авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«Преступность и внутренняя безопасность в условиях позднего капитализма, реального и постсоциализма Валентин Гольберт ...»

-- [ Страница 6 ] --

Не исключена взаимосвязь между возрастом и способностью к обу чению, или структурой жизненных ожиданий. В молодом возрасте преоб ладают когнитивные ожидания. В случае неподтверждения их ходом собы тий они могут модифицироваться или же от них безболезненно отказыва ются. Вследствие этого, действительность не выглядит столь уж неперено симой, неприемлемой и несправедливой. Если же для людей более старше го возраста более характерны жесткие нормативные ожидания, отклонение течения жизни от них приводит к появлению более весомых психологиче ских оснований для рассмотрения мира как средоточия несообразностей и жизни как пустого и бессмысленного занятия. Против этого предположе ния говорит так называемый "юношеский максимализм" и статистический пик попыток самоубийств в подростковом возрасте. В пользу же его свиде 107 Этазакономерность действует, правда, только до достижения определенной возрас тной границы.

Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества тельствует позитивная линейная взаимосвязь между возрастом и уровнем самоубийств после завершения подростковой фазы (ГИЛИНСКИЙ И РУМЯНЦЕ ВА 1997: 72).

Упомянутые выше особенности восприятия проблем имеют прямое отношение к психологии, однако, речь при этом идет о возрастной (диф ференциальной) психологии, а вовсе не психологии страха. В любом слу чае, при осмыслении беспокойств, вытекающих из процесса и продукта восприятия проблем, подлежащие восприятию проблемы и драматизи рующие восприятие конвенциональные критерии успешности следует рас сматривать как факты социальной действительности.

Специфика восприятия проблематичных аспектов действительности может считаться коррелятом возрастной переменной, значение которой со стоит, конечно же, не в числовом значении даты рождения или же количе стве прожитых лет. Если, опять же, не сводить понятие уязвимости к опре деленным телесным параметрам, а рассматривать его во взаимосвязи с со циальным значением 108 этих параметров, то это понятие предстает связан ным со спецификой восприятия проблем. Из этого вытекает, что, вряд ли стоит сводить уязвимость к тому, что пожилые люди "оценивают ниже свои способности справиться с насильственным нападением и его послед ствиями, чем, скажем, молодые мужчины, прежде всего, поскольку они в силу своей повышенной уязвимости вынуждены иметь в виду более серь езные последствия физического, психического или финансового характе ра" (BOERS 1994: 53).

Включение понятия "социальный возраст" ведет к пониманию воз растной переменной и уязвимости, допускающему более точное объясне ние отношений между страхом перед преступностью и социодемографиче скими переменными. Первое общее предположение этой логической схемы гласит: характеризуемое чувствами бессилия и фрустрации восприятие ре альности создает предиспозицию к развитию страха перед преступностью, и, в силу этого, находится в прямой взаимосвязи с последним.

Вторым ло гическим шагом является вероятностное (недетерминистическое) понима ние взаимосвязи между "восприятием бессилия" и возрастом. Синдром та кого восприятия развивается с возрастом не автоматически - разнообраз ными факторами индивидуального, в том числе психического характера, определяется возможность его полного развития в одном случае к 30-ти годам либо же отсутствия малейших его признаков и в 60-летнем возрасте 108 Это означает само- и внешние оценки на основе конвенциональных стандартов здо ровья, фитнеса, красоты и подобных критериев (о различении понятий "фитнес" и "здоровье" см. BAUMAN 2000: 115). Соотношение между самовосприятием и этими стандартами может служить показателем социальной старости, в то время как меди цинское состояние определяет биологический, а специфика жизневосприятяия один из параметров психологического возраста.

К понятию страха перед преступностью в другом случае. Это - само по себе тривиальное замечание, если его не ис пользовать как повод к рассмотрению признаков специфики жизневос приятия пожилых людей в отрыве от биологического возраста. Отсюда объяснение для нелинейного характера взаимосвязи между возрастом и страхом перед преступностью. Этот страх, в действительности, снижается после завершения подростковой фазы, и лишь по достижении 30 лет эта тенденция сменяется последовательным повышением (OBERGFELL-FUCHS & KURY 1996: 102-103). Такое развитие может рассматриваться во взаимосвя зи с изменением ряда признаков биологической, психологической и соци альной старости (в их абстрактном, отвлеченном от "паспортного" возраста или реального течения времени понимании): физическая слабость;

драма тическое восприятие проблем;

преобладание нормативных ожиданий и от клонение самооценки от конвенциональных, фиксированных на красоте, фитнесе, функциональной результативности и тому подобном стандартов.

Обычно эти признаки развиваются в старости, однако же, достаточно ши роко представлены и в подростковом возрасте с ослаблением по мере взросления. Эти соображения хорошо согласуются с приведенным выше наблюдением касательно юношеского максимализма и пика суицидальных попыток 109.

Эту же логику можно распространить на объяснение взаимосвязей страха перед преступностью с дальнейшими социодемографическими пе ременными. Условия жизни нижних социальных слоев, равно как и низкий образовательный уровень, могут играть роль, аналогичную роли старения, в развитии комплексов неполноценности и ощущений собственного бесси лия. При этом следует иметь в виду не только нищету, низкий уровень до ходов и ограниченные шансы карьерного роста. Помимо этого, чрезвычай но важным представляется рассмотрение этих характеристик с позиций конвенциональных определений успешности, служащее базой для само- и внешних оценок и идентичности. Согласно сформулированным выше предположениям, идентичность неудачника или проигравшего в жизни 109 Не исключено, что повышенный уровень беспокойства в подростковом возрасте объясняется все-таки большей частотой малозначительных виктимных происшест вий, о которых, однако же, не заявляют в полицию, которые не регистрируются и не указываются при виктимологических опросах. Эти происшествия воспринимаются не так серьезно, как подобное в более старшем возрасте, и достаточно быстро пре даются забвению. Следует учесть, что в данном случае как фактор развития страха перед преступностью рассматриваются события, исходя из субъективной перспекти вы их участников не имеющие криминальной и угловно-правовой значимости. Это исключает интерпретацию данной взаимосвязи как таковой между виктимным опы том (преступностью) и страхом перед преступностью. События, стимулирующие страх перед преступностью, можно определить как преступления лишь в том случае, если сами участники этих событий определяют (и воспринимают) их как преступле ния.

Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества может быть основой для сильной тенденции к развитию страха перед пре ступностью 110.

Применение представленных выше соображений к решению пара докса страха перед преступностью в гендерном аспекте требует некоторых оговорок. Вполне допустимо рассмотрение более высокого уровня беспо койства женщин во взаимосвязи с их ущемленным положением в патриар хальном обществе. Возникающие как следствие такого положения чувства фрустрации служат далее общим фоном для развития страха перед пре ступностью. Однако же принадлежность к женскому полу, будь то в био логическом или социальном его значении, вряд ли можно рассматривать как фактор развития идентичности неудачницы либо проигравшей в жиз ни.

Рассматривая уязвимость женщин как один из факторов страха перед преступностью, не следует сводить ее к физическим параметрам ресурсов самозащиты. Если речь идет о социальной - выученной или полученной в процессе социализации - уязвимости, восприятие ее не обязательно связано с представлением возможных виктимных происшествий. Физическая уяз вимость включена в контекст культурно предписанных образцов женст венности, к признакам которой относятся некоторая пассивность и физиче ская слабость (BOERS 1991: 68).

Как и в случае пожилых людей, представления собственной ранимо сти направлены первоначально на неопределенные жизненные ситуации проблемного характера. Страх перед преступностью, поскольку он вытека ет из такого рода восприятия собственной уязвимости, опять же следует рассматривать как функцию общей тенденции к ощущениям собственного бессилия. В пределах женской подвыборки беспокойство предположи тельно будет коррелировать не с восприятием себя как физически слабой или низкой оценкой ресурсов самозащиты, а скорее со скепсисом в отно шении собственных социальных ресурсов, измеряемых, в частности, при влекательностью или шансами профессионального роста. Уязвимость в этом смысле связана с общими страхами и экзистенциальными проблема ми, то есть согласуется с перспективой гипотезы смещения или переноса 110 Этисоображения не следует понимать как "наброски к общей теории страха перед преступностью", в которой этот феномен объясняется единственно и исключительно в связи с чувствами бессилия и утраты жизненных позиций. Здесь говорится лишь об одном из измерений (или отношений) в системе взаимосвязей страха перед пре ступностью. Особенно в отношении представителей низших социальных слоев нель зя игнорировать их более высокий уровень риска виктимизации и обитание в мест ностях, перенасыщенных определенными видами преступности и проявлениями дезорганизации (incivilities). Вопреки скепсису в отношении статистики преступно сти и виктимологических исследований, это можно рассматривать в качестве твер дого факта.

К понятию страха перед преступностью более чем с традиционной перспективой исследования страха перед пре ступностью, в случае которой речь идет о чисто технических аспектах уяз вимости.

При интерпретации социодемографических взаимосвязей страха пе ред преступностью следует далее учитывать, что и мужчинам в процессе социализации прививаются некоторые страхи и ограничения. В частности, непосредственное отношение к теме имеет культурный запрет демонстра ции страха. Это может препятствовать использованию мужчинами более эффективных в плане самозащиты, но и более деструктивных для само оценки пассивных форм защитного поведения. С одной стороны, из этого вытекает дополнительное объяснение для более высокого уровня виктими зации. С другой стороны, весьма тривиальное обстоятельство - меньшая готовность молодых респондентов мужского пола указывать высокий уро вень страха, будь то перед интервьюером или же перед самим собой, при самостоятельном заполнении анкеты. Для женщин и пожилых людей их пол и возраст, напротив, служит своего рода априорным культурно обу словленным извинением как вербального, так и поведенческого проявле ния страха. Поэтому они и в ситуации угрозы виктимного события, и в си туации интервью имеют меньше основания для "страха перед демонстра цией своего страха". Это соображение представляется имеющим непосред ственное значение для объяснения парадокса страха перед преступностью.

3.2. Страх перед преступностью: "структурные взаимосвязи и последствия одной социальной проблемы" 3.2.1. Результаты исследования "Социальная трансформация и развитие преступности в крупных городах Восточной Европы".

3.2.1.1. Краткое описание исследования.

Дальнейшему обсуждению подлежат значение и факторы развития страха перед преступностью в условиях социальной трансформации. Это обсуж дение опирается на данные, полученные в международном сравнительном исследовании "Социальная трансформация и развитие преступности в крупных городах Восточной Европы". Данные эти вряд ли позволяют с уверенностью ответить на какие-либо вопросы, скорее речь идет об их по становке и конкретизации. Последнее, однако же, представляется вполне легитимной задачей социального исследования (ср. BAUMAN 2000: 18). Ре зультаты такого исследования могут состоять не только в подтверждении или опровержении определенных взаимосвязей, но и обоснованном вы движении гипотез о дальнейших взаимосвязях, которыми до тех пор пре небрегали, не замечали, уделяли мало внимания и т. д. 112. Особенно это верно для эпохи, в которой "все знание принимает форму гипотез: утвер ждений, которые вполне могут быть признаны правильными, однако в принципе всегда остаются открытыми для пересмотра и в любой момент могут быть отброшены" (GIDDENS 1991: 3).

Некоторые организационные и технические аспекты исследования должны быть представлены наикратчайшим образом для создания пред ставления об особенностях полученного массива данных, его обработки и ее результатов 113. Качество данных представляется вполне достаточным В кавычках воспроизведен подзаголовок работы КЛАУСА БЕЕРСА (BOERS 1991), кото рая здесь систематически цитируется, зачастую в критическом ключе.

112 К самостоятельным задачам науки относится постановка определенных вопросов, которые в ином случае не ставятся, скажем, из идеологических соображений, или же в силу определенной инерции мышления и устойчивости привычных картин мира (HALL et al. 1978: 69 f.). Оборотная сторона этой функции состоит в отклонении при вычных и обычных, вместе с тем бессмысленных и ложно сформулированных во просов. При этом должна быть показана невозможность каких-либо (промежуточ ных, альтернативных или окончательных) ответов на эти вопросы. К неправильным относятся, в частности, вопросы о том, выше ли криминальная активность ино странцев или граждан соответствующей страны (более подробное разъяснение см. в сноске 39, раздел 1.3.3) или же о том, рационально или иррационально субъективное чувство безопасности населения.

113 Прoект осуществлялся, начиная с лета 1992 г., параллельно в семи крупных городах Центральной и Восточной Европы. Здесь приводятся данные только по санкт петербургской части исследования. Подробно данные представлены в AFANASJEV, Страх перед преступностью как социальная проблема для обоснования и демонстрации правдоподобия некоторых предположе ний, однако вряд ли для обычной в количественных исследованиях про верки гипотез с помощью развитых статистических методов. Хоть резуль татам и не может быть присвоен статус доказательств, однако же, обосно ванных косвенных свидетельств - вполне.

Есть два основания для осторожности в интерпретации этих данных.

Во-первых, это недостатки анкеты. Она была чрезмерно длинной, оформ ленной монотонно и "неудобно для интервьюера", включала много по вторных вопросов, уже вначале - сложные и слишком общие вопросы, мудреные синтаксические конструкции и шкалы и т. д. Во-вторых, речь идет об обусловленном культурными различиями смысловом смещении вопросов. Некоторые из них в итоге оказались непонятными и излишне сложными, отдельные даже совершенно бессмысленными 114. При обработ ке данных все формулировки, культурная эквивалентность которых вызы вала сомнения, исключались, невзирая на дальнейшие соображения логи ческого или эмпирического характера.

Важнейшие из включенных в обработку групп переменных могут быть охарактеризованы следующим образом:

1). Переменные, которыми могли измеряться (не)удовлетворенность жизнью, разочарованность, пессимистические оценки личной ситуа ции и перспектив на будущее (в неявно заданной взаимосвязи с со стояниями, промежуточными результатами и тенденциями социаль ной трансформации). Основанием для их включения было спонтанное от крытие на предварительной стадии обработки их корреляций с чувством беспокойства. Помимо батареи вопросов для измерения (не)довольства ря дом аспектов качества жизни (от состояния окружающей среды через се мейную жизнь вплоть до уровня доходов), сюда относились отдельные во просы из различных модулей опросника, например:

- "У меня такое впечатление, что моя жизнь почти во всем определяется дру гими людьми";

- "Условия сегодня таковы, что лучше не обзаводиться детьми".

2). Вопросы, с помощью которых могли измеряться различные аспек ты субъективного восприятия (без)опасности.

2.1. Первая переменная из этой группы была оформлена в виде привычно го и стандартного, хотя и систематически подвергающегося критике во GILINSKIY & GOLBERT 1995: 133 ff. Анкета в полной редакции приведена в EWALD 1997: I-XLVIII.

114 Эта критика направлена в первую очередь на автора данной работы, выполнявшего перевод анкеты, т. е. является самокритикой (см. также GOLBERT 1996a). Общие со ображения по вопросу культурной эквивалентности в отношении того же массива данных - там же.

Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества проса, с помощью которого с 60-х гг. измеряется так называемое вечернее чувство (без)опасности. Несмотря на некоторые сомнения в том, какое отношение имеет указываемое в анкете "чувство беспокойства вечером на улице в одиночестве" к восприятию угроз и опасностей криминального ха рактера, этот вопрос применяется вновь и вновь, очевидно, для поддержа ния непрерывности исследовательской традиции и обеспечения сравнимо сти данных, полученных в разные времена в разных местах (BOERS 1995:

10;

BILSKY et al. 1995: 74). Эта переменная была приведена в двух вариан тах: насколько (не)спокойно чувствуют себя респонденты в одиночестве в темное время суток, во-первых, на улице, и, во-вторых, дома.

Спонтанно возникшие сомнения в отношении этого вопроса были поводом для неофициальной практики нескольких интервьюеров, уточ няющих содержание и источники беспокойства у респондентов, чувство вавших себя "скорее неспокойно" или "неспокойно". В нескольких случаях высказывания были зафиксированы - к моменту обработки данных на ру ках оказалось 19 доступных прочтению и интерпретации записей 115. Эти записи, конечно же, без какой-либо претензии на репрезентативность, слу жат в какой-то мере указанием на содержательные стороны или предмет "вечернего чувства беспокойства" cанкт-петербуржцев.

Этот предмет, хоть и не исключительно, все же главным образом связан с опасностями криминального характера. Лишь один из респонден тов (мужчина, 44 года) не смог ассоциировать чувства обеспокоенности с каким-либо конкретным объектом и описал эти чувства просто как пере живание некоего дискомфорта и неких не определенных сколь-нибудь конкретно опасностей - угрожающих ситуаций, перед лицом которых он чувствовал себя беспомощным. Во взаимосвязи с этими переживаниями у него актуализировались и активизировались общие жизненные страхи.

Очевидно, нечто вроде таких страхов представляет эмпирический коррелят понятия "экзистенциального беспокойства", подрывающего "базисное до верие, чувство онтологической безопасности" и разрушающего "защитный кокон" (GIDDENS 1991: 3, 13, 53 и далее). В обычном состоянии эти страхи определялись как подавленные или удерживаемые под контролем. Такая реакция на "одинокое пребывание в темноте" зависела от общего настрое ния и настроенности и проявлялась с большей вероятностью, если он чув ствовал себя и без того депрессивным, фрустрированным и расстроенным.

В случае "беспокойства дома" речь шла о неких, лишенных конкрет ной определенности, образах взломщиков. При вопросе о "беспокойстве на улице" респонденты легче могли артикулировать источники своих чувств;

115 Объеманкеты, в отношении которого выше уже были высказаны сожаления, имел следствием длительность и трудоемкость процесса интервью, что позволяло ставить уточняющие вопросы лишь в редких случаях.

Страх перед преступностью как социальная проблема дальнейшие комментарии касаются в основном этого варианта вопроса. В большинстве случаев, в качестве оснований для беспокойства была названа опасность разного рода виктимных происшествий - либо в качестве един ственного основания, либо в сочетании с кратко представленными выше диффузными страхами. В одном случае добавился мотив страха перед (бродячими) собаками. То, что страх перед темнотой или пустынно безюдными пространствами не был упомянут ни разу, объясняется, воз можно, малым числом наблюдений.

Служащие поводом для беспокойства опасности криминального ха рактера указывались без дифференциации по деликтам, что представляется немаловажным для вопроса о целесообразности раздельного измерения страха перед различными преступлениями (к этому вопросу еще предстоит вернуться). В общем и целом, речь шла о насилии, обладающем внутрен ней динамикой саморазвития, которое могло начинаться с "приставания" и эскалировать до убийства и изнасилования. Соответственно ожиданиям, женщин в наибольшей степени беспокоила возможность виктимных собы тий сексуального характера. У пожилых людей на первом плане находи лось инструментальное применение насилия с разбойными мотивами. У более молодых респондентов был сильнее выражен, напротив, страх перед неинструментальными проявлениями насилия (грубые приставания, наси лие с целью развлечения). В качестве носителей опасностей воображение создавало образы подростков и молодых людей, как правило, объединен ных в группы или банды;

в 4 случаях - кавказцев (респондентки) и мили ционеров (только у молодых респондетов, чувствовавших себя беспокойно на улице). В одном случае (молодая респондентка) речь шла о сексуально одержимом серийном преступнике, маньяке. В большинстве случаев лица, воображаемые в качестве носителей опасности, были пьяными и незнако мыми.

2.2. Вопрос о страхе перед конкретными деликтами был поставлен сле дующим образом: насколько респондент обеспокоен возможностью, стать жертвой ряда деяний, включающих от грубого приставания подростков че рез разбой вплоть до убийства и изнасилования (о последнем вопрос ста вился только респонденткам). Вслед за этим респондентов просили, на ос нове того же самого списка деликтов, оценить вероятность тех или иных виктимных происшествий.

Исходя из опыта сбора данных, представляется нецелесообразной и даже рискованной субстанциализация различий между ответами на вопрос об обеспокоенности и вопрос об оценке риска, как будто бы это были две переменные, измеряющие качественно различные признаки - в одном слу чае аффективный аспект страха перед преступностью (обеспокоенность), и, в другом случае его когнитивный аспект (оценка риска). Не следует Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества столь переоценивать мотивацию и способность респондентов к различе нию между этими смысловыми нюансами - в процессе интервью вещи вы глядят зачастую совершенно иным образом, чем при оформлении анкеты и обработке данных. При опросе именно дело обстояло таким образом, что респонденты, "как само собой разумеется", в основном были обеспокоены теми вариантами возможной виктимизации, с которыми они считали наи более вероятным столкнуться.

Последовавший статистический анализ подтвердил эти сомнения лишь в случае убийств и мелких безнасильственных преступлений против собственности рациональные мотивы играли (необоснованно предполо женную и в отношении всех остальных деликтов) дискриминирующую роль. А именно, в отношении убийств достаточное число респондентов (142) было весьма обеспокоено такой возможностью, считая ее в то же время маловероятной. В отношении мелкого мошенничества пропорции сложились противоположным образом: многие оценили риск высоко, не показав беспокойства в отношении такой возможности (218).

Далее, возникает скепсис в отношении рассмотрения страха перед преступностью как расщепленного на ряд аспектов, относящихся к тем или иным деликтам, и, соответственно, измерения этих различных деликто определенных аспектов страха. Это предполагает признание существова ния таких эмпирически различимых друг от друга феноменов, как "страх перед убийством", "страх перед кражей", "страх перед мошенничеством" (ср. также EWALD et al. 1994: 84 ff.). По всей видимости, описанием различ ных деликтов не актуализируются те представления и образы, которые мо гут рассматриваться в качестве источников страха перед преступностью:

"проблема этих исследований состоит в том, что они не затрагивают пред метного содержания наших страхов" (BEST 1999: XI). Скорее в качестве "внутренних" или "автономных" источников страха можно представить се бе несколько образов, набор которых ни в малейшей степени не соответст вует стандартному списку деликтов в виктимологических анкетах. Содер жание этих образов может определяться рядом факторов. Помимо лично стных признаков, сюда относятся расхожие политические диагнозы угроз и опасностей, герои текущих моральных паник, скандализованные средства ми массовой информации случаи и т. д.

К сонму этих устрашающих образов в современном контексте в США относятся, вне сомнения, террористы. Они пришли, однако, на смену целому воинству интенсивно порождаемых дискурсом безопасности при зраков, представляющих проблему так называемого "нецеленаправленного насилия (random violence) - насилия в школе (school violence), перестрелка ми за рулем (drive-by shootings), бессмысленными убийствами группой подростков (wildings) и преследованием (stalkings)". Еще раньше в центре внимания были истории о психически больных серийных убийцах и сата Страх перед преступностью как социальная проблема нинских либо апокалиптических сектах (BEST, там же). Хоть и не для "ве чернего чувства безопасности", однако же, для виктимологического иссле дования в целом небезынтересным было бы обращение к проблемам ко ровьего бешенства и ящура, атомной энергии и захоронений ядовитых от ходов, причем обеспокоенность этими явлениями и оценка риска нанесе ния ими ущерба здоровью и окружающей среде могли бы быть показате лями значимости соответствующих проблем и явлений в формировании субъективных аспектов безопасности - страхов и беспокойств. Где-то на периферии списка "возбуждающих беспокойство образов" следовало бы поместить встречи с представителями иных цивилизаций.

В контексте специфически немецкой коммуникации в качестве по добных, сконструированных не без участия средств массовой информации, источников страха, фигурирует образ "русской мафии" или более расплыв чатый призрак "организованной преступности восточно-европейского про исхождения", или уж совсем абстрактное понятие "преступности ино странцев". Что же касается конкретных, относящихся к "жизненному миру" угрозных образов в Германии, и особенно в непосредственном соседстве с "пунктами-приемниками временного размещения для русских немцев", они формируются под воздействием реальных или предвкушаемых встреч с пьяной молодежью из таких пунктов-приемников.

В Санкт-Петербурге, как уже показано выше, можно говорить об оп ределенных формах конфронтации с милицией как предмете и факторе страха молодых людей. Вне зависимости от национальной или культурной специфики, в качестве общего символа угрозы, сконденсированного на ос нове обыденных знаний "жизненного мира" и особенно для пожилых лю дей, выступают некоторые образы сопряженных с насилием разбойных на падений и квартирных краж. Такого рода образы сохраняют актуальность и постоянно подпитываются и ревитализируются перманентно циркули рующими слухами и сплетнями о соответствующем виктимном опыте лич ного или косвенного характера. В случае женщин чрезвычайное значение имеют образы сексуального насилия.

Наконец, можно предположить, что алкоголизированные подростки представляют собой универсальную и интегрирующую все выше перечис ленные образцы угрозную фигуру. При восприятии и психической перера ботке этой фигуры речь идет о возникновении не страха перед какими либо конкретными деликтами, а скорее общего страха, относящегося к са мым различным и не определенным конкретно возможным последствиям воображаемой встречи с такими подростками. В качестве последствий Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества можно представить себе грубые приставания, оскорбления, разбойное на падение, нанесение телесных повреждений, изнасилование и т. д. Кроме рассмотренных выше переменных, в обработку данных были включены следующие переменные:

- социодемографические данные;

- установки на преступность, санкции и инстанции;

- интенсивность потребления информации о преступности в средствах мас совой информации;

- собственный и представительный виктимный опыт;

- восприятие признаков упадка местности и - "страх в виде защитного и избегающего поведения".

3.2.1.2. Результаты исследования Предметные границы обработки данных, включая образование гипотез, были заданы тематикой страха перед преступностью, чувства (без)опасности и их взаимосвязей. Первые побудительные мотивы к такой остановке вопроса возникли в процессе сбора данных. А именно, обратил на себя внимание более высокий уровень беспокойства людей, которые представлялись менее затронутыми реальным виктимным опытом либо же его угрозой. Это впечатление подтвердилось позже при первичной обра ботке данных, когда неожиданным образом обнаружилось полное отсутст вие взаимосвязи между виктимным опытом и "вечерним чувством (без)опасности". Зато в процессе последовательной кросстабуляции пере менных страха и беспокойства со всеми прочими переменными вновь и вновь выявлялись взаимосвязи между беспокойством и различными аспек тами неудовлетворенности жизнью. Лишь позже, при изучении литературы на данную тему, выяснилось, что это было своего рода "открытием вело сипеда" (BOERS 1991: 47 ff.).

116 Позже, при сокращении пространства переменных, привязанные к различным делик там страхи распределились между тремя факторами: 1) страх перед насилием (убий ство, тяжкое телесное повреждение, разбой с применением или под угрозой приме нения насилия);

2) страх перед квартирными кражами;

3) страх перед сексуальным насилием. Карманные кражи и мошенничество не вошли ни в один из факторов. По добные результаты были получены на более обширной выборке в Германии, причем вопросы касательно страха ставились идентичным образом (BOERS 1991: 266 f.). При последующих измерениях страха перед преступностью более целесообразным пред ставляется, опрашивать не раздельно по деликтам, а по агрегированным категориям (скажем, в первом приближении, о страхе перед 1) насилием;

2) сексуальным наси лием;

3) вторжением в личное жилое пространство;

4) прочим). Это снизило бы на грузку на инструмент, разрядило бы отношения в процессе интервью, и, в итоге, по высило бы качество данных.

Страх перед преступностью как социальная проблема На основе этих данных возникла концептуальная схема, положенная в основу разработки гипотез и обработки данных. Ниже эта схема пред ставлена в несколько упрощенном виде 117 :

Согласно первому предположению, исследуемый в качестве страха перед преступностью феномен имеет несколько аспектов или измерений, кото рые формируются вне всякого реального или воображаемого соприкосно вения с криминальной реальностью, будь то в качестве создаваемых сред ствами массовой информации образов. Скорее они состоят в связи с со стояниями "общей социальной депривации и отчуждения" и представляют собой проявление вытекающих из этих состояний "чувств разочарования, фрустрации, озабоченности" (ср.

SESSAR 1997c: 165). Эти компоненты спонтанно и вне всякого контроля со стороны исследователя "привтекают" в ответы на вопрос о "вечернем чувстве (без)опасности". Они имеют мало общего со страхом перед каким-либо виктимным событием, и поддаются определению и интерпретации скорее как диффузные, первично не связан ные ни с каким конкретным предметом экзистенциально-кризисные аф фективные состояния, например, ощущения утраты смысла и контроля, бессилие и отчуждение, страхи перед коммуникацией, неудачами, катаст рофами, жизнью, смертью. Интерпретировать их исключительно как страх перед преступностью (только страх перед преступностью и ничего кроме страха перед преступностью), означает измерять и анализировать нечто иное, чем в перспективе предполагается измерять и анализировать и ретро спективно утверждается как проанализированное и измеренное 118.

Диффузные беспокойства несут в себе двойной дискомфорт: 1) чело век беспокоится, 2) будучи в неведении относительно источника этого беспокойства. Некоторое облегчение в смысле снижения уровня неопреде ленности может быть достигнуто путем объяснения для себя беспокойств и идентификации их действительных либо мнимых источников. Один из та ких путей состоит в привязке собственных страхов к какому-либо кон кретному или абстрактному, физическому либо символическому объекту.

Это может быть, например, действующий на нервы сосед, бес либо же соб ственное (нервное) заболевание. Единственно, о чем не следует думать 117 Более развернутое, хоть с сегодняшней точки зрения уже несколько устаревшее представление и обоснование логических и статистических аспектов формирования гипотез приведено в GOLBERT 1997: 182 ff.

118 Косвенным указанием на эти "диффузные" компоненты служит неприятное чувство, испытываемое предположительно в безлюдной пустынной местности, например, в промышленной зоне или на кладбище, в ночное время. В этом отношении вряд ли бы что изменилось с помощью "когниции", что неприятное ощущение имеет пред метом обстоятельства, которые должны бы были действовать скорее успокоительно в отношении риска виктимизации - например, безлюдье.

Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества источники дискомфорта, проистекающие из собственных промахов, оши бок, лени, несостоятельности 119.

Если это абстрактно-символический объект, он должен выступать оснащенным качествами чуждости и ненормальности, иметь отрицатель ный моральный заряд и восприниматься как, по меньшей мере, частично устранимый либо такой, от встречи с которым в принципе можно укло ниться. Кроме этого, "открытие" либо "изобретение" первоисточника соб ственного беспокойства не должно выступать императивом к переосмыс лению или переоформлению собственной жизни. Абстрактная, сообщаемая и представляемая посредством различных дискурсивных каналов - через культурную традицию, средства массовой информации и т. д. - фигура преступления идеально подходит на роль такого объекта.

Согласно второму предположению, дальнейшие компоненты измеряемо го (и сообщаемого респондентами) как страх перед преступностью фено мена являются продуктом трансформаций либо превращений, состоящих в привязывании диффузных жизненных страхов к символу преступности. На основе этих предположений возникает "несколько иная" таксономия рас сматриваемого явления. Его аспекты различаются не сообразно привыч ным психологическим схемам - "аффективный страх", "когнитивный страх" и "страх как поведение" (ср. соображения по этому поводу в разделе 3.1.1.3.). Далее, теряет свое значение различение между личными и соци альными установками на преступность. Основной же водораздел проходит между понятиями и явлениями "диффузных компонент страха" по одну сторону и "предметно-определенных компонент" по другую. Эта бинарная схема не согласуется с устоявшимися классификациями и аналитическими понятиями и не подлежит непосредственной интеграции с ними, как если бы диффузные компоненты скорее были иррациональными, абстрактными и аффективными, в то время как "вызревший" или "оформившийся" страх перед преступностью скорее рационал(ьным)изированным, когнитивным и конкретным. Скорее можно представить себе, что предложенная дихото мия "подстилает" психологические таксономии: сначала следует различать между диффузными и предметно-определенными компонентами, каждая из которых может иметь когнитивные, аффективные и конативные;

рацио 119 В качестве общего направления, избегаемого в поиске источников собственного дискомфорта, можно определить сферу собственных морально значимых качеств, как-то недостающая коммуникативно-деятельностная компетентность либо энергия, проявляемые при решении частных проблем или при устройстве своей жизни в це лом. Непопулярность поиска в этом направлении хорошо иллюстрируется распро страненной среди психиатрических пациентов склонностью, проводить время в изы скании каких-либо соматических причин либо же актуальных или пережитых в дет стве жизненных событий, ответственных за их симптоматику. Последняя, по всей видимости, лишь "самоподтверждается" и усиливается в результате данного занятия.

Страх перед преступностью как социальная проблема нальные и иррациональные;

социальные и персональные;

абстрактные и конкретные аспекты или подкомпоненты.

Третьим было предположение взаимосвязи между криминал политическими и общеполитическими установками с одной стороны и страхом перед преступностью, с другой стороны. Это предположение вы текает из тезисов раздела 1.1.4., в котором речь идет именно о тенденции к артикуляции чувств дискомфорта, раздражения и бессилия с помощью по нятия преступности. Эта тенденция составляет один из каналов "крими нализующего" образа восприятия действительности на основе критерия внутренней безопасности. Логическим продолжением такого восприятия является склонность к равным образом криминализующим предложениям по решению проблем с использованием понятия наказания (SESSAR 1997a:

255). Исходя из этого, можно было ожидать положительной корреляции между страхом перед преступностью и пунитивностью (уровнем каратель ных притязаний). Далее, предполагалось обнаружить взаимосвязь обеих переменных с симпатиями к право- и левопопулистским партиям, которые особенно охотно уснащают свою пропаганду терминологией уголовного и уголовно-исполнительного характера.

Проблема проверки этих предположений была связана с тем, что ан кета не была разработана специально "под них", и, в частности, отсутство вали переменные, необходимые для дискриминации диффузных и специ фических компонент страха перед преступностью. С некоторой долей рис ка было решено, ответы на не конкретизированный описанием каких-либо деликтов вопрос о вечернем страхе считать представительным скорее для диффузных аспектов. Ответы же на снабженные описанием деликтов во просы о страхе перед отдельными преступлениями интерпретировались как представительные для привязанных к преступности компонент страха.

Следует учитывать, что, как категории "вечернее чувство беспокойства" не идентична категории "диффузная компонента страха", также и понятие "привязанный к преступности страх" не покрывается полностью понятием "страх перед различными деликтами" 120.

Подробным образом гипотезы, их проверка, техника анализа данных и результаты представлены в GOLBERT (1997: 182 ff.). Несмотря на некото рые методические сомнения, можно с достаточной степенью уверенности считать установленной взаимосвязь между вечерним чувством беспокой ства и неудовлетворенностью жизнью. Далее, на основании данных можно 120 Если рассматривать вопрос интервьюера как стимул, а ответ респондента как реак цию, допустимо предположить, что вопросом о вечернем беспокойстве "активирова лись" хоть и не только диффузные страхи, однако же, они в большей степени, чем в случае вопроса о страхе перед различными преступлениями. И наоборот, последни ми вопросами сильнее, чем первым, затрагивался связанный с преступностью страх.

Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества столь же уверенно утверждать об отсутствии взаимосвязи между беспо койством и виктимным опытом. В сочетании с дальнейшими результатами это явилось свидетельством в пользу первого и второго предположения, в то время как третье предположение не нашло подтверждения.

К результатам исследования относятся также некоторые методиче ские соображения, вытекающие из опыта сбора и обработки данных. Эти соображения можно компактно определить как скепсис в отношении коли чественных методов в целом, и как инструментария для исследования со циальной трансформации в особенности. Эти методы, правда, хорошо по казали себя в политическом и экономическом маркетинге, в исследовании же преступности и процессов социальной трансформации они оказались бы значительно более эффективными при использовании в сочетании с ка чественными методами.

Это не подразумевает полного отказа от каких бы то ни было коли чественных методов исследования и инструментов сбора данных. Просто в проекте, о котором выше шла речь, была выдвинута исследовательская программа, которая в принципе не может быть реализована такого рода методами и инструментами. Амбициозность этой программы, возможно, симптоматична для остаточных форм общей тенденции переоценки эври стически-познавательного потенциала количественных методов социаль ного исследования - возможно, они могут дать лишь десятую долю того, что от них принято ожидать. Не отказываясь от количественных методов, представляется все-таки целесообразным, обеспечить их более адекватное применение на основе проведения предварительных качественных (разве дочных или эксплоративных) исследований объекта. Они помогли бы в на хождении надлежащих текстовых формулировок или операционализации переменных, равно как и в выдвижении и конкретизации гипотез. Если предмет исследования изначально определен предельно общим образом, скажем, как развитие преступности в условиях социальной трансформа ции, предварительное исследование на основе качественных методов стало бы вкладом в определение тех аспектов, которые могли бы затем составить предмет количественного исследования.

Если не практикуется такое "фланговое прикрытие" количественного исследования качественными методами (как это и было в представленном выше проекте), это приводит к многократному повышению риска, что формулировки анкеты обращены не к каким-либо значимым или поддаю щимся идентификации (с точки зрения респондентов) обстоятельствам, а просто артикулируют априорные представления исследователей или же разработанные до сих пор концептуальные модели. В силу чего различия между ответами респондентов могут отражать как расхождение их мнений, так и степени понимания ими вопроса. Тем самым снижается значимость Страх перед преступностью как социальная проблема выявленных взаимосвязей и обоснованность любых вариантов прочтения или интерпретации данных.

Особенно много от пренебрежения качественными методами теряет исследование социальной трансформации. Кроме этого, сомнительным представляется использование в определенном социальном контексте ис следовательского инструментария, развитого и валидированного в ином контексте. Некритичное использование стандартной шкалы аномии в ис следованиях постсоциалистических обществ ведет к тому, что текстовыми формулировками обозначаются - и тем самым" означиваются" - обстоя тельства, значимые лишь с точки зрения априорных представлений иссле дователя и его самореферентной (обращенной на собственный концепту альный мир, нем.: selbstreferentiell) логики, причем происходит априорное программирование результатов 121. Аутентичные и действительно важные обстоятельства и взаимосвязи остаются в таком случае за бортом исследо вательской программы:

"предварительно фиксированные вопросы с набором альтернатив ответа не отражают изменений структуры социального действия в повседневной жиз ни. Представление о базисных стабильных установках как детерминантах социального действия избегает использования понятий, служащих индика торами изменения. Вместо этого, интерпретативные 'правила' или нормы, культурные значения и ситуациональные потребности рассматриваются как стабильные или тривиальные, причем им приписывается 'само собой разу меющийся' или резидуальный статус" (CICOUREL 1970: 163).

В результате создается впечатление, что с использованием привычных ме тодов о социальной трансформации можно узнать, в лучшем случае, нечто малоинтересное 122 (SACK 1997a: 95). Если некто в силу отсутствия экзи стенциального опыта жизни в соответствующих "жизненных мирах" ощу щает себя не в состоянии, понять их реальность и сравнить ее с таковой за падных обществ, то непохоже, чтобы обращение к устоявшимся в этих обществах методам и инструментам социального исследования было спо собно помочь в понимании. Более того, не исключено, что в определенных 121 Одним из ярчайших примеров такого рода получения эмпирических результатов под концептуально заданные параметры является "подтверждение" тезиса о наступлении эпохи постматериалистических ценностей РОНАЛЬДОМ ИНГЛЕХАРТОМ (ср. LUKES 2000).

122 Это тем более достойно сожаления, что условия трансформации предоставляют уни кальные возможности для эмпирического исследования: "Пришедшая в движение реальность обнажает и ускоряет протекавшие до сих пор латентно и медленно про цессы, демонстрирует относительность "истинных представлений", способствует критическим подходам и открывает доступ к глубинным общественным структурам" (KRAEUPL 1994). В силу этого становится возможным непосредственное наблюдение и документация некоторых явлений, менее доступных наблюдению и обсуждаемых скорее спекулятивно в более стабильных условиях.

Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества случаях оно может привести к возникновению и утверждению заблужде ний. Этот вывод представляет собой хоть и негативный, но все же резуль тат проекта.

3.2.2. Страх перед преступностью - кризисное самоощущение общества в условиях трансформации Предложенные в предыдущих разделах тезисы подводят к предположе нию, что развитие страхов и беспокойств следует ожидать там и тогда, где и когда личная ситуация и общественное развитие воспринимаются как критические. На индивидуальном и коллективном уровне определяющим фактором является прежде всего расхождение между упроченными в соз нании представлениями о некоем "нормальном" (определяемом конвен циональными представлениями как нормальное) развитии с одной стороны и действительным состоянием с другой стороны. Эта перспектива, по всей видимости, открывает возможность рассмотрения чувства (без)опасности в прямой, не обязательно опосредованной объективно понимаемыми риска ми и опасностями виктимизации, взаимосвязи с состояниями аномии и от носительной депривации.

К этим состояниям принадлежит не только превалентность и инци дентность нищеты, т. е. численность лиц, чей уровень благосостояния от клоняется от воспринимаемых как нормальные стандартов в меньшую сто рону и среднее индивидуальное отклонение от этих стандартов. Значение имеют и не только различия в уровне благосостояния, причем "стандарты благополучия" привязаны виртуальными, но прочными нитями к наивыс шим значениям этого уровня. Помимо названного, развитие ощущений риска и опасности зависит от степени, в которой такого рода стандарты, например, потребления и фитнеса, сконденсировались в своего рода культ 123. Этим культом задаются масштабы и критерии самооценки и оцен ки других, вследствие чего сужаются возможности приведения запросов в соответствие с возможностями. В этом случае играет роль не только узость 123 Чувствастраха и беспокойства определяются, в числе прочего, отклонением дейст вительного развития от ожиданий. Именно для ситуации догоняющей модернизации следует предположить, что пронизанные беспокойством настроения, во-первых, со стоят во взаимосвязи с отставанием от стран-образцов модернизации, и, в особенно сти, от их стандартов потребления. Во-вторых, беспокойства и расположенность к моральным паникам связаны с нежеланием или неспособностью отказаться от этих не достигнутых и вряд ли достижимых образцов и стандартов. В силу этого, норма тивная фиксация на модернизационных образцах западного происхождения может рассматриваться как фактор развития страха перед преступностью. Данные образцы, если не поддаются осуществлению на практике, не подвергаются вследствие этого пересмотру как "неправильные" - "неправильной" и невыносимой представляется скорее действительность, в которую они никак не хотят воплощаться.

Страх перед преступностью как социальная проблема и дефицитность возможностей, но и парадоксальные последствия избы точной мотивации к успеху и достижениям. В систематическом порядке она имеет следствием социальное падение, причем "гипермотивирован ные" предприниматели становятся постоянными клиентами психиатров и консультантов по погашению задолженностей. Сопутствующим и усили вающим эффектом императива успешности является отсутствие культур ных "извинений неудачливости", в связи с чем нищета и даже физические несовершенства в значительной степени рассматриваются как последствия собственных ошибок и моральных недостатков, в частности, недостаточ ной адаптивности (недостаточного приспособленчества), личной инициа тивы или ответственности. Данные эффекты, по всей видимости, можно рассматривать в качестве обратной стороны в целом нормативно одобряе мого процесса интернализации локуса контроля (КЕСЕЛЬМАН & МАЦКЕВИЧ 2001: 101 и далее).

Представленные в этой главе концептуальные соображения и эмпи рические данные однозначно располагают к рассмотрению страха перед преступностью в условиях социальной трансформации в качестве проявле ния моральной паники, то есть специфического восприятия этих условий трансформации. Центральным фактором, связывающим кризисные аспек ты действительности и их субъективное восприятие в виде моральной па ники, является снижение, или, лучше сказать, падение социального уровня значительных масс населения. Восприятие угрозы такого падения в ином социальном контексте получило очень меткий и глубокий диагноз "хрони ческой болезни американского среднего класса" - синдрома "страха перед падением" (англ.: fear of falling - EHRENREICH 1994). Судя по реакции ряда профессоров леволиберальной ориентации на студенческие волнения 1968 го г., болезнь эта может привести даже к более серьезным деформациям личностно-коммуникативной субстанции, нежели опыт пребывания в фа шистских концентрационных лагерях (там же: 57, 107). Субъективное пе реживание падения, будь то реально пережитого или лишь предвкушаемо го, играет роль посредника (опосредующей переменной) между структур ными признаками кризиса (независимая переменная) и страхом перед пре ступностью (зависимая переменная).

"Паранойя по поводу преступности" в качестве типичной субъек тивной реакции на кризисное развитие известна в США уже издавна (CHAMBLISS 1997: 96). Не иначе выглядит ситуация и в Германии, где "страх перед преступностью в значительной степени определяется страха ми перед будущим, в частности, перед утратой работы и угрозой снижения социального статуса" (FELTES 1996: 33). Сообразно этому, всплески мо ральной паники следует ожидать там и тогда, где и когда наступают под вижки, разломы и деформации глубинных социальных структур, напри Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества мер, экономические кризисы и кризисы управляемости, этнических или гендерных отношений и т. д.:

Озабоченность волной преступности стало символическим клапаном для канализации беспокойств относительно социального порядка, стимулируе мых демонтажем расовых и гендерных иерархий, экономической реструк туризацией и массовой иммиграцией (CAPLOW & SIMON 1999: 65).

Частота и интенсивность моральных паник зависит от масштаба "подви жек, разломов и деформаций". В силу этого, попытки объяснения растуще го страха перед преступностью в трансформационных обществах единст венно в качестве последствия происходящего параллельно роста "реальной преступности" представляются проявлением укороченной логики. Если бы в Средние века существовало исследование страха перед ведьмами, то гдашним интеллектуальным эквивалентом подобных попыток было бы рассмотрение всплесков страха перед ведьмами во взаимосвязи с распро странением ведьмовства.


Следует указать на некоторые проблемы применения концепции мораль ной паники к объяснению трансформационного страха перед преступно стью, что создает необходимость в некоторой модификации или адаптации концепции. В своей аутентичной версии она имела предметом страхи и озабоченность по поводу отдельно взятой конкретной формы преступно сти: "моральные паники имеют предметом отдельные преступления, ко торые захватывают общественное воображение" (CAPLOW & SIMON 1999: 85). При этом под моральной паникой понимается субъективное вос приятие и переработка частичного кризиса (например, кризиса социально го государства или же этнических отношений: HALL et al. 1978: 186).

В случае же постсоциалистической трансформации речь идет о все проницающем и глубоком "тотальном кризисе", затрагивающем все ас пекты социальной жизни, все слои и классы общества. Понятием кризиса и кризисного сознания определяется моральное состояние общества. Это не социалистическое или капиталистическое, переходящее от социализма к капитализму или демократизирующееся общество, а, в первую очередь плотно запутанное и запутавшее себя в кризисных состояниях. Субъектив ная реакция на эти состояния периодически имеет следствием озабочен ность отдельными проблемами, связанными с преступностью - организо ванной преступностью, наркотиками и т. д. Возбуждение "проблемного осознания преступной реальности" индуцирует далее повышенную вос приимчивость к личной безопасности, которая затем проявляет себя в от ветах на вопрос о вечернем чувстве (без)опасности. Речь идет не просто о моральных паниках, а об определенных состояниях общественного созна ния, для которого в значительной степени характерна постоянная настро енность на восприятие и развитие (очередной) моральной паники.

Страх перед преступностью как социальная проблема Следующая проблема состоит в исследовательской тенденции, в ка честве эмпирического объекта понятия моральной паники брать ситуации, в которых публика сверх меры обеспокоена определенными формами пре ступного поведения при отсутствии каких бы то ни было оснований для предположения о реальном росте уровня именно этих форм. Трансформа ция отвечает первому из условий: в тех постсоциалистических обществах, где систематически отслеживался уровень страха перед преступностью, на ранней фазе трансформации было установлено его стремительное повы шение (BOERS 1994: 28 f.;

KORINEK 1997: 98 f.). При этом не наблюдается, однако, второго условия, а именно, отсутствия роста преступности по дан ным официальной статистики и виктимологических исследований. Это за ставляет отдать предпочтение ответам типа "как, так и" (а не "или-или") на вопрос о том, связан ли страх перед преступностью с реальным развитием последней или же с иными аспектами, образующими контекст социальной трансформации.

Далее следует указать на некоторые качества социальной трансфор мации, которые дополнительно усугубляют действие порождающих мо ральную панику эффектов массового обнищания. В первую очередь обра щает на себя внимание становление новых понятий и явлений социальной жизни вроде низшего социального слоя, нищеты, безработицы и т. д.

(GILINSKIY 2000: 138 ff.). Можно спорить о том, существовали ли и в каком масштабе эти явления уже во времена реального социализма "по ту сторо ну агитационно-пропагандистской реальности". Вместе с тем, не подлежит сомнению, что реальные возможности самоопределения в качестве "нище го" возникли лишь в период постсоциализма, зато сразу для широчайших слоев населения. С образованием низшего социального слоя возникает группа повышенного риска в отношении как криминализации, так и вик тимизации. На этот счет существуют твердые криминологические данные, и столь же твердо задокументирована повышенная склонность этого соци ального слоя к развитию страха перед преступностью.

К формированию низшего слоя вели процессы, о которых шла речь во 2-ей главе, прежде всего - приватизация прежней общенародной собст венности. Официально приватизация была направлена на создание класса собственников или средний слой, который и появился в итоге на авансцене социальной жизни в виде так называемых новых русских. Стремительно растущая дифференциация доходов имела следствием эффекты относи тельной депривации, которую можно определить как самый общий фон тенденции к росту уровня страхов и беспокойств. Стандарты, запросы и конвенциональные представления об успешности были привязаны к уров ню потребления выигравших от модернизации, и вместе с этим уровнем они устремились в заоблачные выси. В то же время, реальные возможности широких масс населения неуклонно сокращались. С одной стороны, мно Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества гие не могли уже позволить себе отпуск в Крыму, как в прежние времена.

С другой стороны, в качестве дополнительного основания для развития фрустрации и комплексов неполноценности добавилось отсутствие воз можности следовать примеру соседа, систематически посещающему Фло риду.

Одним из последствий глобализации следует считать следующее:

страны, которые находятся в авангарде так называемой модернизации, за дают стандарты потребления, служащие ориентиром для потребительских запросов во всем остальном мире (MARTIN & SCHUMANN 1996: 27 ff.). Из США и Западной Европы в этот остальной мир, включая постсоциалисти ческие страны, экспортируются не только правовое государство и демо кратия, но и представления о "надлежащем" или "достойном" уровне по требления. Как бы то ни было, возможности для удовлетворения таких за просов для большей части населения не поставляются в том же экспортном пакете - тем хуже для этого большинства, получающего тем самым допол нительное основание для неудовлетворенности и разочарованности жиз нью.

Вряд ли можно утверждать, что лишь некоторые группы населения, например, женщины и пожилые люди, затронуты кризисными явлениями.

Также и молодые, собственно и те, кого причисляют к выигравшим от процесса догоняющей модернизации, не остались не затронуты мощными потрясениями и турбуленциями и испытали чрезвычайные перегрузки. Вне зависимости от индивидуального баланса шансов и рисков, потерь и при обретений, каждый был вынужден бесконечно приспосабливаться к изме няющимся условиям, и результаты вчерашних приспособительных усилий уже сегодня устаревали. Трансформация состояла, помимо прочего, в столь быстром и безоглядном разрушении традиции, что функциональные потери не могли быть компенсированы инновацией. Вызванные всесто ронним разложением старого порядка аномические состояния абсолютно не поддавались рациональному анализу, так что результаты собственных действий и решений становились совершенно непредсказуемыми. Личные ситуации и судьбы представали в этом свете как неконтролируемые, что имело следствием ощущение бессилия. Данные субъективные состояния систематически служили материалом для психической переработки в страх перед преступностью. Вызванные восприятием реальности состояния ду ши были, таким образом, тем сырьем, которому под действием индивиду альных психических, идеологических и прочих факторов придавалась форма страха перед преступностью.

Как может происходить эта переработка, в которой вытекающие из восприятия кризиса диффузные чувства дискомфорта направляются на фи гуру преступности, было в общих чертах представлено выше при интер претации эмпирических данных. Без повторения этих заметок и воспроиз Страх перед преступностью как социальная проблема ведения обширной литературы по генезису моральных паник, следует ука зать на один из результатов трансформации диффузного беспокойства в моральную панику. Этим результатом является снижение уровня сложно сти и неопределенности. Происходит идентификация действительно или мнимо ответственных за кризисные состояния, а сопутствующие этим со стояниям риски и опасности представляются поддающимися локализации, нейтрализации или ликвидации;

есть некто, против кого можно и нужно бороться. Источник дискомфорта связывается с индивидуально вменяемым и морально упречным поведением (будь то политиков, новых русских, че ченцев или не определенных конкретно преступников). И мир, вопреки всем его безобразиям, предстает все-таки в несколько более пристойном, удобном и понятном виде: "некомфортный мир всегда предлагает ком фортные объяснения" (LUHMANN 1991: 76).

Особенно тяжко кризисные состояния сказались на положении по жилых людей. Сначала они стали жертвами мошенничества со стороны го сударства, представленного такими же пожилыми людьми, только на более высоких должностных позициях и молодыми реформаторами. Привязка национальной валюты к доллару и либерализация цен привели к обесцене нию их пенсий и сбережений и сокращению их рабочих мест. Возникший в качестве одного из продуктов реформы класс финансовых капиталистов сделал все возможное для продолжения намеченного курса реформ, в ходе ряда скандальных пирамидных афер мошеннически отняв у малоимущих слоев населения последние сбережения. Можно себе представить, насколь ко трудно для пожилых людей начинать в таких условиях все заново, если принять во внимание хотя бы совершенно тривиальное предположение о снижающейся с возрастом способности к обучению. При этом речь идет не просто об адаптации или же переориентации в техническом или профес сиональном смысле, но и о том, что одновременно с пенсиями были обес ценены их знания и жизненный опыт. Они оказались не в состоянии, ни поддержать молодое поколение материально124, ни научить его эффектив ным стратегиям решения проблем. На фоне усердного и зачастую огульно го идеологического поливания грязью прошлого, ощущение собственной невостребованности и излишнести не могло не привести к глубокому кри зису самооценки и -идентичности старшего поколения.


Следует учитывать, что все сказанное относится к группе населения, для которой характерно особое отношение к воображаемым или пережи 124 Такаяподдержка относится к устоявшимся образцам межпоколенных отношений, поэтому неспособность к материальной поддержке детей до 50-летнего возраста чревата ощущениями нечистой совести, невыполнения родительского долга, несо стоятельности в роли родителей и т. п.;

кроме этого, непониманием со стороны де тей, чувствующих себя обманутыми в своих лучших сыновне-дочерних чувствах и законных претензиях и ожиданиях.

Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества ваемым опасностям виктимного характера и преступности как символу уг розы. Эту особенность можно пояснить на фоне сравнения между воспри ятием одинакового в материальном отношении виктимного опыта, напри мер, получения обиды или легких телесных повреждений, 20-летней жерт вой с одной стороны и 60-летней - с другой. При этом речь идет лишь в по следнюю очередь об уязвимости в физическом смысле, гораздо интереснее культурное значение обеих ситуаций. Пожилые люди, по всей видимости, имеют обыкновение, серьезнее воспринимать связанные с преступностью проблемные ситуации как абстрактного, так и конкретного характера. В то же время страхи и беспокойства молодых людей в меньшей мере привяза ны к понятию преступления, к представлению и переживанию связанных с этим понятием ситуаций125. Это является еще одним элементом объясни тельной модели более отчетливо выраженной склонности пожилых людей к развитию страха перед преступностью и морально-панических настрое ний (см. раздел 3.1.2.2. этой главы). В ситуации социальной трансформа ции, таким образом, сливаются и взаимоусиливаются два фактора, содей ствующие развитию таких настроений. Именно та возрастная группа наи более сильно задета кризисными явлениями, которая обладает наиболее ярко выраженной склонностью к субъективной переработке вызываемого такими явлениями дискомфорта в страх перед преступностью.

Отсюда вытекает дополнительное объяснение развития страха перед преступностью в контексте постсоциалистической трансформации обще ства. Даже не принимая во внимания специфику трансформации, можно предположить следующее. Вне зависимости от уровня реальной преступ ности, страх перед преступностью достигнет тем более высокого уровня, чем 1) выше доля старших возрастных групп в населении и 2) ниже уро вень жизни. Первое условие относится самым прямым образом к поздне капиталистическим обществам с высокими уровнем жизни и значением среднестатистического ожидания ее продолжительности. Тенденция к раз витию страха перед преступностью слабее выражена, чем в охваченных трансформацией обществах, поскольку не выполняется второе условие 125 Исключение из этого правила представляет собой восприятие сексуальных преступ лений женщинами - опасность сексуальной виктимизации более серьезно восприни мается молодыми женщинами. Более высокий уровень страха молодых женщин пе ред сексуальными преступлениями объясняется, видимо, культурно обусловленны ми различиями в восприятии этой опасности в разном возрасте, а отнюдь не более высоким риском виктимизации в молодом возрасте. Выявленная в представленном выше исследовании, а также БЕЕРСОМ (BOERS 1991: 245, 258) взаимосвязь между сек суальным виктимным опытом и страхом перед сексуальными преступлениями пред ставляется, в отличие от предложенной БЕЕРСОМ (там же) интерпретации, ложной корреляцией, опосредованной возрастной переменной.

Страх перед преступностью как социальная проблема старшие поколения являются одновременно наиболее благосостоятельны ми, что представляет собой мощный фактор снижения страха.

Рассматривая страх перед преступностью как адаптационное явле ние, следует ожидать некоторого снижения страха по мере вступления об щества в поздние фазы трансформации. На этих фазах утверждается уже в общих чертах новый общественный порядок. Процессы приспособления к этому порядку уже почти завершены, и пожилые люди выработали свои собственные, зачастую очень изощренные стратегии выживания. Вносящее сумятицу в дела и мысли действие структурных факторов, в итоге порож дающих страх перед преступностью, вполне может ослабевать с течением времени. К этому добавляется стабилизация развития реальной преступно сти, о чем было высказано предположение в разделе 2.3.3. Тем самым пре ступность уже в меньшей степени "предлагает себя" в качестве объекта соотнесения для страхов и беспокойств различного рода. Рассмотрение дальнейшего развития в направлении стабилизации, однако, выходит за пределы предмета данной главы.

В заключение данной главы, имеет смысл обратиться к концепции страха перед преступностью как побудительного фактора к усилиям по адаптации в иной взаимосвязи. К особенностям нового социального поряд ка относится повышение роли личной ответственности и инициативы на ряду со значительным купированием столь привычных ранее попечитель ски-патерналистских функций государства. В этих условиях следует учиться, самому заботиться об устройстве целого ряда аспектов жизни (EWALD et al. 1994: 92-93). Возможно, что наиболее сильный импульс к этому процессу обучения исходит от самовосприятия как "собственной безопасности кузнеца". При этом частичная передача в ведение граждан традиционной государственной функции обеспечения безопасности с осо бой недвусмысленностью дает понять, что отныне граждане свободны и в силу этого должны защищать себя сами.

Поскольку за страхом перед преступностью в качестве фактора и рычага адаптации признается некоторая функциональность, постольку возникает вопрос о границах этой функциональности. Имеются в виду предельные значения, превышение которых превращает страх в дезадап тивный фактор возгонки беспокойства до степени истерии и распростране ния иррациональных образцов поведения и решения проблем. Этот вопрос приобретает особое значение в связи с дальнейшим аспектом кризиса, так же имеющим отношение к моральным паникам. До сих пор обсуждался только аспект, связанный с социальным падением и восприятием такой перспективы. Теперь же, предвосхищая материалы 4-й главы, имеет смысл заострить внимание на институциональном кризисе и политическом бесси лии. Это бессилие порождает тенденцию, реагировать на проблемы леги тимации популистскими мерами - например, государственным управлени Страх перед преступностью: кризисное самоощущение общества ем репрессивно-карательными методами. Репрессивная тенденция полити ков вместе с истерическими настроениями общественности образуют сво его рода замкнутый круг взаимоусиливающих факторов. Эти процессы маркируют развитие в направлении тоталитаризма и расчищают путь для такого развития. Особенно опасной ситуация становится при наличии до полнительных факторов, например, "веймарского синдрома", возникшего на почве распада государства, воспринимавшего себя прежде в качестве сверхдержавы.

Современная ситуация в России может внушать беспокойство в силу наличия названных факторов тоталитарного развития. Основания же для оптимизма можно видеть, напротив, в том, что тоталитарная тенденция и при столь благоприятных условиях проявляет себя достаточно слабо и не уверенно. Это косвенно указывает на внутрисистемные факторы сдержи вания тоталитарного развития, под чем отнюдь не подразумевается дейст вительное или мнимое становление демократической системы либо же "неуверенный путь России к правовому государству" (LUCHTERHAND 1999).

Скорее речь идет о том, что даже в этих условиях не сумела упрочить свои политические позиции и приобрести заметный политический капитал в форме симпатий населения ни одна заслуживающая упоминания лево- или правопопулистская партия. Время популярности ВЛАДИМИРА ЖИРИНОВ СКОГО и его правопопулистской ЛДПР было отмерено весьма скупо и пришлось на кульминацию трансформационных потрясений и морально панических настроений в начале 90-х гг., что является дополнительным косвенным указанием на роль таких настроений как фактора тоталитарного развития.

Взаимосвязь между страхом перед преступностью, пунитивностью (карательными притязаниями) и симпатиями в пользу правопопулистских партий до сих пор не была выявлена с достаточной степенью надежности.

Имеются эмпирические данные как в пользу, так и против такой взаимо связи (LANGWORTHY & WHITEHEAD 1986: 577, 585 f.;

BOERS & SESSAR 1991:

147). Помимо этих данных, имеются некоторые основания для предполо жения, что такая взаимосвязь особенно характерна для среднего класса в том случае, когда фундамент его материального благополучия начинает колебаться. Болезни "страха перед падением" подвержены в первую оче редь не беднейшие члены общества, а скорее как раз представители сред него класса. Развитию этой болезни благоприятствует не столько пережи тое падение, после которого уже нечего терять, а скорее падение вообра жаемое, предполагаемое, ожидаемое и предвкушаемое (EHRENREICH 1994).

Тенденция к развитию праворадикальных политических установок проби вает себе путь особенно неукротимо, если достигнутый за короткий про межуток времени уровень достатка действительно или мнимо оказывается под угрозой (DAVIS 1999: 152 ff.;

MARTIN & SCHUMANN 1996: 235 ff.).

Страх перед преступностью как социальная проблема Эти соображения еще раз побуждают к сомнениям в ожиданиях от носительно социально-структурных эффектов внедрения рыночной эконо мики в России.

К этим эффектам относится становление класса собствен ников - процесс, запущенный приватизацией народной собственности и подпитываемый средствами из западных кредитов. Из этих средств, по всей видимости, финансировалась стратегия установления и поддержания финансовой стабильности Центробанком в 1995-98 гг. При этом массы свободно конвертируемой валюты систематически сбывались Центробан ком на валютной бирже, чем искусственно смещалось в пользу рубля соот ношение спроса и предложения и поддерживался его стабильный обмен ный курс. Прежде всего, это способствовало спекулятивному обогащению класса предпринимателей - например, за счет участия в поступлениях от импорта продовольствия и предметов потребления. Импорт этот был воз можен (т. е. экономически целесообразен) благодаря искусственно завы шенному курсу рубля, который, однако же, препятствует развитию отече ственного производства.

Одним их негативных последствий этого является необходимость выплачивать проценты на кредиты из государственного бюджета, т. е. за счет всего населения (отчисляющего таким образом платежные средства из и без того скудных и выплачиваемых с задержками пенсий и зарплат) - при этом речь идет о кредитных средствах, инвестированных в создание сред него класса. Тем самым еще более обостряются социально-деструктивные эффекты и кризисные явления в процессе социальной трансформации. Еще один побочный эффект заключается в становлении социального слоя, представители которого, соответственно вышеизложенным соображениям, особо подвержены правопопулистским настроениям, если они в связи с определенными кризисными явлениями видят свои скороспелые состояния в опасности. Класс, который при условии стабильного развития126 должен играть роль гаранта рыночных и демократических реформ, выступает но сителем антидемократических тенденций в случае кризисного развития.

Вопрос, в какой степени эти предположения нашли подтверждение в реак ции среднего класса на финансовый кризис в августе 1998 г., выходит за предметные рамки данной работы.

126 Такое развитие в любом случае никем не гарантировано, и в условиях либерализа ции международных финансовых рынков скорее маловероятно.

4. Контроль над преступностью в контексте позднего капитализма: тенденции, диагнозы и прогнозы К предмету данной главы относится, с одной стороны, контроль над пре ступностью как один из аспектов внутренней безопасности. С другой - об щественное развитие, определяемое как позднекапиталистическое. Как и в предыдущих главах, здесь не ставится цели создания полной концептуаль ной картины.

Понятием позднего капитализма в данной работе прежде всего но миналистически обозначаются состояния и тенденции развития общества, конвенционально ассоциируемые с целевыми представлениями о процессе догоняющей модернизации. Эти состояния и тенденции представлены си туацией в так называемых развитых индустриальных странах в период по сле крушения социалистической системы. Предполагается, что именно ее крушение явилось вкладом в развитие некоторых особенностей и призна ков развития, конституирующих собственно понятие позднего капитализ ма и подлежащих обсуждению в дальнейшем. Однако же генезис этих при знаков не ограничивается последствиями завершения противостояния Вос тока и Запада. Они обозначились достаточно четко независимо от этого за вершения и задолго до него, крушением же социалистической системы бы ло лишь дополнительно ускорено их развитие.

Итак, речь идет об обществах Западной Европы и Северной Америки в качестве пионеров процесса модернизации в период с начала 80-х гг.

Главенствующие тенденции их развития при этом подвергаются логиче ской экстраполяции, результатом чего должен явиться не прогноз, а одна из возможных моделей дальнейшего развития (в случае, если не будет принято балансирующих политических мер, имеющих целью некоторое ограничение этих тенденций). Национальные особенности при этом не имеют значения с точки зрения общего аналитического замысла и в силу этого игнорируются.

В 3-ей главе предметом рассмотрения была традиция общественного раз вития, характеризуемая преобладанием коллективистски-солидарных цен ностей и плановой экономики. Теперь же речь идет о традиции, для кото рой, в отличие от вышеназванной, характерен примат индивидуалистиче ски-либеральных ценностей и рыночной экономики (более систематиче ское противопоставление двух названных традиций см. в OFFE 1994: 11 ff.).

С представленной в данной работе точки зрения, в настоящий момент про исходит значительное усугубление этого "примата", порой переступающе го границу между простым преобладанием и гротескной диспропорцией.

Контроь над преступностью в контексте позднего капитализма Обозначение представляющих доминантную тенденцию обществ как "западных" было бы сомнительным, поскольку определение социальных понятий путем привязки их к неким пространственно-географически опре деленным формам представляется далеко не наилучшим дефиниционным решением. Столь же сомнительным является определение этих обществ с помощью атрибута "развитые", имеющего положительное нормативное значение. Это предполагало бы существование неких "недоразвитых" об ществ. Вместе с тем, нельзя исключить, что по ряду параметров (игнори руемых в большинстве аналитических схем в силу "примата видимого" BOURDIEU 1998: 77), стигматизированные как "недоразвитые" общества на ходятся впереди тех, что конвенционально относятся к развитым. Или да же парадоксальным образом превосходят последние в том плане, что "от стали", не так далеко зашли или не вносят такого вклада в движение по пу ти, ведущему к социальной катастрофе или коллапсу глобального масшта ба. Ввиду этого ранжирование обществ по одномерной шкале "развитый неразвитый" выглядит как недопустимое упрощение действительных от ношений при попытке создания их концептуальной картины 127. В основе этого упрощения лежит упомянутый выше примат видимого, обусловлен ный недоразвитостью мышления в категориях амбивалентности и склон ностью к репродукции мнимых самоочевидностей и псевдомудростей обыденного знания. Данные качества вряд ли способствуют выполнению социальными науками своих социальных функций, однако же, отнюдь не препятствуют их успешности в качестве идеологического маркетинга.

Применение понятий постмодернизма и постфордизма также не от вечает нацеленности данной работы. Первое из них подчеркивает культур ные и социально-структурные особенности развития общества. Второе свя зано со спецификой организации производственных процессов. В работе же речь идет об ином - в центре внимания находятся некоторые признаки экономической организации и экономического дискурса по таким вопро сам, как обменные отношения, потребительское поведение, отношения между трудом и капиталом и т. д. Анализу подлежит воздействие, оказы ваемое конденсируемыми вокруг этих аспектов идеологическими подхо дами, стереотипами действия и мышления, а также политическими при 127 Поскольку некоторые общества определяют себя как развитые, причем ряд их даль нейших самоопределений происходит при помощи приставки "пост" - постсовре менные, постфордистские и т. д., нелегко удержаться от соблазна, объединить обе эти семантические единицы в понятии "постразвитого" (в просторечии - "перезре лого") общества. Некоторые основания для этого предоставляют тяжкие симптомы социальных и индивидуальных болезней благосостояния (по аналогии с "болезнями нищеты"), которыми поражены эти общества, развитие которых фиксировано на по стоянном и возможно более быстром повышении уровня материального благосос тояния.

Контроль над преступностью к контексте позднего капитализма оритетами на отношения и тенденции развития в сфере внутренней безо пасности.

В 3-ей главе, на основе анализа развития преступности в Советском Союзе, был предложен анализ предыстории и исходного пункта постсо циалистического развития - речь шла о прошлом. В 4-й главе в качестве непосредственного предмета был взят следующий аспект внутренней безо пасности - страх перед преступностью, причем были представлены некото рые тезисы относительно текущего момента этого развития, т. е. настоя щего. Теперь, согласно хронологическому порядку, речь пойдет о буду щем. Исходной точкой для комментариев в отношении расхожих сценари ев послужит на этот раз анализ тенденций развития третьего аспекта внут ренней безопасности - контроля над преступностью.

В данной главе высказывается ряд таких предположений о путях дальнейшего развития, неподтверждение которых оказалось бы предпоч тительнее. Этим обусловлена некоторая избирательность внимания, на правленного преимущественно на те признаки "западных" моделей и об разцов модернизации, которые позволяют сформулировать и обосновать скорее скептическую позицию в отношении этих образцов и моделей. Не которая сдержанность и критическая дистанцированность в отношении господствующей нынче в мировом масштабе "цивилизационной" тенден ции или традиции развития представляются более адекватным подходом, нежели судорожные попытки включения в эту традицию. Результатом та ких попыток может оказаться, в частности, построение в один прекрасный день "ГУЛАГа западного образца" (CHRISTIE 1995) вместо построения "за падной демократии". Стоит вспомнить хотя бы об отличиях построенного в свое время социализма от целевых представлений, имевших место на этапе планирования, проектирования и начала строительных работ.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.