авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

«Преступность и внутренняя безопасность в условиях позднего капитализма, реального и постсоциализма Валентин Гольберт ...»

-- [ Страница 3 ] --

Для дальнейшего рассмотрения статистики преступности из выше сказанного вытекает следующее. Изначально остается открытым вопрос, будет ли оно осуществляться с точки зрения позитивизма или конструкти визма. Обе точки зрения возможны в принципе и могут быть представлены параллельно (из чего, однако, не вытекает претензии на обязательное "все стороннее" рассмотрение предмета с точки зрения разных методологиче ских позиций по принципу дополнительности). То, что в отдельных случа ях субъективное восприятие и институциональная реакция на события за висят не только от их материальных признаков, не означает, что такие при знаки как таковые не оказывают никакого влияния на процессы воспри ятия, коммуникации и реакции - некоторые из рассмотренных в разделе 1.2.1. факторов криминализации относятся как раз к категории материаль ных признаков.

Из отказа видеть за любым движением статистического уровня пре ступности соответствующее развитие инцидентности и превалентности случаев с материальными признаками криминализуемости, отнюдь не вы текает утверждения, что статистическое развитие ни в коем случае не мо жет объясняться развитием на уровне инцидентности и превалентности.

Что в действительности скрывается за статистикой - "материальное разви тие" либо же развитие политики и практики регистрации, можно опреде лить лишь отдельно для каждого конкретного случая "подъема", "спада" и стабилизации статистического уровня. Такие решения не могут быть при няты на основе общетеоретических либо -методологических представле ний, скажем, о социальной конструкции действительности. Тема выбора дополнительных критериев для таких суждений и дифференцированных, привязанных к специфике конкретных случаев методологических реше ний, будет продолжена в последующем разделе.

Позитивизм и конструктивизм Предложенная выше позиция в какой-то степени гарантирует от ме тодологической предвзятости, способной в некоторых случаях сыграть роль прокрустова ложа. Однако из этой позиции вытекает и терминологи ческая проблема. Мы имеем дело с двумя "действительностями" или же "уровнями действительности". Преступность рассматривается как продукт процессов социальной конструкции и одновременно - как предмет или "сырье" этих процессов. К последнему из названных уровней - "реальной преступности" - нет непосредственного доступа. Однако некоторые сужде ния о нем возможны на основе анализа "непосредственно доступных" об стоятельств первого из названных уровней - преступности как продукту смысловой реконструкции событий на "реальном" уровне. В основу дан ной работы положено все же конструктивистское понимание преступно сти - преступность есть процесс и результат социальной коммуникации.

Материальный же, подлежащий позитивистскому анализу аспект этой ре альности будет в дальнейшем обозначаться как "преступность в объектив ном понимании", "реальная преступность", "материальные аспекты крими нальной действительности", "инцидентность и превалентность уголовно наказуемых или криминализуемых деяний или поведения", "действитель ная ситуация с безопасностью и развитием преступности" и т. д. 36.

1.3.2. Зависимость интерпретации статистических данных о преступ ности от специфики конкретного предмета исследования и поста новки исследовательской задачи Статистические данные о безопасности не могут рассматриваться в качест ве, какого бы то ни было, хоть и искаженного, отражения объективно по нимаемой ситуации и ее развития. Они представляют собой конструкт, в высшей степени независимый от реальной инцидентности и превалентно сти уголовно наказуемых деяний: продукт коммуникации о безопасности, возникающий под мощными субъективными воздействиями со стороны участвующих в этой коммуникации лиц и учреждений.

Что же касается обращения со статистикой, следует избегать двух крайностей:

- Первая крайность состоит в ее реификации. При этом она, вопреки уже прочно устоявшемуся скепсису и твердо установленному факту ее нере презентативности для "реальных" отношений, используется для подтвер ждения либо опровержения гипотез об объективно понимаемых ситуаци ях и процессах. Примером может послужить дискуссия о так называемой преступности иностранцев в ФРГ, причем статистические данные исполь зуются с обеих сторон баррикады как аргумент либо в пользу, либо в оп С точки зрения конструктивизма все это - фиктивные понятия, обозначающие неви димую и, собственно говоря, несуществующую реальность.

Понятийно-методические вопросы ровержение тезиса о более высокой криминальной активности иностран цев (ср. PFEIFFER 1995: 1).

- Противоположная крайность состоит в отрицании какой бы то ни было возможности суждения на основании статистических данных о прева лентности и инцидентности объективно понимаемой преступности и тен денциях ее развития.

В основе данной работы лежит представление о случайной (контингент ной) связи между статистическими картинами безопасности и ее объектив но понимаемыми состояниями. Это означает, что даже возможно более полный учет и контроль "искажающих факторов" 37 не открывает возмож ности заключения о "состояниях" на основании статистической картины.

Вместо разработки общих, всеобъемлющих моделей взаимоотношения между "картинами" и "состояниями" либо же априорного исключения ка ких бы то ни было взаимосвязей между ними имеет смысл рассмотрение каждого конкретного случая на основе его специфики, дающей основания для ad hoc решений. Если речь идет о статистических данных о преступно сти, для каждой фазы роста или снижения следует выявить факторы, кото рые с достаточной степенью правдоподобия можно считать ответственны ми за такое ее развитие. Иной раз это могут быть и "объективные" измене ния в состоянии (без-)опасности, что опять же не означает, что такие изме нения стоят за каждым частным случаем взлета или падения уровня пре ступности 38.

Задача усматривается не в развитии или рецепции общей теории о том, что может и чего не может сказать статистика. Работая со статистиче скими данными, приходится удовлетвориться далеко не всегда имеющей место возможностью ad hoc суждения о том, что говорят и чего не говорят конкретные (привязанные к определенному предметному, институцио нальному, пространственно-временному контексту) статистические дан ные. Причем суждение это всегда будет иметь форму лишь более или ме Само понятие "искажающий фактор" представляется лишенным смысла. (Без )опасность, которая рассматривается не как предмет процесса коммуникации, а как его продукт, возникает лишь в ходе этих процессов, как и "искажающие факторы". В таком случае остается непонятным, что же должно или может "искажаться" - не объ ективные ли состояния (без-)опасности? Или за пределами статистики существует иной, лучший доступ к этим самым состояниям или же "менее искаженная" инфор мация о них (скажем, виктимологические данные), которую можно сравнивать с "более искаженной" и тем самым использовать как критерий для оценки искажений?

Статистический уровень может оставаться на месте при изменении реального со стояния преступности. Более того, возможен рост уровня при снижении действи тельной преступности и vice versa - единого правила на этот счет не существует.

Взаимосвязь между двумя переменными может иметь место только как частный слу чай (как порядок есть частный случай хаоса). Для выявления, имеет ли она место в конкретной ситуации, нет общих правил либо критериев.

Позитивизм и конструктивизм нее правдоподобного предположения;

полная его доказуемость исключена в принципе даже в более или менее очевидных случаях (например, в случае роста уровня учтенной преступности в результате более полного ее учета после реорганизации МВД СССР в 1983 г.). В общей теории речь идет ско рее о потенциальных возможностях - в каких-то случаях динамический ряд статистических данных отражает реальное развитие, в других - развитие готовности населения к обращению в полицию;

в каких-то случаях - изме нения в уголовном законодательстве или практике правоприменения и ох раны общественного порядка;

либо же любое сочетание из названных тен денций. В конкретном же анализе речь идет об актуализованной возмож ности - здесь имеет место изменение реальной частоты деяний, там - изме нение готовности к обращению в полицию, в третьем случае не исключены обе возможности. Правдоподобие того или иного объяснительного вариан та определяется анализом институционального и общесоциального контек ста, в котором генерированы соответствующие данные.

"Решение вопроса о (не-)релевантности объяснительных парадигм на основе специфики конкретных случаев" (нем.: fallspezifische /Ir /Relevanz) означает, прежде всего, что любые теоретические представления о генезисе статистических данных - даже самые логически правдоподоб ные и подтвержденные на достаточно большом числе эмпирических случа ев - могут оказаться совершенно нерелевантными для дальнейших случа ев 39. Если же такими представлениями руководствуются вне зависимости от специфики рассматриваемых проблем и случаев, это означает столь же некритичное обращение с теориями, каким в свое время было нерефлек сивное обращение со статистическими материалами. На место "статисти ческих" мифов приходят мифы теоретические.

1.3.3. Статистика преступности как официальная концепция (без )опасности и ее двойственная функциональная направленность:

нагнетание паники и демонстрация достижений В зависимости от политической конъюнктуры, в производстве статистиче ских данных о (без-)опасности может преобладать "пугающая" либо "успо Речь идет о релевантности не только эмпирических доказательств, но и теоретиче ских подходов. Высказанный выше скепсис в отношении дискуссии о преступности иностранцев основан как раз на том, что нет ни фактов, ни серьезных теорий, спо собных хотя бы в виде намека дать положительный либо отрицательный ответ на традиционный вопрос данной дискуссии: выше ли криминальная активность ино странцев или граждан данной страны. Элементарный факт, что сравниваемые груп пы с совершенно различными структурами легальных и нелегальных возможностей задействованы в качественно различных и количественно несравнимых сферах пре ступной деятельности, показывает абсурдность всей дискуссии по данному вопросу.

Однако порой полемический азарт либо заинтересованность в продолжении дискус сии оказываются способными заглушить голос рассудка.

Понятийно-методические вопросы каивающая" тенденция 40. Складывается общее впечатление, что вопрос о дискриминирующих (институциональных и политических) факторах, пре допределяющих доминирование той или иной из названных противопо ложных тенденций, не получил в криминологии заслуживающего внима ния и систематического рассмотрения.

С одной стороны, и без глубокого научного анализа достаточно яс но, почему в советский период преобладала "успокаивающая" тенденция, и почему она вновь возобладала в постперестроечный период (ГИЛИНСКИЙ 2000: 140-154). Она находила проявление в практике массовой нерегистра ции преступлений. В основе этой практики лежала привязка оценки работы органов внутренних дел к показателю раскрываемости. Применение со мнительных показателей было продиктовано стремлением руководства от ветственных за безопасность органов к демонстрации хотя бы мнимых ус пехов при отсутствии реальных достижений 41. Это стремление очень ло гично вписывается в заинтересованность политических и экономических элит в сокрытии дефектов той общественной системы, к условиям которой они приспособились и на которой они паразитируют;

в недопущении от крытого общественного обсуждения этих дефектов и собственной бездар ности в построении социалистического общества, или, скажем, рыночной экономики. Систематический анализ проявлений обратной тенденции, скажем, в период кампании по наведению порядка в МВД в 1983 г. или в период моды на "открытие проблем" в годы перестройки, отсутствует. Во прос о глубинной структурной и институциональной подоплеке периоди ческих изменений конъюнктуры на представление информации о состоя нии (без-)опасности и прочих проблемных аспектов не просто остается от крытым, но до сих пор еще и не поставлен.

Тенденция к драматизации проблем (без-)опасности подверглась очень тщательному критическому рассмотрению в криминологии стран Западной Европы и Северной Америки. По всей видимости, аналитики единодушно считают эту тенденцию преобладающей. "Опровергающая криминология" (SACK 1996), будучи традиционно в оппозиции к офици альным источникам - "генераторам страхов", - неустанно стремится пока зать, что ситуация далеко не столь безнадежна, как показывают эти источ ники. Противоположная тенденция к сокрытию и игнорированию проблем В качестве частного случая мыслима также тенденция к "честному" или "соответст вующему действительности" представлению ситуации. При этом возникает лишь вопрос, что же понимать под "действительностью", отличной от способов ее пред ставления и деятельности по ее представлению и представляемой "честным" либо же "искажающим" образом? (см. разделы 1.3.1. и 1.3.2.).

Следует отметить, что проблема показателей эффективности или критериев оценки работы полиции далека от своего решения во всем мире (SKOGAN & HARNETT 1997:

67).

Позитивизм и конструктивизм и их истинного масштаба, демонстрации мнимых успехов в их решении в качестве криминологической темы далеко не так популярна. Ее существо вание в достаточно широких масштабах удостоверяется лишь отдельными наблюдениями (BAER & CHAMBLISS 1997;

SKOGAN & HARNETT 1997: 26).

Вопрос состоит в том, почему наблюдения данной тенденции остаются ис ключениями, в то время, как наблюдения обратной тенденции характери зуются массовидностью (полная противоположность ситуации в России и российской криминологии)? Почему авторы труда о "полицейском управ лении кризисом" посвящают многие главы описанию такого управления с помощью драматизации состояния (без-)опасности и нагнетания мораль ной паники, и лишь один небольшой отрывок - описанию последующих статистических манипуляций с целью успокоения общественности и убеж дения ее в том, что принятые полицейские меры возымели воздействие (т.

е. последующей фазе управления кризисом силовыми методами - HALL ET AL. 1978)?

Фиксация на одной из противоположных тенденций либо является криминологическим артефактом, либо связана с достаточно устойчивой заинтересованностью официальных лиц и организаций в бомбардировке общественности соответствующими (в России - "успокаивающими", в странах Европы и Америки - драматизирующими) диагнозами и прогноза ми. В обоих случаях эта заинтересованность вполне может определяться специфическими критериями распределения ресурсов. О советско российском варианте речь пойдет ниже, "западный" же может быть упро щенно представлен следующим образом: чем более угрожающей является или показывается ситуация в чьей-либо географической или институцио нальной сфере ответственности, тем более обильное ресурсное снабжение можно ожидать с целью улучшения данной ситуации. Гонка бюрократиче ских инстанций за расширением легитимационного базиса собственной деятельности и, соответственно, ресурсного снабжения, имеет следствием перепроизводство "угрожающих сценариев" (CREMER-SCHAEFER 1993: f.).

Помимо институционального, можно предположить существование политического интереса в драматизирующем представлении состояния (без-)опасности. Такое представление хорошо отвечает логике и потребно стям выборных кампаний (KRASMANN et al.. 1993;

LEHNE 1994;

этот вопрос подробно рассматривается в одной из последующих глав данной работы).

Политики получают от полиции желаемые "угрозные" статистиче ские диагнозы;

собственный интерес полиции в таких диагнозах свя зан с распределением ресурсов по принципу "чем хуже, тем больше".

Некоторые наблюдения и комментарии по поводу текущих струк турных сдвигов в сфере контроля над преступностью дают основания ожи дать если не смену данной тенденции, то, по крайней мере, некоторое Понятийно-методические вопросы смягчение ее за счет усиления противоположной. Суть этих сдвигов со ставляет прогрессирующее утверждение принципов рыночной экономики в качестве структурных основ и критериев деятельности уголовной юсти ции и служб безопасности. В сфере государственной службы это утвер ждение происходит в форме так называемого "маркирования образцов" (англ. - bench marking;

ориентация на "лучшую практику" и "ведущих по отрасли" - KEIL 1998: 518;

в качестве образца в криминал-политической отрасли при этом превозносится полиция Нью-Йорка). По мере распро странения этой ориентации следует ожидать смещения критериев распре деления ресурсов в пользу показателей эффективности и успешности. Уп рощенно это смещение можно представить следующим образом: расшире ние легитимационного и ресурсного базиса добиваются не те, кто может показать ситуацию в подведомственной сфере как более проблемную, а те, кто более эффективен и успешен либо же может представить себя таковым перед лицом общественности и вышестоящих инстанций.

Переориентации ответственных за безопасность бюрократических структур на производство "успешных историй" (англ.: success stories) до полнительно благоприятствует изменившаяся политическая конъюнктура, характеризуемая теперь преобладанием спроса на "успокаивающие" дан ные. Это изменение, возможно, объясняется появлением относительно но вой доктрины в области криминал-политики, с недавних пор провозгла сившей страх перед преступностью самостоятельным своим предметом (BOERS 1991: 22-24). В какой-то степени это напоминает об идеологиче ских функциях обеспечения безопасности в Советском Союзе. К этим функциям относилось предоставление (действительных или мнимых) эм пирических свидетельств в пользу прогноза об отмирании преступности, а значит, и "успокоение" население (BIENKOWSKA 1991: 44). Данная аналогия должна бы послужить поводом для раздумий, поскольку советская инфор мационная политика находилась в явной взаимосвязи с глубоким систем ным кризисом, охватившем политическую, экономическую и социальную сферы общества - как же теперь следует интерпретировать триумф анало гичных тенденций на Западе?

Один из аспектов логики, стоящей за переходом "от войны с пре ступностью к войне со страхом перед преступностью" можно представить себе следующим образом. Несколько десятилетий систематических усилий по возбуждению так называемого "проблемного осознания преступности" (BOERS 1991: 161) с помощью угрозных прогнозов и диагнозов приносят теперь как ожидаемые, так и неожиданные результаты. К первым из них относится вклад в легитимацию консервативного развития в области кри минал-политики перед лицом демократической общественности. Тема внутренней безопасности имеет возрастающий политический вес, на долю ответственных за нее инстанций достается все больше экономического и Позитивизм и конструктивизм прочего капитала. Однако ряд побочных эффектов тенденции к драматиза ции может оказаться дисфункциональным или контрапродуктивным с точ ки зрения интересов и ожиданий политических элит. Достаточно долго осуществлялась карательно-популистская политика права и порядка (англ.: Law & Order), включающая принятие жестких мер и демонтаж га рантий правового и социального государства. Ожидаемого и обещанного повышения уровня безопасности это, естественно, не принесло. Такого по вышения не может быть, поскольку принятые меры "волюциональной криминал-политики" ни в коей мере не затрагивают структурных основ проблематики, на решение которой они якобы направлены (SCHEINGOLD 1991: 166 ff.). В перспективе такая ситуация может привести к ощущению "проигрываемой войны" (особо невыносимому в контексте преобладаю щей в США ментальности - ср. BEST 1999: 148 ff.), и разочарованию по по воду бессилия конкретного правительства либо же политики в целом.

В деле повышения уровня субъективной безопасности граждан более чем скромны также и успехи технократического управления рисками, рав но как и превентивных мер на коммунальном уровне (BOERS 1991: 130 ff.).

Приобретенный за счет демонстрации усилий по обеспечению внутренней безопасности политический капитал грозит быть утраченным, если эти усилия в длительной перспективе не приносят видимых результатов. Про должение односторонней тенденции драматизирующего представления си туации способно в таком случае лишь усилить нежелательные эффекты де легитимирующего характера. Из этого возникает политический интерес в противодействии названной тенденции. В конце концов, политика права и порядка должна принести результаты, будь то реальные или мнимые. В си лу этого "истории успеха" получают, наконец, более благоприятную поли тическую конъюнктуру, нежели "диагнозы угрожающего характера".

Как когда-то в Советском Союзе, "должны быть представлены эмпи рические доказательства отмирания преступности, и успокоение населения соответствует этой идеологической установке" (см. выше). Этот новый идеологический заказ должен быть тем более четко и недвусмысленно сформулирован, что драматизирующая тенденция весьма прочно укорени лась в информационной политике занятых вопросами безопасности инду стриальных и бюрократических структур. Без решительного противодей ствия сложившимся стереотипам, инерция практической деятельности бу дет по прежнему способствовать отбору и представлению общественности негативной информации по вопросам внутренней безопасности. Прекрас ной иллюстрацией утверждения противоположной тенденции в статисти ческом учете преступности могут послужить изощренные методы укрытия преступлений от регистрации советской и российской милицией (ГИЛИН СКИЙ 1995б). Подобного рода трюки были описаны и в иных социальных контекстах - например, как жонглирование категориями уголовной стати Понятийно-методические вопросы стики "рывковое преступление", "разбойное ограбление" и "кража" в пери од вспыхнувшей в 1972-73 гг. в Великобритании моральной паники по по воду "хулиганских нападений". Игры со статистикой при этом были со вершенно очевидным образом направлены на демонстрацию успешности мер, принятых против таких нападений:

"В этом году наблюдалось резкое снижение уровня разбойных и хулиган ских нападений. 'Рывковые кражи' последовали этой тенденции. Однако же значительно повысился уровень 'краж у отдельных лиц' (например, 'карма нных' краж). Как объяснить эти противоположные тенденции? С учетом неопределенности этих категорий и неспособности публично сформулиро вать критерии их различения, не лишена правдоподобия некая догадка - без всякой необходимости подозревать заговор можно предположить, что про исшествия, воспринимаемые и классифицируемые как 'хулиганские нападения' в 1972 г. совершенно по-иному воспринимались и классифици ровались в 1973 г. - скажем, как более тривиальные случаи карманных краж. Такое селективное восприятие, сопровождаемое снижением стати стического уровня 'хулиганских нападений', определенно оправдало бы задним числом принятые меры по усилению контроля" (HALL ET AL. 1978:

15).

Из этих соображений вытекает вопрос о природе наблюдавшегося в недав нем прошлом "американского чуда в области обеспечения безопасности".

Вопрос этот состоит в том, в какой степени успешные результаты осуще ствления новых полицейских стратегий в некоторых крупных городах США ("нулевой терпимости" в Нью-Йорке или же взаимодействия поли ции с населением), давшие основания для "осторожно-оптимистических оценок ХАРНЕТТ И СКОГАНА" (SKOGAN & HARNETT 1997: 246), отражают действительное повышение уровня безопасности, и в какой мере они пред ставляют "косметическое улучшение картины с помощью учетно статистических манипуляций". В пользу последнего предположения свиде тельствуют описанные БАЕР И ЧЕМБЛИССОМ (BAER & CHAMBLISS 1997: 92 f.) практики нерегистрации преступлений американской полицией - эти прак тики выглядят как точное воспроизведение соответствующей практики со ветско-российской милиции, показанной ГИЛИНСКИМ (1995б).

Переход от "войны с преступностью" к "войне со страхом перед пре ступностью" маркирует радикальный поворот криминал-политики в кон сервативно-технократическое русло. В рамках этого поворота происходит переориентация официальной коммуникации по вопросам безопасности от драматизирующей к "успокаивающей" модальности. Необходимые поли тикам в качестве средства легитимации "истории успеха" с готовно стью конструируются и подаются полицией, которая имеет в этом и собственный интерес, связанный с распределением ресурсов.

Статистические данные о преступности можно рассматривать в пер вую очередь как информацию, допускающую некоторые выводы о соци Позитивизм и конструктивизм альной реальности процессов сбора и конструирования этих данных. В та ком случае, одностороннее выделение драматизирующей тенденции равно значно усечению предмета исследования. В действительности, конструк ция уголовной статистики всегда включает в себя обе противоположные, драматизирующую и успокаивающую - тенденции в различных, зависящих от текущей политической конъюнктуры, пропорциях.

2. Развитие статистически зарегистрированной пре ступности - аспект внутренней безопасности в кон тексте реального и постсоциализма Хоть преступность и статистические данные о ней представляют собой предмет данной главы, это отнюдь не означает ограничения столь узкими предметными рамками. Собственную цель можно определить скорее как анализ общества;

объектом является развитие советского и постсоветского общества в течение 50-летнего периода. В качестве "реально социалистического" это общество обозначается здесь, исходя из чисто но миналистических соображений: с целью дать название пути развития, аль тернативного доминирующему на сегодняшний день в глобальном мас штабе. Апологию основных характерных черт этого последнего представ ляет собой теория модернизации, и в авангарде его идут в первую очередь так называемые "индустриально развитые" страны 42. Некоторые характе ристики его, имеющие отношение к внутренней безопасности, будут рас смотрены в четвертой главе.

2.1. Аналитическая задача и метод: советское общество как предмет исследования, статистика преступности как ис точник информации о нем 2.1.1. Понятия реального и постсоциализма 2.1.1.1. Реальный социализм Термин "реальный социализм" не должен создать впечатления, что речь идет о воплощении в реальность идей социализма. Самоопределение об щества как социалистическое еще не есть основание для того, чтобы ви деть в его социальной практике одну из бесконечно многих форм социа лизма, находящегося в перманентном процессе контингентного переопре деления самое себя: об обществе следует судить не по словам, а по делам его (об этом более подробно речь пойдет в четвертой главе, касательно Теория модернизации являет собой аналогию апологии советского общества - так называемому "научному коммунизму". В этой социально- и исторически философской дисциплине конститутивные признаки социализма представлялись столь же апологетическим образом, с выпячиванием действительных и мнимых пре имуществ и отсутствием какой-либо рефлексии по поводу системных проблем. При этом советское общество представлялось "прообразом будущего для всего человече ства" - аналогично представляет теория модернизации "демократии западного об разца".

Советское общество и статистика преступности контингентности понятий демократии и правового государства). Исполь зуемое здесь понятие имеет целью скорее подчеркнуть различие между нормативной идеей социализма и ее воплощением в жизнь в советском обществе. Последнее рассматривается лишь как частичное осуществление социалистической концепции. Последняя находила реальное воплощение в жизни общества с переменным успехом - то более, то менее аутентично, с большими или меньшими отклонениями от нормативных принципов.

Как бы то ни было, социалистические принципы равенства и коллек тивизма играли в оформлении социальных отношений относительно боль шую роль, подчас 'большую, чем хотелось бы. Альтернативные ценности свободы и индивидуализма не были, правда, совершенно чуждыми поня тиями, однако роль их в оформлении социальной жизни, включая полити ческие, экономические и прочие ее аспекты, была значительно более скромной, чем эти ценности заслуживали. Противоположным является со отношение ценностей и их значения в альтернативной общественной сис теме и ее нормативной концепции. Социалистические ценности отнюдь не чужды ей, однако, играют менее значительную роль - либерально индивидуалистические же ценности вознесены на недосягаемую высоту.

Таким образом, в общих чертах, понимается в данной работе различие ме жду двумя системами 43.

Социалистические идеи можно рассматривать как рефлексию на уста новившиеся до попытки их реализации формы общества, определявшие себя главным образом на основе таких понятий как конкуренция, частная собственность, рыночная экономика и т. п. И то общество, которое здесь определяется как реально-социалистическое, даже в первом приближении не сумело уйти из-под действительного или воображаемого давления об стоятельств и навязываемых ими приоритетов, лежащих в основе выше упомянутых принципов "старого мира" и устоявшихся общественных форм. Также, как и системный конкурент, оно было фиксировано на по вышении производительности и экономической мощи, которое предпола гали и пытались достичь лишь несколько иными способами 44.

В конкретных случаях обе системы могут демонстрировать или более уравновешен ное соотношение, или же деформацию в отношениях между "доминантными" и "по давленными" принципами. Какой-либо точной и объективной меры определения равновесия, правда, не существует. В отношении капиталистической альтернативы можно, однако, достаточно уверенно утверждать, что ФРГ находится ближе к со стоянию равновесия нежели, скажем, США. И с полной уверенностью - что сталин ский режим являл собой пример куда большего неравновесия, нежели установив шаяся после него форма политического режима.

В частности, ВЛАДИМИР ЛЕНИН сводил вопрос об исходе конкуренции двух систем к вопросу о том, которая из них сумеет достичь более высокой производительности в долговременной перспективе.

При этом он вступил в игру на поле противника и по диктуемым им правилам. Однако же, перед лицом принявшего форму военного про Преступность в эпоху реального и постсоциализма Эти "иные способы" предполагали, помимо прочего, попытку воз можно более полного выключения рыночных механизмов, которыми до тех пор стимулировались индивидуальные достижения и в некоторой сте пени приводились в равновесие спрос и предложение. С "выключением рынка" было взаимосвязано подавление процессов социальной дифферен циации, которые теорией модернизации рассматриваются как основной мотор цивилизационного процесса (JOAS 2000: 67). Из идеологических со ображений была провозглашена цель приоритетного устранения некото рых, воспринимаемых как негативные, аспектов дифференциации вроде угнетения, антагонистических отношений между классами и эксцессов ма териального неравенства. Тут же в полной своей наготе и обнаружился тот факт, что негативные аспекты определенной тенденции развития, обла дающей мощным потенциалом самовоспроизводства, не могут быть отде лены от ее позитивных аспектов как зерна от плевел. Действительное уст ранение антагонистических отношений требовало куда более глубоких корректур в отношении устоявшейся в течение веков гегемонии экономи ческих мотивов в оформлении политического действия и общественного развития. В свою очередь, это потребовало бы принести в жертву или зна чительно умерить геополитические амбиции, на обслуживание которых транжирилась все возрастающая доля национальных ресурсов и которыми, собственно, и был в значительной части обусловлен императив повышения эффективности и модернизации экономики (в числе прочего, "гулаговски ми" методами).

Нашей целью, однако, не является выяснение того, что было сделано неправильно, и что могло бы быть сделано лучше. Возможно, что как раз в противоположность выше высказанному тезису, не следовало так ради кально отклоняться от установившихся форм и наезженных путей развития общества (насколько здесь вообще адекватны выражения "следовало бы", "нужно было" и т. п., как будто речь идет о поддающемся контролю уста новлении пропорций старого с новым - процессе аптечно-рецептурного типа). Действительно, демонтаж старого был излишне усердным и по спешным, и в меру этого излишества дисфункциональным. С другой сто роны и в других аспектах он был половинчатым, оставаясь декларацией намерений и идеологической фикцией. При этом написанное на знаменах тивостояния или вызова со стороны противника "принуждения к модернизации" он и не имел иного выбора. Другой вопрос состоит в том, насколько охотно "вражеские" правила игры были приняты и сделаны своими помимо и сверх обусловленности действительным давлением обстоятельств. При этом влиятельные круги в Советском Союзе играли в гонку вооружений в отрыве от реальных угроз, руководимые исклю чительно индивидуально- и корпоративно-эгоистическими мотивами, и зачастую более азартно, нежели навязавшие эту гонку и постоянно сохранявшие инициативу в ней круги на Западе.

Советское общество и статистика преступности расставание с эксплуататорскими социальными отношениями произошло в гораздо более скромном объеме, нежели это планировалось.

При всем при том плановая экономика и доминантная роль коллекти вистских ценностей и принципов организации жизни общества относились к признакам реально-социалистического общества, конституирующим его идентичность. С помощью и на основе этих признаков оно не только опре деляло свое место в дефиниционном пространстве. Выражаясь образно, можно говорить о конденсации "дефиниционной" специфики в самостоя тельную социальную реальность, находящую проявление в социально структурной и экономической организации. Особенности организации по литической, обозначаемые понятием диктатуры государственного или то талитарного социализма (в отличие от формально-демократической рес публики), менее значимы для реализации программы данного исследова ния. Здесь представляется уместным напомнить, что эта программа на правлена на анализ влияния экономического развития на ряд аспектов внутренней безопасности в различных социальных контекстах.

"Контексты" или общественные системы рассматриваются здесь именно как различные и альтернативные, а не лучшие или худшие с нор мативной точки зрения. Каждый из них плох и хорош по-своему - собст венную позицию можно обозначить до неприличия плоской формулой: и индивидуалистически-рыночная система и ее коллективистски-плановая альтернатива имеют свои преимущества и свои недостатки. Точный баланс тех и других не подсчитан и не будет никогда подсчитан, так как неизбеж но найдется точка зрения, с которой даже "очевидные и несомненные" преимущества предстанут как раз таки недостатками, а изобретения объек тивного критерия не предвидится. Так что подведение окончательного и общезначимого баланса представляется делом не только бесполезным, но и чреватым повышением конфликтности и развитием нервно-психических заболеваний. Явился ли таким балансом вердикт истории, когда капитали стическая система загнала свою альтернативу в угол гонкой вооружения и не то победила, не то пережила ее - вопрос спорный, и ответ на него так же зависит от точки зрения, как и реестр преимуществ и недостатков. Собст венные соображения по этому вопросу, однако, в изобилии будут приведе ны в ходе дальнейшего повествования.

Реально-социалистическое общество и его постсоциалистическое раз витие рассматривается в ходе этого дальнейшего повествования безотно сительно к упомянутой выше, нормативно перенасыщенной "научно" коммунистической концепции этого общества. Равным образом нельзя ска зать, чтобы в основу анализа была положена какая-либо иная, более или менее полная концепция социалистического общества и его "посткомму нистической" трансформации. Разработка такой концепции не ставится це лью, и, кроме того, цель эта представляется до сих пор никем и нигде не Преступность в эпоху реального и постсоциализма достигнутой и принципиально недостижимой. Речь может идти лишь о част(ич)ных концепциях, и в качестве таковых рассматриваются все акту ально реализованные и потенциально реализуемые теоретические модели.

Рассмотрение имеющихся в наличии моделей также не входит в круг задач данной работы - это было бы темой самостоятельного исследования.

За исключением приведенных выше тезисов предельно общего характера, предстоящему анализу не предпосылаются какие-либо концептуальные представления о реально-социалистическом обществе. Концептуальное проникновение в его реальность, носящее не более чем точечный характер, должно будет осуществляться в ходе и результате самого анализа. При этом избрана аналитическая перспектива или точка зрения, привлекающая внимание к тем аспектам реального социализма, которые нынче преиму щественно остаются вне поля зрения. Игнорирование их объясняется, в свою очередь, приверженностью ряду представляющихся самоочевидными аксиоматических истин, которые способствуют внесению скорее неясно сти, нежели ясности в отношении предмета.

Одна из таких истин состоит в постулируемом превосходства и без альтернативности цивилизационного варианта развития, обозначаемого как "западный" или "западноевропейско-североамериканский". В своей яв ной, идеально-типической форме такие представления редко встречаются в научной коммуникации (шедевры относительно конца истории автором не относятся к научной коммуникации), в имплицитной же форме они оказы вают существенное (де-)формирующее влияние на научные взгляды и по зиции. При этом они представляют альтернативные формы развития как неполноценные в той степени, в которой они не воспроизводят типичные для западного "образца" цивилизационные признаки. В этом тезисе о пре восходстве обращает на себя внимание явный дефицит амбивалентного мышления. Он не учитывает как теневых сторон западной цивилизации, так и меньшую пораженность "не(до)цивилизованных обществ" цивилиза ционными болезнями. Еще менее этот идеологически предвзятый и про никнутый (бес)культурным высокомерием тезис позволяет узреть дости жения и преимущества альтернативных культур и форм организации соци альной жизни - в том числе тех, которые были характерны для реально социалистического общества.

Столь же безосновательным представляется "тезис о недостаточно сти и неполной нормальности". Он основан, во-первых, на представлении о некоем "нормальном" пути развития или прогресса, в авангарде которого движутся именно западные общества. Во-вторых, альтернативные пути рассматриваются не как полноценные в собственной самобытности и в чем-то превосходящие западный "образец", а как дефицитарные, уродли вые, отклоняющиеся и недоразвитые варианты этого образца. Если при этом нормализация в соответствии с западными стандартами представля Советское общество и статистика преступности ется негарантированной или даже невозможной, это является предметом сожаления и рассматривается не в связи с недостатками стандартов, а с де фектами подлежащих нормализации обществ. Плохи не рынок и демокра тия (и даже не марксизм и социализм) - плохи те конкретные люди и обще ства, которые не могут "по-человечески" воплотить все это в жизнь. Во площение же рассматривается как однозначно желательный и в принципе возможный вариант развития.

2.1.1.2. Постсоциализм С конвенциональной точки зрения постсоциалистические общества вос принимаются как пребывающие в "догоняющем" процессе: "...реформы ГОРБАЧЕВА направлены на наверстание упущенного..." (HABERMAS 1990:

85;

далее речь идет о "вялотекущей ассимиляции в западную модель" - там же: 162). Уровень развития этих обществ, соответственно, измеряется сте пенью приближения к западным масштабам, в частности, прогрессу во внедрении рыночной экономики и реальной демократии. Естественным образом общества рассматриваются как отсталые и "неудачливые" в той мере, в которой они не демонстрируют успехов в проведении рыночных и демократических реформ, а также прерывания преемственности с социали стическим прошлым. Последнее означает, что прежние институциональ ные и культурные структуры, образцы мышления и поведения, а также персонифицирующие эти образцы лица недостаточно быстро устраняются с пути в светлое капиталистическое будущее.

В данной работе, построенной на основе тезиса о "различности" (нем.:

Differenzhypothese) тезисы "недостаточности" и "субнормальности" отвер гаются полностью и безусловно. Социалистическое прошлое рассматрива ется не как "тупиковый" или "ошибочный" путь, а в качестве альтернатив ной линии развития со своими преимуществами и недостатками (см. вы ше). Кроме этого, концепция догоняющей модернизации представляется малопригодной для осмысления как должного, так и сущего, поскольку со держит не очень тонкие импликации, в принципе требующие доказа тельств, предложением которых она себя отнюдь не утруждает. В частно сти, предполагается, что постсоциалистические общества могут, должны и хотят "догнать" индустриально развитые страны и соответственно исчер пать свое цивилизационное отставание (JOAS 2000: 67). В данной работе эта догоняющая перспектива отрицается во всех трех модальностях - воз можности, долженствования и хотения. Более того, в качестве тупиковых путей и заблуждений рассматриваются как раз прежние и нынешние по пытки, догнать и перегнать Запад в экономическом, военном или каком либо еще отношении. Такие попытки представляются одним из факторов катастрофичности в развитии общества, будь то в обличье тоталитарных режимов или бессмысленных и жестоких русских бунтов.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма Вышесказанное предполагает модификацию тезиса о преемственно сти. Возможно, не всякое ее прерывание следует оценивать позитивно, равно как и не все остатки прежней системы - негативно. Отсюда возможна интерпретация и сохранения некоторых старых структур, а также опреде ленной резистентности (эффектов неприятия и отторжения) в отношении "прогресса" в качестве показателей успеха. На предельно абстрактном уровне оптимальную формулу трансформации можно определить как кон тролируемый, взвешенный, дифференцированный и осторожный демонтаж или же перестройку старого - это одна сторона медали. С другой стороны, нормативно желательным представляется столь же дифференцированное внедрение нового. Некритическое же внедрение новой системы по запад ным рецептам, проектам и выкройкам наряду с поспешным и огульным разрушением старой системы являет собой процесс ни в коей мере не оп тимального характера. С одной стороны, при этом никак не удается вне дрить именно то, что следовало бы внедрить. С другой стороны не демон тируется именно то, что надлежит демонтировать. Соотношение между традицией и инновацией оформляется, таким образом, в виде уродливого сочетания негативных аспектов старого и нового. Неудачи и неблагопри ятное протекание рыночной реформы и демократизации обусловлены не только недостаточностью усилий по их осуществлению (хотя и этого нель зя отрицать), но и бездумностью и чрезмерным усердием в их проведении.

Этой точке зрения, отвергающей некоторые конвенциональные пред ставления, отдается предпочтение и значение отправной точки предлагае мого анализа не в силу ее преимуществ или же большей правильности в сравнении с перспективой, выдержанной в духе теории модернизации.

Просто последняя, по всей видимости, отслужила свое и в качестве теоре тической конструкции и в качестве руководства к практическому дейст вию. Вряд ли от нее можно ожидать еще какого-либо приращения знаний или же импульсов к разработке перспективных реформаторских подходов.

Преобладание ее имеет следствием лишь дальнейшее нагромождение ком ментариев, состоящих в тривиальном перечислении недостатков и диспро порций трансформационных обществ. В лучшем случае предлагаются не которые причинно-следственные модели, тавтологические представляю щие одни из перечисленных недостатков в качестве причины других и vice versa. Сначала мы читаем, что коррумпированность препятствует установ лению "хорошей управляемости" (англ.: good governance);

добравшись же до следующей страницы, узнаем, что, оказывается, отсутствие хорошей управляемости исключает эффективную борьбу с коррупцией (LUCHTERHAND 1999: 1118 f.). Эта свежая истина, открывает, конечно, глаза на путь преодоления названных дефектов - остается лишь удивляться, как это они до сих пор еще существуют при наличии столь мудрого диагноза.

Однако же она великодушно не замечает проявлений некоторой противо Советское общество и статистика преступности речивости в пропагандируемой стратегии модернизации, придавая им, оче видно, маргинальное значение. Речь идет, скажем, о препятствиях, созда ваемых маркетизацией и приватизацией на пути к восстановлению "хоро шего управления" 45.

Концепции, построенные на основе теории модернизации, не отвер гаются в целом. Они внесли свой вклад в понимание и объяснение транс формации, однако при этом имело место некоторое превышение их амби ций над теоретической и эмпирической базой - по всей видимости, мы имеем дело с явлением, определяемым ЛУМАННОМ как концептуальная инфляция (LUHMANN 1999: 382 и далее): концепция номинально претен дует на объяснение большего, чем может объяснить реально. Если такого рода относительная или частная концепция получает абсолютный статус, рождается догматическая система с претензией на гегемонию. Такого рода монополистическую претензию и заявляет сегодня наиболее громко имен но теория модернизации. Предлагаемая же работа имеет целью вклад в де монополизацию посредством разработки альтернативных или "конкури рующих" тезисов. Эти тезисы, в свою очередь, предлагаются без какой либо претензии на монополию или же на полную дискредитацию теории модернизации, что не только не нужно, но и невозможно. Речь идет лишь о понимании и объяснении некоторых частных аспектов постсоциалистиче ской трансформации - именно тех, понимание и объяснение которых ско рее затрудняется, нежели облегчается конвенциональными "истинами" о социализме, практически сданными в утиль и затем обретшими вторую жизнь (да еще какую!) с его крушением (JOAS 2000: 67). Поскольку эти "ба зисные истины" приобретают аксиоматический, само собой разумеющий ся характер, усомниться в них и подойти к ним критически представляется почетной обязанностью и священным (само собой разумеющимся) дол гом социальной науки.

2.1.2. Представление и интерпретация статистических данных о пре ступности Представленными выше аналитическими намерениями определяется спо соб структурирования и оформления предлагаемого ниже анализа стати стически учтенной преступности как одного из частных аспектов внутрен ней безопасности в условиях реального и постсоциализма. При этом пред полагается проследить развитие уровня преступности на протяжении 50 летнего отрезка времени без какого-либо учета региональной специфики Это противоречие проявляет себя не только на Востоке - недаром и на Западе так часто говорится о "давлении обстоятельств", препятствующем осуществлению соци альных и экологических мер в виду угрозы снижения инвестиционной привлека тельности. Когда приоритетом является сохранение макияжа, мыться, конечно, не следует.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма или более детального рассмотрения динамики уровня по отдельным делик там и их группам. Более детальный или дифференцированный анализ предложен уже в ряде исследований, данными которых предполагается воспользоваться и в данной работе;

в первую очередь здесь заслуживает упоминания монография ВИКТОРА ЛУНЕЕВА (ЛУНЕЕВ 1997). Однако именно такой анализ не относится к задачам предлагаемой работы. Единственно, о чем в ней идет речь - это взаимосвязь между двумя процессами: процессом развития реально- и постсоциалистического общества в советском и рос сийском пространстве с одной стороны и процессом развития уровня пре ступности в этом же пространстве с другой стороны.

За основу берется следующая периодизация:

1. 1950-54 гг.: Завершающая фаза сталинского тоталитаризма;

2. 1955-65 гг.: хрущевская оттепель и частичный демонтаж тоталитаризма;

3. 1966-1984 гг.: так называемый застой (стагнация) и частичная реставрация тоталитаризма;

4. После 1985 г.: перестройка и социальная трансформация Границы между фазами не полностью совпадают с такими знаковыми со бытиями, как смерть в СТАЛИНА 1953 г. или смещение ХРУЩЕВА в 1964 г.

Следует учитывать, что те или иные тенденции развития вполне могли обозначиться уже до такого рода "символических" событий и продолжать ся после них, хотя бы в силу определенной инерции.

Все приводимые ниже статистические данные взяты из трех источни ков:

а) Из упомянутой выше работы ЛУНЕЕВА (ЛУНЕЕВ 1997: 27 и далее);

б) Из статистических сборников МВД "Преступность и правонарушения в России" за 1992 и 1998 гг.;

в) Экспертной анкеты МВД от 1989 г.

Как уже отмечалось выше, предметом анализа в принципе является только уровень общей преступности. Иного рода статистические данные привле каются лишь изредка, с целью дополнений и пояснений.

Более или менее систематическому рассмотрению подвергается лишь развитие уровня убийств в пределах периода времени, за который имеются данные. Несмотря на некоторый скепсис, в криминологии существует кон венция о том, что статистика убийств, в отличие от иных деликтов, имеет более низкую латентность и дает некоторое основание для суждений о том отдельном аспекте преступной реальности, к которому она относятся46.

Для этих статистических данных характерна относительная близость к аб солютной истине о безопасности в отдельно взятом ее измерении:

Умышленные убийства (§ 102-103 в УК РСФСР от 1960 г. и § 105 в УК РФ от г.) в России учитываются, включая незавершенные попытки (покушения).

Советское общество и статистика преступности "Криминологи рассматривают статистику виктимизации в форме убийства как более точную в сравнении с иными статистическими данными о преступности: в отношении лишения жизни, относимого к наиболее серьезным преступлениям, с наименьшей вероятностью можно предполагать, что о нем не будет заявлено;


и фактом необхо димости учета трупа удостоверяется, что преступление будет замече но и зарегистрировано" (BEST 1999: 198, сноска 7;

см. также ГИЛИН СКИЙ 1995а).

Особый интерес по умалчиваемым пока (из драматургических соображе ний) причинам будут представлять отношения между динамическими ря дами общей преступности и убийств.

Уровень общей преступности приводится без учета политических со ставов и так называемых преступлений против трудовой дисциплины ста линского времени. Кроме этого, к более поздним изменениям законода тельства относилось принятие в 1996 г. и вступление в силу в 1997 г. ново го Уголовного Кодекса, а также (де-)криминнализация, связанная с утвер ждением новой политической системы, рыночной экономики и деклариро ванием (и инсценированием) защиты прав человека 47. Последствиями этих изменений можно пренебречь, поскольку они вряд ли могли оказать стати стически значимое влияние на уровень как общей преступности, так и убийств 48.

Более или менее сопоставимыми между собой являются статистические данные об общей преступности в период после 1961 г. В отношении дан ных за период 1956-60 гг., следует учитывать, что тогда система статисти ческого учета лишь находилась в становлении (ЛУНЕЕВ 1997: 8). Можно предположить, что практика учета характеризовалась особенно высокой неустойчивостью и отсутствием единых критериев, пока она более или ме нее не стабилизировалась, параллельно со вступлением в силу нового Уго ловного кодекса в начале 1960-х гг. 49 (там же;

"Судебная статистика" - Мо сква 1998). Однако же, в аналитических целях имело смысл включить в рассмотрение и непосредственно предшествующий период. До 1956 г. ста Декриминализация: антисоветская пропаганда и агитация (§§ 70 и 190 в УК РСФСР от 1960 г.);

бродяжничество, попрошайничество и ведение иного паразитического образа жизни (§ 209);

нарушения паспортного режима (§ 198);

частнопредпринима тельская деятельность и коммерческое посредничество (§ 153) и т. д. Криминализа ция: нарушение антимонопольного законодательства (§ 178 УК РФ от 1996 г.);

мо шенническое (ложное) банкротство (§ 197).

Конечно, они обладают огромной символической значимостью, а также конкретной значимостью для конкретных индивидов в конкретных случаях применения тех или иных составов;

только речь здесь совсем не идет о такого рода значимости, а только лишь о значимости статистической.

И это - безотносительно к вопросу об отношении между объективно понимаемыми процессами и их статистическим отображением.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма тистического учета преступности не велось, и имеются лишь данные су дебной и уголовно-исполнительной статистики (ЛУНЕЕВ - там же: 57). На основе этих данные недопустимы никакие, даже спекулятивного характе ра, предположения об уровне преступности.

Убийства учитываются отдельно по Советскому Союзу с 1979 г. и по России с 1985 г.

На графике № 1 (см. Приложение) можно констатировать возрас тающую тенденцию: фаза медленного снижения в 1961-65 гг. сменяется поступательным, хоть и относительно медленным ростом в период с по 1985 гг. Короткая фаза снижения в 1985-88 гг. различима лишь на гра фиках 6 и 7. Затем следует фаза быстрого роста в 1985-90 гг. Снижение уровня статистически учтенной преступности во второй половине 90-х гг.

(график 8), по всей видимости, успело смениться новой фазой подъема (ГИЛИНСКИЙ 1999а: 14). Уровень убийств снижался в 1979-85 гг., затем на чинается фаза роста;

позже обращает на себя внимание стремительный рост в 1990-1995 гг. (графики 7, 9).

Для каждой фазы в дальнейшем будет предложено одно или несколь ко объяснений, основанных на учете специфики соответствующей фазы общесоциального развития. Другими словами, этой спецификой объясня ются статистические колебания в виде движений динамического ряда вверх и вниз. Объяснения связаны с совершенно различными аспектами процесса и факторами генезиса статистических данных - в ряде случаев речь идет об изменении частоты действительного совершения уголовно наказуемых деяний (инцидентности и превалентности), в других случаях об изменениях в практике статистического учета и политике (не )регистрации.

Предлагаемый анализ имеет целью не проверку гипотез, а скорее их выработку - речь идет не о доказательствах, а об аргументах в пользу прав доподобия. Аргументированное формулирование и представление гипотез являются вполне самостоятельной и весьма важной функцией социально научного исследования безотносительно к тому, подвергаются ли сразу же вслед за этим сформулированные гипотезы проверке. В той степени, в ко торой предположения о взаимосвязях представлены правдоподобным об разом, т. е. выглядят мыслимыми и заслуживающими усилий по фальси фикации - неважно, подтверждающей или опровергающей направленно сти 50 - программа данного исследования считается выполненной.

Когда попытки подтверждения или опровержения не представляются бессмыслен ными, можно говорить об открытии новых направлений дискуссии, стимулирующих дальнейшие усилия по решению якобы уже решенных вопросов. Это ведет к более живому и конфликтному протеканию дискуссии, от чего можно ожидать новых под ходов и дальнейшего проникновения в суть предмета. Более того, в вечном пере Советское общество и статистика преступности К целям данной работы относится внесение поправок в некоторые конвенциональные представления о преступности и статистике преступно сти в период реального социализма. Уже сейчас, несколько забегая вперед, можно обозначить эти представления:

- Тезис инвизуализации (нем. Invisibilisierungsthese): относительно низкий уровень учтенной преступности объясняется статистическим очковтира тельством, целью которого было инсценирование успешного и беспро блемного развития социалистического общества. Этот политический при оритет инвизуализации социальных проблем был, в числе прочего, источ ником давления на нижестоящие уровни и подразделения внутренних дел в направлении представления ими возможно более низкой криминальной по раженности и возможно более высоких показателей раскрываемости в тех сферах и районах, за которые они отвечали. Тем самым стимулировалась повсеместная и регулярная практика нерегистрации, интенсификации кото рой дополнительно способствовали внутренние факторы и мотивы органов милиции и правосудия, носящие бюрократически-рациональный характер соображения экономии времени и сил и т. п. (ср. SHELLEY 1990) 51.

- Тезис дополнительности, вытекающий из инфляционного применения по нятия системности к анализу преступности. Системность включает в себя представление о своеобразной взаимосвязи между различными формами или элементами преступной реальности - скажем, индивидуальной микро преступности и государственной или системной макропреступности. Более низкий уровень преступности социалистического общества признается, од нако рассматривается как следствие тотального контроля и чрезмерного ог раничения индивидуальных прав и свобод. Соответственно этому, низкий уровень индивидуальной преступности достигался ценой систематических эксцессов преступности государства (SESSAR 1997b: 2). Для западных демо кратий, якобы, характерно обратное соотношение: меньше макро- и больше микропреступности. От демократизации социалистических обществ, т. е.

сокращения макроформ преступности совершенно логично было ожидать смотре ответов на вопросы заключается процесс развития коммуникации, представ ляющей собою ткань социальной реальности.

Эта тенденция к инвизуализации преступности обычно рассматривается как "иска жающий фактор", имеющий следствием "ненадежность" статистических данных (ГИЛИНСКИЙ 1995б). Поэтому, якобы, данные по (экс-)социалистическим странам "не сравнимы" с таковыми по странам "первого мира" (SHELLEY, там же). "Надеж ность", по всей видимости, понимается как адекватное или репрезентативное вос произведение действительных состояний в статистике. Однако в этом смысле равно ненадежными являются данные из любого социального контекста. Отрицание пред положения о репрезентативности в принципе исключает сведение проблемы несрав нимости к количественно большим или меньшим искажениям. Речь идет скорее о качественно иных тенденциях и факторов генерирования статистических данных.

Выражаясь проще, искажают не больше или меньше, а различным образом. Так, скажем, уровень преступности повышается в случае господства тенденции к драма тизации и снижается при успокаивающей тенденции. Однако нельзя утверждать, что та или иная тенденция дает более "правильную", "правдивую" или "надежную" ин формацию (ср. раздел 1.3.3).

Преступность в эпоху реального и постсоциализма рост ее микроформ. Эта схема в принципе противоречит предыдущему те зису: рассмотрение низкого уровня преступности как статистического ар тефакта лишает основания предположения о более низкой распространен ности "микропреступных" деяний. Постсоциалистическое развитие, соче тающее действительную или мнимую демократизацию со значительным ростом преступности, якобы подтверждает тезис дополнительности, давая этим повод для рассмотрения преступности как риска, связанного с процес сом демократизации, модернизации и становления открытого общества (BOERS 1997: 35). Несколько смущает только то обстоятельство, что тезис был предложен под готовое подтверждение. В данной работе тезис не при емлется, и взаимосвязь между макро- и микропреступностью представляет ся не более чем проекцией слишком изящной научной модели на внешнюю действительность.

Приведенные выше объяснительные модели не отвергаются с порога. Од нако их доминирование представляется случаем распространения эвристи ческих амбиций частных концепций за пределы их эмпирического и теоре тического радиуса действия. Они предлагают лишь частичные объяснения развития учтенной преступности в период реального и постсоциализма, в силу чего требуются дальнейшие объяснения. Этим обусловлена необхо димость в редукции монопольного статуса тезисов инвизуализации и до полнительности. Соответственно этому, предлагаемый анализ изначально направлен на поиск аргументов и фактов, способных обозначить их грани цы.


Что касается альтернатив, речь идет в первую очередь о некотором расширении свободных от рыночных отношений жизненных пространств как гипотетическом факторе сдерживания преступности. В этом нет ника кого открытия, скорее напоминание о некоторых вещах, которые с недав них пор стало немодно вспоминать - и эксплицитное представление неко торых импликаций, содержащихся в научной и обыденной коммуникации, но неохотно эксплицируемых обеими. Например, предположение, что раз грузка социальных отношений от коммерческих и связанных с прибылью мотивов, ограничение влияния таких мотивов на поведение и взаимодейст вие может существенно способствовать сокращению массы "негативных" отклонений. Частичное ограничение прав собственности и возможностей потребления может вести к смягчению эффектов относительной деприва ции. Названные ограничения осуществлялись при социализме, правда, в столь чрезмерных и даже гротескных формах, что их "негативные побоч ные эффекты" существенно перевешивали совокупную пользу, к которой относилось и некоторое сокращение ряда форм преступного поведения.

Этим, однако, не снимается с повестки дня вопрос о принципиальной воз можности и желательности контроля над преступностью посредством ог раничения регулируемых рынком сфер жизни общества.

Тезис "декоммерциализации" противопоставляется тезисам инви зуализации и дополнительности. Так же как и они, он не более чем частич Советское общество и статистика преступности ная концепция, вульгаризованная версия которой обозначается как пресло вутая "реликтная теория" (MAWBY & WALKATE 1994: 159 f.). Объяснение преступности пережитками досоциалистического прошлого и влияние ка питалистического окружения предписывалось идеологической доктриной просоветской направленности. Концепция эта была предельно примитив ной - идеологии не выносят сложности. Столь же примитивным было бы, сводить все теоретические подходы советской криминологии с 1950-х по 1980-е гг. к этой концепции. Возникает вопрос, в какой степени такое при митивное видение обусловлено столь же идеологизированным, хоть и ме нее непосредственно осуществляемым, доктринальным давлением антисо ветской направленности. Действительность была намного сложнее, и за клеймить все социальное знание в советский период как апологию было бы столь же ошибочным, как приравнять современную западную кримино логию к "криминологии правого крыла" (англ.: right wing criminology). Кри тические течения и настроения, правда, не могли оформляться в явной форме из-за чрезвычайности идеологического давления, тем большего уважения заслуживает само их существование под этим давлением и во преки ему.

Не отвергая основные тезисы советской криминологии с ходу, а лишь критически переработав их, можно узреть и признать, помимо дефектов реального социализма, также и его достижения. Из этого и вытекало бы дополнительное частичное объяснение низкого уровня учтенной преступ ности в Советском Союзе. Постсоциалистческий рост преступности можно было бы тогда рассматривать не столько в связи с демократизацией, сколь ко с экономизацией общества, в пользу чего свидетельствует и криминоло гическая критика модернизации и капитализма (BLINKERT 1988: 398;

CURRIE 1997: 344 ff.).

2.2. Преступность в период реального социализма: 1956- гг.

В виду отсутствия иных данных, о развитии преступности в период до вто рой половины 50-х гг. можно судить лишь на основании данных судебной статистики. Последняя демонстрирует последовательное снижение числа приговоров по уголовным делам в абсолютном значении и в пересчете на 100.000 граждан СССР. В период с 1924-го по 1960-й гг. этот "уровень осуждаемости" упал с 1.353,9 до 443,3 (ЛУНЕЕВ 1997:56-57) 52. На основа нии этих статистических данных, однако, недопустимо судить об уровне и динамике развития преступности, будь то в качестве объективного процес са и явления или же как продукта селективных процессов криминализации.

МВД приступило к статистическому учету преступности лишь в г. Данные за этот год показывают удивительно низкий уровень преступно сти (График 2, Приложение). В период с 1956-го по 1950-й гг. значения его колебались от 300 до 500 случаев на 100.000 населения. В большинстве ка питалистических стран аналогичные показатели были в тот период на по рядок выше (ЛУНЕЕВ 1997: 20). Ниже, однако, будут приведены доводы против рассмотрения этих данных в качестве прямого свидетельства низ кой криминальной пораженности общества (низкой распространенности в нем преступного поведения) как следствия тотального контроля над пре ступностью в контексте тоталитарного политического режима.

2.2.1. Частичный демонтаж тоталитаризма и снижение уровня пре ступности в 1956-65 гг.

2.2.1.1. Волна преступности в 1956-58гг.: результаты смягчения контроля вследствие детоталитаризации или последствия амнистии?

Уровень преступности после 1961 г. несопоставим напрямую с более низ ким уровнем по статистическим данным за предыдущий период, так как эти разновременные массивы данных были генерированы на различной правовой основе: в 1961 г. были приняты новые УК союзных республик, вступившие в силу годом позже. В связи с этим о какой бы то ни было сравнимости данных можно вести речь лишь, начиная с 1961 г. В пределах “относительной сравнимости” следует учитывать прежнюю установку ка рательно-правоохранительных инстанций на первоочередную обработку многочисленных дел по политическим составам. Из этого вытекает пред положение о “конкурентности”: прежде более низкий уровень общеуго ловной преступности можно объяснить тем, что органы были столь заняты Без учета приговоров по политическим составам. В 1924 г. наблюдался пик, в основ ном же в 20-е гг. уровень колебался между 800 и 1.100 (ЛУНЕЕВ, там же).

Преступность в период реального социализма преследованием “особенной” преступности, что у них оставалось мало времени для реакции на обыкновенную или конвенциональную преступ ность вроде краж и мошенничества, а также убийств и изнасилований.

Кроме этого, можно спекулятивно рассуждать о неких количественных по рогах, пределах криминализации или же уровней (пере-)насыщения ею, которые были достигнуты и превзойдены политическими репрессиями, в силу чего преследование “обычных” преступлений становилось затрудни тельным. Та доля населения, которая могла быть криминализована без мгновенного коллапса социальной системы, уже давно находилась за ре шеткой либо колючей проволокой.

После начала статистического учета преступности в 1956 г. уровень ее пережил столь же стремительный, сколь и кратковременный подъем, на смену которому 2 года спустя пришел столь же стремительный спад. Стра дающие ностальгией по сталинскому порядку охотно рассматривают подъем во взаимосвязи со смертью СТАЛИНА в марте 1953 г. и якобы по следовавшими за ней потрясениями, ослаблением контроля и постепенным демонтажем тоталитарной системы. О такого рода взглядах критически высказался ВИКТОР ЛУНЕЕВ: “В условиях сегодняшнего хаоса у некоторых людей старшего поколения развивается ностальгия по тотальному контро лю, звучащая рефреном: ‘тогда у нас был порядок’” (ЛУНЕЕВ 1997: 78).

При этом, однако, и он разделяет представление о “само собой разумею щейся” взаимосвязи между ослаблением тотального контроля и ростом уровня преступности (там же) 53.

При ближайшем же рассмотрении эта гипотеза предстает в виде обма на или самообмана. Когда первые последствия детоталиризации могли дать себя почувствовать (начало 1960-х гг.), уровень преступности отнюдь не поднимался, а даже падал самым неожиданным и "подлым" (с точки зрения сторонников репрессивного поддержания права и порядка) обра зом. В пределах того периода советской истории, для которого имеются относительно надежные статистические данные, учтенная преступность достигла наиболее низкой точки в 1965 г., и этот спад протекал параллель но частичному устранению тоталитаризма. Это же может служить аргу Речь идет при этом об одной из “самоочевидностей”, которые критическая социаль ная наука должна подвергать сомнению. Формула “к порядку и безопасности через тотальный контроль” относится к клише, которые охотно декламируется как некри тическими ностальгетиками по социализму, так и его безжалостными критиками. И те, и другие придерживаются мнения, что низкий уровень преступности при социа лизме обеспечивался и мог удерживаться лишь с помощью тоталитарного контроля и подавления индивидуальных свобод. Ностальгетики при этом склонны оправды вать ограничение свободы повышением безопасности, в то время как критики пола гают, что достижения в сфере безопасности полностью обесценивались потерями в сфере прав и свобод.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма ментом против тезиса о “взаимосвязи между относительно низким уровнем ‘микропреступности’ в государствах бывшего восточного блока и их чрез вычайно высокой ‘макропреступностью’" (SESSAR 1997b: 3). Отсюда выте кает один из доводов в пользу скепсиса относительно “тезиса дополни тельности”. В любом случае, этот тезис вряд ли можно принять за общую объяснительную модель развития преступности в условиях реального со циализма.

Кратковременный рост уровня преступности в 1956-58 гг. объясняет ся, по всей видимости, весьма тривиальным обстоятельством, а именно, крупномасштабной амнистией 1953-54 гг. Параллельно с текущим освобо ждением осужденных по политическим статьям имело место массовое ос вобождение “конвенциональных преступников”. Многие вопросы в отно шении амнистии остаются и, видимо, останутся навсегда не проясненны ми. В частности, вряд ли можно рассчитывать найти лица или документы, способные пролить свет на истинные мотивы и обстоятельства планирова ния, подготовки и проведения амнистии на высших этажах властной ие рархии. В одной из самых исчерпывающих работ о развитии уровня пре ступности в СССР, в многократно цитируемой здесь монографии ВИКТОРА ЛУНЕЕВА, об амнистии вообще не упоминается.

Неполнота и фрагментарность информационной базы научного харак тера в какой-то мере восполняется журналистски-беллетристическими ма териалами на данную тему. Речь при этом идет, однако, о предположениях, не отвечающих конвенциональным стандартам научной надежности. Дос таточно очевидным представляется, что амнистия была запланирована, подготовлена и проведена по инициативе и под руководством министра безопасности 54 ЛАВРЕНТИЯ БЕРИИ - единственного лица, обладавшего дос таточной компетенцией для принятия такого рода решений. Статусом правдоподобной спекуляции обладает предположение об истинном ла тентном предназначении амнистии. БЕРИЯ имел целью вызвать волну пре ступности и иного рода потрясения, которые он мог бы использовать в ка честве повода для проведения широкомасштабных репрессий. Этими ре Точнее - министра государственной безопасности (МГБ). В качестве главы этого си лового монстра БЕРИЯ достиг беспрецедентно высоких позиций в советской иерар хии власти. Сосредоточенная в его руках власть была буквально безбрежной. Един ственным противовесом БЕРИИ и его министерству оставалась военная бюрократия во главе с министром обороны ГЕОРГИЕМ ЖУКОВЫМ, бывшим также чрезвычайно влиятельной, и (в отличие от БЕРИИ) харизматической фигурой. Эта харизма была связана с его личным вкладом в победу в Великой Отечественной войне (он прини мал капитуляцию Германии в Потсдаме), а также с его служебным положением - по беда ассоциировалась с его именем и с возглавляемыми им в качестве министра воо руженными силами. Если БЕРИЯ и МГБ имели перевес институциональной, аппа ратно-бюрократической власти, то ЖУКОВ и вооруженные силы обладали перевесом харизматической или символической власти.

Преступность в период реального социализма прессиями он предполагал устранить любую, в том числе потенциальную, конкуренцию и иного рода препятствия, а также и тень помысла о созда нии таковых на пути к режиму собственной единоличной власти. Над воз ведением такого режима, который затмил бы собою ужасы сталинского то талитаризма, он работал уже издавна. Такого рода интерпретация событий, о которых здесь идет речь, положены в основу сюжета художественного фильма "Холодное лето 53-го".

К кульминационным точкам советской истории относится крушение этих планов. Тот, с чьим именем был связан решающий вклад в поражение Третьего Рейха и подавление немецкого тоталитаризма превосходящим на силием извне, сказал свое слово и в предотвращении дальнейшего разви тия советского тоталитаризма (на этот раз - превосходящим насилием из нутри). И то и другое, впрочем, нельзя сводить к личным заслугам ГЕОР ГИЯ ЖУКОВА, из чего вытекает вопрос о системных предпосылках, обра щающий внимание на один из самых захватывающих исторических пара доксов ХХ столетия - на счет представляющей собою олицетворение тота литаризма par excellence советской системы приходятся важнейшие анти тоталитарные свершения истекшего столетия (если не принимать в расчет героическую защиту демократии и жизни на земле с помощью ядерных бомбардировок гражданского населения Японии).

Одно из "антитоталитарных свершений" происходило почти по сцена рию низкопробных голливудовских боевиков: "в самый наипоследний из всех последних моментов" претендент на роль продолжателя дела СТАЛИ НА-ГИТЛЕРА, ЛАВРЕНТИЙ БЕРИя был арестован, вскоре за этим осужден и казнен еще задолго до того, как вызванная амнистией волна преступности достигла своей наивысшей точки. Подъем мог начаться уже в 1953 г., когда массовое освобождение профессиональных воров и осужденных за тяжкие преступления явилось единоразовым высвобождением значительного кри миногенного потенциала 55. За период времени с 1953 по 1956 гг. данные отсутствуют;

динамический ряд на графике 2 (Приложение) может отра жать дальнейшее продолжение и пик роста. Последний мог так долго со хранять и повышать свою динамику в силу того, что широкие массы амни стированных "мелких" или "случайных" преступников, а также политза ключенных не сразу находили легальные возможности к включению в эко номическую и социальную жизнь. Эти массы не могли быть ни абсорбиро ваны экономикой (хоть она и находилась все еще в фазе послевоенного восстановления), ни охвачены формальными и неформальными механиз мами социальной поддержки. Речь идет о людях, переживших в ГУЛАГе Речь идет о так называемых "ворах в законе" (уголовный жаргон). Их кодекс чести "воровской закон" воспрещал им какое бы то ни было участие в легальной деятель ности, включая зарабатывание средств на жизнь законным путем.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма ужасы насильственного включения (инклюзии) в производственную сис тему социализма, и чье положение теперь определялось процессом исклю чения (эксклюзии) из общественной жизни, невостребованностью, не(вос)приятия обществом. Можно себе представить, что за время отбыва ния длительных сроков данный контингент утратил навыки успешной со циальной коммуникации, и жизнь далеко достаточно далеко вперед, чтобы быть "не узнаваемой" вышедшими на свободу. Как бы то ни было, в каче стве "неумелых" преступников "по случаю и по необходимости", без навы ков к изощренному совершению преступлений и сокрытию следов, они могли быть достаточно быстро и легко вновь задерживаемы милицией, что и могло стать главной причиной роста статистически учтенной преступно сти (полиция и уголовное правосудие имеют тенденцию к предпочтитель ному и первоочередному возбуждению дел по легко поддающимся рас крытию случаям, а значит, и регистрации таких случаев - ср. ГИЛИНСКИЙ 1995б).

Развитие статистического уровня преступности в 1956-60 гг. можно рассматривать также в качестве кратковременных последствий связанных с политическими переменами 1950-х гг. потрясений в репрессивно карательном аппарате и вытекающей отсюда частичной утратой контроля над ситуацией. Для этого, однако, следовало бы предварительно доказать, что карательно-правоохранительные органы действительно играют суще ственную роль в поддержании контролируемости - самоочевидность этого предположения еще не освобождает от необходимости доказательства. В любом случае, гипотеза о снижении общепревентивного действия уголов но-правового контроля представляется малопригодной для объяснения роста уровня преступности. Если прежде потенциальные преступники дей ствительно удерживались от совершения уголовно наказуемых деяний устрашающей силой кары, трудно представить себе, чтобы это общепре вентивное действие столь быстро пошло на убыль. От потрясений следова ло бы ожидать не дальнейшего распространения преступного поведения, а скорее снижения способности инстанций к разработке, а значит, и регист рации случаев такого поведения, и, в итоге, - снижения уровня статистиче ски зарегистрированной преступности.

Против гипотезы о потрясениях свидетельствует также то обстоятель ство, что милиция и система правосудия достаточно быстро справились с вызванной амнистией "волной преступности". Заметно это стало в конце 1950-х гг., с возвращением квоты пребывания профессиональных преступ ников в местах лишения свободы на обычный уровень. Снижение уровня учтенной преступности в 1959 г. можно объяснить целым рядом обстоя тельств:

- значительные массы амнистированных политзаключенных и осужденных за "мелко-случайные" преступления со временем все-таки нашли возмож Преступность в период реального социализма ности легального трудо- и жизнеустройства. Следственно, должна была снизиться частота совершения легко раскрываемых и регистрируемых пре ступлений представителями этого неискушенного и малоопытного в кри минальном отношении контингента;

- те же, кто еще не нашел для себя места в легальной жизни, т. е. не был аб сорбирован легальными структурами общества, были уже к этому моменту задержаны, т. е. абсорбированы уголовно-исполнительной системой. Это касается тех, кто был пойман по совершении и мелко-корыстных деяний по случаю и по необходимости и дезадаптивно-девиантных "актов безысход ности и отчаяния";

- наконец, к этому времени была нейтрализована значительная часть амни стированных лиц с повышенной интенсивностью криминального поведения (профессиональных преступников).

В результате перечисленных процессов совершалось меньше уголовно на казуемых деяний в целом, и, в особенности - легко раскрываемых и реги стрируемых деяний.

В заключение о росте учтенной преступности в 1956-58 гг. и после дующем ее снижении в 1959 г. можно сказать следующее. В этом развитии существенной роли не играли ни учетно-технические, ни политические, ни идеологические, ни социальные факторы. Статистикой были зарегистриро ваны не процессы, локализованные в самой системе статистического учета и осуществляемые влияющими на этот учет лицами и институтами - мили цией, уголовным правосудием, потерпевшими - как это столь часто имеет место в иных случаях. Столь же мало это развитие объясняется частичным демонтажем тоталитарной системы. Скорее, статистика отражает в этом случае действительные изменения ситуации с преступностью и безопасно стью, а именно - вызванное амнистией повышение и последовавшее в ре зультате усилий по задержанию амнистированных снижение частоты со вершения уголовно наказуемых деяний в обществе.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма 2.2.1.2. "Бедный преступностью" 1965 г. - достижение социализма в области социальной политики и политики безопасности?



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.