маслову, в начале семидесятых годов Довлатов на одном из литературных совещаний в Москве познакомился с однофамильцем своего курганского приятеля, А. Веселовым – в то время глав ным режиссером Псковского театра кукол, – и договорился с ним о сотрудни честве. Сценарий был передан в театр предположительно в 1976 году, но по ряду причин постановка «Пьесы для младших школьников с фокусами, но без обмана» тогда так и не осуществилась98. Только в 2003 г. после двухлетних пе реговоров с вдовой писателя Е. Довлатовой о разрешении постановки пьесы при поддержке спонсоров – «Новая газета» выкупила право проката спектакля театром на пять лет – сказка (она осталась не изданной до сих пор – «Новая га зета» опубликовала в 2001 г. лишь ее I действие99) была поставлена на сцене Псковского театра кукол.

Важным представляется не столько восстановление истории создания двух ранних одноименных произведений Довлатова, относящихся к разным ро дам литературы, сколько их сопоставительный анализ, который помогает вы явить процесс работы автора над совершенствованием своего литературного мастерства. В самом факте авторской переделки прозаического произведения в драматургическое не было ничего необычного: так, например, С.Я. Маршак чешскую народную сказку «Двенадцать месяцев» тоже сначала пересказал на русском языке в прозе, а затем создал пьесу. Однако драматизированный вари ант у Довлатова существенно отличается от прозаического тем, что автор вво дит в него сказочные и комедийно-сатирические элементы;

кроме того, довла товская пьеса ориентирована на классические образцы прозиметрии и пред ставляет собой чередование прозаических фрагментов со стихотворными (в русской детской литературе такими образцами опять-таки являются пьесы Маршака «Двенадцать месяцев» и «Горя бояться – счастья не видать»). Писа тель сохраняет в драматической сказке тот же сюжет, что и в рассказе, но изме няет имена героев: школьник Минька Ковалев помогает разоблачить знамени того циркового артиста Луиджи Драндулетти (Петра Барабукина), выполняв шего затейливые трюки-исчезновения с помощью брата-близнеца Николая Ба рабукина.

В пьесе, в отличие от рассказа, уже три пары двойников: братья близнецы, один из которых потерял свою индивидуальность и живет под име нем своего знаменитого брата;

Николай Барабукин и говорящий попугай Цым ба, который умеет только повторять за другими и, подобно Николаю, говорит о себе: «У меня нет имени, нет лица, нет души. Я – пустое место!»100;

мечтающий о карьере циркового артиста школьник Минька Ковалев и фокусник Луиджи Драндулетти, уже сделавший карьеру в цирковом искусстве. Миньку и Дранду летти сближает неодолимое стремление к достижению популярности. В пред ставлении Миньки цирк – это только аплодисменты: «…Цирк – это да! Это жизнь! Все на тебя смотрят! Все тебе аплодируют! Лампочки горят! Музыка играет! Красота! Висишь под куполом цирка, а люди тебе хлопают! Шагаешь по канату – гром аплодисментов! … Эх, стать бы знаменитым циркачом! Все тебе завидуют! Шум, треск и крики браво»101. Не случайно в I действии пье сы слова «аплодисменты», «аплодировать», «хлопать в ладоши» повторяются многократно.

Но самое главное, что Минька, как Драндулетти, стремится достичь из вестности с помощью обмана. Минька считает своим рекордным трюком «не подвижное сальто», умеет «ходить по проволоке, которая лежит на земле», дрессирует невидимого микроба Фердинанда: «Фердинанд, вылезай из карма на! Продемонстрируй, на что ты способен. (Обращается к Цымбе.) Фердинанд – послушный и дисциплинированный микроб. Он ходит по канату, танцует вальс и прыгает через обруч. Жаль, что публика этого не видит – Фердинанд исклю чительно мал»102. С помощью слов «укротитель», «жонглер», «фокусник»

Минька оправдывает все свои неблаговидные поступки: «Сначала я решил быть укротителем. Начал укрощать Вовку Цурикова, отличника. А учительница мне за поведение четверку вкатила. Тогда я решил жонглером стать. Жонглировал на перемене цветочными горшками. Учительница мне четверку на тройку пе реправила. Тогда я подумал, не стать ли мне фокусником. И такой фокус при думал – завел второй дневник. Один – для учительницы, второй – для папы с мамой. В одном тройки, в другом – сплошные пятерки»103.

Луиджи Драндулетти, добившийся почета, славы, хорошей зарплаты, дружеского общения и признания за счет своего «иллюзиона века», где он «раздваивается», совершенно потерял такие человеческие качества, как доброта и справедливость. «Знаменитый фокусник» – эгоист, негодяй, злодей, который держит своего брата в сундуке под замком. Название пьесы, таким образом, приобретает метафоричность и многозначность: «человек, которого не было» – это не только Николай Барабукин, о существовании которого никто не знает, но и Драндулетти, ведь за бесчеловечность его нельзя назвать человеком. Автор ская оценка поведения «мага» дана и в говорящей фамилии (в сочетании с ней нелепо звучит слово «великий», употребляющееся «чародеем» по отношению к себе), и в словах Ведущего: «Товарищ Драндулетти – фокусник, иллюзионист»

«от слова иллюзия», обозначающего «обман», «видимость»104.

И если в рассказе «Человек, которого не было» акцент делается, прежде всего, на том, что нельзя терять свое имя, свое лицо, нельзя быть человеком, «которого нет», – необходимо с детства воспитывать в себе личностные черты (поэтому довлатовский герой-школьник возмущен образом жизни ставшего двойником иллюзиониста «маленького человека» и помогает ему самоутвер диться), то в пьесе не менее отчетливо звучат еще и такие выводы: не обяза тельно становиться знаменитым, чтобы стать самим собой, а «для того чтобы стать знаменитым, не обязательно держать в сундуке родного брата»105. После разоблачения обмана Луиджи Драндулетти школьник Минька Ковалев прихо дит к мысли: «Главное – быть самим собой. Я об этом и в сочинении напи шу…»106 Отсюда, вероятно, и появляется другой вариант названия пьесы сказки: «Не хочу быть знаменитым». Чувство собственного достоинства, жела ние быть самим собой появляется также у Николая Барабукина и попугая Цым бы. Спектакль заканчивается исполнением этими героями финальной песни:

За право быть самим собой, Отважно борется любой, Идет на честный бой, лица не пряча!

Чужое имя не к лицу, Ни моряку, ни кузнецу, А каждому – свое. И не иначе!

Нет двойников. Все это ложь!

Ни на кого ты не похож, У каждого свои дела и мысли.

Не могут даже близнецы, Похожи быть, как леденцы, Или как два ведра на коромысле!

Наступит час – в огонь и дым, Иди под именем своим, Которое ты честно носишь с детства.

И негодуя, и любя, Мы вспомним ИМЕННО тебя, И никуда от этого не деться! В конце пьесы разоблаченный Драндулетти, преследуя убегающего от не го брата, достает револьвер, о котором автор специально предупредил в начале I действия: «Револьвер обязательно нужен. Он проявится в финале»108. Соглас но высказыванию А.П. Чехова о том, что, если в I акте пьесы на стене висит ружье, оно должно обязательно выстрелить, Довлатов заставляет выстрелить револьвер Драндулетти: «…Где мой револьвер?! Ага, в правом кармане! (Сует руку в карман. Достает зажженную сигарету. Помните: … без обмана, из пра вого кармана… Обжигается.) Ай, значит, в левом кармане! (Сует руку в кар ман. Оттуда тянется бесконечная лента серпантина. Кое-как выпутывается.

Достает из-за пазухи. Прицеливается.) Бац!!! (Вылетает птичка. Драндулетти все-таки кудесник, хоть и разложившийся морально. Бросает револьвер. Кри чит. Устремляется в погоню.)»109.

Пьеса «Человек, которого не было» – немаловажный этап в творчестве Довлатова. С поздней довлатовской прозой ее сближает мотив обмана, игры, подмены, лицедейства (по-разному, однако, звучащий в ранних и поздних про изведениях писателя);

метафоричность и многозначность заглавия;

система двойников;

интертекстуальность и автоинтертекстуальность;

говорящие фами лии;

полифонизм оценок;

языковая игра;

юмор и ирония;

включение стихо творных фрагментов в прозаическое повествование.

Глава 2. С. Довлатов и русская классическая литература XIX – XX веков 2.1. О природе смеха в прозе С. Довлатова Литературоведы давно констатировали: прозу Сергея Довлатова анализи ровать трудно. Связано это, прежде всего, с тем, что творчество писателя, избе гавшего в своих произведениях однозначности и одномерности, не поддается и не подлежит однозначной интерпретации. Лишнее тому доказательство – про тиворечивые мнения, высказываемые не только рядовыми читателями, но и критиками, довлатоведами, об особенностях творчества писателя. Так, извест ны разные точки зрения на генеалогические истоки довлатовской прозы (на пример, И. Сухих, И. Каргашин считают Довлатова приверженцем русской ли тературной традиции, И. Бродский, П. Вайль и А. Генис – писателем космополитом), на своеобразие его творческой манеры (до сих пор ведутся дискуссии, является ли Довлатов постмодернистом или нет: В. Курицын, О. Бо гданова говорят о писателе как о постмодернисте – Н. Лейдерман, М. Липо вецкий относят его к постреалистам, а Л. Сальмон – к скептическим реали стам). Достаточно сложной и неоднозначно решаемой в довлатоведении явля ется и проблема, касающаяся природы смеха в прозе Довлатова. Здесь выделя ются две позиции: 1) проза Довлатова имеет анекдотический (основанный на анекдоте) и анекдотичный (имеющий целью только рассмешить) характер (этой позиции придерживаются Е. Перемышлев, В. Кривулин, И. Сухих, Е. Кур ганов, О. Вознесенская, Ю. Власова, А. Неминущий и другие);

2) довлатовская проза – проза юмористическая, ничего общего не имеющая со смешным и иро ническим;

ей присущ не «комизм», а «юморизм» (термин, введенный в 1908 г.

Л. Пиранделло в эссе «Юморизм»), то есть «смех сквозь слезы» – своего рода Л. Сальмон)110.

творческий парадокс, философский юмор (такова позиция Таким образом, в довлатоведении накопилось достаточно большое количество исследований, рассматривающих вопрос об особенностях довлатовского «сме ха», «юмора» (в терминологии не наблюдается единообразия). Однако нельзя забывать, что до сих пор не осуществлен доскональный и всеобъемлющий ли тературоведческий анализ, который охватывал бы весь корпус прозаических произведений Довлатова и на основе которого можно было бы выявить функ ции и приемы осмеяния, характерные как для отдельно взятых произведений писателя, так и для всего творчества в целом. В данном параграфе, не претен дуя на всеохватывающий анализ поэтики смеха в творчестве Довлатова, попы таемся дать подробный обзор критических и научных работ по теме и изложить собственный взгляд на проблему.

Уже в одной из первых рецензий на цикл «Записные книжки», вышедший в России в 1992 г., Евг. Перемышлев, ведущий раздел «Литературная критика»

в журнале «Октябрь», определяет жанр довлатовских миниатюр как «жанр анекдота, или мемуаров по Довлатову»111, хорошо знавшему принципы по строения анекдота. Относительно повестей Довлатова критик пишет, что «они – те же анекдоты, но вставленные в искусственную схему»112.

А В. Кривулин говорит не только о том, что основная форма произведе ний Довлатова – это форма анекдота, но и впервые указывает на элементы па радоксальности как на специфическую особенность довлатовской прозы, про диктованной «опытом драматического осознания смехотворной двусмысленно сти человеческого бытия»113. По мнению Кривулина, Довлатов «создал собст венный жанр, в пределах которого анекдот, забавный случай, нелепость в конце концов прочитываются как лирический текст и остаются в памяти как стихо творение – дословно. Перед нами не что иное, как жанр возвышающего, роман тического анекдота»114.

И. Сухих в монографии «Сергей Довлатов: время, место, судьба», анали зируя одну из первых книг Довлатова – «Соло на ундервуде» (1980), – отмеча ет, что «Довлатов-литератор начинается с анекдота»115 и что сам писатель яс но осознавал это. Действительно: хотя в самом названии книги «Соло на ундер вуде» не обозначено, что она представляет собой цикл литературных анекдо тов, позднее «термин попал в подзаголовок совместной с М. Волковой книги фотоальбома, куда переместились многие сюжеты записных книжек, – Не только Бродский. Русская культура в портретах и анекдотах (1988)»116.

И. Сухих считает, что «органичной стихией довлатовской прозы, довла товского мира оказывается юмор», под которым исследователь понимает «чис тый комизм», соседствующий «с серьезностью, возвышенностью, поэтично стью и личностной самокритикой»117. «Чистый комизм» Сухих рассматривает как одну из форм эстетической самодостаточности текста, именно с ее помо щью неофициальная культура, к которой принадлежал Довлатов, чаще всего противостояла официозу.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.