авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«ХАЛИН СЕРГЕЙ МИХАЙЛОВИЧ МЕТАПОЗНАНИЕ (Некоторые фундаментальные проблемы) Тюмень 2003 УДК 122.16+1(091)+00 С.М.Халин. Метапознание ...»

-- [ Страница 3 ] --

Ступени развития познавательной культуры совпадают с историческими типами познания, хотя и не сводится к содержанию этих типов, взятых по отдельности, за исключением первого – магического – типа познания в истории человечества. Все последующие ступени развития познавательной культуры характеризуются сосуществованием двух и более исторических типов познания, что породило многочисленные промежуточные, смешанные, даже сознательно смешиваемые культурно познавательные формы. Сама последовательность возникновения исторических типов познания, в свою очередь, соотносится с такими фазами общекультурного развития человечества, как дикость, варварство, цивилизация, будущая цивилизация (под цивилизацией в данном случае имеются в виду определенные ступени развития культуры в целом, в рамках которых очевидно присутствуют развитые системы знаний и технологий). Конечно, культура не должна сводиться к своей общественно-экономической основе. Современная наука, например, во многом сама определяет эту основу. Как пишет А.И.Ракитов, «каждая эпоха и каждая культурная традиция создает свой познавательный идеал», который фиксирует «основную тенденцию познания, его наиболее совершенную с точки зрения современников форму» (63, с. 114).

Происходит это всегда в борьбе внутренних и внешних тенденций в познании и в соответствующей культуре в целом. В свое время обращение к использованию геометрии для решения задач живописи «было связано с отказом от средневековой концепции иерархически неоднородного пространства и принятием выработанной научным сознанием идеи естественного, однородного пространства» (4, с. 209). Получается, что познавательная культура, культура вообще должны были носить сначала сакрализованный характер, чтобы позднее они могли породить некоторые высшие формы, развитую светскую культуру, включая культуру научного познания. Попытка же вырваться за пределы культурно-исторического контекста нередко завершалась гибелью выдающихся личностей (Сократ, Д.Бруно, др.).

Культуру нередко связывают с другими, отличными от научного, видами познания, например, с искусством или обыденным сознанием. Это не случайно, так как культурное качество возникает как синкретическое образование, в котором каждая сторона играет важную, нередко незаменимую роль. Все элементы культуры, как отмечено выше, включают в себя номологический компонент, не говоря уже о технологическом, тем более ценностном компонентах. Но объективное предназначение других, не специализированных на познании сторон, сфер культуры, состоит в ином. Мораль, искусство, религия, будучи нацеленными непосредственно на руководство повседневной жизнью человека, связаны с различными непосредственно практическими потребностями, духовно-практическими по преимуществу.

Особое место познавательный компонент занимает в искусстве.

Сегодня много говорится о соотношении науки и искусства. Гегель считал искусство исходной формой духовного освоения действительности человеком, которая затем преодолевается религией и философией. В ранних типах познания просматривается непосредственная взаимосвязь познания и практики эстетического творчества. Сама наука поначалу воспринималась как особое искусство: искусство измерять, вычислять, объяснять и т.п. Но этого уже никак не скажешь о современной науке без существенных оговорок. Н.Винер, например, говорит вообще о разрыве современной науки и литературы и искусства (12, с. 23). Порой дело доходит до противопоставления науки и искусства. А.Л.Андреев утверждает, что «научный способ обобщения плохо согласуется с некоторыми гносеологическими установками искусства. Абстракции науки, теряющие непосредственное сходство с чувственно данным миром, слишком «сухи»;

кроме того, правильное оперирование ими требует «узкой специализации» субъектов познания, отказа от пристрастий, эмоций и т.п.» (4, с. 31). Но сам же он затем обращает внимание на то, что «понятия, абстрактное мышление играют в искусстве немалую роль» (там же, с. 114). Со своей стороны, научное познание, в том числе современное, активно применяет, например, такое традиционное для сферы искусства средство, как метафора, особенно при решении проблем интерпретации теоретических выражений. А.Л.Андреев склоняется, правда, к тому, что только реалистическое художественное мышление находится в полной гармонии с научным подходом, являясь его художественным «коррелятом» (там же, с. 229). Но это можно считать, скорее, данью определенной идеологической и политической ситуации. Сегодня такая позиция является делом вкуса. Различные виды «нереалистического»

искусства имеют в некотором отношении больше общего с научным мышлением, чем реалистическое искусство (читай – наглядное).

Искусство действительно никогда не станет сферой чистого, «голого» абстрактного мышления. Это «запрещается» природой искусства.

Искусство представляет собой неразрывное единство творчества по законам красоты и своеобразного художественного познания. С течением времени, конечно, меняются объекты искусства, меняются его субъекты.

Вполне допустимо, что во многих видах искусства будет возрастать объем тем и средств, которые не дадут современному искусству и современной науке окончательно оторваться друг от друга. Что же касается научной «беспристрастности», то, как утверждает профессор Поллинг (США), «иногда научное исследование представляют себе как однообразную, чисто логическую работу. На самом деле оно так же, как литература и искусство, сильно зависит от вдохновения и степени оригинальности личности» (57, с. 161). Э.Фромм отмечает, что функция искусства состоит в том, чтобы «помочь выживанию человеческого духа, а не тела» (84, с.

273). Но разве не в этом же нередко заключается и роль науки!

Очевидные и теснейшие связи с познанием имеет такой традиционный культурно-исторический институт, как образование.

Состояние сферы образования очень многое определяет и предопределяет в познании вообще и в научном познании в частности (см. 40).

Образование дает первичную подготовку субъектам различных видов деятельности, в том числе профессиональным исследователям. С некоторого времени в системе образования появляются особые подсистемы (например, вузы), готовящие человека к занятиям именно наукой. Можно проследить, как с развитием общества, с переходом от одного типа познания к другому менялся сам институт образования и как он в конце концов превратился в неотъемлемую часть культуры, познавательной культуры в том числе.

Сфера обучения, сфера образования, подготовки новых поколений всегда носила, носит и будет носить очевидно метапредметный и метапознавательный характер. Этот факт, однако, явно недостаточно осознается как теми, кого готовит эта сфера, так и самими ее представителями. Каждому типу познания соответствует такое обучение, которое максимально нацелено на моделирование реальной познавательной практики и других видов деятельности в соответствующих исторических условиях, в рамках исторически определенной культуры.

Здесь далеко не все вопросы решены, как в нашей отечественной, так и в зарубежной практике образования. Так, еще сравнительно недавно Н.Винер отмечал, что «каналы обучения специальности в значительной степени засорены илом. Наши начальная и средняя школы интересуются больше формальной школьной дисциплиной, чем интеллектуальной дисциплиной, направленной на тщательное изучение предмета, и большая часть серьезной подготовки … перекладывается на … высшие учебные заведения» (12, с. 138). Впрочем, сама такая постановка вопроса носит дискуссионный характер. Немало проблем в сфере образования, отражающихся на познании, науке, связано с соответствующими культурно-историческими особенностями общества в целом. Если, например, «в эллинские времена средние школы были твердо установленной стадией в образовании молодежи» (58, с. 110), то в Англии ХУШ в. «было всего лишь два университета, и доступ в них был открыт только для тех, кто исповедовал англиканство» (Там же, с. 396).

По мнению многих представителей современной профессиональной науки, преподавательская деятельность активно содействует получению новых научных результатов: так шлифовалась неэвклидова геометрия Лобачевского, было открыто основное уравнение квантовой механики Шредингером, подготовлена основа для открытия периодического закона и создания периодической таблицы химических элементов Д.И.Менделеевым. Академик, лауреат Нобелевской премии П.Л.Капица считал, что «студенты лучше знают, шире знают вопросы физики, чем преподаватель. Преподаватель, как специалист, подходит узко, у него нет широкого подхода. У студентов гораздо шире подход. И когда студент беседует с преподавателем, преподаватель очень много узнает от студента» (30, с. 261).

Современная наука вносит много нового в образование.

Компьютеризация и информатизация превратились в один из важнейших аспектов взаимодействия науки и образования. В образование проникают многочисленные элементы современных знаний о самом познании – метапознавательные элементы. В любом обучении сегодня мы имеем дело не просто с изучаемой дисциплиной, взятой лишь в ее предметном содержании, а с неким ее метапредметным, метапознавательным вариантом. Задача обучения сегодня заключается не столько в том, чтобы обеспечить максимальный объем предметных знаний, сколько в том, чтобы обеспечить усвоение как можно большего объема метапредметных и метапознавательных знаний, навыков и умений, в духе известного требования: «Учить учиться!». Это начинается со знакомства с историей соответствующей дисциплины и заканчивается нередко знакомством с ее философскими проблемами, правда, с последними в гораздо меньшем объеме, чем нужно. Акцент на данном виде знаний способен оказать самое благотворное влияние на управление познавательной активностью обучающегося, как школьника, так и студента. Как отмечает В.С.Буянов, в настоящее время изменяется сам характер связи науки с человеком, требуется сочетание широкой общенаучной подготовки и все возрастающей специализации, но при тенденции к быстрой переориентации познавательных интересов (10 с. 109). Последнее обстоятельство предполагает овладение в первую очередь именно знаниями о самом познании. Отсутствие развитой метапознавательной культуры сегодня весьма небезобидно. В свое время Л. Де Бройль обращал внимание на то, что именно недостаток широты понимания ситуации, «философская склонность к «номиналистскому удобству» и помешала Пуанкаре понять значение идеи относительности во всей ее грандиозности» (9, с. 398).

Ряд важнейших проблем метапознания связан с процессами быстрых качественных, революционных изменений в познании, познавательной культуре, при всей склонности последней к постепенности. Революциям в познании уделяется немало внимания, как в отечественной, так и зарубежной философии. Особое внимание обращает на себя работа Т.Куна «Структура научных революций» (40). Научные революции рассматриваются Куном «как такие некумулятивные эпизоды развития науки, во время которых старая парадигма замещается целиком или частично новой парадигмой, несовместимой со старой» (там же, с. 123).

Под самой научной парадигмой Кун подразумевает некоторое крупное теоретическое достижение, требующее перестройки всей прежней практики соответствующей науки. Отметим, что у Т.Куна речь идет о достижении прежде всего предметного характера, что касается метапредметных и метапознавательных компонентов, то они у него вводятся лишь задним числом, под предлогами, связанными с последствиями научных революций. В силу определенных обстоятельств, связанных прежде всего с практикой обучения новых поколений исследователей по традиционным учебникам, считает Кун, научные революции происходят нередко незаметно. Напротив, С.Тулмин утверждает, что революций в науке вообще не происходит, а имеет место эволюция «популяций понятий» (см. 74).

О революциях в познании, причем не только научном, много говорится в работах отечественных исследователей. Отмечается, что «чередование экстенсивных и революционных периодов развития характерно как для науки в целом, так и для отдельных ее отраслей» (77, с.

404). Обращается внимание на практическое основание научных революций (71, с. 341). Важно отметить тот факт, что в результате научных, познавательных революций происходит смена исторических типов познания, самих типов соответствующих познавательных культур.

То же возникновение философии, результатом которой стал натурфилософский тип познания, как пишет Т.И.Ойзерман, было «революцией в общественном сознании античного общества» (60, с. 21).

По-своему революционными были переходы от схоластического типа познания к ранненаучному, от ранненаучного к классической науке, и тем более это заметно на примере перехода от классической науки к современному научному типу познания. Многие и сегодня считают, что тот кризис в физике, в основаниях математики и логики, который начался еще в конце Х1Х века, продолжается до сих пор, захватывая в свою орбиту все новые и новые области современной науки.

Революционные изменения в познании, действительно, не всегда замечались и не всегда по достоинству оценивались современниками, о чем свидетельствует та же история неэвклидовых геометрий. Сказывается недостаточная развитость методологической, метапознавательной рефлексии. Как утверждает А.В.Панин, «без введения понятий, фиксирующих существование … метатеоретического «архетипа» (базовой методологии, в нашем понимании – Авт.) … описание научной революции вообще невозможно» (62, с. 146). Только в современном научном познании «общее и абстрактное представление о естественности и закономерности научных революций приобретает вид достаточно развитой метатеоретической, методологической концепции» (26, с. 19).

Недостаточно развитая метапознавательная рефлексия приводит иногда к тому, что ученые, сделавшие объективно революционные открытия, сами пытаются сохранить старую картину мира, как это было, например, с К.Максвеллом. С опаской к революционным изменениям в познании, науке относятся представители других сфер общества. По Б.Расселу, «не только церковные, но и светские власти имеют основания опасаться революционных взглядов ученых» (66, с. 133).

Наряду с революционными изменениями в предметном базисе познания, подобные изменения происходят и в метапознавательной надстройке, как правило – вследствие первых. Очевидным примером революции в метапознавательной надстройке является становление ранненаучного типа познания, связанное с деятельностью такого пионера в разработке научного метода, как Ф.Бэкон. С революционными изменениями в метапознавательной надстройке современного научного типа познания можно связать своеобразную «научно-гуманистическую революцию», о которой говорит В.А.Кутырев (см. 41, с. 141).

Мы считаем, что познавательная революция имеет место там, где произошли качественные изменения во всех трех компонентах познавательной культуры: номологическом, технологическом и ценностном. Т.е. и в знаниях, и в методах и средствах познания, и в самом понимании того, что, как и, не в последнюю очередь, для чего нужно исследовать. Работа Т.Куна (40) потому, думается, и получила такое широкое признание, что в ней, в ее фактологическом базисе улавливаются все три вида вышеназванных изменений. Кстати, на наш взгляд, все эти три вида изменений присутствуют и в концепции С.Тулмина (74), но он почему-то продолжает настаивать на отсутствии научных революций как таковых, называя подходы Т.Куна «революционной иллюзией» (так называется целый раздел работы 74). Но в тулминовской критике Куна есть рациональное зерно: мы согласны с Тулминым в том, что работу Куна правильнее было бы назвать не «Структура научных революций», а «Революция научной структуры», коль скоро научная революция должна затронуть все три основные компонента соответствующей познавательной культуры. Полная познавательная революция (а только такой она и может быть, в противном случае она останавливается) происходит тогда, когда необратимые качественные изменения охватывают все три среза культуры, по крайней мере, в основных областях старого типа познания.

Познавательная революция начинается с изменений в способе познания, в предметном базисе. Затем она протекает как процесс преобразования всей системы познавательных отношений, захватывая многие отношения в других сферах общества. В номологическом аспекте, в аспекте знаний, применительно к деятельности А.Эйнштейна, Т.Кун правильно отмечает: «необходимость изменить значение общезначимых понятий – основа революционного воздействия теории Эйнштейна» (40, с.

135). Согласны мы и с его пониманием перехода от одной системы представлений (парадигмы) к другой как акта «обращения», «в котором не может быть места принуждению» (там же, с. 192). Познание, по нашему глубокому убеждению, представляет собой ту сферу, где человек, как это ни покажется кому-то странным, является наиболее свободным от внешнего принуждения, от принуждения со стороны других людей.

«Принуждение» же со стороны объекта познания является основой свободного познавательного, и не только познавательного, творчества человека. Такой основой, которая требует постоянного поиска все новых и новых идей, подходов, средств, развития личности самого познающего человека.

Человеческая культура в целом и познавательная, научная культура в частности изначально «обречены» на инновации. Именно поиск все нового и нового знания о действительности, которая является многосущностной, или «многоуровневосущностной», и приводит время от времени к революционным изменениям, к смене одного типа познания другим на месте ведущего, определяющего основные пути дальнейшего развития общества, по крайней мере. Что касается личности, то здесь нужны многочисленные специальные оговорки. Основной задачей всякой познавательной революции, ее объективной целью как социокультурного феномена, по нашему мнению, является формирование и развитие нового качества субъектов познания, познающих людей, соответствующего объективным потребностям развития познания и общества в целом.

Первые примеры подобного рода произошли в Древней Греции и связаны с появлением первых профессиональных исследователей – греческих натурфилософов. Э.Гуссерль считает даже, что «в отдельных личностях, таких как Фалес и другие, возникает новое человечество – люди, которые профессионально созидают философскую жизнь, философию как новую форму культуры» (см. 54, с. 80). То же самое можно утверждать и о науке как таковой. С началом формирования ранненаучного типа познания появляется новый, отличный от ученого-натурфилософа тип исследователя, ориентированного на систематический опыт как основу познания. Аналогичные во многом процессы происходят и в настоящее время в связи с развитием современного научного познания и появлением тенденций формирования будущего синтетического типа научного познания. Думается, будущий синтетический научный тип познания преодолеет жесткую дифференциацию современной науки. В его рамках будут формироваться исследователи, если не энциклопедисты в традиционном понимании, то все же такие исследователи, которые будут способны делать в науке практически все. Специализация не исчезнет, не исчезнет специфика различных видов исследований. Но отдельный исследователь будет подготовлен к участию практически в любых видах исследований. Будет преодолена чрезмерная зависимость отдельных исследователей от узко и жестко специализированных сфер, областей познания. Ученый будущего предстанет как всесторонне развитая личность, способная превращать постоянно возникающие новые условия своей деятельности в основу своего саморазвития как познающего человека, и как человека вообще ПОЗНАНИЕ И ЦЕННОСТИ Ценности дополняют имеющиеся знания и технологии человеческой деятельности до целостной системы культуры. Знания и технологии составляют цивилизационный блок всякой культуры. Но только будучи связан с ценностями, прежде всего духовными, этот блок превращается в культуру. Без ценностного компонента никакая культура существовать не может. Ослабление ценностного компонента превращает культуру в «голую» цивилизацию антигуманистического типа. Только ценности делают культуру гуманистической, и прежде всего ценность личности. Это ценности, которые мы и называем «абсолютными», они требуют рассматривать человека, личность в качестве главного элемента любых общественных процессов. Это ценности, которые являются не довеском к цивилизационному блоку, а занимают главное, ведущее, системообразующее положение в культуре. Все сказанное должно быть отнесено и к познанию, научному в том числе. Только тогда познание, наука становятся гуманистическими, когда они подчинены, как в процессе производства, так и в ходе всякого использования соответствующих знаний, высшим ценностям. Но в этом как раз и заключается проблема: что означает подчиненность познания, науки высшим ценностям?

«Мир ценностей», «мир познавательных ценностей» - это не особые самостоятельные «миры», а необходимая сторона, одна из основ человеческого бытия, человеческого мира. Только обладание ценностями делает человека, субъекта познания духовным существом. Само по себе бытие природы, бытие человека ни истинно, ни ложно, таковыми могут быть только знания о них. Но всякое бытие воспринимается каждым человеком как имеющее для него то или иное, положительное или отрицательное значение. Без человека, вне человека нет никакого «мира ценностей» вообще, и «мира познавательных ценностей» в частности.

Ценности – важнейший, ведущий компонент всякой культуры. Они и составляют в каждой культуре то, что способствует благоденствию отдельных людей и общества в целом. Да, среди ценностей имеются значимости со знаком минус – антиценности. Это также элементы культуры, но такие, которые вредят человеку, обществу и самой культуре.

Например, в сфере познания антиценности – это все то, что мешает ему развиваться естественно, тормозит его. Это, в частности, «лженаука», которую не следует смешивать с понятием «ненаука», а также с понятием «протонаука» и им подобными.

В сфере познавательных, научно-познавательных ценностей действуют те же закономерности, связанные с определенными потребностями человека, его интересами, целями и средствами их достижения, что и в любой другой сфере человеческой жизнедеятельности.

Это так называемые познавательные потребности, интересы, познавательные цели и средства их реализации. Другие общественные ценности составляют необходимый общий ценностный фон деятельности познающего человека, ученого, как часть общекультурного фона.

Познавательные и иные ценности по-разному взаимодействуют в различных исторических типах познания. В магическом и мифологическом типах познавательные ценности слиты со всеми другими. За исключением, быть может, только установки на любознательность, которая перешла к человеку от его животного предка. Современное научное познание характеризуется своим особым качеством ценностей, отличным от всех других. Его ценности могут вступать в противоречие, и даже конфликт с ценностями иных сфер современного общества. Впрочем, подобное имело место и в других типах познания, как научных, так и донаучных.

Надо сказать, что познавательный аспект является, в свою очередь, неотделимой стороной всякого ценностного отношения. Выделяющаяся же в обществе сфера специализированного познания представляет собой «специфический гносеологический этос … задающий и регулирующий сам ход своей предметности» (27, с. 53). Познавательные ценности, как особый вид ценностей, - это форма существования обособившихся в ходе развития общества познавательных интересов человека. В «мире познавательных ценностей» на первый план выходит не то, что непосредственно необходимо человеку для жизни, не то, что выгодно в том или ином отношении, а то, что должно, что соответствует представлению человека о назначении познания, познающего человека. Ценности познания, в том числе научного, в своей основе являются духовными ценностями. Хотя нередки случаи, когда эта связь теряется, исчезает, например, в случае использования науки, научной карьеры для примитивного личного обогащения, особенно в связи с современным научным типом познания.

Познание наука тесно связаны с интересами общества в целом. Но они также связаны со специфическими познавательными интересами отдельных людей, отдельных групп людей. Эти познавательные интересы можно рассматривать в качестве основания системы познавательных ценностей, познавательной культуры в целом. Это особенно заметно на примере современного научного типа познания. Для него характерна повышенная опасность разрыва многих связей с привычными, традиционными человеческими ценностями. Эту опасность с полным правом следует рассматривать в качестве одной из глобальных проблем современности, ибо тот лавинообразный процесс роста научных знаний и основанных на них технологий, который сейчас происходит, может привести к такому же лавинообразному изменению общественной жизни, за которым человек, включая его нравственную сферу, просто не успеют, начнут необратимым образом, катастрофически отставать. Что может привести к маргинализации огромных масс людей, что в свою очередь станет не меньшей угрозой нормальному существованию человечества на Земле, чем современное ядерное и термоядерное оружие.

Познавательные и иные ценности, как пишет И.Т.Фролов, могут оказывать на развитие науки как положительное, так и отрицательное влияние (83, с. 70). Например, отрицательное влияние традиционных христианских ценностей было характерно периоду схоластического типа познания, особенно на ранних стадиях его развития. Значение ценностей для познания вообще очень отчетливо просматривается при историческом взгляде на него. Анализ соотношения ценностей и познания, морали и познания, науки можно встретить у мыслителей Возрождения и даже еще раньше – у древнегреческих философов. Как отмечает Б.Рассел, «бескорыстное исследование – это добро. Этот этический принцип берет свое начало от Пифагора. Достижение истины, которая признана независимой от исследователя, со времен Фалеса было этической движущей силой науки греков» (58, с. 467). Насколько высоко ценилось знание в прежние эпохи, можно видеть из слов Н.Макиавелли: «Я … не нашел среди того, чем владею, ничего более дорогого и более ценного, нежели познания мои в том, что касается деяний великих людей, приобретенные мною многолетним опытом в делах настоящих и непрестанным изучением дел минувших» (53, с. 3). Правда, в противоположность высоким положительным оценкам познания, науки, высказывались и весьма критические замечания и оценки. Так, Ж.-Ж.Руссо утверждал, что души людей «развращались по мере того, как совершенствовались науки и искусства» (см. 55, с. 322).

Научное познание всегда живет «сегодняшним днем», в том смысле, что оно постоянно нацелено на новое знание, устремлено вперед. Оно не может остановиться даже на самом последнем, только что сформированном знании. Более того, по мере обретения нового положительного знания, ученый параллельно уже готовит задел на будущее, в виде формулировок новых вопросов, проблем, по ходу текущего исследования. Формулировка проблемного результата в науке уже давно считается не менее, а нередко даже более важным достижением, чем достижение результата позитивного. Взяв только что сформированное знание в качестве очередного основания, наука тут же начинает строить новые сооружения. В то же время познание, современное научное познание в особенности, очень нуждается в осмыслении своих путей, средств, целей. Многое, созданное когда-то самой наукой, отправляется впоследствии в музей. Но, как пишет Д.А.Гранин: «Для музея смерть – не конец, а начало существования» (18, с. 264). Изучение «музейных»

познавательных ценностей позволяет лучше понять современную науку.

Основным объектом оценок в познании является знание. Оно составляет саму субстанцию познания, науки. Ценностный аспект познавательной культуры говорит о том, что эволюционирующие знания и основанные на них технологии являются результатом именно человеческой деятельности. Ценность знания представляет собой свойство информации, заключенной в нем, оказывать влияние на поведение, жизнь людей. Эта ценность исключительно значима («ценность ценности»), так как знания всегда оказывали, оказывают, и будут оказывать огромное влияние на поведение разумного человека. Но сама ценность знаний, как отмечает Э.Фромм, должна выводиться «из знания человеческой природы»

(84, с. 144). Накопление знаний «само по себе нисколько не имеет более высоконравственного значения, чем накопление воска в улье», - писал П.Л.Лавров (см. 55, с. 331).

В познании, особенно научном, постоянно совершается процесс внутренней оценки и переоценки всех сторон и прежде всего знаний.

Знание оценивается с точки зрения его истинности, полноты, непротиворечивости, надежности и т.д. В разных ситуациях для различных субъектов познания те или иные элементы знания имеют неодинаковое значение, неодинаковую ценность. Т.Кун, например, считает, что в науке, «вероятно, наиболее глубоко укоренившиеся ценности касаются предсказаний» (40, с. 232).

Многие ценности современного общества непосредственно основываются на научном знании. Таких ценностей становится все больше и больше. Они постепенно выходят на первый план, тесня и видоизменяя так называемые традиционные ценности. Но последние не должны отбрасываться, как совершенно изжившие себя. Их основное содержание, их очевидно гуманистическая ориентация, при всей непоследовательности, должны полностью перейти в ценности, основывающиеся на достижениях современной науки. Достижения современной науки – это достижения, не надо забывать, не только естественных наук, но и наук социально гуманитарных, а также наук, изучающих само познание – метапознавательных. Современная наука может многому научиться у прежних типов познания. Например, в отношении проблемы знания и незнания, знания и невежества. Еще Сократ трактовал зло как следствие незнания («неведения»). Связь между добром и знанием вообще характерна греческой традиции. Христианская этика в этом отношении во многом прямо противоположна последней. В христианской традиции самое главное – «чистое сердце, и похоже, что его легче найти среди невежественных» (58, с. 90).

Нравственность и ее ценности в известной мере стоят «выше»

собственно познавательных ценностей. Они ближе к непосредственному существованию человека. Как отмечал еще Б.Паскаль, «основы нравственности утешат и при незнании науки о предметах внешнего мира» (43, с. 160). Это происходит, прежде всего, в отношении отдельного человека, конкретной личности, для которой действительно может быть не так уж важно, знает ли она или не знает, например, теорию относительности Эйнштейна. Однако для общества в целом высочайшая ценность познания, науки, той же теории относительности никак не может быть поставлена под сомнение. Сомневаться можно и нужно, прежде всего, в отношении ценности практики применения достижений познания, науки. Получению новых знаний – нравственно содействовать всеми средствами, достойными человека. Что касается применения знаний, то здесь нравственно – значит быть максимально критичным, максимально придирчивым, если угодно – неумолимым.

Познание, наука исходят, как и все другие сферы жизни человека, из того, что истинно ценным является все то, что, так или иначе, работает на повышение благоденствия людей. Это, прежде всего, касается сохранения дара жизни, которому подчинена вся иерархия более частных ценностей, расположенных по уровням в соответствии с их ролью в поддержании основной ценности. Отступления от основной ценности – дара жизни – могут быть оправданы только тогда, когда они направлены на поддержание, сохранение жизни большего числа людей или же по здравому решению самой личности, предпринимающей то или иное действие, грозящее ее собственному (и только) благоденствию.

Личностный уровень оценки и самооценки не менее, а зачастую более важен, чем групповой, коллективный. Решение нравственных проблем вообще и в познании в частности осуществляется как некий личностный, конструктивный или деструктивный выбор. Проблема выяснения и поддержания смысла человеческой жизни и деятельности может решаться только конкретными личностями в конкретных условиях. Каждый познающий человек должен, прежде всего, сам найти, сконструировать свой особый познавательный смысл и проявить верность ему в своей профессиональной деятельности. В этом каждый отдельный человек, личность соизмеримы с обществом и даже миром в целом, поскольку они также реализуются как уникальные процессы.

Познание, наука предполагают участие всего естества человека, участие эмоций и чувств не в последнюю очередь, и т.д. Познавательная деятельность может вызывать не меньший восторг, чем, например, занятия художественным творчеством. Она может вызывать и грусть, уныние, печаль от «непостижимости сложности и совершенства природы» (6, с.

268). Но преодоление тайны, неизвестности, непознанного дает немало счастливых минут исследователю. Что касается печали, то она может вызываться не только совершенством природы, но и несовершенством самого реального познания. По признанию Г.А.Лоренца, ему пришлось пережить огромное сожаление в связи с тем, что он «не умер пять лет тому назад, когда этих противоречий (в физической теории начала ХХ в. – Авт.) не было» (цит. по 76, с. 21-22). Н.Винер, наоборот, считал себя счастливым человеком, потому что ему не пришлось «долгие годы быть одним из винтиков современной научной фабрики;

делать, что приказано, работать над задачами указанными начальством» (13, с. 343).

Различные типы познания связаны с существенно различающимися системами познавательных ценностей, и ценностей вообще, а также ценностными подходами к самому познанию. Афины времен Сократа еще не знали настоящей ценности личности, что, по всей видимости, и привело к гибели Сократа. Высшая ценность личности появляется в специфически религиозной форме в христианстве, но она распространялась долгое время только на благочестивых христиан, сопровождаясь многочисленными безобразными жестокостями в отношении, например, тех, кто подозревался в ересях и т.п. Новое качество личности и ее ценности возникает в эпоху Возрождения, что стало одной из важнейших причин формирования последовательно научного познания. Новое время, с его пониманием личности как центра всякой активности, способствовало ускорению созревания научного познания. Это, в свою очередь, было закреплено и развито в Новейшее время. Будущий этап развития общества, ценностного качества личности, а вместе с этим и будущий этап научного познания, дадут еще более высокое качество личности и отношения личности и общества. Наука станет, судя по всему, важнейшей сферой самовыражения личности, утверждения ее достоинства в обществе.

Творческий момент, самореализация занимают центральное место в познании, науке как человеческой деятельности. В познании, в «интеллигибельном мире … возможна причинность особого рода – «через свободу», которая только и делает человека моральным существом» (2, с.

105). В познании, особенно научном, всегда есть простор оригинальной личности. Здесь действует своеобразный «принцип Винера»: «Когда единственный недостаток доказательства – его необычность, пусть у вас достанет смелости принять его и эту необычайность» (13, с. 343).

Высшую ценность внутри познания составляет истинное знание.

Общение ученых основывается на молчаливом допущении, что каждый хотя бы старается говорить то, что он считает истинным. Занятия наукой требуют объективности и уважения к чужим достижениям. Знания и средства их достижения, помимо нравственного, обладают также эстетическим ценностным аспектом. Конечно, всякая эстетическая деятельность непосредственно стремится к созданию прекрасного. В науке, познании прекрасное заключено в их результатах. Кроме того, нужно иметь определенную специальную подготовку, чтобы наслаждаться прекрасными сторонами познавательного достижения. Чего не требуется в отношении различных вещей, созданных на основе этих достижений. Если искусство специально и главным образом направлено на созидание эстетических ценностей, то познание, наука в особенности нацелены на создание нового достоверного знания, эстетические аспекты которого лишь дополняют его предметное содержание и формы его выражения.

Эстетическое в познании – это сигнал специфическими средствами о степени удовлетворительности или неудовлетворительности того или иного познавательного результата. Поэтому принцип красоты, эстетичности занимает почетное место в системе критериев научности. В отличие от науки, искусство само создает «новую форму как новое ценностное отношение к тому, что уже стало действительностью для познания и поступка», - говорил М.М.Бахтин (см. 55, с. 320).

В реальном познании ценностный аспект вплетен в ткань более сложного, целостного гносеологического отношения как такового. Можно утверждать, что в познании, науке имеет место очевидный прогресс эстетического критерия. В отличие от достижений искусства, научные открытия, совершенные в прошлом, не имеют непосредственно прежнего эмоционального и эстетического отклика уже у представителей ближайшего нового поколения исследователей. Эстетический аспект познания, науки демонстрирует их гуманистическую природу, хотя и весьма своеобразно, и эта сторона науки должна сохраняться и развиваться дальше.

Познание, наука никогда не были и не будут гуманитарно нейтральными, особенно в отношении использования их результатов. Но очень важно, чтобы это была вполне определенная гуманистическая установка: «Наука для человека» - и только так», - утверждает И.Т.Фролов (83, с. 76). Ответственность за результаты науки несут не только и не столько ученые, сколько те люди, которые используют их, прежде всего – представители политической и юридической власти, центральные фигуры сферы экономики. Возлагать, например, на науку ответственность за проявления жестокости современного человека, применение им достижений науки в антигуманных целях – значит переносить тяжесть преступления с убийцы, с преступника на орудие преступления. В то же время, ответственность за безопасность своих разработок, особенно прикладных, несут сами ученые.

При анализе гуманистического аспекта познания, науки очень важно всегда иметь в виду соотношение предметного базиса и метапознавательной надстройки соответствующего типа познания, соотношение содержания знания и методов и средств его получения.

Отсутствие систематического учета этих моментов приводит даже серьезных исследователей к ошибочным выводам в отношении познания.

Так, М.Вебер утверждал, что науки лишь разрабатывают технику «овладения жизнью», что медицина не спрашивает: «Является ли жизнь ценной и когда?» (см. 55, с. 350 и 351). Б.Рассел говорит, что «наука может обсуждать … причины и средство удовлетворения (этических желаний – Авт.), но, занимаясь установлением истины или лжи, сама этических суждений не содержит» (66, с. 203). К этим высказываниям близко и положение М.М.Бахтина: «Действительность, входя в науку, сбрасывает с себя все ценностные одежды, чтобы стать голой и чистой действительностью познания, где суверенно только единство истины» (см.

55, с. 319). По нашему убеждению, эти утверждения весьма уважаемых исследователей верны и неверны одновременно, хотя и в разных отношениях. Они, безусловно, верны в отношении предметного содержания познания. Они также верны в отношении методов, техники исследования, ориентированных на «голое» предметное содержание. Но эти же положения неверны и неверны принципиально, если смотреть на познание не только как на некое неуловимое, мистическое самодвижение предметного содержания, а как на очень сложное социальное качество, носителями которого являются живые люди, конкретные личности. Наука не только не свободна от этического, эстетического, ценностного содержания, но и обязательно всегда включает их в себя. Попытка представить дело иначе сама по себе является не очень нравственным делом. Можно и нужно понять опасения представителей науки по поводу того, чтобы не засорялась сфера предметного содержания исследования. С этой целью, мы убеждены, Э.Гуссерль и пытался создать средство разделения различных видов содержания сознания человека, основанное на принципе феноменологической редукции. Но, заботясь о чистоте предметного содержания науки, нельзя забывать обо всех других ее сторонах. Нужны надежные механизмы разрешения противоречий между этически нейтральным предметным содержанием науки и ее же отнюдь не нейтральными в этом отношении другими сторонами. Подобные механизмы должны быть нацелены на формирование личности исследователя, способной взять на себя ответственность за свою деятельность, а также в значительной степени и за ее результаты.

Современное общество нуждается в качественно новых нормах и ценностях, связанных с познанием, наукой. Обществу необходимы научные знания. Но обществу необходимы знания, которые бы применялись с учетом высших моральных ценностей. Это вполне возможно, так сообщество ученых в массе своей состоит из людей, способных давать высокие примеры истинно человеческого общения, честности, последовательности, если надо – бескомпромиссности, любви к истине и справедливости, за которые многие из них боролись во все времена.

Важный вопрос, с которым связана противоречивость современного и, надо полагать, будущего синтетического научного типа познания, вопрос, которого практически не существовало для прежних типов познания. – это вопрос о цивилизованном запрете некоторых видов исследований, способных привести к ситуации нанесения непоправимого ущерба человеку и самой жизни на Земле. Нужен ли такой запрет, и какими могут быть механизмы подобного запрета? Мнения по этому вопросу разделились, высказываются прямо противоположные суждения.

Одни считают, что никаких запретов, ни на какие научные исследования быть не должно. Другие – что запреты должны быть, коль скоро выясняется, что то или иное исследование чревато гибельными последствиями. Наше мнение таково: никакие запреты не смогут остановить исследования, для которых наука уже созрела. Остается только одно средство – индивидуальный и коллективный разум людей. Как отмечал писатель А.Казанцев, «не отказ от знаний нужен человеку, а разумное владение ими» (57, с. 78).

Не менее опасным по своим последствиям может оказаться феномен «лженауки». Лженаука – это такие превращенные формы, связанные с наукой, которые при определенных условиях, проникая в науку, способны нанести ущерб и науке, и обществу в целом. Лженаука является одной из главных причин отрицательных последствий применения результатов истинной науки. Ярким и, к сожалению, печальным примером подобного рода может служить «лысенковщина». Феномен лженауки связан с ложными и, если можно так выразиться, «подложными» ценностями. Он особенно опасен тогда, когда соединяется с искренними носителями ложных ценностей. Такие люди заражают других своей верой в ложные идеи и ложные способы их реализации. Но даже не эти люди превращают подобную практику в законченную лженауку. Это осуществляют те, кто сознательно делает ставку на ложные, или откровенно сомнительные ценности, заранее зная, что они именно таковы. Без этого имел бы место феномен «ненауки», который постоянно встречается и в науке, но достаточно быстро и органично, относительно безболезненно преодолевается самими же учеными. Носители лженаучного качества никогда не отказываются от него добровольно, если это сулит им те или иные личные выгоды. Только ученые способны быстрее всех разобраться в сути лженаучных интервенций в науку и вовремя забить тревогу. Но для этого сами ученые должны обладать всеми необходимыми средствами. В частности профессионально владеть принципами научной оценки самого познания, науки, т.е. владеть развитыми метапознавательными знаниями.

ПРОБЛЕМА РАЦИОНАЛЬНОСТИ И ПОЗНАНИЕ Культурно-познавательная проблематика предполагает учет рациональной стороны человеческого бытия. Рациональность человеческого познания обусловлена тем, что оно есть процесс отражения законосообразно устроенной действительности, включая само сознание и познание. Проблема рациональности обсуждается уже давно. Еще Б.Паскаль отмечал, что в отношении разума допускаются две крайности:

«зачеркивать разум, признавать только разум» (43, с. 217). С древности разумность признавалась и за самой действительностью, например, за космосом древних греков. Эту разумность космоса они именовали «нус», в отличие от разумности самого человека, которая связывалась с «логосом».

Разумность человека связана с духовностью. Гегель отмечал, что «то, что в живом как таковом есть род, то в духовном есть разумность» (17, с.

242). И далее: «То самое, о чем дух имеет разумное знание, становится именно в силу того, что оно познается разумно, разумным содержанием»

(там же). Гегель настаивал также на том, что «хотя обычно думают, что невыразимое и есть как раз самое превосходное, однако это претенциозное мнение не имеет никакого основания» (там же, с. 273).

В данной статье мы исходим из того, что, то новое, что сегодня появляется в проблематике рациональности, должно получить развернутое рациональное истолкование на основе концепции исторических типов познания и места метапознавательного блока в них. Следует говорить не о рациональности вообще, а о рациональности определенных этапов развития человеческого сознания, познания, культуры. При этом нужно учитывать положение И.Канта о том, что «определить границы рационального применения нашей познавательной способности мы можем, но определить границы в эмпирической области невозможно» (29, с. 59), понимая под этим догадку Канта о бесконечном разнообразии природы. В этом положении первая часть касается собственно метапознавательной проблематики, а вторая – предметного содержания познания, не имеющего объективно границ, а потому и нелимитированного ничем, кроме собственных законов, которые познает человек. В известном смысле мы принимаем даже положение У.Джеймса о том, что «в вопросе об истине решительно прагматисты, а не рационалисты являются настоящими защитниками рациональности мира» (20, с. 117). Джеймс, пусть и несколько ограниченно, не так последовательно, как, например, представители диалектического материализма, все же выходит на принцип практики, практического основания сознания и познания.

Мы согласны со следующей характеристикой рациональности, которую предлагают П.В.Алексеев и А.В.Панин: «В самом общем виде рациональность понимается как постоянная апелляция к доводам разума и рассудка и максимальное исключение эмоций, страстей, личных мнений»

(2, с. 289). Эмоции, страсти и т.п., правда, вообще не имеют непосредственного отношения к рациональному как такому содержанию действительности, которое может при определенных условиях стать доступным нашему рассудку и разуму. Эмоции, страсти, как специфическая объективная реальность, также обладают неким содержанием, которое в той или иной степени доступно рассудочному и разумному освоению и выражению в понятиях, закрепленных в том или ином языке, в широком смысле, включая «языки» танца, скульптуры, иконы и т.п. Этим занимаются, в частности, психология, искусствоведение и др. науки. При этом мы различаем рассудок и разум как способность фиксировать соотношение частей и элементов чего-либо внешним образом (рассудок) и как способность схватывать единство данного в нашем сознании содержания (разум). Следует также учитывать многоуровневость этих способностей, преодолевать традиционное их сведение к некоему, пусть и фундаментальному, но лишь единственному уровню. Последнее мы обнаруживаем у Канта. Но рассуждать, не разумея можно и на самых высоких теоретических уровнях.

Мы исходим из того, что рациональным в широком смысле является все то, что доступно человеческому рассудку и разуму и что может быть выражено в понятиях и закреплено в знаках, языке.

Рациональным в узком смысле является то, что уже получило выражение в понятиях и языке. Если из первого «вычесть второе, то получается огромная область «нерационального» в узком смысле слова. Такое «нерациональное» есть ничто иное, как то, что человеком еще не познано.

Оно будет сопровождать человека всегда. Однако, считать «нерациональное» в этом смысле «иррациональным», как это нередко делается, является грубой ошибкой. Как и вообще ставить какие-либо абсолютные границы человеческому разуму, познанию, основываясь на представлениях своего времени. Это же относится и к еще непознанному содержанию нашей собственной способности сознания и познания.

Как утверждает А.Камю, «сознание рождается вместе с бунтом … это еще довольно смутное сознание» (см. 55, с. 223). Но это такой «бунт», в результате которого понадобились изобретение речи и языка. В частности, для того, «чтобы делиться тем, - как пишет Ян Линдблад, - что умели делать руки» (48с. 204).

Рациональность вообще и рациональность познания в частности связывают с целесообразностью, пониманием, концептуальностью, смысловой проблематикой. М.Вебер различает «ценностную» и «целевую рациональность». Согласно А.В.Панину, диалектический материализм основу рациональности человеческой деятельности «в первую очередь усматривает в ее целеполагающем характере, в детерминированности этой деятельности идеальными моделями предполагаемого будущего» (62, с.

217).

Рациональность познания в узком смысле непосредственно связана с целеполагающей способностью человека. Но, во-первых, есть еще практически бесконечное рациональное в широком смысле. Т.Е все то, относительно чего вообще еще нет возможности поставить какие-либо определенные цели, кроме одной – искать, познавать. Во-вторых, сами целевые установки могут быть недостаточно точно и полно выражены в понятиях. Трудно считать такие цели исходной основой человеческой рациональности.

О связи рациональности с концептуальностью идет речь в работе В.С.Степина «Становление научной теории» (73). С концептуальностью связывает рациональность и С.Тулмин, однако, он в то же время считает, что «никогда не было обязательным» уравнивание рациональности и логичности (74, с. 60). Общую ситуацию в отношении рациональности Тулмин оценивает как такую, которая с самого начала была эквивалентна проблеме сохранения человека «открытым разуму» (там же, с. 59).


Действительно, логичность – это признак мышления как особого процесса, совершающегося в мире благодаря человеку. Логичность не является признаком внешних предметов. Выражения тип «логика вещей (событий и т.п.)» являются не более, чем своеобразными метафорами. Личность человека не может быть перенесена на сам мир, объективную реальность.

Логичность можно привлекать только для объяснения рациональности в узком смысле – в отношении содержания, уже выраженного в понятиях и языке, т.е. даже не для объяснения всех способностей даже познающего человека, таких как, например, интуиция. Там, где мы говорим об «открытости разум», с необходимостью присутствует проблематика рациональности в широком смысле, подразумевается непознанное содержание действительности. Наконец, проблема рациональности резко усложняется еще и тем, что различные исторические типы познания имеют существенно отличные друг от друга наборы и объемы понятийных средств: от сравнительно небольших у первых типов, до сверхсложных понятийных сеток современного научного типа познания.

Рациональность теснейшим образом связана с проблемой смысла, смыслообразования, в том числе в сфере самого познания и вокруг познания. Так, относительно рациональности современного научного познания, особенно взятого в его откровенно сциентистских вариантах, вполне уместны слова К.Ясперса: «Внутреннюю позицию в этом техническом мире называют деловитостью. От него ждут не рассуждений, а знаний, не размышлений о смысле, а умелых действий, не чувства, а объективности» (см. 55, с. 551-552). Здесь, правда, подразумевается особый смысл объективности: объективности как чего-то «овнешненного», лишенного связи с разумом человека, как активно ищущим и все оценивающим началом. Здесь говорится об объективности применительно к человеку-автомату, признаки чего можно наблюдать сегодня.

Познание наполнено «смысловой» проблематикой. Сами изменения познания вызываются тем, что человек в рамках любого типа познания ищет наиболее удовлетворительный смысл своего знания, его применения и т.п. И этот искомый смысл не есть некий смысл-в-себе, а смысл, который, по словам М.М.Бахтина, существует «для другого, то есть существует только с ним» (5, с. 350). Выяснение связей смыслов может быть весьма затруднительным. Так, в одной солидной коллективной богословской монографии говорится: «Есть такие области действительности, которые ускользают от научных методов изучения. Так, ни одна наука не способна ничего сказать о принципиальном смысле и начале действительности в целом» (59, с. 25). То есть не по вопросу, связанному с возможным началом действительности, а о самом начале действительности, как будто наличие такого начала уже окончательно чем то или кем-то подтверждено. Происходит элементарная подмена понятия, которая очень часто направляет по следу совсем не того смысла, который предполагался изначально. В этом, кстати, состоит вся особенность религиозного, а также вообще обыденного сознания. Современная наука, однако, достаточно созрела для того, чтобы начинать всякое свое исследование не с выяснения вопроса о смысле некоторого объекта, которого она до этого не изучала, а с выяснения смысла слов, понятий, терминов, которыми она оперирует уже при самой постановке проблемы.

Обсуждать проблему имеет смысл только тогда, когда участники обсуждения занимают ясные позиции и заинтересованы в нахождении истины, а не в чем-то ином.

Особо следует остановиться на вопросе соотношения рациональности и понимания. Под пониманием часто имеются в виду разные вещи. Для М.Шлика – «понять» не означает ничего иного, как прояснить правила, по которым употребляются слова» (3, с. 48). Но подобные заявления тут же вызывают бурю возмущения у тех, кто всю свою профессиональную жизнь занимался выработкой понимания сущего, сути происходящего, и в частности того, что есть познание. Вопрос в том, о каких словах и о каких правилах употребления слов идет речь. Можно только строить гипотезы о том, насколько специфичной была практика употребления слов первоязыка в рамках магического типа познания, или даже мифологического типа. С другой стороны, объективно какие-то правила употребления слов всегда существуют, причем, правила, не сводимые не только к синтаксису. Неопозитивисты (логические позитивисты) поначалу пытались все свести именно к синтаксису, не получилось, что они сами и признали.

П.Рикер связывает понимание с объяснением. Но никто больше неопозитивистов не работал с проблемой объяснения. К тому же Рикер сам не так уж далеко уходит от них. Он утверждает: «Под пониманием мы будем иметь в виду искусство постижения значения знаков, передаваемых одним сознанием и воспринимаемых другим сознанием через внешнее выражение (жесты, позы, и разумеется речь). Цель понимания – совершить переход от этого выражения к тому, что является основной интенцией знака, и выйти вовне через выражение» (67, с. 3-4). И далее: «понимание предполагает объяснение в той мере, в которой объяснение развивает понимание» (там же, с. 9). По нашему мнению, сами подобные выражения требуют специального объяснения, толкования, чтобы быть правильно поняты. Конечно, познающий человек, ученый всегда стремится «больше объяснять, чтобы лучше понимать», но насколько рационально вводить при этом все больше и больше слов, которые не столько проясняют смыслы, сколько затрудняют их восприятие? Этим особенно грешат представители т.н. современного постмодернизма, засорившие «сад философии» неимоверным количеством самых невероятных словообразований, буквально за считанные десятилетия.

Всякое понимание предполагает знание. И чем больше развернуто знание, тем глубже, вернее понимание сути вещей. И чем полнее это знание выражено «внешним» образом, в понятиях и языке, тем совершеннее, точнее наше понимание вещей и друг друга. Хотя, конечно, есть ситуации, когда для понимания людьми друг друга не нужно, как говорится, слов, особенно много слов. Таким образом, мы возвращаемся к соотношению рациональности в широком и узком смысле слова.

Выражение чего-либо с помощью понятий и слов, что бы и кем бы ни говорилось, - лучший способ сделать то или иное содержание своих мыслей доступным другим людям. Это является исходным условием познавания, познавательной деятельности как таковой.

Как видно, отовсюду приходится возвращаться к объективной основе рациональности. Правда, сама объективность может также пониматься по разному. Об этом говорит сама классическая философская оппозиция:

материализм – идеализм. С некоторых пор широкое распространение получил так называемый субъектоцентрический подход, который, однако, лишь прикрывает, маскирует традиционную оппозицию. Н.А.Бердяев вынужден был признать, что даже «сама религия, как явление социальное, есть объективация, и, конечно, объективация есть теология»;

«религия исторически всегда объективируется и социализуется» (см. 54, с. 551).

Более того, исторически религия и была основной формой объективации вплоть до Нового времени, до появления самостоятельного научного познания. Но для большинства населения Земли религия во многом остается таковой и по сей день, и будет таковой еще долгое время.

Следовательно, вопрос нужно ставить по-другому: кто – религия или наука, религиозная или светская практика. Основанная на науке, будет оказывать в будущем, прежде всего, ближайшем, основное регулятивное воздействие на развитие общества, на жизнь отдельных людей? Или же следует ожидать появления неких смешанных форм, с участием обеих сторон? Последнее предполагали Фейербах, «богостроители» и др.

О соотношении рациональности и субъективности (не путать с субъектоцентризмом) также говорится немало. Ж.Маритен считает, что «субъективность как субъективность неконцептуализируема» (см. 55, с.

275). Но с таким же успехом можно говорить о невозможности концептуализирования никакой вещи самой по себе («в-себе»). Ибо невозможно заменить бытие вещи, чем бы она не являлась, бытием другой вещи, бытием ее образа, бытием знания о ней. Это разные виды бытия в рамках единой действительности. Человек не может быть камнем, птицей, другим человеком. Но он может знать и понимать и природу камня, и природу птицы, и природу другого человека. Понять, узнать другого человека, конечно, несравненно сложнее, чем камень или птицу.

Превращение вещей, человека в другие вещи, в других людей, собственно, и не нужно. Проблема заключается в другом: как правильно, адекватно выразить содержание чего-либо с помощью понятий и языка. Б.Паскаль утверждал: «Во мне, а не в писаниях Монтеня содержится все, что я в них вычитал» (43, с. 160). Но не менее верным было бы сказать, что в писаниях Монтеня содержится все то, что в них содержится. И не происходит ли действительно «жертвоприношение интеллекта». Как пишет Камю о Кьеркегоре, когда пытаются напрямую сопоставить содержание вещи с ее понятием? Н.А.Бердяев, по нашему мнению, прав, говоря, что феноменологию можно понимать «как науку о пережитом по ту сторону объекта» (54, с. 227). Суть феноменологического подхода, как он был задуман Э.Гуссерлем, заключается в том, чтобы не смешивать содержание вещи, данное в сознании как особое переживание, с содержанием самого переживания как особого состояния человека, субъекта. Объективное познание, наука стремится как можно точнее выразить первое и четко отделить его от второго. Но это не означает, что при этом отрицается субъективное как таковое. Наоборот, с целью познать природу субъективного формируется целый комплекс наук, прежде всего, психологических. Активно в этом участвует и философия. Только «параноидальное мышление, - как говорит Э.Фромм, - характеризуется тем, что оно может быть совершенно логичным и в то же время в нем полностью отсутствует какая бы то ни было заинтересованность в подлинном исследовании реальности» (84, с. 249).


Мы согласны с К.Г.Юнгом в том, что «убеждает только собственное переживание» (98, с. 287). Но с той оговоркой, что переживание берется во всей полноте своего содержания, включая весь его контекст, внешний и внутренний. Научные убеждения, любые знания существуют и могут существовать только в виде конкретных переживаний конкретных людей.

«Голая» информация содержится в книгах, других неодушевленных носителях. Нечто подобное имеет место в случаях зомбирования человека.

Но такая информация не есть человеческое знание. Знанием любая информация становится лишь тогда, когда она входит в живую психику сознающего себя индивида. И только такое знание можно считать полноценным элементом культуры. Действительно, находясь «внутри»

науки, в сфере профессионального научного познания, ученые зачастую отвлекаются от многих культурных параметров знания, даже собственной деятельности, абсолютизация чего и порождает сциентизм.

Профессиональный аспект науки сциентизм выдает за полный образ науки, с чем, безусловно, не согласится девять десятых, если не больше, самих представителей науки, ученых. Да, порой наука почти инстинктивно стремится защитить свою профессиональную сферу от проникновения всякого рода некомпетентности, невежества, как чего-то чужеродного ей по определению;

той же политики, например. Но только полное метапознавательное исследование самой науки может в достаточной степени гарантировать от досадных недоразумений во взаимоотношениях науки и других сфер общества, науки и общества в целом.

При обсуждении проблемы рациональности более всего внимания, как правило, уделяется соотношению науки и религии, знания и веры.

Научное познание возникает не сразу. Первому более-менее полноценному типу научного познания – ранней науке – исторически предшествуют четыре донаучных типа познания! Поэтому у вопроса о соотношении науки и религии имеется длинная предыстория. Отметим, что и развитые формы религии также возникают далеко не сразу, более того, они продолжают эволюционировать и сегодня. Можно предположить, с другой стороны, что первый тип сознания и познания – магический – долгое время не знал религии. Последняя возникает по мере превращения магического типа сознания и познания в мифологический тип.

Только правильное понимание соотношения знания и веры дает ключ к правильному же пониманию отношения познания и религии, религии и науки, наконец, науки и церкви как важнейших социальных институтов современного общества, без нормального сосуществования которых оно просто немыслимо. Так, известное изречение Тертуллиана:

«Верую, ибо абсурдно», чаще всего, трактуют как акт слепой веры. По нашему мнению, здесь присутствует и другое. Данное высказывание можно понимать и как эмоционально окрашенную констатацию вполне объективного факта отсутствия понимания действительности, причем, как внешней, природной и социальной, так и внутренней, субъективной. Само это изречение может быть понято как вполне рациональный элемент сознания и познания своего времени и места, подобно положению Сократа – «Я знаю, что ничего не знаю». И прежде всего оно должно пониматься как метапознавательный элемент, ведь сама мысль здесь выражена словами, в понятиях веры и абсурда, которые, надо думать, были вовсе не абсурдными для Тертуллиана. Гегель говорил: «как бы ни заблуждалась религия, ей все-таки присуща истина, хотя и в искаженной форме» (16, с.

228).

Вера присуща человеку как психофизическому существу. Грубой ошибкой является сведение веры только к одному из ее видов, пусть даже в форме такого всеобъемлющего явления, как религия. Причем, даже здесь акцентируется преимущественно специфически содержательный аспект, а не берется явление в полном объеме. Вера и религиозная вера – это существенно различные вещи, несводимые друг к другу. Вера как атрибут человека связана со специфически метапознавательной, метадеятельностной функцией, направленной на преодоление человеком ситуаций неопределенности, неизвестности, непознанности, ибо человек как практическое природное существо не может никогда остановиться без ущерба для своей жизни. Во всяком акте веры, светской или религиозной, присутствует, с одной стороны, глубокое убеждение в собственном, субъективно-личностном существовании, что и отметил Декарт, в своем известном тезисе: «Мыслю, следовательно, существую», а с другой – вполне осознанная фиксация отсутствия необходимых сведений о чем либо внешнем или внутреннем, субъективном. При этом в зависимости от психофизических качеств людей. Акт веры может характеризоваться как пассивной, так и активной интенцией. В целом, думается, людям свойственная преимущественна активная интенция веры. В противном случае они бы просто не выжили как биологический вид. С этим, кстати, согласны и богословы, современные, по крайней мере: «вера всегда есть дерзание, подразумевает отказ и обращение от старого и привычного образа мыслей и действий», - пишут некоторые из них (59, с. 42). Каждый акт веры в значительной степени есть всегда и акт рационального сознания, и даже самосознания. Мы считаем ошибочным утверждение Б.Рассела о том, что «мы говорим о вере тогда, когда хотим подменить опыт эмоциями» (цит. по 100, р. 141). Вера есть основа любых наших убеждений, в том числе научных. Ученый, вступая в область новой, еще непознанной предметности, верит, убежден, что в ней он обнаружит, возможно, непривычные, но объективные закономерности, управляющие непознанными еще явлениями.

Сама религиозная вера также связана с неизвестным. Она и возникает как механизм овладения, приспособления человека к открывающейся его еще «детскому», «молодому» сознанию неизвестности окружающего мира и собственного внутреннего мира. Только позднее, развившись, религия начинает выполнять множество социальных функций, не столько познавательных, сколько регулятивных, воспитательных и т.п. Религия – естественное выражение этапных особенностей антропогенеза, так же естественно она может быть преодолена. К сожалению, даже сегодня актуальны слова С.Н.Булгакова о том, что имеет место «поразительное невежество нашей интеллигенции в вопросах религии» (11, с. 34). Это, кстати, можно отнести как к той части нашей интеллигенции, которая ударилась в религиозность, так и к той, которая продолжает отстаивать позиции грубого, варварского атеизма.

Познание, как можно видеть из истории, вполне совместимо с религией. Об этом говорит опыт всех донаучных типов познания, а также опыт, по крайней мере, ранненаучного и классического научного типов познания, представителями которых были, не много ни мало, сами основоположники этих типов познания – Ф.Бэкон, Ньютон, Лейбниц. Но познание основывается на вере. Которая не должна отождествляться только с религиозной верой. В донаучных типах познания религия принимала непосредственное участие, выполняя функции метапредметных и метапознавательных регуляторов. Кстати, не совсем правильно говорить, что «религия исходит из принципиального разделения всех … событий на естественные и сверхъестественные» (49, с. 178). Магическая ступень сознания и познания сверхъестественными признавала любые вещи и явления. Религия, основывающаяся на мифологии, делает огромный шаг вперед, объявляя сверхъестественными уже не все вещи и явления, а только «высшие», «божественные». Как ни странно, но религия исторически сама постоянно расширяла сферу естественного, земного, вплоть до масштабов всей повседневной жизни человека. Сегодня религия, в лице современных теологов, готова признать естественность всей предметной сферы современной науки – Метагалактику! В связи с последним можно привести слова Б.Рассела о том, что «когда … были установлены размеры Солнечной системы, Галактики и, наконец, Вселенной … тогда очень трудно стало верить, что столь огромный уголок мог стать домом человека, - если конечно значение человека определяется космическими масштабами, о которых твердила традиционная теология»

(66, с. 140). Но не следует забывать и другие положения: «Вера в Бога делает возможным фундаментальное доверие к действительности» (59, с.

36). Религия «есть защитная реакция природы против созданного умом представления о неизбежности смерти» (6, с. 140). Понятие бога – «совершенно необходимая психологическая функция иррациональной природы, которая вообще не имеет отношения к вопросу о существовании бога» (98, с. 112). С естественным происхождением природы и человека сегодня во многом готова согласиться даже современная теология, характеризующая Святое Писание как «полностью Слово Божие и полностью слово человеческое» (59, с. 48). Современные теологи отдают должное современной науке и науке вообще: «Надо сказать, - пишут некоторые из них, - что эмпиризм является действительно могучим средством познания мира. Все главные достижения науки и техники обязаны более всего именно опыту и эксперименту» (Там же, с. 15). Как метко писал все тот же Б.Рассел: «теологи осознали следствия нового учения (Дарвина – Авт.) быстрее, чем его сторонники» (66, с. 164).

Диалектико-материалистическая философия настаивает на принципиальной неполноте, относительности любых человеческих знаний.

Теологи, в принципе, с этим соглашаются, но делают из этого свои особые выводы. Например, о том, что «наука может и должна искать «естественные причины», «но она не может отвергать возможности действия Бога в мире» (59, с. 22). Времена, однако, необратимо изменяются, и то рациональное, что исторически присуще религии, становится все больше и больше во многих отношениях, по мнению Э.Фромма, «пустой раковиной», тогда как «ориентация на разум и неослабные искания истины в гораздо большей степени способны исправить ошибки одностороннего рационализма, чем псевдорелигиозный обскурантизм» (84, с. 20).

Всякая вера, религиозная в первую очередь, основывается на факте осознания индивидом собственного «Я».

Первоначальные акты веры при этом чрезвычайно активны и даже агрессивны: «вера всегда агрессивнее фактов», - утверждает Ч.Хэнзел (89, с. 9). Психологически вера – это интегратор всех духовных сил человека, как носителя культурного качества. Религиозная вера давала долгое время приемлемый синтез всех сторон жизни, включая познание. Величайшим изобретением людей стал социальный институт церкви, хотя она всегда была и остается сегодня наполненной многочисленными иллюзорными элементами. Эти последние с развитием знания, появлением все новых и новых типов познания, особенно научного, все больше и больше уступают место понятийным элементам, причем, внутри самой рели – в теологии – не в последнюю очередь. Достаточно вспомнить судьбы учений Платона и Аристотеля в схоластической традиции. Сегодня налицо огромное количество элементов культуры, ориентированных на веру человека в самого себя, свои возможности и способности, без придания им фантастических культурны.

Оболочек.

С религией, донаучными типами познания связан институт древних мудрецов. Они были носителями концентрированного рационального начала в этих типах познания. Эта форма рациональности преодолевается в натурфилософии, которая сознавала себя уже не в качестве самой мудрости, а в качестве «любви к мудрости», поиска мудрости, знаний.

Философия отходит от непосредственности жизни. Мудрость же всегда остается вплетенной в реальную повседневную жизнь. Мудрость не творит жизнь, она ее поддерживает. Философия, научные формы познания создают идеализации, творят своего рода вымышленную действительность («жизнь»), недоступную традиционной мудрости. Поэтому, мы убеждены, философия и наука еще должны будут научиться быть столь же мудрыми, как традиционные формы сознания и познания, но научиться такой мудрости, которая бы учитывала вновь открытые стороны внешнего и внутреннего бытия человека. Они должны овладеть мудростью, как носительницей общечеловеческих, и в этом смысле абсолютных ценностей.

Современная наука столкнулась с необходимостью всестороннего самопознания, следствием чего и является бурное становление сферы метапознания как одного из основных родов познания, наряду с естественнонаучным и социально-гуманитарным. Но даже современная наука еще до стыдного мало знает саму себя. В то же время она часто обвиняет традиционные формы сознания и познания в абсурдности. Но если провести аналогию между «абсурдными» элементами донаучного сознания и познания и сновидениями в толковании З.Фрейда, то окажется, что «мысли, скрывающиеся за ними (сновидениями – Авт.), никогда не носят абсурдного характера» (80, с. 175). А.Эйнштейн, как утверждает П.Л.Капица, любил ссылаться на бога, когда у него не было более разумного довода (см. 30, с. 404). Он же говорил, что «если есть интуиция, значит есть и закономерность» (Там же, с. 412).

Рациональное вообще и рациональное в научном познании особенно нередко противопоставляются духовности. Многими духовность объявляется таким качеством, которое якобы избегает рациональности, или объективации. Но истинная духовность возможна только при посредничестве и постоянной опоре на развитую рациональную способность. Без этого духовность легко, сожалению, «растворяется» в агрессивной среде повседневных жизненных отношений. Можно предположить, что у древнего человека первые элементы духовности были слабы, потому что были значительно более независимыми от материальных элементов. Это была первая ступень диалектического отрицания материального духовным. Постепенно, однако, это абстрактное противостояние материального и духовного обогащается все новыми и новыми моментами. Телесное и духовное в человеке взаимно приспосабливаются друг к другу. Телесное становится все более «духовным» (улыбка, выражение глаз, походка, голос, речь и т.д.).

Духовное, в свою очередь, находит все большее и большее творческое выражение в телесном и внешнем материальном. Все религии, включая христианство, можно рассматривать как исторические ступени, формы соединения материального (прежде всего человеческой телесности) и духовного начал человека.

Всякое познание, безусловно, рационально, как в узком, так и в широком смысле. То, что мы относим к «иррациональному», является ничем иным, как своеобразной формой выражения и попыткой первоначального освоения еще непознанных сторон внешней и внутренней действительности, включая само сознание и познание во всех их формах и разновидностях.

БИБЛИОГРАФИЯ 1. Алексеев П.В. Наука и мировоззрение. – М., 1983.

2. Алексеев П.В., Панин А.В. Философия. – М., 1996.

3. Аналитическая философия. – М., 1993.

4. Андреев А.Л. Место искусства в познании сира. – М., 1980.

5. Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. – М., 1979.

6. Бергсон А. Два источника морали и религии. М., 1994.

7. Бессараб М.Я. Ландау. Страницы жизни. – М., 1971.

8. Библия. – М., 1992.

9. Бройль Л. Де. По тропам науки. – М., 1962.

10. Буянов В.С. Научное мировоззрение. – М., 1987.

11. Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. – Свердловск, 1991.

12. Винер Н. Кибернетика и общество. – М., 1958.

13. Винер Н. Я — математик. – М., 1967.

14. Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н. Историческая рациональность. – М., 1991.

15. Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии. Книга вторая. – СПб., 1994.

16. Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. – СПб., 1993.

17. Гегель Г.В.Ф. Энциклопедия философских наук. Часть третья. – М., 1956.

18. Гранин Д.А. Река времени. – М., 1985.

19. Грушин Б.А. Массовое сознание. – М., 1987.

20. Джемс В. Прагматизм. – Киев, 1995.

21. Диалектико-материалистическая методология — основа естественнонаучного и социального познания. – М., 1987.

22. Дилигенский Г.Г. В поисках смысла и цели. – М., 1986.

23. Добров Г.М. Наука о науке. – Киев, 1966.

24. Здравомыслов А.Г. Потребности. Интересы. Ценности.

25. Зотов А.Ф.Структура научного мышления. – М., 1973.

26. Зотов А.Ф., Воронцова Ю.В. Современная буржуазная методология науки. – М., 1983.

27. Ильин В.В. Теория познания. – М., 1993.

28. Камю А. Бунтующий человек. – М., 1990.

29. Кант И. Критика способности суждения. – М., 1994.

30. Капица П.Л. Эксперимент. Теория. Практика. – М., 1981.

31. Категориальные структуры познания и практики. – Киев, 1986.

32. Кедров Б. О творчестве в науке и технике. – М., 1987.

33. Кеплер И. О шестиугольных снежинках. – М., 1983.

34. Кириленко Г.Г. Кризис методологических основ буржуазной «философии науки». – М., 1982.

35. Кондаков Н.И. Логический словарь-справочник. – М., 1975.

36. Копнин П.В. Диалектика как логика и теория познания. – М., 1973.

37. Коршунов А.М. Познание и деятельность. – М., 1984.

38. Костецкий В.В. Человек в экстазе. – Тюмень, 1996.

39. Кукушкина Е.И., Логунова Л.Б. Мировоззрение, познание, практика.

– М., 1989.

40. Кун Т. Структура научных революций. – М., 1975.

41. Кутырев В.А. Естественное и искусственное. – Н.Новгород, 1994.

42. Куцев Г.Ф. Актуальные вопросы исследования социальных проблем региона. / Методологические вопросы хозяйственного освоения территорий. Межвуз. сборник. Тюмень, 1982.

43. Ларошфуко Ф., Паскаль Б., Лабрюйер Ж. Суждения и афоризмы. – М., 1990.

44. Ленин В.И. Карл Маркс. / Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 26. М., 1969.

45. Ленин В.И. Материализм и эмпириокритицизм. / Ленин В.И. Полн.

собр. соч. Т. 18. М., 1968.

46. Ленин В.И. Рецензия на книгу К.Каутского «Бернштейн и социал демократическая программа. Антикритика». / Ленин В.И. Полн.

собр. соч. Т. 4. М., 1967.

47. Ленин В.И. Философские тетради. / Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т.

29. М., 1969.

48. Линдблад Я. Человек — ты, я и первозданный. – М., 1991.

49. Лойфман И.Я. Принципы физики и философские категории. – Свердловск, 1973.

50. Лосев А.Ф. Дерзание духа. – М., 1988.

51. Лосев А.Ф. Знак. Символ. Миф. – М., 1982.

52. Лукасевич Я. Аристотелевская силлогистика с точки зрения современной формальной логики. – М., 1959.

53. Макиавелли Н. Государь. – М., 1990.

54. Мир философии. Ч. 1. – М., 1991.

55. Мир философии. Ч. 2. – М., 1991.

56. На пути к единству науки. – М., 1983.

57. Наука и общество. – М., 1977.

58. Никитин Е.П. Открытие и обоснование. – М., 1988.

59. О вере и нравственности по учению православной церкви. – Изд.

моск. патриархии, 1991.

60. Ойзерман Т.И. Проблемы историко-философской науки. – М., 1982.

61. Павлов А.В. Необычайное. – Екатеринбург, 1993.

62. Панин А.В. Диалектический материализм и постпозитивизм. – М., 1981.

63. Ракитов А.И. Историческое познание. – М., 1982.

64. Рассел Б. История западной философии. – М., 1959.

65. Рассел Б. Мудрость Запада. – М., 1998.

66. Рассел Б. Почему я не христианин. – М., 1987.

67. Рикер П. Этика. Политика. Московские лекции и интервью. – М., 1995.

68. Седов С.Е. Одна формула и весь мир. – М., 1982.

69. Селиванов Ф.А. Избранное. – Тюмень, 1998.

70. Селиванов Ф.А. Ошибки. Заблуждения. Поведение. – Томск, 1987.

71. Смирнов С.Н. Диалектика отражения и взаимодействия в эволюции материи. – М., 1974.

72. Современная логика и методология науки. – М., 1987.

73. Степин В.С. Становление научной теории. – Минск, 1976.

74. Тулмин Ст. Человеческое понимание. – М., 1984.

75. Философия и естествознание. Вып. 3. – Воронеж, 1971.

76. Философские проблемы естествознания. – М., 1967.

77. Философский энциклопедический словарь. – М., 1983.

78. Флоренский П.А. У водоразделов мыслей. – Новосибирск, 1991.

79. Фофанов В.П. Социальная деятельность как система. – Новосибирск, 1981.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.