авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
-- [ Страница 1 ] --

В. С. Д У Р О В

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ

ИСТОРИОГРАФИЯ

ДРЕВНЕГО РИМА

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

И ЗДА ТЕЛ ЬС ТВО С.-ПЕТЕРБУРГСКОГО УН

ИВЕРСИТЕТА

1993

Б Б К 83.3(0)3

Д 84

Рецензенты:

д-р истор. наук А. И. Зайцев (С.-Петербург, ун-т),

канд. филол. наук А. С. Крюков (В Г П И )

Печатается по постановлению

Редакционно-издательского совета С.-Петербургского университета Д у р о в В. С.

Д 8 4 Х удожественная историография Д ревнего Р им а. — С П б.:

И зд-во С.-Петербургского ун-та. 1993. — 144 с.

IS B N 5-288-01199-0 В монографии историография Древнего Рима исследуется как ху­ дож ественная словесность. Особое внимание уделено ж анровому и сти­ левому разнообразию исторической прозы от ее истоков (III в. до н.э.) до времени падения Римской империи. В поле зрения авто р а— деятель­ ность более чем 70 римских историков, среди которых такие видны е писатели, как Ц езарь, Саллюстий, Ливий, Тацит, Светоний, Аммиан М арцеллин.

Д л я филологов, историков и всех интересующихся литературой и культурой античности.

т«4603020300— Без объяв л. Б Б К 8 3.3 (0 )$ 076(02)— © И здательство IS B N 5-288-01199- С.-П етербургского ун-та, © В. С. Д уров, ВВЕДЕНИЕ И стория долж на быть ясна и понят­ на нам без всякой обширной учено­ сти... мы должны чувствовать себя в ней находящ имися на родной поч­ ве, а не останавливаться перед ней как перед чуждым и непостижимым для нас миром.

Гегель «История — свидетель времен, свет истины, ж изнь памяти, учительница жизни, вестница старины». Определив в столь возвышенных в ы ра ж ен и ях значение истории, величайший ри м ­ ский оратор Цицерон тут ж е с горечью констатирует, что в этом виде словесности римляне уступают Греции («Об ораторе», 2, 9, 36;

2, 12, 51). Это горькое признание вырвалось у Ц и ц е ­ рона в 55 г. до н. э. «В нашей л и тературе нет исторических повествований», — сетует он спустя несколько лет («О законах», 1, 2, 5) и вновь возвращ ается к этому тр ев о ж а щ ем у его ф ак ту в 46 г. до н. э., з а я в л я я, что римская историография очень д а ­ л ека от совершенства («Брут», 64, 228).

Такое утверж дение Цицерона мож ет показаться более чем странным, ведь оно прозвучало в середине I в. до н. э., когда римская л и т ер атур а прошла уже немалы й путь и вскоре могла бы отметить свой двухсотлетний юбилей,1 когда в области исто­ риографии о себе заяви л и по меньшей мере два десятка из­ вестных нам римских историков.

О днако суровое суждение римского орато ра о состоянии оте­ чественной историографии — не единственное в римской л и т е­ ратуре той поры. Об отставании римских историков от грече­ ских сокрушаются современники Цицерона, писатели-историки Корнелий Непот (фр. 58) и С аллюстий, считающий, что в от­ личие от греков у римского народа никогда не было писателей, способных прославить его подвиги («Заговор Катилины», 8, 2 — 5).

Л и ш ь в I в. н. э. знаток греческой и римской л и т ер ату р Квинтилиан с гордостью и удовлетворением объявит о том, что 1 Традиционная дата рож дения римской литературы — 240 г. до н.

когда в Риме была осущ ествлена первая театральная постановка по грече­ ском у образцу, л а т и н с к а я историография наконец-то сра вн ял а сь с греческой («И стория не уступит г рек ам » ), и назовет имена С аллю стия и Тита Л и ви я («О бразование оратора», 10, 1, 101). Чем ж е в ы з в а ­ но столь резкое изменение в оценке отечественной историогра­ ф ии? П роизош ло то, что за последние д есятилетия 1 в. до н. э.

ри м ск ая историография достигла наконец уровня художествен­ ной литературы. У кого-то это мож ет вы звать недоумение, ведь мы привыкли к тому, что история — это совокупность относя­ щ ихся к прошлой жизни ф ак то в и событий, изложенных в ф о р ­ м е научного исследования. О днако научной историографии в наш ем понимании у римлян не было. Римских историков мало интересовали вопросы экономических и социальных отношений, и изучение истории никогда не выливалось у них в строго науч­ ное исследование.

П ервон ачально историки писали свои сочинения в форме су­ хого перечня событий, изложенных год за годом без попыток их объяснения и осмысления причинно-следственных связей.

З а тем, когда они сосредоточились преимущественно на воспро­ изведении и оценке общественных нравов, их главной задачей стал о создание картины состояния римского общества, при этом оставляли сь в стороне вопросы его эволюции, сама идея кото­ рой была ч уж да римским историкам.2 Так, в изображении Тита Л и в и я римляне эпохи царей почти ничем не отличаются от римлян второй Пунической войны, как будто м еж ду ними не п р олегал о пяти веков. Неспособность видеть эволюционные про­ цессы, происходящие в обществе, исключая, может быть, те, ко­ торы е вели к упадку нравов, характерн а не только д ля римских историков. Д а ж е Цицерон считает, что во времена Р ом ула «люди у ж е были учеными, а сами времена — просвещенными»

(«О государстве», 2, 8, 19).

К ул ьта исторической истины у римских историков никогда не было. Когда фактов не хватало, они их просто домысливали, ведь в истории искали, ка к правило, исторические уроки, а от историка ж д а л и яркого поучительного рассказа. Именно такой становится историография в эпоху Августа — это уже худ ож е­ ственное повествование, в котором искусство словесного в ы р а ­ ж е н и я получает первостепенное значение.

«И сториография, — пишет И. М. Тронский, — р азви вал ась не к а к наука, а ка к искусство, как один из ж а н р о в повествова­ тельной и художественной л и т е р а т у р ы... Х удожественная исто­ ри ограф и я, и зо б р а ж а в ш а я ж изнь реальных людей, их чувства и стремления, становилась в один ряд с поэзией, восполняя оставленны й ею пробел». 2 «Д ля истории, в нашем смысле слова, необходима личность, необходи­ мо общество и необходимы переходы от одного состояния личности и ее общ ества к другому» (см.: Л о с е в А. Ф. Античная философия истории. М., 1977. С. 36).

3 Т р о н с к и й И. М. Корнелий Т а ц и т //Т а ц и т К. Соч.: В 2 т. Т. 2.

Л., 19 69. С. 223.

Н асколько нам известно, первым, кому приш ла идея сопо­ ставить историю и поэзию, был греческий философ IV в. д о н. э. Аристотель. «Историк и поэт, — у тв ер ж д ал он, — р а з л и ч а ­ ются не тем, что один пишет стихами, а другой прозой (ведь и Геродота можно переложить в стихи, но сочинение его все равно останется историей, в стихах ли, в прозе л и ), нет, р а з ­ личаются они тем, что один говорит о том, что было, а другой о том, что могло бы быть» («Поэтика», 9, 1451 в 1;

пер. М. Г а с п а ­ ро в а). Аристотель указы вает на содерж ательны й аспект поэ­ зии и истории: вымысел, присущий поэзии, недопустим в исто­ рическом повествовании.

Вслед за Аристотелем поэзию и историю сопоставляют П о ­ либий, Цицерон, Петроний, К винтилиан.4 Последний, сб л и ж ая поэзию и историю, о б р ащ ает внимание уж е на форму и зл о ж е­ ния: «История близка поэзии и до некоторой степени п ред став ­ ляет собой стихотворение в прозе и пишется д ля р ас ск а за, а не для д оказател ьств а» («О бразование оратора», 10, 1, 31).

П р е д н азн ач ая свой труд д ля будущих ораторов, Квинтилиан у к а зы в ае т на то, что историки, ка к и ораторы, широко пользу­ ются изобразительны ми средствами поэзии, но в отличие от последних свою цель видят не в доказател ьстве определенных тезисов, а в ярком занимательном р ас ска зе о прошлом.

Господствующему долгое время в Р им е взгляду на историо­ графию к а к на голый перечень событий и ф актов в их врем ен­ ной последовательности положил конец Цицерон. «Кто м ож ет быть скучнее всех этих людей?» — риторически вопрош ает он в 52 г. до н. э., имея в виду римских авторов исторических со­ чинений («О законах», 1, 2, 6).

К теоретическим п роблем ам историографии Цицерон в о зв р а ­ щ ается постоянно. В июне 56 г. он написал своему другу исто­ рику Л уцию Л укцею, зав ерш аю щ ем у сочинение о граж данской войне м еж ду М арием и Суллой, письмо с предлож ением в зя т ь ­ ся за монографию о его деятельности консула и его роли в по­ давлении заговора Катилины в 63 г. «Я прошу тебя, — пишет Цицерон, — приукрасить мои деяния ка к мож но больше и в по­ вествовании пренебречь законами истории» («Письма к б ли з­ ким», 5, 12, 3). Р азгр ом Катилины и его, Цицерона, изгнание даю т прекрасный м атери ал д ля рассказа, который мож ет з а ­ хватить внимание читателя, в о зб у ж д а я в нем чувство состра­ дания и вместе с тем радости, поскольку созерцание горестных событий прошлого и чужих бед д оставляет удовольствие (habet d electation em ).

Совершенно очевидно, что историография вклю чается Ц и ц е­ роном в сферу л итературны х занятий, т а к как, по его мнению, исторический м атер и ал прекрасно подходит д ля того, чтобы пи­ 4 П о л и б и й. История, 2, 56, 11— 12;

Ц и ц е р о н. О законах, 1, 1, 5;

П е т р о н и й. Сатирикон, гл. 118;

ср.: Л у к и а н. Как следует писать исто­ рию, 8— 9.

сатель мог продемонстрировать перед читателями свое стили­ стическое мастерство. У говаривая Л у к ц е я написать историю своего консульства, Цицерон готов предоставить в р а с п о р я ж е ­ ние историка «записи всех событий», которые, к а к он считает, после соответствующей стилистической обработки могут стать основой д л я будущего исторического сочинения.

Рассмотрение вопросов, связанны х с теорией историографии, Ц ицерон возобновляет в т р ак тате «Об ораторе», однако теперь он особо подчеркивает необходимость объективности и беспри­ страстности в изложении исторического м атери ал а, которых в письме к Л укц ею по естественной причине не касался, и ф о р ­ мулирует законы исторического повествования: «Первый закон истории — ни под каким видом не допускать л ж и ;

затем — ни в коем случае не бояться правды ;

не допускать ни тени пристр а­ стия, ни тени злобы» (2, 15, 62).

Цицерон о станавли вается отдельно на хар а ктер е с о д е р ж а ­ ния (res) и хар актере вы раж ен и я (verba) исторического пове­ ствования. В плане содерж ания, считает он, необходимы хро­ нологическая последовательность, географическая точность, ис­ следование причин событий, мнение самого автора, сведения о жизни и хар актере героев. В плане в ы раж ен и я требуется без­ укоризненное владение искусством красноречия, потому что мож но быть историком д а ж е без литературны х способностей, но тогда это всего лиш ь n a r ra to r — безыскусный рассказчик вроде тех, с которых началась римская историография, пред­ ста в л я в ш ая собой простое перечисление событий. Н а сто ящ ая история д олж н а быть художественным произведением, а ее творцы — exornatores, т. е. авторами риторически о тш ли ф ован ­ ного сочинения (2, 12, 54).

Однако, продолж ает Цицерон, в римской литературе истори­ ков этого типа не существовало, потому что в Риме красноре­ чие применялось лишь в судебных выступлениях, а не вообще в сфере культуры. Стиль же судебного красноречия не подхо­ д и т д ля исторического произведения, в котором «слог долж ен быть плавным и спокойным, текущим легко и ровно без р ез­ кости и колкостей, присущих судебному красноречию» (2, 12, 64). Б л аг о д ар я такой стилистической отделке историческое со­ чинение становится, по словам Цицерона, «opus o ra to riu m m a ­ xime» — «трудом в высшей степени ораторским» («О законах», 1, 2, 5).

Стилистические рекомендации Цицерона будут полностью реали зован ы Титом Л ивием, чья «История» издавна опреде­ л я е тся как эпос в прозе.5 Отныне форма исторического сочине 5 Вот, например, мнение о нем В. Г. Белинского: «Римляне имели своего истинного и оригинального Гомера в лице Тита Ливия, которого история есть национальная поэма и по содержанию, и по духу, и по самой ритори­ ческой форме своей» ( Б е л и н с к и й В. Г. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. М., 1981.

С, 35.) н и я становится предметом особой заботы историков, которые в и д ят свою цель преж де всего в том, чтобы превзойти своих предшественников не столько в документальности, т щ а т е л ь ­ ности и точности информации, сколько в искусстве формы и ри­ торической отделке.

Т ак же, как ораторы, историки с помощью искусства сло­ ва стремятся усладить, убедить, взволновать читателя, а точ­ нее, учиты вая технику чтения древних вслух, слуш ателя. Все без исключения римские поэты и прозаики рассчитывали свои произведения главны м образом на произнесение вслух, а не чтение гл азам и и потому п ридавали особое значение звучащ ем у слову.

« Д а ж е исторические сочинения, — пишет М. Л. Г ас п а­ р о в, — д а ж е философские трактаты, д а ж е научные и сследова­ ния писались п реж де всего д ля громкого чтения. В ы с к а зы в а ­ л ось предположение, что античность вовсе не зн ал а чтения.„про себя” : д а ж е наедине с собою люди читали книгу вслух, н а с л а ж д а я с ь звучащ им словом». Установка на голос и слух сохранялась на протяжении сто­ летий. Так, автор I— II вв. н. э. Плиний М ладш ий в ы раж ает, п о-видимому, общее мнение о предпочтении устной речи перед письменной: «Всегда есть возможность читать, но не всегда возможность слушать. К тому ж е живой голос (viva vox) силь­ нее, как говорится, трогает» («Письма», 2, 3). Известно, н ап ри ­ мер, что еще в конце IV в. н. э. историк Аммиан М арцеллин публично читал в Риме свое сочинение.

К I в. н. э. римская историография пред ставляла собой весьма пеструю картину в ж анровом отношении. В это время н аряду с историками, тесно связанными с архаической т р а д и ­ цией, пишут свои произведения провозвестники новой истори­ ческой концепции, выразивш ейся, в частности, в р азработке новых форм прозы, таких, как историческая монография, р а з ­ ного рода мемуары, биография, автобиография, эпитома — краткое извлечение из прежних историков, бревиарий — с ж а ­ тое изложение сочинений большого о б ъ ем а,7 наряду с кото­ рыми п родолж аю т создаваться анналы, истории, компендии всеобщей истории.

В I в. до н. э. — I в. н. э. идет интенсивный поиск новых и модификация уж е известных ж ан ров ы х форм. И в этом случае, как обычно, римляне обратились к сокровищнице греческой культуры. Но в историографии римляне проявили себя с боль­ шей творческой свободой, нежели в стихотворных ж а н р а х, по­ 6 Г а с п а р о в М. Л. Цицерон и античная риторика / / Цицерон. Три трактата об ораторском искусстве. М., 1972. С. 7.

7 Д о нас дошли эпитомы и бревиарии, относящиеся лишь к император­ ской эпохе, однако какие-то попытки в этом направлении предпринимались уже в I в. до н. э. Если верить Плутарху, сокращение «Всеобщей истории»

Полибия делал Брут (см.: П л у т а р х. Брут, 4).

скольку, трактуя историю своего народа, не были связаны гре­ ческим содержанием.

Творческому переосмыслению подвергались образцы не только греческой историографии, но и латинской д о ли те р ату р ­ ной прозы, консульские фасты, ежегодные записи жрецов, по­ гребальны е восхваления. Об этом прямо говорит Сенека С т а р ­ ший: «Историки, р ас ск а зав о кончине того или иного великого муж а, всякий раз предлагаю т краткий очерк всей его жизни и как бы надгробное похвальное слово (funebris la u d a tio ). Т ак р аза два сделал Фукидид, так в отношении крайне немногих лиц поступил С аллю стий;

но особо щедрым на это для всех великих мужей был Тит Ливий» («Свазории», 6, 2 1 ). В соответствии с поставленной перед собой задачей: про­ светить, научить, развлечь, прославить, очернить и т. д., рим­ ские историки пользую тся самыми разными средствами словес­ ной изобразительности, чащ е всего находя их в литературны х ж анр ах, не имеющих прямого отношения к и стор и о гр аф и и,— эпической, драматической, риторической литературы. В связи с чем характер излож ения в историческом сочинении мог быть эпическим, драматическим, документальным, публицистическим, энциклопедическим, учено-антикварным и т. п.

Не следует, однако, забы вать, что любой литературны й ж а н р существует не сам по себе, а в конкретной историко-ли­ тературной ситуации и в прямой зависимости от творческой энергии конкретного автора. Хотя в античной литературе ж а н ­ ровые законы были довольно жесткими и каж ды й ж а н р имел четкие ф орм альн ы е признаки, абсолю тизировать их было бы ошибкой, особенно когда дело касается художественной исто­ риографии, получившей «прописку» в римской литературе д о ­ вольно поздно и быстро прошедшей путь развития от древней анналистики до «Анналов» Тацита. Этот процесс был столь стремителен, что, по существу, ни один из ж а н р о в худож ествен­ ной историографии не успел отстояться и затвердеть в своей «классической» форме.

Л и тер ат у р н ая форма — это п реж де всего реали заци я содер­ ж ани я, и, о б р ащ а ясь к богатейшему культурному наследию греков, римские историки подходили к нему всегда творчески и с учетом специфики национального содерж ан ия смело пре­ образовы вал и усвоенные у греков литературны е формы. П о крайней мере, в отношении уцелевших произведений римских историков Ц е зар я, С аллю стия, Л ивия, Тацита, Аммиана М а р ­ целлина и других можно смело говорить о ж анровой новации.

И дело здесь не только в специфике трактуемого ими истори­ ческого м атери ала, тематике, моралистической и худож ествен­ ной направленности, а прежде всего в яркой творческой инди 8 См. такж е: Ц и ц е р о н. Об ораторе, 2, 12, 52;

Брут, 16, 62;

Т и т Л и в и й. И стория, 8, 40, 4.

видуальности самих авторов, чутко реагирую щ их на запросы времени. Р аскованность ж анрового мышления римлян, свобод­ ного от всякой догматичности, в полной мере проявилась в л уч ­ ших произведениях латинской историографии, ведь заданность жанровой формы ставит ограничения д л я посредственности, но не для творческой личности.

Из обширного наследия римских историков до нас д ош ла м а л а я часть. Н ам известны имена более чем семидесяти авто ­ ров исторических сочинений, а располагаем мы текстами лишь двух десятков из них, причем их тож е не пощадило время:

многие произведения сохранились в неполном виде. Так, от огромной истории Тита Л и ви я уцелели только 35 из 142 книг.

Не лучш ая участь постигла крупные сочинения Тацита и « Д е я ­ ния» Аммиана М арцеллина. О древнейш ем периоде римской историографии мы можем судить лишь по упоминаниям имен историков, в лучшем случае по кратким цитатам из их трудов, у авторов последующих поколений. П огибла почти вся антице­ зари ан ск ая историография императорского периода.

Книга, которую вы сейчас д ерж и те в руках, написана ф и л о ­ логом, и историография в ней исследуется как худож ественная литература;

поскольку рассмотрение литературоведческих во­ просов является в ней главным, внимание автора обр ащ ено преимущественно на изобразительную сторону римской исто­ риографии.

Одухотворенные высокими нравственными идеалами, го р я­ чей любовью к Рим у и восхищением его великим прошлым, лучшие произведения латинской исторической прозы и в наши дни продолж аю т оставаться увлекательны м чтением и источни­ ком эстетического н аслаж дения.

Глава первая О СН О В Н Ы Е Н А П РА В Л ЕН И Я Г РЕ Ч Е С К О Й И СТО РИ О ГРА Ф И И Р и м ская историография теснейшим образом связан а с исто­ рической мыслью греков: их учением о природе и смысле со­ бытий, происходящих с людьми, а та к ж е видах и средствах исторического повествования.

Н ачи ная с V в. до н. э. в Греции широко о б суж д ал ась про­ блема установления подлинных причин исторических событий.

П олем ика об истине и правдоподобии в сочинениях греческих историков вводит историографическую проблему в русло тех вопросов, которые были присущи ораторскому искусству. П о ­ добно судебному оратору, д о казы в аю щ ем у выдвинутые поло­ жения, историк в рассказе о прошлом восстанавливает ход рассм атриваем ы х событий, опираясь на реальны е факты и сви­ детельства.

Так, греческий историк Ф укидид (454— 396 гг. до н. э.), при­ ступая к изложению истории Пелопоннесской войны, которую в последней трети V в. до н. э. вели м еж ду собой афиняне и спартанцы, пишет: «События войны я не считал уместным и з­ л а г а т ь так, как услы ш ал о них от первого встречного, или р у ­ ководствуясь своим личным мнением;

я присутствовал при них лично или, узнав от других, рассмотрел их одно за другим с максимально возможны м усердием. Это было трудным делом, потому что очевидцы передавали события по-разному, ка к под­ ск азы ва л а им память и расположение к одной из воюющих сторон. Возможно, отсутствие сказочного сделает повествование менее привлекательным д ля аудитории, но мне будет д о с т а ­ точно, если его сочтет полезным тот, кто п о ж елает получить ясное представление о случившихся событиях и тех, идентич­ ных или похожих, которые в том ж е самом или подобном виде могут произойти по свойству природы человека» (1, 22, 2— 4).

Это программное заявлени е Ф укидида о критериях, кото­ рыми он руководствовался при отыскании истины, за к л ад ы в ае т основы так назы ваемого прагматического, или аподиктического, п о определению Полибия, направления в античной историо­ графии.

Во имя исторической правды Ф укидид решительно отвер­ гает все мифическое и сказочное, чему отводилось значительное место в сочинениях первых греческих прозаиков-логографов и «отца истории» Геродота (ок. 485 — ок. 425 гг. до н. э.). И м е н ­ но к ним восходит направление в античной историографии, ко­ торое сегодня мы назвал и бы этнографическим и антропологи­ ческим. В основе этой историографии л еж и т представление, что деятельность историка так же, как деятельность д р а м а т и ч е ­ ского поэта, относится к сфере воспроизведения или п о д р а ж а ­ ния (мимесиса).

Фукидид, по его собственному утверждению, о б ращ ается главным образом к тем людям, которые предпочитают не ве­ рить ни поэтам, преувеличивающим и приукраш иваю щ им вос­ певаемые ими события, ни логографам, которые ради внеш ­ него эфф екта и усл аж дени я публики пренебрегаю т правдой.

Д л я него конечной целью исторического повествования я в л я ­ ется польза, и звл екаем ая при чтении;

ведь минувшее может, по свойству человеческой натуры, повториться когда-нибудь в бу­ дущем в том ж е или сходном виде. Этот коренной поворот в теоретических взгл яд ах древних на историографию был связан с радикальны м изменением в сфере массовой коммуникации и передачи информации, а именно переходом от устной культуры к письменной, имевшем место на рубеже V— IV вв. до н. э.

Аналитический и рационалистический метод, которым Ф у­ кидид исследовал события Пелопоннесской войны, был не при­ годен ни для традиционной поэзии, ни д ля прозы логографов, поскольку обе некогда предназначались д ля слушателей, а не для читателей.

Устная культура п редполагает прямой контакт с аудито­ рией, воспринимающей произведение поэта или прозаика на слух. Это требует от последних применения особых в ы р ази тел ь­ ных средств, отличаю щ ихся от тех, которые используются в сочинении, рассчитанном на чтение «про себя». Поэт о б р а щ а ­ ется главным образом к эмоциям и воображению публики, историк, по мнению Фукидида, — к интеллекту читателя, его рассудочности и умению логически мыслить.

Произведение, претендующее на звучащ ее исполнение и предполагаю щ ее более или менее быструю ответную реакцию, д олж н о быть написано простым, ясным и предельно конкрет­ ным языком, с преобладанием сочинительных конструкций.

Ведь зад ач а автора — с помощью особой словесной техники сделать максимально усвояемыми все поэтические образы и д виж ения мысли, а, кроме того, заставить аудиторию слушать себя, т. е. всеми доступными средствами привлечь и уд ер ж ать ее внимание.

С распространением в греческом мире письменной культуры меняются не только отношения автора и аудитории, м еняется сама аудитория. Одновременно п ересматриваю тся общие у ста­ новки и технические средства изобразительности. П а р а л л е л ь н о полемике Фукидида против устарелой историографии р а зв о ­ рачивается полемика тр аги ка Еврипида против поэзии прош ­ лого, которая ограничивалась тем, что у с л а ж д а л а публику на пирах и торжественны х праздниках. Вскоре к этому спору подключился Платон. О бруш иваясь на поэзию, он, подобно Ф у­ кидиду, порицаю щ ему историографию ионийских логограф о в, заостряет внимание на отсутствии у поэтов рационалистиче­ ского ан али за человеческого опыта и строго логического и зл о­ жения причинно-следственных связей, л е ж а щ и х в основе всех, событий.

Не остается в стороне от этих теоретических споров и Ари­ стотель, однако его позиция значительно отличается от п лато­ новской. В своей «Поэтике» приоритет перед историей он от­ дает поэзии. Ц ентральное в «Поэтике» Аристотеля понятие «мимесиса» применительно к историографии использует Д у р и д из Самоса (IV — III вв. до н. э.). Во вступлении к своей «Исто­ рии» он полемизирует с предшественниками на историческом поприще Эфором и Феопомпом, о суж дая их неспособность к воспроизведению жизни (мимесису) и н еж елание доставлять публике удовольствие. В силу указанны х недостатков их сочи­ нения очень дал еко отстоят от исторической действительности.

Эти историки, считает Д урид, об ращ али свой интерес г л а в ­ ным образом на письменную форму излож ения (g ra p h e in ), пренебрегая д оставляю щ им и н асл аж дени е элементами, кото­ рые берут начало в миметическом типе изложения, зад ач а ко­ т о р о г о — правдивое воспроизведение жизни через чарую щ ее воздействие устного слова (hedone en to p h ra s a i). Д ругими сло­ вами, Эфор и Феопомп не заботились о том, чтобы своими со­ чинениями доставлять читателям наслаж дение, аналогичное тому, которое испытывают слушатели.

О днако в произведениях Феопомпа не было недостатка ни в психологических характери сти ках исторических персонажей, ни в описаниях окр уж аю щ ей среды и обычаев, ни в том, что мо­ ж ет вызвать удивление и поразить в оображ ен и е читателя. Все это служ ило главной цели — принести читателю пользу, р а с ­ ширить и углубить его знание человеческой природы. В этом отношении Феопомп, как и Эфор, был последовательным уче­ ником И сократа, открывшего в 391 г. до н. э. в Афинах рито­ рическую школу, где он более чем за пятьдесят лет п реп одава­ ния подготовил немало государственных деятелей, ораторов и историков.

Лишенный природных данных, необходимых для публичных выступлений, И сократ направил свой тал а н т на деятельность, связанную н ес устной, а с письменной речью. В своей публици­ стике И сократ стремился с помощью спокойного и п л а в н о г о к р а сн о р еч и я сформ ировать этико-политическое сознание ч и т а ­ теля. А своими читателями он видел преж д е всего людей р е­ альной политики. И со крат п ризн авал силу звучащего слова, его психическое и эмоциональное воздействие на публику, но основную зад ач у своей деятельности публициста видел г л а в ­ ным образом в пользе. Именно эта сторона творчества И с о ­ крата п ривлекла внимание Эфора и Феопомпа.

И дея мимесиса, л е ж а щ а я в основе греческой концепции поэ­ тического искусства, будучи прилож ена к историческому про­ изведению, вылилась в представление, что эмоциональное у ч а ­ стие аудитории в событиях, и зображ аем ы х историком, долж но быть сродни сопереживанию при восприятии поэтического текста. Разновидностью миметического повествования является драм атическое воспроизведение жизни, когда читатель или слу­ ш атель исторического сочинения п ревращ ается в «зрителя», как бы лично участвует в и зо бр аж аем ы х событиях. Таким об­ разом, историк, подобно драм атическом у актеру, св язы в аю щ е­ му зрителя с происходящим на сцене, осущ ествляет посредни­ чество меж ду историческим прошлым и аудиторией.

Миметическое направление в греческой историографии было обусловлено глубокими изменениями в культуре IV— III вв. до н. э. и прежде всего появлением новых экспрессивных форм зрелищного искусства, например, новоаттической бытописа­ тельной комедии и различны х разновидностей мима.

Склонные к психологическому ан ал и зу персонажей и иссле­ дованиям этнографического типа, историки этого направления обнаруж или благодарны й для себя м атери ал в политической жизни эллинистических монархий, для которой характерны были определяю щ ее влияние личности монархов и открытость многообразному миру негреческих народов эллинизированного Востока.

Некоторое время спустя в греческой л и тературе вновь н а ­ чинают звучать призывы к строго научному и объективному исследованию событий и их причин, определивш ему историче­ ский метод Фукидида.

С сокрушительной критикой исократического направления в историографии, представленного, как у ж е было отмечено, име­ нами Эфора и Феопомпа, выступил автор «Всеобщей истории в сорока книгах» Полибий (ок. 200— 120 гг. до н. э.). Во вступ­ лении к девятой книге он и злагает свои основные принципы в плане их расхож дения с точкой зрения исократиков. «Я знаю, что моя история имеет нечто серьезное и единым характером изложения отвечает требованиям и вкусу лишь одной катего­ рии читателей. Почти все другие авторы или, по крайней мере, большая часть их, и зл агая все части истории, привлекаю т мно­ гих людей к чтению своих сочинений. Д ействительно, речь о ге­ неалогиях привлекает того, кто слуш ает ради простого удо­ в о л ьс тв и я слушать;

тот, кто хочет владеть многообразными знаниями и сведениями, будет привлечен рассказом о коло­ ниях, основании городов и их родственных связях, что мож но прочесть у Эфора;

политический ж е д еятель об ращ ает свой ин­ терес на историю народов, городов и тех, кто ими управляет.

Это единственное содержание, которое нам подходит, и только ему мы посвятили наше повествование, полностью, как сказано, подчиняясь единой манере изложения и готовя д ля н аи боль­ шей части слушателей чтение, лишенное всякой р а зв л е к а т е л ь ­ ной цели» (9, 2).

Таким образом, история П олибия — это история п р агм а ти ­ ческая, т. е. ограниченная событиями политическими, что исключает какое бы то ни было содерж ан ие этнографического и антропологического х арактера. В ней нет места мифологиче­ ским преданиям и рассказам об основании городов и колоний, которыми и зобиловала историография исократического типа.

О пределяя цель своего исследования, Полибий вслед за Ф уки­ дидом делает противопоставление между пользой (ophelim on), которую можно извлечь из его сочинения, и удовольствием (terp sis), которое хотели доставить своим читателям историки— приверженцы И сократа.

Когда Полибий говорит о полезности своей историографии, он имеет в виду полезность в прагматическом смысле, в то время как историки, разви вавш и е теоретические установки И сократа, понимали пользу как категорию философскую и нравоучительную. Нечто сходное мы наблю даем и в миметиче­ ской историографии. Отмеченная вниманием ко всем, д а ж е ир­ рациональным, проявлениям человеческой личности и стрем л е­ нием воспроизводить ж изнь во всем ее многообразии и с л о ж ­ ности, она вы полняла определенное воспитательное назначение, которое, согласно Аристотелю, подразум евалось у ж е в самом трагическом изображ ении страстей.

Н аиболее жестокой критике подвергает Полибий своего з н а ­ менитого предшественника Тимея из сицилийского города Т а в ­ ромения (ок. 340 — ок. 270 гг. до н. э.), написавшего историю Сицилии и И тали и с древнейш их времен до первой Пунической войны.

К ак вытекает из разб ор а Полибия, в сочинении Тимея пре­ об л а д а л и темы, характерн ы е д ля историографии риторического, или исократического, направления. «История» Тимея изобило­ вала сведениями о колониях, основании городов, родственных связях, историях отдельных семей, обычаях народов, а т а к ж е данными из географии и хронологии. Полибий сурово порицает Тимея за рыхлость композиции, растянутость изложения, не­ оправданную склонность к философским рассуж дениям, сен­ тенциозную манеру в ы р аж аться.

Но главное обвинение, выдвинутое Полибием, состоит в том, что Тимей и ск а ж ае т историческую истину. Это — следст­ вие того, что он описывает местности не по личному зн ак о м ­ ству с ними, а по книгам и, самое главное, он лишен реального опыта в государственных и военных делах.

Непростительно, продол ж ает Полибий, что многие ошибки Тимея, овладевш его искусством вы д авать правдоподобие за правду, проистекают из-за его сознательного ж е л а н и я вводить, своего читателя в заблуж дение. Историк, претендующий на правдивость, д о л ж ен выполнить три методологических усло­ вия: тщ ательно изучить и критически проан али зировать д о к у ­ менты, лично ознаком иться с местностями, о которых и д е т речь (a u to p sia ), основательно разоб раться в политических про­ блемах.

Таким образом, эта историография — прагм атическая по со­ держ анию, поскольку ее объектом являю тся политические, во­ енные и прочие события недавней и современной автору исто­ рии;

аподиктическая — по методу, поскольку она основывается на строго научных и проверенных д о казател ьств ах.

Итак, в греческой историографии сложились два основных, направления. Оба ставили своей целью подготовку политиче­ ского деятеля. О днако как способы реализации этой цели, так.

и конкретные задачи историка были различны. Если исократи­ ческое, или риторическое, направление было обращ ено на об­ щ екультурные и общечеловеческие ценности, которыми с уче­ том конкретных обстоятельств следовало руководствоваться в политической деятельности, то прагматическое направление, теоретиком которого стал Полибий, было нацелено на то, чтобы снабдить политика строго проверенными сведениями, необходи­ мыми при управлении государством, и на примере ошибок, со­ вершенных в прошлом, у д ер ж а ть его от принятия поспешных решений.

В первом случае мы имеем дело с историографией тенден­ циозной и пропагандистской: и в этом смысле она верна исти­ не, поскольку является отраж ением своей эпохи. Во втором случае перед нами историография, которая претендует на бес­ пристрастность и объективность и нап равлен а на выработку:

вневременных рекомендаций, т. е. полезных д ля государствен­ ного деятеля независимо от времени и текущей ситуации.

Г л а в а вторая Р О Ж Д Е Н И Е РИ М СКО Й И СТО РИ О ГРА Ф И И НА ГРЕЧ ЕС КО М Я ЗЫ К Е Рож дение римской историографии приходится на последнее десятилетие III в. до н. э., а точнее на время заверш ения вто рой Пунической войны, которую с 218 по 201 г. Рим вел с К арфагеном, и связано с именами Ф абия П иктора и Цинция Алимента.

Первый римский историк Квинт Фабий Пиктор п р ин ад л е­ ж а л к знатному роду Фабиев, т. е. к самой высшей ар и сто к р а­ тии. Он был в родстве с Квинтом Ф абием М аксимом К ун к та­ тором, который ком ан довал римским войском в войне с Г ан н и ­ балом. Свое прозвище «Пиктор» («Ж ивописец») историк п олу­ чил от деда (или п р а д е д а ), расписавш его ф рескам и стены х р а ­ ма богини здоровья и благополучия на Квиринале.

Год и место рож дения Ф абия неизвестны. Он принимал активное участие в политической и военной жизни Рима, был сенатором и с оружием в руках с р а ж а л с я с г ал л ам и (225— 222 гг. до н. э.). Во время второй Пунической войны, после того как римляне в 216 г. до н. э. были разгром лены Г ан н иб а­ л о м в сражении при Каннах, сенат послал Ф абия за советом к дельфийскому оракулу.

Свой исторический труд Фабий написал по-гречески и о з а ­ главил «Rhom aion praxeis» («Д еяния ри м лян »). Повествование в нем начиналось с мифологических событий — прибытия в И талию Энея и р ассказа о Евандре, ц аре древнейшей а р к а д ­ ской колонии на П алатине.

М еж д у Энеем и Ромулом, основателем Р им а, Фабий Пиктор р азм ещ ал длинный ряд царей Альбы Лонги. И злож ени е было доведено, по всей видимости, до сраж ен и я при Тразименском озере (217 г. до н. э.) или, возможно, до битвы при К аннах и последовавшего за ней посольства римлян в Д ельф ы.

Луций Цинций Алимент, современник Ф аби я Пиктора, п ро­ исходил из старинного плебейского рода, был сенатором и должностным лицом, претором в Сицилии в 210— 209гг. до н.э.

Известно о его участии во второй Пунической войне и плене­ нии Ганнибалом. Он написал по-гречески «Историю Рим а» от основания города, которое относил к 729—728 гг. до н. э., до событий своего времени. От его сочинения т а к же, как от исто­ рии Ф аби я П иктора, дошли лишь скудные фрагменты.

Н аш ими знаниями о римской историографии этого периода мы обязаны главны м образом свидетельствам римских и гре­ ческих историков последующих веков.

Схема ранней историографии Д ревнего Р им а восходит к з а ­ писям, которые с древнейш их времен составлялись римскими ж рецами-понтиф икам и д л я календарн ы х целей. Эти записи, имевшие официальный характер, н азы вались A nnales («Анна­ л ы » ). И злож ени е в ан н ал ах велось в хронологической последо­ вательности, по годам: у казы вали сь консулы и магистраты года и самые значительные события (договоры о мире, о б ъ я в ­ л ение войны, стихийные бедствия, необычные природные я в л е ­ н ия, затмения, неурож аи и т. п.). Таким образом, сведения, регистрируемые понтификами, касались в общих чертах вр ем е­ ни, людей, мест и случившихся событий, т. е., по существу, того ж е содерж ания, что свойственно историческому труду.

Источником данны х для первых римских историков слу­ ж или т а к ж е архивы магистратов. Д о лж ностны е лица в Риме с древнейших времен были обязаны регистрировать все м еро­ приятия и наиболее в аж н ы е события, которые имели место во время их магистратуры.

Н а р яд у с официальными записями в знатных римских д о ­ мах велись частные семейные хроники. Б л а г о д а р я своему со­ циальному происхождению, широкой личной известности и в ы ­ сокому общественному положению первые римские историки имели доступ к частным архивам влиятельны х патрицианских родов.

В то время как первые поэты Р им а были людьми самого низкого социального положения — некоторые привезены в Рим в качестве рабов и лишь потом за свои заслуги отпущены на волю, первые прозаики входили в узкий круг правящей знати.

Это обстоятельство, сделавш ее возможны м появление римской историографии на греческом язы ке и во многом определившее ее направленность и характер, необходимо всегда учитывать при оценке деятельности историков н ачального периода рим­ ской литературы. П редставители правящ его сословия, по боль­ шей части патриции или лица, наделенные обширными полно­ мочиями и имевшие в государстве огромное влияние, военные и политические деятели, они в своих трудах прославляли про­ шлое отечества и оп равды вали его современную политику. Г а ­ рантию достоверности излагаем ы х ими фактов, которые д о л ж ­ ны были восприниматься как безусловно засл у ж ив аю щ ие пол­ ного доверия, обеспечивали преж де всего личное участие в этих событиях самих авторов и, кроме того, ш ирокая извест­ ность их имен.

Н аравне с ораторским искусством историография стала д о ­ стоянием правящ его класса, который, таким образом, приоб­ рел еще одно средство д л я закрепления своего господствую­ щего в государстве положения.

Рож дение римской историографии именно в эпоху пуниче­ ских войн не является случайностью. Вооруженное столкнове­ ние с К арфагеном, возвысившее Рим до великой д ер ж а в ы з а ­ падного мира, стало поворотным пунктом в его истории. Р и м ­ ляне теперь начали испытывать настоятельную потребность в собственном истолковании своего легендарного прошлого, кото­ рое давно уж е сделалось предметом историографических и зы ­ сканий греков.

П робудивш ийся интерес греков к своему зап адн ом у соседу побудил их еще в IV в. до н. э. вплотную заняться историей Рима. Уже нельзя было, как прежде, не считаться с его сущ е­ ствованием, что прекрасно понимал Тимей, посвятивший 5 книг в своей «Истории» вторжению в И та л и ю эпирского ц аря П и р р а (280— 275 гг. до н. э.). В клад Тимея в римскую историографию»

стал определяю щим, поскольку он д ал пример исторического повествования с установкой, принципиально отличающ ейся от той, которая была типична для хроники понтификов.

Влияние греческой историографии на римскую анналистику Фабия Пиктора и Цинция Алимента несомненно. Н асколько можно судить по ф рагм ентам, которые имеются в нашем р а с ­ поряжении, есть основания говорить об исократическом х а р а к ­ тере архаической историографии римлян, преж д е всего в п л а н е ее повествовательных приемов, чему в значительной степени способствовало использование первыми римскими историками греческого язы ка в своих сочинениях.

Появление римской историографии первоначально на грече­ ском языке было вызвано сугубо практическими целями и по­ требностями внешней политики Рима. И сториками двигало, стремление противодействовать карфагенофильской пропаганде и, следовательно, антиримской историографии, которая пользо­ валась греческим языком.

Фабий Пиктор и Цинций Алимент пишут свои исторические труды по-гречески, потому что они об ращ аю тся к тому ж е с а ­ мому миру, к которому была обращ ена историография, про­ с л ав л яв ш а я карф аген ян, т. е. к народу, говорящему на грече­ ском языке, позиция которого имела большое значение в войне меж ду Римом и Карфагеном.

Выбор греческого язы ка д ля первых сочинений по истории был неслучаен еще и потому, что это был язы к высочайшей образцовой культуры, который гаранти ровал их распростран е­ ние среди эллинизированны х народов Востока. П равд а, при этом круг римских читателей значительно суж ивался, огран и ­ чиваясь немногими образованны ми людьми, знаю щими грече­ ский язык. Впрочем, аналогичное явление отмечается и в э л л и ­ нистической литературе. В начале III века до н. э. в ав и л о н я­ нин Берос и египтянин М анефон пишут по-гречески историю своих народов, иногда открыто полемизируя с греческими авто­ рами.

Римскими историками эпохи борьбы с К арф агеном владело ж елани е п оказать греческому миру традиционную честность римлян по отношению к своим союзникам и исключительно оборонительный х арактер н авязанны х им войн. Рим лян неред­ ко обвиняли в империалистической сущности их внешней по­ литики, в стремлении под любым предлогом вторгнуться с ору­ жием в чужие земли. Так, с исключительно к ар ф аген оф и л ь ­ ской и антиримской точки зрения была написана на греческом язы ке история первой Пунической войны (264— 241 гг. до н.э.) Филином, который, по свидетельству Полибия, в силу личной склонности и безграничной симпатии находил, что ка р ф аген ян е действовали неизменно благоразумно, достойно и благородно,, меж ду тем как римляне поступали всегда наоборот. Естествен но, что римские историки чувствовали необходимость в иной интерпретации своего прошлого, которая позволила бы им пред­ стать перед другими народами в лучшем свете и отразить мно­ гочисленные обвинения в свой адрес.

Т ак что нет ничего удивительного в том, что н ап р ав л ен ­ ность сочинения Ф абия Пиктора была исключительно прорим ской и патриотической. Пропагандистский характер его исто­ рии отчетливо проявляется в объяснении причин пунических войн, среди которых он назы вает высокомерие и ж а ж д у власти Г асдрубала, которым всегда восхищался Ганнибал, полностью разделявш ий диктаторские планы своего родственника. Однако, зам ечает Фабий, не все в К арф агене одобряли экспансионист­ скую политику Г асдр уб ал а и затем Ганнибала. Что ж е к а с а ­ ется римлян, то они были вынуждены взяться за оружие, что­ бы защ итить себя от агрессии карфагенского войска.

М ожно смело утверж дать, что, помимо пропагандистской функции, сочинения первых римских историков выполняли еще и дипломатическую миссию.

В ысказанное в современной науке предположение, что л а ­ тинский язы к в эту эпоху не был еще вы работан д ля исполь­ зования в прозаическом сочинении, представляется, на наш взгляд, маловероятным, ведь в эти ж е самые годы историю Рима воспевали в латинских стихах Невий и Энний. П р а в д а, они обращ али сь к совершенно другой публике, а именно к со­ обществу своих соотечественников.

М еж ду историографией и эпической поэзией этой эпохи есть много точек соприкосновения. Больш е того, д ревняя историо­ графия, в особенности когда излагаю тся события очень о т д а ­ ленного прошлого, может, в какой-то степени, определяться к а к эпос в прозе. В обоих случаях используется один и тот ж е эпи­ ческий материал, но в эпосе откровенно сознательным яв л яе т ся художественный замысел. Однако и у поэтов-эпиков, и у исто­ риков зад ач а общ ая — прославление Р им а посредством его идеализации и соединения истории его основателей с грече­ скими легендами, что, впрочем, уж е было сделано до них гре­ ческими историками. Последнее обстоятельство, кстати, могло быть одной из причин использования греческого язы ка р и м ­ скими историками. Кроме того, в этом сознательном акценти­ ровании древних связей римлян с грекоязычными н ародам и, к которым о б р ащ а л а сь древняя историография Рима, в ы р а зи ­ лось стремление первых римских прозаиков облагородить оте­ чественную историю, сделать ее более значительной.

П ервоначально интерес римских историков был сосредото­ чен преимущественно на истории возникновения Рим а и совре­ менных событиях. Таким образом, несколько веков римской истории оказы вали сь вне их кругозора. Эта особенность сбли ­ ж ает древнюю историографию с историческим эпосом Н евия «Пуническая война» и поэмой Энния «Анналы». События, имев­ шие место м еж ду отдаленной по времени эпохой основания Р и м а и недавней историей, получали в их сочинениях слабое о тр аж ен и е и зан и м ал и объем, не соразмерный общему объему произведения. Так, в поэме Энния, в которой повествование велось в хронологической последовательности, события, более близкие ко времени автора, излагались гораздо подробнее.

У казанную поляризацию интересов отметил в I в. до н. э. Д и о ­ нисий Галикарнасский у Ф абия П иктора и Ц инция Алимента.

Они, по его наблюдению, подробно излож или только современ­ ную историю, а события предшествовавшего времени — лишь в общих чертах.

Возникновение Рим а, эпоха царей, основание италийских городов и события новейшей истории отныне становятся неиз­ менным содерж анием римской анналистики. Д л я периода, опу­ скаемого историками, возможно, в то время просто не х в атал о документального м атери ала. Не исключено такж е, что первые римские историки не ставили перед собой зад ач у отыскания сведений о прошлом, предшествовавшем пуническим войнам, поскольку им хотелось рассказать более всего о событиях, в ко­ торых они участвовали сами. Ведь, как уж е не раз отмечалось, первые историки были не только писателями, но главным о б р а ­ зом политическими деятел ям и и основными участниками и з л а ­ гаем ы х ими исторических событий.

Х арактерны й элемент ранней анналистики — морализм. П ы ­ таясь, например, объяснить причины пунических войн, Фабий П и ктор об ращ ается к ан ал и зу личных качеств карфагенских полководцев, подчеркивая их надменность, властолюбие, н еж е­ л ан и е считаться с мнением других людей. Историк тенденциоз­ но лиш ает врага всякого героического ореола и ум аляет его д о ­ стоинства и, наоборот, повествуя о Риме, всячески восхваляет его прошлое и возвеличивает настоящее. Прославлением н а ­ ц иональных героев ранняя римская историография сб л и ж ал ась т а к ж е с эпической поэзией. Она сохранила и п ередала истори­ кам последующих поколений чувство благоговейного уваж ени я к Р им у и его прошлому.

С научной точки зрения сочинения первых римских истори­ ков вызы ваю т сильные сомнения в подлинности приводимых в них сведений. Н а первых порах, когда исторических данных не хв атало, они восполнялись легендами, которые придавали ге­ роическое сияние древнейш им временам римской истории.

О днако и в отношении сравнительно недавних событий эта историография т а к ж е не зас л у ж и в а ет полного доверия и по­ р о ж д а е т сильнейшие подозрения в ее объективности, посколь­ ку сочинения первых прозаиков имели явно апологетический х ар а к тер и были предназначены главным образом прославлять, причем не только мифологическое прошлое, но и современные события, имеющие прямое отношение к деятельности тех самых родов, к которым п р и н ад л еж ал и сами авторы. Не исключено, например, что именно Фабий Пиктор является создателем л е ­ генды о 306 Ф абиях, которые, подобно 300 спартанцам, п а в ­ шим в битве при Ф ермопилах, погибли в сраж ении с этруссками у реки Кремеры в 477 г. до н. э.

Итак, ранняя римская историография, восходящ ая к т р а д и ­ ции понтификальной анналистики, сохраняет ее летописный х а ­ рактер. В отличие от последней, она п редназначена не д л я архивного хранения, а для конкретной читательской аудитории, владеющей греческим языком. Но до подлинно художественной литературы этой историографии было еще очень далеко.

Г л а в а третья МАРК П О Р Ц И Й КАТОН И РИМСКАЯ ИСТ О Р ИО ГР А ФИ Я НА Л АТ ИН С КО М Я З Ы К Е И сториография на греческом язы ке Ф абия П иктора с ее аналитической установкой п редставляет собой резкий поворот от простой анналистической регистрации понтификов. О д н ако нельзя недооценивать значение летописного м атериала. О т к а ­ завшись от голого перечисления фактов, свойственного A nnales pontificum, ранняя римская историография сохраняет погодную форму изложения ж реческих хроник.

Несколько позже по примеру Фабия П иктора писали исто­ рические сочинения по-гречески Гай Ацилий и Авл Постумий Альбин.


Гай Ацилий имел плебейское происхождение. Бы л сенато­ ром. По всей видимости, в совершенстве владел греческим я з ы ­ ком. В 155 г. до н. э., во время дипломатической миссии трех греческих философов К ар н еад а, Д иогена и Критолая, прибы в­ ших в Рим, был для них переводчиком в сенате.

Вероятно, хуж е знал греческий язы к Авл Постумий Альбин, патриций, консул 158 г. до н. э. Во вступлении к своему сочи­ нению он извиняется за плохое знание греческого язы ка и за ж елани е использовать его в своем труде. Его ругаю т Полибий и Катон. Впрочем, когда писал Альбин, Рим уж е был п р изн ан ­ ным победителем в Средиземноморье и больше не н у ж д ал ся в пропаганде на чужом языке. В это время начал писать свою историю на латинском язы ке Катон, т а к что практика Ацилия и Альбина, писавших по-гречески, вы гл ядела теперь а н ах р о ­ низмом.

М ар к Порций Катон, по прозвищу Цензор, родился в 234 г.

до н. э. в Тускуле, в плебейской семье, древней, но небогатой.

К атон постоянно кичился своим плебейским происхождением и тем, что он выходец из деревни. Его детство и юность прошли в Сабине, в маленьком имении, оставленном ему отцом, кото­ рый умер, когда Катон был еще совсем молодым.

Вероятно, около 209 г. до н. э. Катон прибыл в Рим, где б л а го д а р я своей энергичности быстро сделал военную и поли­ тическую карьеру. В 204 г. он был квестором при Публии К ор­ нелии Сципионе, который, являясь проконсулом в Сицилии, го­ товил военную экспедицию в Африку. Ещ е до битвы при З а м е (202 г.) Катон побывал в Сардинии, откуда он привез в Рим Энния, будущего создателя римского национального эпоса в стихах «Анналы». Впоследствии Катон избирался народным трибуном, претором и в 195 г. консулом. Получив по жребию в управление провинцию Испанию, он подавил там крупное вос­ стание и засл уж ил триумф.

С 184 г. до н. э. он зан и м ал долж ность цензора, прослави в­ шись в этой долж ности необычайной суровостью. Впрочем, К а ­ тон всегда выступал как непреклонный сторонник римских традиций. Во имя незыблемости староримских обычаев он об ­ руш ивался на нобилитет, которому любил противопоставлять свое низкое происхождение, суровость воспитания, простоту жизни. Особенно враж д еб ен он был приверж енцу греческой культуры Сципиону Африканскому и его окружению.

Катон боролся со Сципионом, видя в нем возможного д и к ­ тато р а и ревностного поборника распространения в Риме э л л и ­ низма. Кроме того, он считал, что экспансионистская политика Сципиона наносит непоправимый вред Риму и особенно и та­ лийскому сельскому хозяйству. Своими действиями Катон вы ­ нудил Сципиона Африканского удалиться в добровольное из­ гнание.

С непримиримостью, доходящей до ф ан ати зм а, он осуж дал лю бое превышение власти, любую форму проявления роскоши.

П ри этом он навлек на себя такую ненависть, что 44 раза при­ вл ек ал с я к суду, но ни разу не был осужден.

В контактах Рим а с эллинистическим Востоком ему вид е­ л ась угроза чистоте древних нравов, поэтому он был врагом всех тех, кто, как ему казалось, забы л здоровые традиции от­ цов ради нравов, импортируемых из-за моря. Когда в 155 г. до н. э. в Рим прибыло знаменитое посольство трех греческих ф и ­ лософов Д иогена, К ритолая и К арн еад а, которые имели осо­ бенно большой успех в сципионовском окружении, Катон на основании того, что их теории р а зв р ащ аю т римскую молодежь, добился в сенате, чтобы философы были высланы из Рима. Он всячески противодействовал проникновению эллинистической культуры, которая вопреки его усилиям стремительно распро­ с тра н я л ась в Риме.

Культура и образованность самого К атона, хотя он этого и не признавал, ф ормировались под сильным влиянием э л л и ­ низма. По свидетельству Цицерона, Катон в старости изучал греческий язык. По всей видимости, это — всего лишь легенда, в которой эллинизм пытался взять зап оздалы й реванш над своим самым зак л яты м врагом. Но вся деятельность Катона п редполагает знание греческой культуры, что особенно д ем о н ­ стрирует его большое историческое сочинение «Origines» (« Н а ­ чала») в семи книгах, к сожалению, утраченное для нас (мы распол агаем лишь его немногочисленными ф р агм ен там и ).

«Origines» — последнее произведение Катона. Н ад ним он р аб о тал с 168 г. вплоть до своей смерти (149 г. до н. э.). Этот исторический труд является самым показательны м для понима­ ния личности писателя. Н азвание, выбранное Катоном для своей истории, — единственное в своем раде в римской исто­ риографии. Обычно римские историки о загл ав л и вал и свои сочи­ нения, используя н азвания Annales, Res gestae, H isto riae rerum g e s ta ru m и т. д. З а г л а в и е «O rigines» вызы вает в памяти н а з в а ­ ние k t iseis («основание», « н ач ал а» ), обычное для многих гре­ ческих сочинений. Трудно предположить, что сведения, которые приводил Катон, особенно об основании италийских городов, не восходили к греческим источникам.

1-я книга катоновских « Н ачал» была посвящена основанию Рима, 2-я и 3-я — основанию италийских городов. С одерж ание этих трех книг обусловило название всего сочинения. В после­ дующих (с 4-й по 7-ю) книгах и зл агал ас ь история Рима, начи­ ная от первой Пунической войны до 152 г. до н. э. Катон счи­ тал, что римская история V— IV вв. д о л ж н а занимать мини­ мальное место в его «Н ачалах». Сходная поляризация историо­ графических интересов уже была нами отмечена для предш е­ ствующей анналистики на греческом языке.

Во многих отношениях « Н ачал а» представляли собой нечто новое в римской историографии. Д о К атона еще никто не пи­ сал исторических сочинений в прозе на латинском языке. Впро­ чем, использование латыни, как и само построение этого про­ изведения, является лишь внешним отраж ением совершенно иной исторической концепции, совершенно иного этико-полити­ ческого мышления. В то время как во всей предшествующей анналистике, целиком посвященной представителям правящ его класса, в ы д ел я лась п реж де всего деятельность полководцев, как правило, патрициев, Катон в своей истории нигде не н а зы ­ вал имен вождей, ни римских, ни иноземных, считая, что под­ виги соверш аются не отдельными людьми, а всем войском или народом.

С этим исключительным значением, которое Катон придает народным массам, обрекая на безымянность выдающ ихся воен­ ных и политических деятелей, резко контрастирует то, что он вклю чает в свое сочинение некоторые речи, произнесенные когда-то им в сенате, и вообще весьма нескромно говорит о собственной политической деятельности. Впрочем, от такого страстного и активного человека, каким был в жизни К атон, было бы совершенно абсурдно ож и д ать историческое сочине­ ние, совершенно оторванное от личности самого автора, исто­ рию, в которой не господствовала бы идеология ее автора.

К тому ж е само писание истории Катон расценивал как п р я ­ мое участие в жизни современного ему общества.

Самое примечательное в катоновской историографии — то огромное значение, которое придается в ней истории и тали й ­ ских городов. К ак видно из дошедших фрагментов, Катон р а с ­ ск азы вал не только о происхождении городов, но и о той роли, которую италийцы и их армии сыграли в победах Рима.

К ак уже говорилось, римская историография с первых своих шагов хар актер и зо в ал ас ь моралистическим подходом к и з л а ­ гаемому м атери алу и философскими разм ы ш лени ям и о н р ав ах и обычаях народов, что сб л и ж ает ее с исократическим н ап р ав ­ лением в греческой историографии. Этот аспект, еще более уси­ ленный Катоном, придает его « Н а ч ал а м » ярко вы раж ен н ую этнографическую окраску.

Исследование италийских племен, их обычаев и традиций отвечало реальным интересам провинциала Катона, который ощ ущ ает себя преж де всего италийцем и только потом р и м л я ­ нином. Повсюду в своем сочинении он подчеркивал в р а ж д е б ­ ность италийских провинциалов римскому господствующему классу.

Н асколько мы можем судить по единственному уцелевшему сочинению К атона «О сельском хозяйстве» и ф рагм ен там д р у ­ гих произведений, он сознательно архаизирует свой стиль, соз­ д а в а я впечатление сжатости, деловитости и лаконичности, а временами торжественности. Особенностями этого ар х а и зи ­ рованного стиля являю тся многочисленные аллитерации, п аро ­ номасии, гомотелевтоны, повторы, четкое построение ф р азы, т. е. черты, характерны е для произведении, рассчитанных на исполнение голосом и на слуховое восприятие. Возможно, этим отчасти объясняется пристрастие К атона, опытного и плодови­ того оратора, к вставным речам, о которых речь шла выше.

Однако принципиальная новизна «Н ачал» -Катона состоит в том, что он впервые в римской историографии начал использо­ вать латинский язык. Фабий Пиктор и Цинций Алимент писали по-гречески, преследуя дипломатические и пропагандистские цели, в чем потребность постепенно отпала, а вместе с ней — необходимость употреблять в историческом сочинении грече­ ский язык.

Решительно выступая против эллинизации римской куль­ туры, Катон неустанно заботился о чистоте римских традиций и сохранении нравственных ценностей предков, и его о б р ащ е­ ние к латинскому язы ку играло здесь не последнюю роль.

С изменением внешнеполитической ситуации и зм ен и л а сь публика, которой предназначались труды историков. Теперь это был уже не грекоязычный, а латиноязы чны й читатель или, точ­ нее, учитывая технику чтения древних вслух, слушатель. П р а в ­ да, еще находились в Риме историки, п родолж авш ие писать свои сочинения по-гречески. Катон подвергает их острой и бес­ пощадной критике, не скупясь на весьма резкие вы раж ен и я.

Образчиком такой едкой критики мож ет служ ить та, которую навлек на себя Авл Постумий Альбин, во вступлении к своему труду приносящий читателям извинения за плохое знание им греческого языка. «Ты, Авл, действительно глуп, если предпо­ чел извиниться за вину, чем и збеж ать ее. В самом деле, обыч­ но просят извинения за ошибку, допущенную по н еведению, или за погрешность, к которой нас вы нуж дает необходимость.


Но кто тебя принудил соверш ать проступок, за который ты д о л ­ жен просить прощения еще до того, как совершить его» (Авл Гелли й, 11,8).

П ри зн аком изменившихся времен мож ет служить тот факт, что тот же Авл Постумий Альбин за свою грекоманию стал объектом осмеяния в «Истории» Полибия (39, 1, 12). Полибий пишет о нем как о человеке сластолюбивом и изнеженном, ко­ торый в своем увлечении эллинским образованием и языком переступал всякую меру и, п од р а ж ая наихудш ему в эллинстве, возбудил к нему враж дебность добропорядочных римлян.

Пр имеру Катона, написавшего для своих соотечественников историю на их родном языке, без колебания последовали Л уций Кассий Гемина, Луций Кальпурний Пизон Фруги, Гай Фанний, Гней Геллий и др. Они излагали историю Рима по уж е ста в ­ шей традиционной схеме от мифа о его возникновении до собы­ тий, свидетелями которых они были сами. Ч а щ е всего своим сочинениям они д ав ал и название «Анналы», наиболее понятное и естественное для исторического повествования на латинском языке, ведь таким образом устанавл и вал ась п рям ая связь с н а ­ циональными истоками.

У всех этих историков рассказ начинался с прибытия в И т а ­ лию Энея и его героических деяний. События, следовавш ие за основанием Р им а до пунических войн, излагали сь очень сжато.

Эта, уже отмеченная нами, поляризация излагаем ого материала в римской исторической прозе I I I — II вв. до н. э. о тр аж ает х а ­ рактерное для греческого менталитета и л е ж а щ е е в основе исторической мысли греков представление о прямой связи м е ж ­ ду миром истоков и настоящим временем через п ар ад и гм ати ­ ческую ценность мифа. Поведение мифологического персонаж а становится нравственным образцом, которому н адлеж и т следо­ вать в общественной и частной жизни. Это представление н а­ шло благоприятную почву и в римском мире. Поэты и п розаи ­ ки постоянно ссылаю тся на чистоту нравов, умеренность и про стоту обр аза жизни, присущие эпохе возникновения римской государственности.

Символом умеренности и чистоты нравов стал Ромул, пер­ вый царь римлян, с которого началось политическое и военное восхождение Рима. Типичной иллюстрацией такого отношения к легендарному герою может служить описание личных черт и привычек, свойственных Ромулу в повседневной жизни, в ис­ тории Л уция Пизона Фруги. Авл Геллий пишет: «С достойной любви простотой мысли и язы ка Луций Пизон Фруги в первой книге „А нналов” рассказы вает об образе жизни царя Ромула.

Вот его буквальные слова: „Говорят, что тот ж е самый Ромул, приглашенный на ужин, пил мало по той причине, что на сл е­ дующий день его ож и д ал и важ н ы е д е л а ”. Ему говорят: „ Р о ­ мул, если бы все вели себя таким образом, вино стало бы д е ­ ш евле”. Он ответил: „Н апротив, оно стало бы, в самом деле, дорогим, если бы каж ды й мог пить, сколько он пожелает, а я выпил сколько хотел”» (11, 14).

Н р а ва м предков римские историки сознательно противопо­ ставляю т новые нравы, проникшие в римское общество в ре­ зультате прямого контакта с греческим Востоком, в чем м о р а ­ листы типа К атона видели реальную угрозу нравственным устоям Рима и с чем они связы вали упадок граж данского и по­ литического сознания римлян. Так, Пизон Фруги, обличая в «Анналах» современные нравы, сокруш ается по поводу распро­ странения в Риме роскоши, развращ енности, склонности моло­ д еж и к эротическим н аслаж дени ям.

П ар ад и гм а ти ч ес кая связь м еж ду мифологическим прошлым и современной действительностью окраш и вается в труд ах рим­ ских историков чувством недоверия к настоящему, вплоть до осознания ими необратимости духовного кризиса, охватившего общество. Таким образом, были зал ож ены основы той песси­ мистической концепции истории, которая пронизывает всю ри м ­ скую культуру, приобретая трагическое звучание в трудах С а л ­ люстия и Тацита.

По примеру Катона, речи исторических личностей вводил в свои «Анналы» Гай Фанний, консул 122 г. до н. э. Он отстаи ­ вал пользу истории, причем не дидактическую, а политическую.

В первой книге своего сочинения Гай Фанний, вслед за П о л и ­ бием, провозглаш ает необходимость историку иметь непосред­ ственный опыт в политической деятельности: «Когда из д е я ­ тельной жизни мы в состоянии извлечь урок, многие вещи, ко­ торые в настоящий момент каж утся положительными, о к а з ы ­ ваются впоследствии отрицательными, и многие оказываю тся совершенно непохожими на те, какими они казались раньше»

(P riscian, XIII р. 960 Р. 8 Н G ).

З а м е н а в римской историографии греческого язы ка на л а ­ тинский не повлекла, однако, за собой принципиального о т к а ­ за от основных повествовательных приемов, которых до сего времени придерж ивались римские историки. Пример Тимея, уделявш его большое внимание способу изложения, не только не потерял своего значения, больше того, его влияние посте­ пенно усиливается. Д оказа тел ьс тв о м могут служить выш епри­ веденный отрывок из «Анналов» Пизона Фруги, в котором опи­ сано поведение Р о м у л а на пиру, или рассказ о добровольном самопожертвовании и воинской доблести римского трибуна в «Н ачалах» Катона (Авл Геллий, 3, 7). Эти описания имеют подчеркнуто миметический и драматический характер.

Несмотря на то, что Катон демонстративно о тка зал ся от стилистических поисков и соверш енствования своей прозы, з а ­ явив, что слово д олж но быть лишь простым средством д ля вы ­ раж ения мысли («держись сути, слова п р и л ож атся »), д ля рим­ ских историков уж е назрела острая потребность в широком применении стилистических принципов, сложивш ихся в грече­ ск о й историографии исократического направления.

Г лава четвертая НА ПУТИ К Х У Д О Ж ЕСТВ ЕН Н О Й И СТО РИО ГРА Ф И И Первый римский автор, который почувствовал потребность в формальной отделке исторического повествования на л ати н ­ ском языке, — Л уций Целий Антипатр. Он стал подлинным но­ ватором в римской историографии. Сухому перечню сведений Целий Антипатр предпочел изображ ение окруж аю щ ей обста­ новки, моралистические наставления, психологические портре­ ты персонажей, иногда идеализированные, чтобы создать симво­ лический образ добродетели и порока. Он любит красочные рассказы с элементам и вымысла и картины, дающ ие в озм ож ­ ность извлечь уроки морали.

Теперь у ж е и римляне под влиянием греческой историогра­ фии видят цель истории в том, чтобы наставлять, учить д об л е­ стям отцов, воспитывать читателя на примерах, достойных подраж ания. Не отказы ваясь от задачи честно информировать читателя, эта историография полагает, однако, что украшения и риторические фигуры не вредят истине, а, наоборот, помогают довести се до сознания читателей, привлекая и завоевы вая их внимание.

Вместо того чтобы о б ращ аться, как это д елали историки предшествовавших поколений, к происхождению и истокам Рима, новые историки сосредоточиваются на ограниченных пе­ риодах времени из современной истории. События более о т д а ­ ленных времен они даю т в виде экспозиции, н аб расы вая их в общих чертах, как бы д ел ая уступку или о тд ав ая дань т р а д и ­ циям анналистики, чтобы затем более пространно трактовать историю своего времени.

Целий Антипатр около 110 г. до н. э. написал историю вто­ рой Пунической войны в семи книгах. С тремясь дать своему изложению прочную основу объективного исторического иссле­ дования, он об р ащ а лс я к разным источникам, причем не только римским, но и греческим, имевшим проганнибаловскую н ап р ав ­ ленность. Однако, несмотря на стремление к точности, он не исключает из своей истории чудесное и сверхъестественное, не­ редко зад ер ж и в ая сь на рассказах о снах, предсказаниях, таи н ­ ственных явлениях, что, видимо, отвечало его литературному замыслу. Причем дел ает он это с явным удовольствием.

Цицерон так сообщает нам о его стилистических п р и тя за­ ниях на изящество изложения: «Только славный А н т и п а т р...

придал истории более возвышенный тон, а все остальные пи­ сали не художественную историографию, а простой рассказ о событиях» («Об ораторе», 2, 12. 54).

Вот, например, как Целий Антипатр и зображ ает отправку римского войска в Африку: «От крика воинов птицы п адали на землю, и столько н ароду взошло на корабли, что казалось, будто в И талии и в Сицилии не осталось ни одного смертного»

(см.: Тит Ливий, 29, 25, 1). Ввиду скудости фрагментов, д ош ед­ ших до нас от сочинения Ц ели я Антипатра, мы не в состоянии дать окончательное заключение о фактических результатах его стилистического опыта. Нет лишь сомнения в том, что в своей деятельности историка он присоединился к исократическому н а ­ правлению в историографии, отмеченному печатью ритори­ ского искусства.

Д ругую позицию зан ял Луций Семпроний Азеллион, кото­ рый в своем историческом сочинении соблю дал принципы апо­ диктического метода, характерного для творчества Полибия.

Политический деятель, он входил в кру ж ок Сципиона Э м и л и а­ на, центр всей духовной жизни Рима того времени. Здесь он имел возможность познакомиться с греческим философом П а ­ нетие м и римским сатириком Луцилием.

Нет никакого сомнения в том, что Семпроний Азеллион знал лично П олибия и, насколько мы можем судить по сохранив­ шимся фрагм ентам, р азд ел я л его концепцию истории п р агм а ти ­ ческого типа.

В качестве военного трибуна под начальством Сципиона он участвовал в Нумантийской войне в Испании (134 г. до н. э.).

События, участником и свидетелем которых он был, Азеллион и злож ил в сочинении, которое назы валось «Res gestae», по д р у ­ гим свидетельствам, — «H istoriae» и состояло по меньшей мере из 14 книг. И зл о ж ени е в нем, по всей видимости, доводилось до 91 г. до н. э. Из фрагментов мож но заключить, что стиль.его был довольно-таки грубым, если не ск азать солдафонским, значительно уступая стилю Ц елия Антипатра.

Во вступлении к своей истории Семпроний Азеллион з а я в ­ ляет о том, что недостаточно изложить ф акты по годам, нужно объяснить их сущность, выяснить цели и намерения главных участников событий: сухой перечень внешних событий не м о­ жет способствовать прославлению выдаю щ ихся деяний и сти­ мулировать к труду на благо римской республики.

Вот его слова, сохраненные автором II в. н. э. Авлом Г ел­ лием: «Различие, которое существует меж ду теми, которые воз­ намерились писать анналы, и теми, которые силились в исчер­ пывающей манере о б раб аты вать деяния, совершенные р и м л я ­ нами, главным образом следующее: анналы ограничивались из­ ложением событий каж дого года в манере тех, которые писали дневник, т. е. то, что греки назы вали ephem eris. Мне каж ется, что недостаточно рассказы вать только о том, что произошло, но что нужно выяснить т а к ж е смысл и логику, которые л е ж а т в корне отдельных п роисш естви й... В самом деле, анналы не могут никого побудить ни к тому, чтобы быть более готовым к защ ите государства, ни к тому, чтобы быть более осто рож ­ ным в отношении неосмотрительных поступков. Писать же, при каком консуле нач ал ась война, при каком окончилась, кто сп р а­ вил триумф и что случилось на войне, не у ка зы в ая, что тем временем постановил сенат, какой закон был предложен, как эти начинания были встречены — все это означает р ассказы вать детям сказки, а не писать историю» («id fa b u la s pueris est n a r r a ­ re, non histo rias scribere» — 5, 18, 8—9).

Здесь четко противопоставлены два разны х способа истори­ ческого повествования: один представляет собой простое изл о­ жение фактов, другой, аналитический и д оказательны й, н а­ правлен на углубленное исследование причин событий. Первы й способ определен Семпронием Азеллионом как ann a le s re lin ­ quere, второй — res g e s ta s perscribere. Таким образом, впервые в римской л итературе были поставлены вопросы, связанны е с теорией историографии.

Полемические стрелы Семпрония Азеллиона направлены не столько против анналистики жрецов-понтификов, сколько про­ тив всех тех предш ествовавш их и современных римских исто­ риков, которые ограничивались простым изложением событий без попытки проан али зировать их причины. Говоря об истори­ ках, которые р ассказы в аю т сказки (fab ulas) детям, а не пишут историю, Семпроний Азеллион имеет в виду приверженцев историографии исократического направления, способных эм о­ ционально захвати ть и увлечь аудиторию описанием событий и ситуаций, вы зы ваю щ их удивление и изумление, что присуще прежде всего обычаям, нравам, легендам, сновидениям, чуде­ с а м и т. п. Не исключено такж е, что в слове fabulas содер­ жится указание на драматические произведения, изобилующие всеми выш еуказанны ми компонентами.

К ак мы видим, к концу II в. до н. э. в римской историогра­ фии четко определились два направления: одно представлено Семпронием Азеллионом, который становится наследником и гл аш атаем аподиктического метода Полибия;

другое — Целием Антипатром, который, прилагая к латинскому язы ку стилисти­ ческие принципы греческой риторики, продолжил в римской историографии линию И сократа.

Г лава пятая поиск НОВЫХ ФОРМ П олитическая история Рим а второй половины II в. до н. э.

была отмечена глубоким общественным кризисом. Попытки братьев Гракхов осуществить земельные реформы в интересах широких слоев разоряю щ егося крестьянства привели к обостре­ нию социальных отношений во всех сферах общественной ж и з ­ ни, восстаниям и длительным граж дански м войнам. Все эти события значительно преобразовали римскую историографию.

Д о сих пор она была почти целиком нап равлен а на такую ин­ терпретацию исторического прошлого, которая отвечала бы потребностям исключительно господствующего класса, пол­ ностью отож дествлявш его себя с римской республикой.

Н овая политическая реальность вы н у ж д ал а к иному осмыс­ лению происходящих событий, причем в плане не столько их нравственного, сколько конституционного и философского со­ держ ани я. В это время идет р азм еж еван и е историков на тех, кто принял сторону Гракхов, и тех, кто выступил против них.

Представители антигракханской историографии, вклю чая свои рассуж дения в общую тему «упадка нравов», видят в д е я т е л ь ­ ности Гракхов мелкие личные мотивы или низкое честолюбие интриганов, меж ду тем как историки, стоявшие на противопо­ лож н ы х позициях, пытаются разглядеть в их действиях серьез­ ные основания, понять социально-экономическую подоплеку событий.

Не случайно именно в последние десятилетия II в. до н. э.

в римской историографии появляется форма, для которой х а ­ рактерен монографический подход к материалу, когда и зо б р а­ ж аю тся отдельные события или лица и, н ар яд у с поиском иде­ альны х образов, д ел ается попытка извлечь из римской истории?

этические уроки и д ать на ее основе картину нравов. Эта исто­ риография уже не ограничивается, как прежде, показом исклю ­ чительно внешних событий, а обр ащ ает внимание и на пробле­ мы внутренней жизни. Новое поколение историков уже не об­ ращ ается к легендарному прошлому Рим а, а предпочитает исследовать события по времени более близкие, д а ж е совре­ менные авторам.

П оявление истории Ц елия Антипатра, целиком посвященной второй Пунической войне, знаменовало переход от тради ци он ­ ной анналистики к монографическому изложению исторического материала.

Самой значительной из форм исторического повествования, рожденных на волне новой политической реальности, была а в ­ то б и о гр а ф и я— ж анр, которому была уготована зам еч ател ь н ая судьба в римской литературе. Конечно, автобиографии этого времени были еще весьма далеки от той глубины мысли и той тонкости сам оан ал и за, которые мы находим, например, в сочи­ нениях М ар к а Аврелия и Августина.

З а р ож ден и е автобиографического ж а н р а в римской л и т е р а ­ туре было вызвано, по всей видимости, интересами как лич ­ ными, так и политическими: ж еланием защ и щ ать ся или а т а к о ­ вать противника, вы ставляя его на всеобщее обозрение в не­ приглядном свете. П оявление автобиографии предполагает утверждение в римском обществе отдельной личности, которая приобретает в жизни коллектива особое значение. Это одна из самых существенных черт всей римской культуры (начиная со сципионовской эпохи) хорошо объясняет, почему литературный жанр автобиографии процветает с большим успехом в Риме, чем в Греции. (К ак и во многих других случаях, греческая литература д а в а л а здесь зам ечательны е примеры, среди кото­ рых видное место зан и м ал «Анабасис» Ксенофонта.) В озможностями нового исторического ж а н р а воспользова­ лась в политических целях прежде всего сенатская ар и сто к ра­ тия, чему в немалой степени способствовали традиции х в ал еб ­ ного красноречия в форме «погребального восхваления» (la u ­ datio funebris). В Рим е издавна сущ ествовал обычай произно­ сить перед могилой умершего похвальную надгробную речь — элогий. Она произносилась одним из членов семьи или, в слу­ чае публичных похорон, каким-нибудь долж ностным лицом.

В элогии превозносилась, что вполне понятно, деятельность умершего, а т а к ж е деяния и подвиги его предков. Таким о б р а ­ зом, получалась своеобразн ая героическая история семьи. С н а ­ чала эти речи, видимо, не записывались, однако очень скоро их стали включать в архивы знатных римских семей, что содей­ ствовало созданию фам ильны х хроник (речь о них шла в ы ш е), которые в силу своего происхождения и назначения не могли быть объективными. Тем не менее первые римские историки были вынуждены о б р ащ аться к этим источникам и неудиви­ тельно, что Цицерон и Ливий порицают «погребальные восхва­ л ения» за то, что в них искаж ается и фальсифицируется история.

Н а рубеж е I I — I вв. до н. э. автобиографии писали М арк Эмилий Скавр, консул 115 г. до н. э., Публий Рутилий Руф, консул 105 г. до н. э., последователь стоицизма, изгнанный в М алую Азию в 92 г., где он умер после 78 г. до н. э., и Квинт Лутаций К атул, игравший заметную роль в культурной жизни Рим а. Их произведения имеют апологетический характер. П е р ­ вый из названны х авторов защ и щ ал ся от обвинений д ем о к рати ­ ческой партии. Второй, несправедливо отданный под суд за вымогательство ненавидящ ей его денежной аристократией, ко­ торую он восстановил против себя, обузды вая в Малой Азии злоупотребления откупщиков налогов, объяснял в своем сочи­ нении свои действия в провинции. Третий требовал свою долю заслуг в победе над кимврами, которых он победил в 101 г. до н. э. вместе с Марием.

Говоря о создателях автобиографий, не следует забы вать о Луции Корнелии Сулле (138— 78 гг. до н. э.), который напи­ сал «Мемуары», прерванны е на 22-й книге из-за смерти автора и законченные его вольноотпущенником Корнелием Эпикадом.

По всей видимости, это была не автобиография в буквальном смысле слова, хотя ее направленность была явно апологетиче­ ская, а особый ж а н р «записок» (c o m m e n ta rii), пред назначен ­ ный сн аб ж ать материалом других историков.

Рядом с новыми историографическими формами продолж али создаваться анналы. Еще находятся невосприимчивые к про­ блемам изменившегося времени историки, которые пишут свои сочинения, следуя традиционной схеме, т. е. обращ аю тся к ис­ токам Рим а и его возникновению, р аспо л агая события в хро­ нологической последовательности в форме летописи, не пытаясь при этом понять их внутреннюю связь, причинно-следственные отношения между ними, не отделяя главное от второстепенного, не заботясь о психологической мотивировке поступков людей.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.