авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«Преступность и внутренняя безопасность в условиях позднего капитализма, реального и постсоциализма Валентин Гольберт ...»

-- [ Страница 4 ] --

Рост уровня преступности приблизительно на 100 пунктов в 1961 г. может объясняться реформой уголовного права, в рамках которой были приняты новые уголовные кодексы союзных республик. Как уже отмечено выше, с этого момента правовой базис статистического учета преступности может условно считаться неизменным. Поэтому данные за этот год могут быть приняты за точку отсчета для суждений о дальнейшем развитии статисти чески учтенной преступности.

С 1961 по 1965 гг. уровень преступности снизился на 19% (Гр. 3;

"Преступность и правонарушения..." 1990: 12). Эта непродолжительная фа за снижения представляет собой особый интерес на фоне долговременной национальной и мировой тенденции к повышению уровня статистически учтенной преступности. Она содержит в себе ясное и недвусмысленное опровержение популистского "правоворядочнического" (англ.: law-and order) тезиса об эффективности жестких мер противодействия преступно сти и повышения уровня безопасности: снижение уровня преступности приходится как раз на период, когда должны были проявить себя послед ствия широкомасштабного смягчения репрессивного контроля в рамках частичного демонтажа тоталитарно-карательной системы. Если какая-либо взаимосвязь между жесткостью уголовно-правового контроля и правоох ранительно-карательной практики и имеет место, то речь может идти лишь о положительной корреляции: чем меньше контроля, тем меньше преступ ности (в форме негативной корреляции то же самое выглядит так: чем больше контроля, тем меньше безопасности).

Кроме этого, один из мыслимых образцов интерпретации может быть основан на предположении об изменении практики регистрации в контек сте процесса детоталитаризации. К последствиям этого процесса могло от носиться некоторое снижение уровня трудовой дисциплины и смягчение тенденции к эксцессивной реакции и контролю над группами населения в рядах милиции и уголовного правосудия. В результате можно было ожи дать развитие практики нерегистрации и отказа в принятии заявлений ("отфутболивания заявителей"), что далее привело бы к снижению учтен ной преступности. Это может быть частичным объяснением для развития в 1961-65 гг.

Одно из дальнейших объяснений вытекает из учета возможных эф фектов тогдашней реформы уголовной политики, в рамках которой осуще ствлялась значительная переориентация от репрессии к профилактике 56.

Не прошло и 20 лет, как до того же самого додумалась и уголовная политика на За паде.

Преступность в период реального социализма НИКИТА ХРУЩЕВ вспомнил о "селективно забытом" при ИОСИФЕ СТАЛИНЕ марксистско-ленинском тезисе примата профилактики:

"На ХХ съезде КПСС (1956) он говорил о приоритете профилактики пре ступности и затем вернулся к этому тезису на ХХI (1959) съезде: 'Необход имо принять такие меры, которыми можно будет предотвратить и затем со вершенно исключить совершение каких бы то ни было преступлений, нане сение какого бы то ни было вреда обществу. Главной задачей является пре дупреждение'. В программе КПСС (ХХII съезд, 1961) воспроизводился те зис о примате профилактики преступлений. ХРУЩЕВ видел в ней панацею против "антисоциальных действий", также как в кукурузе он видел панацею в отношении сельскохозяйственных проблем. Он верил в эффективность профилактики и обещал пожать руку последнему преступнику в СССР" (ГИЛИНСКИЙ 1998: 112).

Вслед за этим министерство внутренних дел начало создавать институцио нальный каркас для профилактики преступности. К этому каркасу относи лись такие учреждения, как так называемые "товарищеские суды" (аналог "общественным судам" в ГДР), "добровольные народные дружины" и "дет ские комнаты милиции". Это развитие продолжалось до 1983 г., когда де монтаж системы профилактики стал одним из элементов широкомасштаб ной реорганизации министерства внутренних дел. Окончательно разруше на эта система была в период перестройки, в азарте крушения системы со циализма в целом (о чем речь более подробно пойдет в дальнейшем).

Превентивная переориентация уголовной политики имела следствием дальнейшую либерализацию контроля над преступностью. Стимулом были директивные указания свыше, реагировать на случаи противоправного и асоциального поведения по возможности вне уголовного процесса. Как это часто бывало с директивами партийного руководства, осуществление этих указаний на практике зачастую характеризовалось систематическими экс цессами и доводилось до абсурда. Как кукурузу выращивали в регионах с совершенно непригодными для этого климатическими условиями, так и многократные рецидивисты передавались на поруки общественности. Дела в их отношении прекращались, далее поручившаяся за них общественность должна была заниматься их воспитанием и отвечать за их законопослуш ный образ жизни. В этом зачастую и состояло на практике осуществление профилактики, причем в роли общественности по преимуществу выступа ли производственные коллективы. В свою очередь, милиция неохотно воз буждала дела (а значит, и регистрировала их) без перспективы дальнейшей полной обработки их в рамках уголовной юстиции, т. е. доведения до вы несения и осуществления обвинительного приговора с реальным отбытием наказания.

Вышеприведенными соображениями можно в полной мере объяс нить снижение уровня преступности. Это, однако, не исключает дальней ших объяснений. Можно предположить действительное снижение частоты Преступность в эпоху реального и постсоциализма совершения в обществе деяний, определяемых как преступные. В частно сти, это может быть связано с усилением обще- и специально превентивного эффекта контроля над преступностью в результате пере ключения правоохранительных органов, в значительной мере освобожден ных от обременительной функции политического контроля, на преследо вание конвенциональных, общеуголовных преступлений и преступников.

Некоторые обстоятельства, однако, позволяют предположить, что причины снижения были локалаизованы на ином, более глубинном уровне социальной реальности, нежели в 1959 г. Представляются вполне допусти мыми осторожные спекуляции о том, что снижение криминальной пора женности общества, возможно, происходило благодаря определенному развитию на уровне "коренных причин преступности" (англ.: root causes of crime). Показательным в этом отношении является параллельное снижение иных статистических индикаторов социального распада (уровень смертно сти, самоубийств, потребления алкоголя). Эти показатели, в удивительном согласии между собой и с уровнем преступности, в один и тот же год достигли наинизшей точки за весь послевоенный период в истории СССР 57.

Фундаментом такого развития статистических показателей могли по служить следующие процессы, достаточно подробно представленные в любом учебнике по истории (а также в еженедельнике "Аргументы и фак ты", 7/1008, 02.2000: 12):

- Травматические последствия Второй мировой войны воспринимались все менее непосредственно по мере того, как война отодвигалась в прошлое. Не затронутое ею поколение достигло 20-летнего возраста. Значение же побе ды и решающий вклад Советского Союза в эту победу воспринимались по прежнему весьма непосредственно. Это восприятие, вне всякого сомнения, являлось мощным фактором формирования политически-культурного кон сенсуса и идентификации граждан с общей политической культурой;

- Трудности послевоенного времени большей частью были преодолены, раз рушенная войной экономика была восстановлена и превзошла свой довоен ный уровень;

- В это время установилось наилучшее соотношение между спросом и пред ложением, нежели когда-либо еще в советской истории. При этом в сво бодной торговле можно было приобрести такие товары - колбасу, масло, шоколад, сыр и т. д., - цены на которые до этого были недоступны, и кото рые после этого последовательно исчезали с прилавков во всех нормальных советских городах (в понятие "нормальные города" не входят Москва, Ле Скажем, уровень самоубийств составлял в 1965 г. 17,1, а в 1996 г. 39,3 случая на 000 граждан (ГИЛИНСКИЙ 1999б: 47).

Преступность в период реального социализма нинград, столицы союзных республик, закрытые населенные пункты со спецснабжением);

- Был осуществлен широкомасштабный демонтаж репрессивно-карательной системы, причем освоение новых степеней, уровней и сфер свободы все еще воспринималось коллективным и индивидуальным сознанием как не что неожиданное и радостное, а не как нечто тривиальное и само собой ра зумеющееся;

- Работникам сельского хозяйства были, наконец, выданы паспорта, вследст вие чего они могли свободно передвигаться в пределах государственных границ;

кроме этого, были начаты выплаты им заработков в денежной фор ме, что ранее не имело места;

- В рамках хрущевской "оттепели" по инициативе либерального министра КОСЫГИНА была инициирована программа реформ, предполагавшая снятие идеологических табу с понятия "рыночная экономика" и контролируемое внедрение некоторых элементов таковой в экономическую систему социа лизма;

- Абсолютные показатели уровня жизни оставались чрезвычайно низкими в сравнении с такими показателями в западных странах. Однако для граждан, которые в меньшей степени были фиксированы на материальном успехе и потреблении (и на фоне предыдущего периода), это не служило поводом для суицидально релевантных расстройств, смыслового вакуума, разочаро вания в жизни и экзистенциального кризиса. Дифференциация доходов и имущественного уровня и вытекающая из этой разницы относительная де привация находились на достаточно низком уровне;

- Это время ассоциируется со значительными достижениями и прорывами в области экономики, техники, науки и искусства 58. Национальная валюта рубль была стабильной, столь же стабильным были экономическое поло жение и политическая система. Только что открытые гигантские залежи нефти и газа позволяли обеспечить стабильность системы и ее контроли руемого усовершенствования в долговременной перспективе (возможность, столь бездарно упущенная политическим руководством в ходе дальнейше го развития). Системы здравоохранения и просвещения функционировали исправно. В это время высот своего развития достигло советское киноис кусство и литература, причем были созданы выдающиеся, подчас социаль но-критические произведения, оказавшиеся впоследствии на запретной полке.

Символом этих успехов являются следующие знаковые события: в 1957 г. был за пущен первый искусственный спутник земли, в 1963 г. ЮРИЙ ГАГАРИН облетел во круг планеты.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма Особого внимания заслуживает то обстоятельство, что эти успехи были достигнуты в пределах системы, в которой были в значительной степени подавлены материальные стимулы и потребительские мотивы. Это было время энтузиазма и эйфорических настроений, ставших следствием широ комасштабной либерализации и детоталитаризации. Если нужно назвать момент времени, в который социалистическая идея более чем когда-либо была воплощена в действительность, определяя действия и мышление лю дей, это имело место в середине 1960-х гг. Социалистические ценности вроде интернационализма и коллективизма не были в то время абсолютно чуждыми реальности идеологическими лозунгами. Они были переживае мой реальностью, практикуемыми образцами коммуникации, не только видимостью, но и действительностью. Достигаемые без силового принуж дения и коммерческих стимулов производственная эффективность и обще ственная активность достигли на тот момент времени своей кульминаци онной точки.

Это изображение минувших состояний не должно создать впечатле ния, что автор пытается дать волю своим ностальгическим чувствам и представлениям. Не делая секрета из некоторой ностальгии и весьма кри тического взгляда на последующее развитие, он вместе с тем не отрицает и значительных социальных проблем и диспропорций реально социалистического общества также и в охарактеризованный период его развития, равно как и содержавшийся в этих проблемах саморазрушитель ный потенциал наступившего позже социального распада. Однако же тогда еще не было никаких оснований для суждения о том, реализуется ли, и в какой мере, этот потенциал саморазрушения. Направления дальнейшего развития с тогдашней точки зрения следовало рассматривать как в высшей степени контингентные и ни в коей мере не предопределенные какими либо истекшими либо текущими констелляциями факторов.

Хоть и нет оснований утверждать, что были достигнуты какие-либо официально пропагандируемые промежуточные цели социалистического развития, однако же, именно в этот период времени наименьшими оказа лись расхождения между официальным курсом и пропагандируемыми дос тижениями с одной стороны и действительными достижениями и реаль ными тенденциями развития общества с другой стороны. Не закрывая гла за на существенные системные дефекты, следует, однако, видеть и призна вать все то, что было достигнуто в сфере производства, культуры и органи зации социальной жизни вопреки этим дефектам.

Одним из этих достижений можно считать снижение уровня пре ступности в ее объективном понимании как следствие охарактеризованных выше процессов. Это предположение, правда, несет на себе столь явный отпечаток субъективного опыта и взглядов автора, что он и сам порой не полностью уверен, видит ли он вещи таким образом, или лишь желает их Преступность в период реального социализма так видеть. Однако здесь нет претензии на сверхъобъективность и не ус матривается никакой добродетели в стремлении создавать (якобы) выхо лощенные какой бы то ни было субъективности тексты. Огульно отрица тельное рассмотрение социалистического прошлого столь же необъектив но, как и столь хорошо знакомые из этого прошлого суждения марксист ско-ленинской науки о капиталистическом прошлом и таком же окруже нии. Капиталистическое или социалистическое, "прошлые" заслуживают более внимательного и дифференцированного взгляда, хотя бы и несущего в себе идеологический риск обнаружения альтернативной "конкурентоспо собной модели общественного развития", будь то обществу строителей коммунизма или же "современному обществу с его 'эволюционными уни версалиями'" 59 (BOERS 1997: 40).

В список этих "универсалий" входят: "конкурентная демократия, рыночная эконо мика, общество благосостояния (с массовым потреблением и социальным государст вом), инклюзия, генерализация ценностей, дифференциация и повышение статуса" (BOERS, там же). С обогащенной опытом "поздней современности" точки зрения можно продолжить этот перечень добродетелей: финансовые кризисы, террор эко номики, перепады между Востоком и Западом и Югом и Севером, эксклюзивное общество, иссякание работы, разрушение социальной ткани, одержимость вопроса ми безопасности, иррациональное потребительство, ловушка глобализации, - чтобы упомянуть лишь некоторые из заголовков и терминов, имеющих отношение к делу.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма 2.2.2. Развитие преступности в условиях стагнационной фазы развития реально-социалистического общества: 1966-1985 гг.

2.2.2.1. 1966-1982 гг.: постепенный рост преступности в контексте "рыночного развития без рыночной экономики" В дальнейшем речь пойдет о противоречии, характеризующем процесс и понятие разложения реально-социалистического общества и в силу этого имеющем непосредственное отношение к развитию преступности в этом обществе. В наиболее общем плане, имеется в виду растущее расхождение между официально декларированными директивами и реальными отноше ниями. Парадоксальным образом, зашоренность на буквальном воплоще нии в жизнь социалистических ценностей имело следствием осуществле ние этих намерений с точностью до наоборот: эти ценности все менее ста новились социальной реальностью, последовательно деградируя в идеоло гические фикции. Неприятие каких бы то ни было элементов рыночной экономики вело к тому, что рыночные отношения развивались тем более быстро, и, к тому же, весьма дисфункциональным образом. Используя ана логию с формулой "тоталитарные отношения без тоталитарного государст ва", этот парадокс можно обозначить как "рыночные отношения без ры ночной экономики".

В советской истории имело место два периода реставрации безры ночного экономического порядка. Первой, активной реставрацией было репрессивное свертывание инициированной в 1920-х гг. при ЛЕНИНЕ "но вой экономической политики". Второй, пассивной реставрацией, опреде лялось содержание фазы застоя, ассоциируемой с именем генерального секретаря ЛЕОНИДА БРЕЖНЕВА 60. В рамках этой второй редакции реставра ции вышеупомянутые реформы КОСЫГИНА были просто спущены на тор мозах путем пассивного саботажа бюрократии при молчаливо попустительском согласии партийного руководства во главе с названным генеральным секретарем - со стороны этого руководства не исходило ни каких стимулов к осуществлению официально никем не отмененных пре образований. Рыночные отношения тем самым просто были вытеснены из сферы официально допустимого. Тем не менее, они доказали свою способ ность развиваться совершенно спонтанным и стихийным порядком, т. е.

без какой-либо политической поддержки и вопреки политическому подав лению. Официально этого развития не было – поскольку оно не могло быть элиминировано, оно просто отрицалось или же было инвизуализировано, вытеснено в сферу невидимого.

Метафорой "рыночные отношения без рыночной экономики" обо значен лишь один из аспектов социального распада. Однако именно этот Если первую реставрацию можно воспринимать как трагедию, то вторую – как фарс.

Преступность в период реального социализма аспект открывает возможность особенно глубокого проникновения в кон текст процесса, понимаемого как развитие преступности. Криминализация всех частнокоммерческих действий была классическим примером того, что называют "созданием преступности с помощью законодательной нормы".

Хотя эта индуцированная нормой преступность и оставалась по преимуще ству в латентной сфере, и в силу этого не могла оказывать заметного пря мого влияния на развитие уровня учтенной преступностью, ее косвенное влияние могло быть более чем существенным. Подобно статье 121 УК РСФСР, предусматривающей уголовную ответственность за гомосексуаль ное поведение, направленные против частнокоммерческих отношений ста тьи УК могли применяться лишь в исключительных случаях либо при на личии дополнительных (ситуативных, внеправовых) мотивов уголовного преследования – иначе объем подлежащих преследованию случаев много кратно превысил бы любые, даже гулаговские "пропускные способно сти" 61. Однако само наличие даже редко применяемых статей не могло не сказаться на практике регистрации. Влияние это могло быть опосредовано, в числе прочего, институциональным оформлением контрольно карательных инстанций и распределением между ними ресурсов, которым, в свою очередь, определялись приоритеты в работе над делами и учете слу чаев.

Поле деятельности инстанций включало в себя неограниченное мно жество действий, которые в принципе могли подвергнуться преследова нию в любой момент;

или же критерии, позволяющие подвергнуть пресле дованию в любой момент времени неограниченное количество деяний. В действительности же из всей этой массы потенциально криминализуемых (и абстрактно, в качестве форм поведения криминализованных) деяний лишь незначительная их доля могла подвергнуться реальной криминализа ции (в качестве конкретных поступков). Тем самым повышается селектив ность и роль внеправовых обстоятельств в правоохранительно-карательно судебной практике, включая регистрацию преступности. Тем более уро вень учтенной преступности зависит от того, какое количество случаев могло быть "обработано" и тем менее от того, какое их количество совер шалось. В этих условиях повышался удельный вес учетно-технических и бюрократических факторов вроде ресурсного и персонального обеспече ния, образа деятельности и приоритетов инстанций и снижалось значение инцидентности и превалентности уголовно наказуемых деяний как факто ров, влияющих на уровень статистически учтенной преступности.

Взяв за основу сформулированную ХАЙНРИХОМ ПОПИТЦЕМ дилемму, можно охарак теризовать ее реально состоявшееся решение следующим образом: норма теряла свои зубы в результате систематического неприменения, вместо того чтобы допус тить их моментальное затупление в результате систематического применения (POPITZ 1968: 10).

Преступность в эпоху реального и постсоциализма Однако же и превалентность с инцидентностью предположительно не могли остаться незатронутыми процессом развития "рыночных отноше ний вне рыночной экономики". Недифференцированная криминализация и инвизуализация таких отношений никоим образом не могли воспрепятст вовать их экспансии и лишь усиливали дисфункциональные эффекты этой экспансии. Представляя собой радикальное решение проблемы этих нега тивных эффектов, запрет рыночных отношений усугубил расчленение эко номики в легальное "дефицитарное хозяйство" и нелегальное "теневое хо зяйство" (последнее – преступность по определению). Теневая экономика стала базисом для существования целого параллельного мира, в то время как дефицитарная экономика заботилась о том, чтобы нелегальное пред ложение находило стабильный и неуклонно растущий спрос.

Кроме этого, дефицитарная экономика порождала странные эффекты коммодификации. К ним относилось возникновение особой, предоставляе мой на коммерческих началах услуги, – а именно, оказание помощи в по лучении доступа к "дефицитным" товарам и услугам ("доставании"). Пла тежи за такого рода услуги, по аналогии с понятием "ренты, обусловлен ной запретом" (ТИМОФЕЕВ 2001: 235), можно определить как "ренту, обу словленную дефицитом". К "первичному" товару вроде коробки шоколад ных конфет, добавлялся вторичный товар, а именно помощь в доставании этой коробки, отсутствовавшей в свободной торговле. Наслоение третич ных, четвертого и n-ного порядка товаров неизбежно вело к экспансии ры ночных отношений в форме метастазирования, параллельно с оскудением доступных в открытой торговле товаров и услуг, а также все более дефи цитных общественных благ (англ.: public goods) вроде безопасности, меди цинского обслуживания, мест в детских садах и престижных учебных за ведениях и т. д.

В качестве вторичного товара с привлекательным рынком сбыта вы ступали бюрократические услуги. Хорошая рыночная конъюнктура обес печивалась целым рядом обстоятельств:

- Устоявшийся запретительный режим: "все, что не разрешено в явной фор ме, запрещено". Этим стимулировался спрос на различные разрешения, резолюции и т. п.;

- Закрытые, необозримые и чрезвычайно сложные структуры компетентно сти и ответственности;

- Избыток формальных норм, зачастую находящихся во взаимном противо речии, так что соблюдение одной нормы автоматически влекло за собой нарушение другой 62 ;

Из этого возникла следующая разновидность товара (commodity): селективное (не )игнорирование нарушений норм. Если соблюдение одной нормы означает наруше ние другой, то в ведении компетентного чиновника находится вопрос о том, принять Преступность в период реального социализма - Неэффективность бюрократического действия и связанное с этим низкое качества делопроизводства, длинные очереди и сроки ожидания и т. п.

Коррупцию вполне можно рассматривать как коммерциализацию и прива тизацию государственных служебных полномочий. Речь идет при этом о диверсификации одной из основных функций государства – экстракции (TILLY 1985: 181). При этом взяткообложение выделилось в параллельную налогообложению "обособленно-самостоятельную социальную систему, без которой ничто не функционирует" (SESSAR 1997б: 2). Последствия дан ных процессов для оформления социальных отношений были огромными, причем коммодификацией были охвачены в значительной части и право вые ценности. Перечень реализуемых на некоммерческих началах прав по следовательно сужался как шагреневая кожа, параллельно к сокращению свободных от отношений купли и продажи социальных и физических про странств. Правовые категории в качестве принципов, действительно опре делявших организацию отношений в сфере государственной службы, все более замещались экономической системной логикой, в основе которой лежит сопоставление издержек и результатов. Лишь одним из кримино генных последствий этого явилась дальнейшая поляризация общества с вытекающими из нее эффектами относительной депривации.

Охарактеризованную выше в общих чертах экспансию коммерческих отношений можно рассматривать как некое, хоть и весьма своеобразное, рыночное развитие. Несмотря на своеобразие, в отношении этого развития верно все, что установлено в науке относительно взаимосвязи между раз витием рыночной экономики и преступности (причем последняя понима ется в качестве обратной стороны первой: подобно поэту, озабоченному соотношением понятий " ЛЕНИН" и "партия", можно в первом приближе нии удовлетвориться выводом о том, что рынок и преступность – "близне цы братья").

Самым компактным и непосредственным образом отношения рынка и пре ступности характеризуются понятием "синдром ГЕРМЕСА", обозначающим "параллелизм процессов последовательной 'экономизации общества' и ростом его криминальной пораженности" (BLINKERT 1988: 398). Соответст венно этому, рост преступности в 1966-82 гг. можно рассматривать во взаимосвязи с распространением коммерческих отношений в советском обществе в застойной фазе его развития. Факторами роста преступности были те самые обстоятельства, криминогенное действие которых столь хо рошо задокументировано и в условиях "нормальной" рыночной экономи ки. Речь идет о факторах, "дающих основания предполагать позитивную взаимосвязь между последовательным развитием рыночного общества ли во внимание скорее соблюдение или нарушение, учитывая правовые последствия для соблюдателя-нарушителя и возможность получения от него ответной услуги.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма (маркетизацией) и преступностью: чем далее общество продвинулось в мутации к рыночному обществу, тем более оно поражено преступностью" (SACK 1998: 100):

1. "Растущее неравенство и концентрация экономической депривации;

2. Иссякание средств, которыми располагают территориальные общности, об щины и общественность для 'неформальной' поддержки, социализации и кон троля над молодежью;

3. Стресс и фрагментация семьи;

4. Сокращение и прекращение практики предоставления общественных средств для удовлетворения основных потребностей тем, кто уже лишен как собст венных средств к существованию, так и неформальной поддержки;

5. Усугубление культуры социал-дарвинистской конкуренции и установление стандартов потребления, недостижимых с использованием только легальных возможностей" (CURRIE 1997: 344 ff.).

К числу странных парадоксов реального социализма относится дополни тельное усиление криминогенных эффектов псевдорыночных отношений тотальным подавлением этих самых отношений. Так, "сокращение общест венных средств" (пункт 4. у КЕРРИ) было преимущественно вызвано со кращением поступлений в общественные фонды вследствие парализации хозяйственной инициативы и динамики в результате полного выведения из строя любого рода рыночных механизмов и стимулов. Таким образом, аб солютное оскудение бюджета явилось следствием недостатка в рыноч ных отношениях. Дополнительным фактором явилось относительное ос кудение как одно из следствий недостатка рыночных отношений, со стоящего в диспропорции развития, характеризуемого перманентной тен денцией к социализации издержек и приватизации доходов.

Своеобразную диалектику можно усматривать в том, что именно за прет рыночных отношений способствовал развитию рыночного мышления и поведения. Он подогревал интерес к "запретным плодам" и стимулировал развитие находчивости и изобретательности в поиске любых, включая за претные, путей получения этих плодов (эти эффекты охватываются упомя нутым уже выше синдромом ГЕРМЕСА - SACK 1998: 99). Тем самым усили валась "дарвинистская социальная конкуренция" (пункт 5. у КЕРРИ), харак теризуемая некоторыми особо малосимпатичными особенностями. К по следним относится, в числе прочего, отсутствие однозначных правил, со блюдение которых обеспечивало бы сохранение и укрепление экономиче ских позиций в условиях дефицитарно-и-теневой экономики.

Интенсивностью и спецификой социальной конкуренции обусловли вались эффекты относительной депривации и разложение меритократиче ских оснований социальной системы и социального порядка. Одним из из мерений "хаоса в вознаграждениях" (англ.: chaos in rewards - YOUNG 1999:

194 f.) было "воздаяние" неприятностями и проблемами за позитивный Преступность в период реального социализма вклад в сфере профессиональной деятельности и общественной работы:

"инициатива наказуема", предупреждала народная мудрость. В то же вре мя, продвижение по служебной линии и материальный достаток слишком часто становились результатом негативного вклада 63. Коррупционные от ношения, о которых речь шла выше, представляют собой лишь один из ча стных аспектов этой связи "вознаграждения" с дисфункциональными, со циально-разрушительными поведенческими формами. Нивелирование де нежных доходов посредством перераспределения было другим аспектом "хаоса в вознаграждениях" - оно переходило все функциональные границы социально-государственного регулирования и было, в лучшем случае, до веденной до абсурда и гротескной социальной государственностью.

Пусть гипотетически, охарактеризованные выше тенденции эпохи не долговременной "эпохи развитого социализма" можно рассматривать как факторы отраженного в статистических данных роста частоты совершения уголовно наказуемых деяний в период 1966-82 гг. (Приложение, рис. 3, 4, 5). Как и в предшествующий период, когда в основе снижения уровня пре ступности лежали определенные развития на уровне ее "коренных при чин", так и в дальнейшем тенденция определялась глубинными социаль ными процессами, действующими теперь, однако, в противоположном на правлении.

Заслуживает внимания также предположение, что превалентность и инцидентность "реальной" преступности в этот период времени росла бы стрее, нежели это показывают статистические данные. Как раз в рассмат риваемый период времени, по всей видимости, получали все более широ кое распространение практики нерегистрации и инвизуализации социаль ных проблем. Подоплекой этого являлось ускорение и усугубление про цессов распада системы: чем меньше имелось реальных успехов, тем больше нуждалось руководство в мнимых успехах и статистических трю ках для их имитации. То, что рост преступности все-таки не мог быть пол ностью завуалирован, указывает на определенные границы "администра тивного ресурса" и политических директив во влиянии на процесс генери рования статистических данных.

Эти несоответствия "были наиболее очевидными в России и советских республиках, но ни в коем смысле не сосредоточены именно в этом регионе мира", по выражению ЯНА ТЭЙЛОРА в отношении тематически сходных обстоятельств (TAYLOR 1999: 254).

Если "развитая рыночная" экономика и обеспечивает лучшее, более справедливое, рациональное и т. п. распределение материальных благ и шансов, то лишь "немнож ко лучшее". В аутентично-рыночных условиях вознаграждение индивидуальных усилий привязано не к потребительской стоимости этих усилий, что было бы наибо лее близким коррелятом позитивного вклада в общее благо. Определяется же оно меновой стоимостью, совершенно не связанной с таким вкладом.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма 2.2.2.2. Учетно-техническая и политическая подоплека роста уровня преступ ности в 1983 г.

Непосредственной причиной резкого скачка кривой уровня преступности в 1983 г. (Приложение, рис. 5) явилась кампания, направленная против прак тики нерегистрации преступлений и сокрытия их от учета в системе МВД.

Эта практика расцвела особенно буйным цветом при министре НИКОЛАЕ ЩЕЛОКОВЕ и стала одним из поводов его отставки. Данные меры были предприняты в рамках широкой реорганизации МВД, проводимой проку ратурой под контролем и по инициативе КГБ.

Улучшение обращения с подающими заявление и более реалистичное представление ситуации с преступностью и безопасностью были не более чем "коллатеральными" позитивными эффектами этой реорганизации. В своей основе она была скорее деструктивно-консервативной. Преемник ЩЕЛОКОВА ФЕДОРЧУК ПОЛОЖИЛ начало демонтажу службы профилактики преступности (ГИЛИНСКИЙ 1998: 13). Завершен этот демонтаж был не сколько лет спустя, в азарте оголтелого разрушения социалистической сис темы. Основанная ЩЕЛОКОВЫМ Академия МВД сохранилась лишь благо даря тому, что в свое время решение о ее создании было проведено через Совет Министров, и теперь ее упразднение лежало вне компетенции МВД.

Наконец, ключевые посты в МВД были заняты кадрами из госбезопасно сти, обладавшими хорошим опытом в сфере идеологического контроля, однако куда слабее разбиравшихся в вопросах контроля над преступно стью. Естественным образом, эта смена персонала привела к некоторой де профессионализации и идеологизации.

Поскольку для этого периода имеются статистические данные по убийствам, имеет смысл изложить и пояснить здесь тезис, намек на кото рый был уже сделан в самом начале главы, при представлении подходов к интерпретации статистических данных о преступности (см. Приложение, рис. 5, 6 и 7). Стабильность уровня убийств, не повторивших резкий рост уровня общей преступности в 1983 г., можно объяснить следующим обра зом. Львиная доля прироста уровня общей преступности объяснялась по вышением "учетной квоты" (доли учтенных преступлений от преступлений заявленных), собственно же распространенность преступного поведения при этом оставалась неизменной. По изложенным в начале главы обстоя тельствам, манипулируемость статистическими данными об убийствах су щественно ниже, чем данными о преступности в целом. В этом и состоит интерпретация дивергенции между обоими уровнями в 1983 г., с учетом гипотетических соотношений и взаимосвязей между явной и латентной долями преступности. В фиктивном массиве (множестве, совокупности, массе) всех преступлений намного выше число или доля таких случаев, ко торые в силу господствовавшей до 1983 г. тенденции к сокрытию остава лись в латентной сфере и теперь, в ответ на давление в направлении вы Преступность в период реального социализма явления, достаточно быстро и без дополнительных усилий могли быть пе реведены из тени на свет божий, т. е. в сферу явной преступности. В массе же убийств нет такого "запаса" деяний, которые в любой момент времени можно "визуализировать". Поэтому и уровень их не мог моментально про реагировать на изменение в политике регистрации в 1983 г. и идти "в ногу" с развитием уровня общей преступности.

При господстве же обратной тенденции к нерегистрации следует ожи дать и обратного соотношения между динамиками развития уровней об щей преступности и убийств. Статистическая инвизуализация и перевод случаев (на этот раз из явной в латентную сферу) и в этих условиях явятся гораздо более затруднительными в отношении убийств, нежели в отноше нии общей преступности. В основной массе принадлежащих к общей пре ступности деликтов гораздо шире простор для усмотрения того или иного ответственного лица о регистрации или нерегистрации, нежели в отноше нии убийств. Поэтому при более высоких темпах роста статистики убийств есть основания полагать, что генерирование статистических данных в зна чительной мере определяется тенденцией к инвизуализации. Более высо кие темпы роста убийств объясняются в этом случае тем, что гораздо меньшая доля их прироста поддается инвизуализации.

Чем менее эти уровни отклоняются друг от друга, тем более обосно ванным будет предположение о взаимосвязи между развитием "реальной" и "статистической" преступности 64.

Вышесказанное касается "непосредственных" соображений и коммен тариев в отношении поразительного скачка уровня преступности на завер шающей фазе существования реального социализма. Однако замысел дан ной работы принципиально не ограничивается непосредственными объяс нениями. Речь идет о более глубокой системной подоплеке, в частности, о властных конфликтах, приведших к реорганизации МВД и кампании про тив практики нерегистрации и бывших проявлением достигшего зрелой фазы системного кризиса. Вопрос об инвизуализации, по всей видимости, принадлежал к сердцевине или центральной проблематике этого кризиса.

Этот тезис полностью согласуется с "кибернетической" интерпрета цией крушения системы реального социализма как следствия отсутствия обратной связи между центром управления и "управляемой реальностью" (JOAS 2000: 152);

отсутствия у власти независимой от себя самое информа ции о "подвластной действительности". В этих условиях сколь угодно масштабное усиление активности КГБ по сбору информации не могло привести к решению проблемы, поскольку давало лишь прирост абсолют Эти соображения касаются исключительно соотношений между динамическими ря дами в кратковременной перспективе и неприменимы к анализу флуктуации уровней на протяжении, скажем, столетий Преступность в эпоху реального и постсоциализма но ненужной, и без того уже многократно избыточной "информации о вла сти с точки зрения самой власти" (OFFE 1994: 90). Подобного рода пробле мы возникли бы у индивида, не способного воспринимать и учитывать в своем поведении реакции окружающих на это поведение и вынужденного руководствоваться лишь собственными представлениями о том, каковы и какими должны быть эти реакции 65. Осознание этой проблематики и стремление к установлению какой бы то ни было "внешней референтно сти" (соотнесености, нем.: Fremdreferenz) и связи с социальным миром и проявлялось в росте интереса партийных органов к институтам ознакомле ния с социальной реальностью - к социологическому знанию и социологи ческим учреждениям. Впрочем, как стало ясно в дальнейшем, приоритет ной целью ознакомления и в альтернативных системах с налаженной об ратной связью является не формирование практики осуществления власти в соответствии с социальной реальностью, а более тонкое манипулирова ние последней и "подработка" ее таким образом, чтобы это было макси мально удобным именно для практики осуществления власти.

В свете проклевывавшегося интереса партийной элиты к независи мой информации, нашедшего позже вполне осязаемое воплощение в поли тике гласности 66, вполне легитимным инструментом научной ретроспек ции представляется спекуляция о том, что отклонение статистических кар тин от реальности могло показаться чрезмерным даже политбюро ЦК КПСС. Возможно, что в этот момент политическое руководство узрело границы манипулируемости официальными изображениями реальности.

Это означало признание того факта, что столь эксцессивная ложь об ус пешном и беспроблемном социалистическом развитии, возможно, прино сит больше легитимационных потерь, нежели более честное представление горькой правды. Из этого можно сделать предположение, что рефлексив ность не была абсолютно чужда даже советскому руководству (см. JOAS 2000: 159).

Ср. чрезвычайно удачную метафору: "Как пожилая дама, которая путем удаления всех зеркал из дому пыталась защитить себя от конфронтации с печальным фактом собственного старения, эти общества (в вопиющем противоречии с претензиями на "научный" модус собственной легитимации) свято хранили от себя самих тайну о самих себе и практически целенаправленно забывали техники самонаблюдения и самооценки" (OFFE 1994: 90 f.).

Крупномасштабная политика гласности представляется не единственным доводом в пользу приводимых здесь рассуждений. В качестве "мелких", но чрезвычайно пока зательных событий автору припоминается внезапное появление первого секретаря ленинградского ОК КПСС БОРИСА ГИДАСПОВА на собрании СПб отделения Совет ской социологической ассоциации в конце 1980-х гг. (реакция собрания и ведущего БОРИСА ДОКТОРОВА напоминала картину явления генерала на свадьбе в повести ФЕ ДОРА ДОСТОЕВСКОГО "Скверный анекдот");

направление группы партийных работни ков того же ОК КПСС на спецфакультет "прикладная социология".

Преступность в период реального социализма Практика сокрытия преступлений от учета и их нерегистрации игра ли в отставке ЩЕЛОКОВА лишь третьестепенную роль, на фоне иных тяж ких и имеющих уголовно-правовую значимость обвинений. В частности, ему инкриминировалось вовлечение в ряд скандальных коррупционных дел в связи со становлением гигантских империй теневого экономического и политического характера в ряде советских республик (ГУРОВ 1995: 59 и далее). Необычными в тогдашних условиях были не аферы с участием высших партийных и милицейских чинов, а скорее официальная реакция на них, включающая частичную визуализацию и криминализацию носив шей столь распространенный и повседневный характер практики и ее уча стников.

Симптоматичной для странности реакции была судьба самого ЩЕ ЛОКОВА. Те, кто достиг равного ему ранга в советской бюрократической иерархии, обычно не могли в добром здравии выйти из системы добро вольно либо быть в полном смысле слова уволенными из нее - это проти воречило бы принципу номенклатуры 67. Если же кто-либо все-таки совер шал слишком уж очевидные или влекущие за собой тяжелые последствия ошибки, его отправляли на почетную пенсию или же смещали на более низкую должностную позицию, отстраняя от политических решений и предоставляя возможность, вплоть до физической смерти наслаждаться за служенными привилегиями. Таким образом было осуществлено политиче ское обезвреживание (англ.: incapacitation) упомянутого уже выше в иной связи министра обороны ГЕОРГИЯ ЖУКОВА;

другой пример того же форма та представляет собой судьба НИКИТЫ ХРУЩЕВА после его свержения с по ста первого секретаря ЦК КПСС 68.

Первоначально все протекало по обычному сценарию, причем ЩЕ ЛОКОВУ была предоставлена должность генерального инспектора внутрен них войск МВД. После этого было все-таки принято решение об его аресте, и он был поставлен об этом в известность. Группа следователей прокура туры, которая должна была произвести арест, по прибытии на квартиру обнаружила его труп с пистолетом в руке. Было ли это действительное или инсценированное самоубийство, явилось поводом для спекуляций. Для на учного анализа этот факт столь же иррелевантен, как и вопрос о том, за действованы ли государственные спецслужбы в террористических актах, борьба с которыми является легитимацией их существования и ресурсного снабжения. Для науки достаточно признания правдоподобия такого рода В этом состоял не единственный принцип, разделяемый Коза Нострой и Номенкла турой.

Подобный эпизод пережил в своей политической карьере БОРИС ЕЛЬЦИН, когда он после своего критического выступления на пленуме ЦК КПСС в начале перестройки был перемещен из Политбюро в госкомитет по строительству.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма предположений или потенциальной возможности такого развития событий.

В любом случае, имелось много коллег, подельников, завистников и кон курентов ЩЕЛОКОВА, для которых он в живом виде представлял слишком большую опасность, на свободе ли или в местах лишения свободы, или же - что всего страшнее - в следственной тюрьме. Однако же, такого рода уре гулирование конфликтов на высших этажах власти не практиковалось уже со времени смерти СТАЛИНА и ареста БЕРИИ.

Подоплеку этих событий представлял собой конфликт между ЩЕЛО КОВЫМ и шефом КГБ ЮРИЕМ АНДРОПОВЫМ;

между возглавляемыми этими лицами ведомствами. Отношения между МВД и КГБ всегда строились в виде субординации, причем первое подчинялось последнему. Соответст венно, и отношения между сотрудниками обоих учреждений были проник нуты взаимным неприятием, соперничеством, ревностью и враждебно стью, которые эскалировали в создание друг другу неприятностей при лю бом удобном случае.

В начале 80-х гг. МВД под руководством ЩЕЛОКОВА достигло куль минационной точки в своей истории. С одной стороны, это было следст вием личного вклада ЩЕЛОКОВА в консолидацию системы МВД на раннем этапе его служебной деятельности в должности министра. Этот вклад не ограничивался участием во властных играх и включал многие реформы и мероприятия, носившие предметный характер. Так, он инвестировал всю свою силу убеждения и организационные способности в развитие системы предупреждения преступности и ее научно-исследовательской базы - по его инициативе была основана Академия МВД, при которой возник один из самых сильных криминологических исследовательских центров в СССР.

Даже усиление властных позиций МВД можно оценивать положительно с точки зрения его некоторой эмансипации из-под идеологического контро ля со стороны КГБ.

С другой стороны, ЩЕЛОКОВ достиг этой позиции во властной ие рархии благодаря своим личным контактам с генеральным секретарем БРЕЖНЕВЫМ. Посредником в этих контактах был заместитель министра ЧУРБАНОВ, женатый на дочери БРЕЖНЕВА ГАЛИНЕ 69. В результате МВД ста ло сильным как никогда прежде. По всей видимости, КГБ не мог спокойно наблюдать за таким усилением своего соперника. Властная борьба между обоими монстрами протекала по модели игры с нулевыми суммами: выиг рыш во власти на стороне милиции означал проигрыш на стороне госбезо пасности. Милиция все более выходила из-под контроля КГБ, и рассматри ваемый период времени характеризовался особым обострением конфрон тации. В числе прочего имели места неформальные насильственные столк Такого рода контакты всегда были и остаются одним из важнейших властных ресур сов и одной из важнейших форм политического капитала в СССР и России.

Преступность в период реального социализма новения, стоившие жизни одному офицеру КГБ. ЩЕЛОКОВ, как заведено, не желал предавать огласке эти случаи или визуализировать их в какой бы то ни было форме. В связи с этим он пошел на прямой конфликт с АНДРО ПОВЫМ, который, напротив, настаивал на расследовании случаев и наказа нии виновных.

Сопоставление позиций конфликтующих сторон позволяет увидеть за поверхностным течением событий конфликта глубину системного кри зиса. В ЩЕЛОКОВЕ оставалось очень мало от когда-то прогрессивного и инициативного реформатора;

теперь он представлял собой продукт эволю ции в пределах субкультуры высшей советской бюрократии. Он представ лял ассоциируемую также с именами БРЕЖНЕВА и ЕГОРА ЛИГАЧЕВА (в то время один из самых влиятельных членов политбюро) консервативную по зицию "найзе-норизма" (англ.: neithe-norism) или "страусиной политики".

Спрятав голову в песок и подставив солнцу оставшиеся снаружи части те ла, они не хотели слышать штормовых предупреждений. Даже предугады вая грядущую системную катастрофу, сторонники этой позиции - по всей видимости, большинство партийно-советской бюрократии - предпочитали делать вид, что ничего не предугадывают. Все, что мешало делать такой вид - будь то симптомы надвигающегося кризиса или голоса критиков должно было быть инвизуализировано, заглушено (историями об успехах) или каким бы то ни было еще образом устранено из поля зрения 70.

Противоположная позиция, в числе прочих лично представленная АНДРОПОВЫМ, может также быть охарактеризована скорее как консерва тивная, нежели как реформаторская. Она определялась достаточно туман ными представлениями о необходимости восстановления порядка и дисци плины, в любом случае путем ужесточения контроля, а не средствами кон структивной политики. При этом речь не шла еще о "перестройке" (сис Еще более отчетливо эта позиция была представлена советскими руководителями ранее, в более суровые времена. Непосредственно перед вторжением немецких войск СТАЛИН не хотел ничего слышать об этой угрозе;

досаждать ему нежелатель ными сообщениями и предупреждениями было весьма рискованно. Перед лицом во енной катастрофы в 1918 г. тогдашний военный министр ЛЕВ ТРОЦКИЙ предложил следующее решение: "Ни мира, ни войны, а армию распустить", Преступность в эпоху реального и постсоциализма темной реконструкции), однако уже о некоторой "гласности" (открытом и публичном диагнозе проблем и недостатков) 71. Проблематика инвизуали зации социальных проблем и признаков распада, включая преступность, относилась, таким образом, не только к поверхностным, но и к принципи альным, глубинным аспектам конфликта между двумя вкратце охарактери зованными выше позициями в партийном руководстве.

Подвергнуть рефлексии первые, не очень удачные шаги по осуществлению своей программы АНДРОПОВ не смог, поскольку через год после номинации его генераль ным секретарем он скончался от почечной недостаточности.

2.3. Развитие преступности во время и после крушения ре ального социализма 2.3.1. Снижение уровня преступности на ранней фазе перестройки Следующим подлежащим объяснению развитием явилось значительное снижение уровня общей преступности в начале перестройки. Снижение происходило в период с 1985 по 1988 гг.;

в уровне убийств тенденция к снижению уже в 1988 г. сменилась резким подъемом (Приложение, рис. 5 и 7). Далее речь пойдет о ряде факторов, которые могли стоять за этим раз витием.

Первое из объяснений основано на параллельности динамических рядов уровня общей преступности и убийств. Такая параллельность может рассматриваться как аргумент в пользу предположения, что учетно технические факторы играли относительно небольшую роль, и за стати стическими колебаниями скрываются подвижки на уровне частоты реаль но-преступного поведения в обществе (в то время как расхождение между названными динамическими рядами, напротив, свидетельствовало бы об относительно большом вкладе учетно-статистических факторов в ампли туду статистических флуктуаций: см. раздел 2.2.2.2). Соответственно это му, можно предположить снижение инцидентности и превалентности уго ловно наказуемых деяний в период 1985-88 гг. Не исключена возможность локализации факторов этого снижения на уровне коренных причин пре ступности. Эта концептуальная возможность может быть реализована в схеме, которая явилась бы напоминанием о причинно-следственных пред положениях в отношении снижения уровня преступности в 1961-65 гг. в период хрущевской "оттепели" (раздел 2.2.1.2) 72.


В отличие от "оттепели", фактором проведения реформ в 1980-е гг.

были и настроения общественности, не достигшие фазы взрыва, но пребы вавшие уже в состоянии брожения. Опираясь на описание подобных со стояний общественного сознания в XIX в., в несколько упрощенной и обобщенной форме, ЛУНЕЕВ следующим образом охарактеризовал эти на строения: "Демократические реформаторы знают только, чего они не хо тят;

чего они хотят, они не знают" (ЛУНЕЕВ 1997: 70). Господствовало не дифференцированное, неразборчивое и нерефлексивное вожделение мо дернизации. Мы столь интенсивно занимались критикой старого порядка, что практически не оставалось времени для размышлений о том, как дол жен выглядеть порядок новый. Содержательные представления о реформах Более того, объяснительная модель "снижение преступности в связи с либерализаци ей политического и экономического режима" напоминает о сходных эффектах "но вой экономической политики" и демонтажа системы военного коммунизма в 20-е гг.

Преступность в эпоху реального и постсоциализма были фиксированы на смутно представляемых картинах и "запретных фруктах" западного образца и происхождения: "либерально демократические ценности" соседствовали в этих представлениях с запад ными стандартами потребления, причем стандарты обладали более мощ ным и непосредственным притягательным действием. Блеск и гравитация витрин капитализма были столь неотразимыми, что вопросы о цене или "обратной стороне", в более общем плане - о "переносимости" западных отношений на отечественную почву - представлялись неуместными и даже бестактными. О "темной и безобразной стороне в высшей степени амо рального процесса трансформации" (SACK 1995б: 56) никто всерьез не хо тел задуматься.

В 1985 г. состоялся исторический пленум ЦК КПСС, на котором Михаил ГОРБАЧЕВ был номинирован в генеральные секретари и выступил со своей программной речью, провозгласив в ней намеченные реформы ("пере стройку"). Провозглашенное расширение возможностей экономической и политической деятельности и прочих форм свободной самореализации вы звало эйфорию, сравнимую по масштабам и содержанию с состояниями общественного сознания в период "оттепели" 1960-х гг. Как и 25 лет назад, в ранней фазе перестройки наблюдалось снижение уровня смертности и повышение рождаемости в сопровождении снижения уровня всех подле жащих статистическому учету форм девиантного поведения (ГИЛИНСКИЙ 1995а, б). В обоих случаях нельзя исключить взаимосвязь между этими развитиями с одной стороны и политически-идеологической, а также обе щанной экономической либерализацией с другой стороны. Обозначенные как "постреволюционная эйфория" (BURIANEK 1998: 16) эффекты анонси рования, надежды и ожидания могли способствовать снижению частоты совершения уголовно наказуемых деяний в обществе в 1985-88 гг. Это бы ло бы одним из объяснений снижения уровня.

Второе объяснение вытекает из принятия во внимание начатой вес ной 1985 г. антиалкогольной кампании. В ее рамках было очень мало дос тигнуто в плане нейтрализации глубинных причин потребления алкоголя.

В первую очередь речь шла о дисциплинарных мероприятиях против экс цессов потребления и нормировании производимых и реализуемых объе мов спиртного. Помимо многочисленных негативных результатов, напо минающих о последствиях американского сухого закона 30-х гг., эта кам пания могла привести к кратковременным эффектам в плане сокращения распространенности некоторых форм преступного поведения (ЛУНЕЕВ 1997: 24).

Третье объяснение относится к действию учетно-технических факто ров. Нельзя исключить, что политическая и экономическая либерализация все более приводила к утрате устоявшимися рутинными практиками и кри Преступность в период постсоциализма териями уголовного преследования своего значения, причем в первую оче редь в сфере экономических преступлений. Коммерческое посредничество и частнопредпринимательская деятельность были еще не декриминализо ваны, однако уже столь повсеместно распространены и столь позитивно определены морально и идеологически, что прежние границы между нака зуемым и ненаказуемым, преступным и непреступным в значительной сте пени стирались на смысловом и институциональном ландшафте социаль ной действительности. При этом и нормальные преступники, воры и мо шенники, получили беспрецедентную возможность представлять себя в качестве жертв советского бесправия и произвола. Последующее новелли рование уголовного законодательства могло привести к дальнейшим по трясениям карательно-правоохранительных инстанций и повышению по рогов их готовности к преследованию, поскольку составы преступлений быстрее отменялись, добавлялись и видоизменялись, нежели бюрократиче ские инстанции перестраивают свою деятельность. В этих условиях можно предположить снижение уверенности в преследовании, дальнейшим след ствием чего было бы снижение квоты приема заявлений, возбуждения дел и регистрации случаев, и, в итоге - снижение уровня статистически зареги стрированной преступности.

Наконец, четвертая из объяснительных возможностей основана на допущении некоей "естественной" квоты "заявляемости", уголовного пре следования и регистрации дел. Речь идет не о мистических пределах сату рации, а о реальных институциональных возможностях разработки дел ор ганами милиции, следствия и правосудия;

традиции и инерции правоохра нительно-карательной деятельности;

моральных стандартах, границах тер пимости и других идеальных и материальных параметрах общества. В от вет на административное давление к регистрации в 1983 г. эти квоты могли быть разом превышены, вслед за чем регистрируемость продержалась на высоком уровне еще 2 года. По мере ослабления давления можно было бы в таком случае ожидать обратную нормализацию на обычную квоту реги стрирования, что и стало бы объяснением реально наблюдаемого сниже ния уровня преступности по статистическим данным.

2.3.2 Рост преступности в период поздней и постперестройки Последующее развитие характеризуется беспрецедентным ростом пре ступности (графики 6 и 7). Не исключено, что этот рост отчасти объясняется уходом от прежней практики нерегистрации и сокрытия от учета. До этого должна была создаваться видимость низкой криминальной пораженности социалистического общества. Теперь же этот мотив и эта тенденция отпали, в силу чего уровень преступности сразу поднялся до "нормальных" значений. То, что этот уровень, при сравнимости с показателями западных стран, все же существенно отставал от них, вряд Преступность в эпоху реального и постсоциализма ли поддается объяснению с точки зрения продолжения традиции нерегистрации. Скорее речь может идти об исчерпании организационных и материальных ресурсов органов безопасности и правосудия по достижении определенной нагрузки в виде массива подлежащих регистрации и реагированию случаев.

В более общем плане можно говорить об отходе от традиционной политики инвизуализации социальных проблем. В условиях гласности, рассмотренное в разделе 1.3.3 соотношение между противоположными тенденциями к устрашающему с одной стороны и успокаивающему с дру гой стороны представлению действительности могло резко сместиться в пользу первой из названных тенденций. На некоторое время стало своего рода модой, представлять рефлексивную и социально-критическую пози цию, либо открывая при этом новые, прежде замалчиваемые проблемные аспекты социальной действительности (наркотики, проституция) либо же устанавливая "истинный" объем прежде частично инвизуализированных проблем (преступность). Этим можно, скажем, объяснить 17-кратный при рост интенсивности освещения проблемы преступности в средствах массо вой информации в период с 1989 по 1992 гг., когда статистический уровень преступности едва удвоился (результаты контент-анализа печатных средств массовой информации в Санкт-Петербурге в рамках международ ного сравнительного проекта "Социальные проблемы в балтийском регио не" – GOLBERT 1997: 202).

В этих условиях могло развернуться соревнование за "проблемность" или "проблемную загруженность" между различными инстанциями, включая полицию. С достойным лучшего применения усердием каждый старался доказать, что именно его географическая либо предметная сфера компетенции поражена наиболее тяжкими, острыми и хроническими соци альными и прочими недугами. Это было одним из аспектов конкуренции за стремительно иссякающие общественные средства, распределение кото рых, по меньшей мере, декларативно, определялось остротой подлежащих решению с помощью этих средств проблем. Отсюда вполне можно пред положить повышение мотивации милиции к регистрации преступлений, чем и объяснялось бы соответствующее повышение уровня учтенной пре ступности. Однако это может считаться лишь частичным объяснением из менению статистической картины.

Есть основания полагать, что за статистическим ростом скрывалась действительная "волна преступности". Если предыдущее сокращение час тоты совершения определяемых как преступные деяний в обществе объяс нялось эффектами перестройки и вызванной ею реформенной эйфорией (BURIANEK 1998: 216;

ГИЛИНСКИЙ 1995а), то в качестве объяснения после дующего роста сами собой напрашиваются неудачи в осуществлении ре Преступность в период постсоциализма форм и разочарование в отношении их результатов (там же). Представле ние о "неправильном" осуществлении правильных в своей сути рыночных и демократических идей, однако, было бы чрезвычайным упрощением и идеологическим смещением. Особенно перед лицом явного и недвусмыс ленного обнаружения этими идеями своей ограниченности и неадекватно сти в различных социальных контекстах. При этом идеи не оправдывают и малой толики связанной с ними нормативных представлений и ожиданий и приводят к массовому разочарованию этих ожиданий и нормативно ценностному кризису: "Король уже настолько оголился, что факт наготы его уже не содержит в себе ничего сенсационного и не обладает качеством новизны" (OFFE 1994: 85). Если определенные реформаторские идеи не со ответствуют тем или иным культурным традициям, формам ментальности, не приемлются группами населения, то они и не могут быть осуществлены кроме как в чрезвычайно сомнительных формах. В этом случае было бы односторонним, усматривать проблему лишь в "нереформируемости" лю дей, социальных либо культурных условий. Критической ревизии подле жит в этом случае и качество самих реформаторских идей.


Если лучшее осуществление "данными" реформаторами и в данных национальных и интернациональных условиях было невозможным, следу ет признать легитимным и следующее осмысление отношений между ре формами и разочарованиями по их поводу. Разочарования были обуслов лены не неудавшимся или слишком нерешительным осуществлением ре форм. Скорее, они были запрограммированы заранее необоснованно опти мистическими, наивными и нереалистическими ожиданиями. Сработал своего рода эффект ложной рекламы, когда людей убедили и они, со своей стороны, охотно позволили себя убедить в том, что им нужно то, что в действительности им было не очень-то и нужно - убедили путем заведомо ложного информирования о наличии у рекламируемого товара качеств, ко торыми он в действительности отнюдь не обладал 73. В свете этого более быстрое, радикальное и профессиональное осуществление программы ре форм повлекло бы за собой еще более серьезные дисфункции и вызвало бы еще больше неприятия. Проблема осуществления состояла, таким образом, не только в неточном, искаженном и неаутентичном воспроизводстве за падных образцов, но и, напротив, в попытках буквальной, неадаптирован ной к местным условиям и чересчур поспешной их рецепции 74.

Побочным эффектом является смысловая инфляция демократических идей, обу словленная их эксцессивной идеологической эмиссией.

Достаточно показательным в этом отношении является копирование американского закона об акционерной собственности, причем в спешке не было сделано даже сти листически и грамматически полноценного перевода на русский язык (AVILOV 2000:

2).

Преступность в эпоху реального и постсоциализма Для реформенного оптимизма была характерна абсолютизация абст рактно понимаемых либерально-демократических и индивидуалистиче ских ценностей 75. Конкретные теневые стороны определяемых этими цен ностями реально-капиталистических и реально-демократических отноше ний (равно как и позитивные аспекты собственной, реально социалистической линии развития) если и воспринимались к сведению, то крайне неохотно 76. Тем более травматическое действие должно было впо следствии возыметь непосредственное знакомство с этими непредвиден ными теневыми сторонами. К открытиям относилось селективное значение свободы в ее конкретных, устоявшихся в условиях реального капитализма, формах. Для одних она означает, известным образом, свободу ночевать под мостом, в то время как для других – во дворце (АНАТОЛЬ ФРАНС). Те, кто ассоциировал наступающие отношения с "дворцовой свободой", теперь обнаруживают, что в их случае гораздо больше оснований рассчитывать на "мостовую свободу". Свобода в первом смысле, в лучших демократиче ских традициях, оказалась зарезервированной для избранных граждан, уже в додемократических условиях совершивших удачный карьерный старт в комсомольских, партийных и тене-экономических сферах. Дальнейшее от крытие касалось соотношения между свободой и безопасностью. Согласно абстрактной формуле ДЖОРДЖА ВАШИНГТОНА, попытки обменять свободу на безопасность неминуемо оборачиваются потерями и в той и в другой ценности или измерении качества жизни. Постсоциалистический опыт по казывает, что в принципе, как и в любом случае обменных операций, воз можен и обратный вариант: попытка обменять безопасность на свободу ведет в итоге к потере и того и другого (ср. BAUMAN 1999;

BAUMAN 2000:

30).

Некоторые социально-научные подходы к осмыслению реалий соци альной трансформации в новых федеральных землях ФРГ могут послужить основой для концептуальной реконструкции процессов постсоциалистиче ского развития (также и за пределами ФРГ.) Постижение, скажем, транс В числе прочего, эта переоценка объясняется тем, что в собственной политической и культурной традиции именно эти традиции хронически подавлялись, что привело к аккумуляции симпатий и формированию некритической позиции в их отношении (по принципу запретного плода и дефицитного идеологического продукта), в то вре мя как навязываемые солидарно-коллективистские ценности собственной традиции воспринимались как консервативные, сдерживающие развитие и просто-напросто надоевшие, навязшие в зубах.

Это же самое можно сказать и о дальнейшем аспекте модернизационного мифа, ка сающемся различий в стандартах потребления на Востоке и на Западе. В этом изме рении правило "лучше меньше, да лучше" преимущественно игнорируется: обще признанным и не подлежащим двоичной кодировке в терминах да/нет девизом, са крализованным маркетинговым культом, является "лучше больше, да лучше (и ча ще)".

Преступность в период постсоциализма формации как "догоняющей модернизации" (нем.: nachholende Modernisierung) располагает к рассмотрению параллельного роста пре ступности как "платы за модернизацию" 77. Позитивное содержание про цесса модернизации при этом, судя по всему, следует понимать в качестве неких преимуществ, получаемых за эту плату. К "расходной стороне" мо дернизации, помимо преступности, можно отнести также "миллионы иден тичностей и я-концепций, разрушенных во имя и в процессе морального самоутверждения капиталистической системы;

обесцененных квалифика ций, компетенций и биографий, оборванных карьер, угасших надежд, ил люзий и ожиданий, разогревшихся и разогретых до столь же беспреце дентного уровня, как и сам этот исторический процесс" (SACK 1995б: 57). С точки зрения критики модернизации возникает вопрос о соотношении из держек и преимуществ, который с точки зрения апологии модернизации решается следующим образом:

"Социальная трансформация не только способствовала дезинтеграции об щества и дезорганизации государственных и экономических институтов, но и открыла одновременно новые свободы, а также возможность модерниза ции государства и общества. Естественно, что это предполагает свободное участие в шансах и рисках лишь частично контролируемой динамики раз вития современного общества. Преступность и страх перед преступностью относятся к таким рискам модернизации, как безработица, разрушение ок ружающей среды, бедность и болезни. Вряд ли можно противопоставить этим рискам нормативные представления, скажем, свободного от преступ ности и бедности общества - и основанные на таких представлениях про граммы борьбы с названными явлениями. Функциональная дифференциа ция обществ в самостоятельные ("отдифференцировавшиеся", нем.:

ausdifferenziert) системы допускает лишь контроль над некоторыми, вос принимаемыми как особо проблематичные, процессами и может тем самым в некоторой степени обеспечить интеграцию отдельных социальных сис тем, однако же, ценой риска параллельной дезинтеграции других сфер об щества. В силу этого преступность есть не столько проявление социальной дезинтеграции, сколько, прежде всего, структурно обусловленное побочное явление процесса модернизации, не обязательно состоящие в противоречи вом отношении к процессам социальной интеграции" (BOERS 1995: 374).

Вряд ли следует видеть в приведенной цитате эмпирически обоснованный диагноз 78. Скорее, в нем отображены определенные "нормативные пред "Горбачевские реформы направлены на наверстание упущенного" (HABERMAS 1990:

85). Эта концепция представляется сомнительной в той степени, в которой навер стывающее движение понимается в качестве демократизации. В 4-й главе будут при ведены аргументы в пользу предположения, что значащиеся в качестве образцов мо дернизации и определяющие направление движения страны сами движутся в на стоящее время в направлении, обратном демократизации.

Цитируемый отрывок построен по правилам "системной критики" и "рефлексивной практики" позднего социализма, когда критика системных дефектов официально разрешалась и даже поощрялась при условии, что эти дефекты представлялись в ка Преступность в эпоху реального и постсоциализма ставления", скажем, некоего открытого, динамичного, интенсивно произ водящего и потребляющего общества. Такое общество допускает "кон троль над некоторыми, воспринимаемыми как особо проблематичные, процессами" (там же) - воспринимаемыми кем: КЛАУСОМ БЕЕРСОМ, демо кратической общественностью, политическими и экономическими элита ми, господом богом, безличной инстанцией общественного прогресса и эволюционного отбора достойных выживания форм, иным сверхиндивиду альным субъектом? Как быть при наличии принципиальных расхождений в обществе по вопросу о том, какие процессы проблематичны, а какие нет?

Данные нормативные представления противопоставляются критике модер низации, что само по себе вполне легитимно. Сомнительной является лишь допустимость использования такого рода апологии модернизации и выте кающих из нее допущений в качестве теоретической модели эмпирическо го анализа и заявление претензий на эмпирическую значимость подобных допущений.

С позиции наблюдения второго порядка, приведенная выше доход но-расходная смета модернизации вызывает ряд конкретизирующих во просов:

- В какой степени свободное участие в шансах и рисках догоняющей мо дернизации может действительно рассматриваться как "свободное"?;

- Находятся ли конвенционально понимаемые шансы в каком бы то ни бы ло меритократическом соотношении с вкладом в общее благо?

- Если шансы воспринимать как преимущества, а риски как издержки, в ка кой степени конкретное (индивидуальное, групповое, национальное) "сво бодное участие" в издержках сбалансировано участием в преимуществах?

Если исходить не из упрощенного видения общества как гомогенной мас сы, платящей цену и получающей за это некие преимущества, возникает вопрос: на долю каких индивидов, социальных групп, регионов и наций достаются преимущественно шансы и на долю каких - риски? Или мы же лаем соотносить именно постсоциалистические трансформационные об щества с концепциями равномерного распределения рисков вне зависимо сти от сословных и классовых признаков (BECK 1986: 17, 25)? Или же как подходящую иллюстрацию для тезисов, которые даже в контексте запад ных обществ представляются либо преждевременными и преувеличенны ми, либо отражающими лишь некоторые измерения современного разви тия общества: о конце истории, идеологии и вертикально структуриро ванного классового общества, о постсовременном переходе к функцио нально-горизонтальной социальной структуре, дифференцированной в субсистемы и "жизненные среды" (ср. LUHMANN 1999: особенно с. 776)?

В зависимости от разделяемых нормативных концепций общества, разру шение окружающей среды можно примирительно определить как "модер низационный риск", а можно и как "происходящее из поколения в поколе честве поддающихся локализации и нейтрализации побочных явлений развития, но сящего в своей сути прогрессивный характер.

Преступность в период постсоциализма ние попрание любых доводов эколого-политического рассудка управляе мой законами рынка урбанизацией" (DAVIS 1999: 17). Последняя формули ровка уже не допускает определения разрушения окружающей среды в ка честве "побочного явления". Скорее речь идет о центральных компонентах развития, характеризуемого все более однозначным подавлением не только экологического, но и любого внеэкономического рассудка логикой повы шения прибыли и интенсификации материального потребления. Определяя болезнь как модернизационный риск, имеет ли БЕЕРС в виду психосомати ческие расстройства вследствие гиперстимуляции потребительской актив ности и повышения результативности, - процессов, состоящих в вопиющем противоречии с доводами медицинского рассудка?

С позиций нормативных ожиданий свободной от бедности и престу плений реальности, пожалуй, действительно невозможно подходить к ре шению каких бы то ни было реальных проблем (БЕЕРС, там же). Однако от некоторого (упаси бог, не тотального, как при реальном социализме) огра ничения свободы коммерческой деятельности можно ожидать действи тельности, более бедной преступностью. В отношении "интеграции от дельных социальных систем ценой риска одновременной дезинтеграции других сфер" возникает ряд дальнейших вопросов. Можно ли на сего дняшний день рассматривать экономику как доминантную социальную систему, интеграция которой "покупается" ценой дезинтеграции иных сис тем, в частности политической, что описывается как примат или террор экономики (FORRESTER 1998)? Имеют ли эти отношения пространственное измерение, в котором организация "отдельных" географических регионов и городских районов происходит в органической связи с социальным опус тошением "иных" регионов и районов? В какой степени модернизация предстает в качестве игры с нулевыми суммами, при которой процессы разложения "иных" социальных классов и сред представляют собой обрат ную строну повышения материального уровня "отдельных" классов и сред 79 ?

Рост уровня учтенной преступности в период поздней и постперестройки рассматривался в начале этого раздела как показатель повышения реальной "криминальной пораженности" общества. Объяснение этого повышения как следствия социальных перемен и порожденных ими аномических со стояний представляется естественным до тривиальности 80 (АФАНАСЬЕВ И Эти вопросы касаются экс-социалистических обществ в той же степени, как и тех, что значатся в числе пионеров модернизации - это ведет к концепции трансформа ции, в центре которой находятся не столь различия, сколько черты сходства тех и других.

Теоретический интерес, в любом случае, представляет дилемма: рост преступности и прочих форм девиации 1) как нормальные, инструментальные деформации, прису Преступность в эпоху реального и постсоциализма ГИЛИНСКИЙ 1995: 8 и далее;

BURIANEK 1998;

BURIANEK & KUCHAR 1997:

111). Перемены включают в себя много аспектов, в частности, 1) действи тельную и мнимую демократизацию, внедрение элементов 2) правовой го сударственности и 3) рыночной экономики. Именно последний аспект с представленной в данной работе точки зрения рассматривается как причи на роста преступности - термин причина и категории причинно следственного анализа здесь, впрочем, представляются неудачными и при меняются лишь в силу бедности семантических эквивалентов. В данном случае особенно сложно понятийно, эмпирически и темпорально отграни чить причину от следствия и vice versa 81.

Постсоциалистическое экономическое развитие как фактор развития преступности не сводится к легализации рыночных отношений, а понима ется в первую очередь как спонтанная и стихийная экспансия таких отно шений, в значительной степени характеризовавшая развитие уже в завер шающий период реального социализма и продолжающаяся после его кру шения. Поспешно-суетливым осуществлением рыночных реформ этому развитию не было положено начала, а лишь придан новый импульс, со держащий в себе тенденции к усугублению криминогенных эффектов, а также росту страха перед преступностью. Такой взгляд на вещи допускает учет моментов преемственности в рассмотрении развития преступности во время и после реального социализма.

Надежно задокументированная в криминологии взаимосвязь между рыночной экономикой и преступностью не была секретом и для науки, развивавшейся в контексте общества, лишь опосредованно знакомого с рыночной экономикой. Предположение о такой взаимосвязи относилось к числу основных, носящих отчасти доктринальный характер, положений советской криминологии. Поддержанию некоторой преемственности с этой концептуальной традицией мог служить теперь первый опыт непо средственного знакомства с декриминализованной рыночной экономикой, давший основания, в частности, для следующего суждения: "Рыночная экономика изначально беременна высокой преступностью" (КАРПЕЦ 1992:

152).

В несколько ином свете предстают отношения между преступностью и рыночной экономикой, если первая понимается не в качестве побочного щие любому процессу перемен vs. 2) как терминальное проявление деформаций и неадекватности в направленности перемен.

На эту разграничительную проблему указывает название одного из докладов на кри минологическом симпозиуме в Будапеште в 1995 г.: "Социальная трансформация и преступность, социальная трансформация как преступность" (SACK 1997a). Что пер вично и что вторично - рыночная экономика или преступностью, - вопрос, подобный вопросу о первичности-вторичности яйца и курицы.

Преступность в период постсоциализма эффекта или инструмента становления последней, а само рыночное разви тие рассматривается как преступное в своей сути и основном содержании.

Это предполагает, в любом случае, выход за рамки традиционного понятия преступности и принятие во внимание структурной или макропреступно сти, никак не отражаемой в статистических данных. Поддающиеся стати стическому учету "криминализуемые" деяния в таком случае выступают побочным эффектом также преступных, однако не поддающихся кримина лизации отношений и процессов.

Ранее провозглашались и в некоторой степени реализовывались кол лективные права собственности на так называемую общенародную собст венность. Теперь приватизация этой собственности была сделано одним из важнейших направлений рыночной реформы, которая посредством созда ния класса собственников должна была обрести необратимый характер.

Кроме этого, посредством приватизации предполагалось решить задачу ак кумуляции капитала, превращение его в фактор капиталистического про изводства 82. Это переоформление отношений собственности без особых концептуальных и эмпирических усилий поддается интерпретации как криминальная в своих целях, методах и результатах экспроприация. По аналогии с международно-правовым понятием геноцида - народоубийства - эту экспроприацию можно обозначить как народоограбление и народо( мошеннический-)обман.

Исходя из концепции "государствования как организованной пре ступности" (англ.: state making as organized crime - TILLY 1985), можно предложить следующую концептуальную модель процессов трансформа ции в целом и их относящихся к безопасности аспектов в особенности.

Трансформация рассматривается с точки зрения частичного перехвата или принятия на себя государственных функций теневыми субъектами и, соот ветственно, частичной демонополизации государственной функции обес печения безопасности насильственными средствами (государство не всегда сопротивлялось этой экспроприации;

функции подчас просто вывалива лись из его рук или целенаправленно делегировались негосударственным актерам, что вполне отвечало реформенному пафосу деэтатизации). Затем последовало столь же частичная насильственная восстановление монопо лии. В этой де- и последующей ремонополизации функций обеспечения безопасности и взимания налогов или "защитных денег" (нем.: Schutzgeld) и состояло основное содержание догоняющей модернизации. Это содер жание столь же мало поддается концептуальному осмыслению на основе нормативных представлений, скажем, некоей демократизации и установ ления правового государства, сколь и самый грандиозный случай геноцида В действительности же он становился в первую очередь фактором капиталистиче ской спекуляции - или это и было истинным намерением?



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.