авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

ВВЕДЕНИЕ

Ошибочно говорить, что есть что-то, что

представляет собой

значение…

Л. Витгенштейн1

Н азвание данной книги – ‘Иллюзия значения’ – не раскрывает

авторскую позицию, скорее наоборот, обозначает то воззрение,

с которым автор пытается спорить на протяжении исследования. Тем не менее было принято решение озаглавить работу именно так, чтобы подчеркнуть то интригующее замешательство, которое вносят тезисы новой концепции значения позднего Витгенштейна в наше привычное понимание того, как функционирует язык.

С точки зрения здравого смысла в обыденном опыте все мы уверены, что за словами, которые мы произносим, что-то стоит:

смыслы, значения, какие-то сущности, вещи. Мы уверены в том, что слова являются своего рода метками, указывающими на что-то внелингвистическое. Та проблема, о которой пойдет речь в данной работе, в качестве своих следствий имеет совершенно неожиданный для нашего привычного представления о языке тезис, что слова ни к чему не отсылают, что за ними нет ничего, никаких сущностей, никакого мира, что значений, как чего-то такого, что может быть зафиксировано в опыте познания, нет. Все, с чем мы имеем дело в языке, – это лишь видимость, иллюзия значения, порождаемая нашими лингвистическими практиками.

Если же к этому присовокупить еще и тезис о том, что именно язык является своего рода зеркалом познания, что любой опыт познания по сути является лингвистическим и должен быть представлен в языке – т.е. тезис, который находится в основании традиции аналитической философии как таковой, то, очевидно, утверждения о семантической дестабилизации приводят нас к фундаментальному эпистемологическому затруднению вообще, которое оказывается для нас еще более поразительным: если содержание познания должно быть Wittgenstein L. Zettel. Oxford: Blackwell, 1967. P. 3.

представлено в языке, а слова языка не имеют значений, то нет и никаких знаний, мы не знаем ничего.

Проблема, с которой мы будем иметь дело, называется проблемой следования правилу. Именно поздний Витгенштейн впервые привнес концепт правила в семантическое исследование и указал на возникающие здесь существенные трудности. Значение должно содержать в себе правило употребления языкового выражения в той или иной лингвистической ситуации. Однако оказывается, что мы не способны однозначно зафиксировать такое правило. Какое-либо частное употребление выражения языка может быть интерпретировано с точки зрения различных правил, причем мы не способны точно определить, каких именно. Отсюда и следует общий скептический тезис концепции:

мы не знаем значений слов, которые используем в своей речи.

Витгенштейн и его последователи сами предложили выход из этого эпистемического коллапса. Они утверждали, что обнаружение иллюзорности значений может испугать нас только тогда, когда мы придерживаемся классического образа языка, в соответствии с которым лингвистическое должно отсылать к чему-то внелингвистическому.

Если же отказаться от этого образа и изменить взгляд на функционирование языка в целом, то зафиксированное выше эпистемическое затруднение исчезнет. Нужно признать, что предназначение языка никогда и не состояло в том, чтобы обозначать вещи. Скорее, функция языка состоит в обеспечении интерсубъективной коммуникации при осуществлении совместной деятельности, которая, как оказывается, вполне может обойтись и без строгой референции к вещам, задаваемой посредством значений языковых выражений.

Признавая силу и изощренность провитгенштейновской аргументации, автор работы занимает по отношению к ней критическую позицию. Настоящее исследование показывает, каким образом проблема следования правилу и ее витгенштейновское решение выводят нас к рассмотрению наиболее фундаментальных вопросов эпистемологии, поскольку являются примером одного из радикальных проявлений скептицизма и релятивизма в познании, которые, в свою очередь, обвиняются в ходе работы в логической и эпистемологической несостоятельности своих тезисов.

На протяжении всего исследования больше всего мы беспокоились о том, чтобы сохранить методическую последовательность в рассуждениях, чтобы за подробным обсуждением большого разнообразия частных аргументов не потерять главную нить, логическую структуру текста, которая бы позволила придать нашей работе цельность и полноту. В соответствии с этим замыслом и было произведено разбиение материала исследования на главы.

В первой главе осуществляется экспозиция проблемной ситуации.

Показывается, кто из философов, когда и в каком контексте принимался за обсуждение темы правила как семантической категории. Дается предварительная формулировка проблемы. Объясняется, почему проблема следования правилу называется Витгенштейном и его последователями скептическим парадоксом. Выделяется и подробно рассматривается интерпретация витгенштейновских исследований американским логиком С. Крипке, которая признается магистральной для настоящей работы.

Вторая глава посвящена развитию и уточнению крипкевской аргументации, освобождению ее от неясностей и ошибок. Кроме того, тема следования правилу подробно рассматривается в контексте бурных дискуссий вокруг понятия индивидуального языка, характерных для аналитической философии конца ХХ в. На основании результатов первой и второй глав дается наиболее точная и адекватная, на наш взгляд, формулировка проблемы следования правилу.

В третьей главе производится экспликация возможных способов решения проблемы. Выделяются два способа решения: прямое и скептическое. Подробно обсуждается скептическое решение, которое инициировал сам Витгенштейн и более тщательно разработали его последователи. Рассматриваются различные формулировки скептического решения, зафиксированные в исследованиях интерпретаторов витгенштейновского наследия. Кроме того, скептическое решение проблемы следования правилу помещается в контекст рассмотрения проблемы значения в аналитической философии в целом. Демонстрируется, что ход мысли позднего Витгенштейна находится в согласии с общими тенденциями развития аналитической традиции во второй половине ХХ в.

Четвертая глава нацелена на проведение критического анализа как скептического решения частной проблемы, обсуждаемой в работе, так и скептических способов рассуждения в теории познания в целом.

Делается вывод о логической и эпистемологической несостоятельности скептической позиции как таковой. Признается необходимость поиска альтернативного, прямого решения проблемы следования правилу.

Рассматриваются имеющиеся на сегодняшний день варианты прямого решения. Показывается их недостаточность либо полная неудовлетворительность.

В пятой главе предлагается новое, так называемое умеренное решение проблемы следования правилу, суть которого сводится к двум утверждениям. Во-первых, мы показываем, что способны дать прямое решение проблемы, по крайней мере для той ее конкретной формулировки, которая была представлена в исследованиях С. Крипке, а именно относительно частного случая языка математики. Однако мы признаем, что проблема может возникнуть вновь на более фундаментальном уровне. В связи с чем мы делаем второе утверждение, которое входит в состав нашего умеренного решения. Мы говорим, что хотя не имеем достаточных эпистемических ресурсов для того, чтобы представить полное прямое решение проблемы следования правилу в общем виде, тем не менее мы способны твердо обосновать несостоятельность скептического решения.

Таким образом, логическая структура работы приобретает законченный вид: эксплицируется контекст, в котором появляется проблема, дается четкая формулировка проблемы, рассматриваются предлагаемые способы решения проблемы, демонстрируется неудовлетворительность этих предложений и осуществляется попытка сформулировать новый вариант решения.

В настоящем исследовании использовались многочисленные материалы первоисточников в качестве цитат. При этом мы исходили из следующего соображения. Там, где имелся русскоязычный перевод оригинальных текстов, мы ссылались именно на перевод в подавляющем большинстве случаев, за исключением тех, которые, по нашему мнению, требовали уточнения.

Исследования, представленные в книге, в разные годы поддерживались научными фондами. Были получены исследовательские гранты от РФФИ в 2004 г. (№ 04-06-80357а ‘Тезис Витгенштейна – Крипке в аналитической философии языка’), от европейского фонда INTAS в 2006 г. (Ref. № 06-1000016-5887 ‘The rule-following problem in analytic philosophy’), от РФФИ в 2008 г. (№08-06-00022-а ‘Семантика и онтология’) и от Совета по грантам Президента РФ на поддержку ведущих научных школ в 2008 г. (НШ-5887.2008.6. ‘Семиотический анализ онтологий’), за что автор работы выражает руководству и сотрудникам этих организаций искреннюю благодарность.

Глава первая ОБЩИЙ КОНТЕКСТ ИССЛЕДОВАНИЯ И ЭКСПОЗИЦИЯ ПОДХОДОВ К ПРОБЛЕМЕ § 1. Дискуссии о правилах в аналитической философии как проблемное поле исследования 1.1. Источники Проблема следования правилу была сформулирована Людвигом Витгенштейном в поздний период его творчества. Первые упоминания термина ‘правило’ можно найти в материалах лекций, прочитанных философом в 1933/34 учебном году в Кембридже и вошедших в мировое витгенштейноведение под названием ‘Голубая книга’. Здесь мы можем обнаружить, к примеру, такой пассаж:

Ибо вспомним, что в общем мы не используем язык согласно строгим правилам;

как бы то ни было, нас не обучали ему посредством строгих правил. Мы в наших рассуждениях, с другой стороны, постоянно сравни ваем язык с исчислением, продолжающимся согласно строгим правилам1.

Еще большее распространение тема правил получает в лекциях по основаниям математики, прочитанных Витгенштейном в 1939 г. На этот раз он читал лекции без собственных записей, и К. Даймонд, издавшая данные материалы в 1976 г., использовала конспекты слушателей, среди которых были Н. Малколм, Р. Рис, А. Тьюринг, Г. фон Вригт и др. В 25-й лекции мы читаем:

Я постоянно подчеркивал, что для данного множества аксиом и правил мы могли бы вообразить различные способы их использования. Вы могли бы сказать: ‘Так, Витгенштейн, вы, кажется, хотите сказать, что не существует такой вещи, как необходимость следования этой пропозиции из той’. – Должны ли мы сказать: Поскольку мы утверждаем, что какие бы правила или аксиомы вы не задавали, вы все же можете применять их многообразными способами, постольку это, в определенном смысле, лежит в основании математической необходимости?

Фон Вригт: Мы не должны говорить так, ибо тот вид предметности, которую мы получаем в математике, есть то, что мы называем необходимостью.

Wittgenstein L. Blue and Brown Books. Oxford: Blackwell, 1958. P. 25.

Витгенштейн: Да, ответ таков: ‘Это есть то, что мы называем необходимостью…’ Одним из важнейших источников по проблеме следования правилу является сборник манускриптов Витгенштейна, изданный в 1956 г.

Р. Рисом, Г. фон Вригтом и Г. Энском под названием ‘Заметки по основаниям математики’2, который был опубликован на немецком сразу с параллельным переводом Г. Энском на английский3. Однако позже, в 1974 г., этот сборник был существенно расширен. В частности, в качестве VI части Заметок сюда был включен 164-й манускрипт, написанный Витгенштейном в период с 1941 по 1944 г. и практически полностью посвященный проблеме следования правилу4. В 1978 г. в Оксфорде появился английский перевод данного текста5. Публикация расширенной версии ‘Заметок’ явилась одним из мощных катализаторов внимания к проблеме следования правилу, которое стало столь заметным в 80-е гг. в аналитической философии. С определенной долей сожаления можно заметить, что русскоязычный перевод ‘Заметок’, сделанный М.С. Козловой и Ю.А. Асеевым в 1994 г.6, осуществлен по первому изданию этого сборника манускриптов, в результате чего тема следования правилу для русского читателя, знакомившегося с данным текстом, оказалась периферийной. Этот пробел удалось восполнить лишь совсем недавно. В 2007 г. В.А.

Суровцевым и В.А. Ладовым был выполнен и опубликован перевод VI раздела ‘Заметок’. Естественно, что обсуждение вопросов, связанных с темой формулировки правил и их применений, можно обнаружить в ‘Nachlass’ – объемном рукописном наследии Витгеншетйна, в тех его разделах, где представлены подготовительные материалы к ‘Философским Wittgenstein’s Lectures on the Foundations of Mathematics, Cambridge 1939 / Ed.

C. Diamond. Ithaca, N.Y.: Cornel Univwrsity Press, 1976.

Wittgenstein L. Bermerkungen ber die Grundlagen der Mathematik. Oxford: Blackwell, 1956.

Wittgenstein L. Remarks on the Foundation of Mathematics. Oxford: Blackwell, 1956.

Wittgenstein L. Bermerkungen ber die Grundlagen der Mathematik;

Revised and expanded edition, G.E.M. Anscombe, Rush Rhees, and G.H. von Wright (eds). Frankfurt am Main: Suhrkamp Verlag, 1974.

Wittgenstein L. Remarks on the Foundation of Mathematics. 3 ed., revised and reset.

Oxford: Blackwell, 1978.

Витгенштейн Л. Философские работы. М.: Гнозис, 1994. Ч. II.

Витгенштейн Л. Заметки по основаниям математики. Раздел VI // Эпистемология и философия науки, 2007. №2, т. XII. С. 220–240.

представляет собой корпус исследованиям’. ‘Nachlass’ неопубликованных работ Витгенштейна (около 20 тыс. страниц), составленный на основе материалов из архивов философа в Австрийской национальной библиотеке, в Бодлеанской библиотеке Оксфорда, архива Б. Рассела в Гамильтоне (Онтарио) и каталога фон Вригта в библиотеке Тринити колледж в Кембридже. Имеется электронная версия ‘Nachlass’, которая распространяется издательством университета Оксфорда и университетом Бергена.

Но, конечно же, главным источником сведений по проблеме следования правилу в формулировке Витгенштейна были и остаются ‘Философские исследования’ – основное сочинение австрийского философа в поздний период его творчества, которое впервые было опубликовано в 1953 г. на немецком языке сразу с параллельным переводом Г.Е.М. Энском на английский1.

1.2. Витгеншейноведение и витгенштейнианство После выхода в свет ‘Философских исследований’ прошло уже более полувека. Естественно, что за это время было написано большое количество сочинений философов-аналитиков, интерпретирующих взгляды Витгенштейна. Для всестороннего анализа обсуждаемой в настоящей работе проблемы взгляды современных интерпретаторов не просто должны быть рассмотрены и учтены. Возможно, что по крайней мере некоторые из них достойны того, чтобы представить их даже как более авторитетные, нежели тексты самого Витгенштейна, в виду глубины и скрупулезности проработки соответствующей проблематики.

В одной из своих монографий о Витгенштейне А.Ф. Грязнов писал:

…для западной философии последних лет практически потеряло значение какое-либо противопоставление теоретических реконструкций смысла витгенштейновских текстов (так называемое витгенштейноведение) и позитивной разработки актуальных философско-лингвистических проблем, базирующейся на идеях австрийского философа (так называемое витгенштейнианство)2.

Wittgenstein L. Philosophical Investigation. Oxford: Basil Blackwell;

N.Y.: Macmillan, 1953. Русский перевод: Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л.

Философские работы. М.: Гнозис, 1994. Ч. I. С. 75–319.

Грязнов А.Ф. Язык и деятельность: Критический анализ витгенштейнианства. М.:

Изд-во Моск. ун-та, 1991. С. 6.

Не претендуя на оценку интерпретаций всего разнообразия тем философии Витгенштейна, возьмем на себя смелость утверждать, что, по крайней мере, в отношении проблемы следования правилу указанное выше противопоставление не просто продолжает существовать, но и является одним из определяющих в современных дискуссиях.

По-прежнему есть те, кто более склонен к тщательной историко философской работе над имеющимися материалами, развенчивая тем самым достаточно устойчивый миф о том, что у аналитического философа якобы вообще атрофирован вкус к историко-философским штудиям. Ярким и заслуживающим самой высокой оценки примером здесь может служить деятельность профессоров Оксфордского университета Г.П. Бейкера и П.М.С. Хакера, которые получили широкое признание в среде философов-аналитиков благодаря написанию беспрецедентных по масштабу и тщательности комментариев к ‘Философским исследованиям’. В период с 1980 по 1996 г. ими были написаны в общей сложности семь книг1 очерков и пошаговых комментариев к главному, по общему мнению, произведению современной аналитической философии. Несмотря на то, что за свои интерпретации они порой получали изрядный заряд критики от коллег по цеху, их профессионализм как историков философии и глубина проработки первоисточников снискали себе уважение даже среди тех, кто не соглашался с авторами комментариев по существу дела. Так, например, К. Райт – один из известных современных британских философов, – споря с П. Хакером по некоторым важным стратегическим моментам комментариев, тем не менее признает, что позиция оксфордских аналитиков на сегодняшний день является, по сути, Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Understanding and Meaning. Oxford:

Blackwell, 1980 (см. также: Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Meaning and Understanding. Essays on the Philosophical Investigations, Vol. 1, Essays. Oxford: Blackwell, 1983;

Baker G.P., Hacker P.M.S. An Analytical Commentary on Wittgenstein’s Philosophical Investigations, Vol. 1, Exegesis. Oxford: Blackwell, 1983);

Baker G.P., Hacker P.M.S.

Wittgenstein: Rules, Grammar and Necessity, Vol. 2 of an Analytical Commentary on the Philosophical Investigations. Oxford: Blackwell, 1985;

Hacker P.M.S. Meaning and Mind, Vol.

3 of an Analytical Commentary of the Philosophical Investigations, Part I: Essays. Oxford:

Blackwell, 1990;

Hacker P.M.S. Meaning and Mind, Vol. 3 of an Analytical Commentary of the Philosophical Investigations, Part II: Exegesis §§ 243–427. Oxford: Blackwell, 1993;

Hacker P.M.S. Mind and Will, Vol. 4 of an Analytical Commentary of the Philosophical Investigations, Part I: Essays. Oxford: Blackwell, 1996;

Hacker P.M.S. Mind and Will, Vol. 4 of an Analytical Commentary of the Philosophical Investigations, Part II: Exegesis §§ 428–693. Oxford:

Blackwell, 1996.

‘официальным витгенштейнианством’1 (а в терминологии А.Ф. Грязнова – как раз классическим витгенштейноведением) – наиболее академичной и авторитетной точкой зрения на основные идеи ‘Философских исследований’.

Есть, напротив, и те, кто особо не усердствует в прояснении смысла текстов (кстати сказать, далеких от совершенства, если за таковое принимать ясность изложения) гуру поздней аналитической философии.

Нет ничего удивительного, что такой свободолюбивый в интеллектуальном отношении нрав демонстрируют, в первую очередь, наиболее крупные мыслители, статус которых в современной мировой философии позволяет им высказываться по сути проблемы без боязни быть обвиненными в каких-то текстологических несоответствиях их интерпретаций первоисточникам. Такая индифферентность к историко философским вопросам обнаруживается и у Х. Патнема2, и у Д.

Дэвидсона3. В этом же стиле пишет и Н. Хомский4, который в своих лингвистических исследованиях тоже не смог пройти мимо проблемы следования правилу. Но не только они. Немалое число и менее именитых философов предпочитают все же придерживаться методологии безличной дискуссии, когда во главу угла ставятся сама проблема и сумма рационально обоснованной аргументации, лишенная какого-либо схоластического трепета перед авторитетами традиции.

Среди большого разнообразия работ, посвященных философии позднего Витгенштейна, идеи С. Крипке занимают особое место.

Американскому логику удалась настолько ясная по изложению, оригинальная по способу формулировки проблем и лаконичная по форме интерпретация ‘Философских исследований’, что именно она прочно заняла лидирующие позиции в современных дискуссиях по проблеме следования правилу. Впервые Крипке изложил свои идеи на конференции витгенштейноведов в Лондоне (Онтарио) в 1976 г. Нельзя сказать, что его доклад сразу произвел эффект разорвавшейся бомбы во всем сообществе философов-аналитиков. А.Ф. Грязнов замечает:

Wright C. Wittgenstein’s Rule-following Considerations and the Central Project of Theoretical Linguistics // Reflections on Chomsky. Edited by Alexander George. Oxford:

Blackwell, 1989. P. 245.

Putnam H. On Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // Proceedings of Aristotelian Society, Supp. Vol. 70, 1996. P. 243–264.

Davidson D. The Second Person // Davidson D. Philosophical Essays. Volume 3.

Subjective, Intersubjective, Objective. Oxford: Oxford University Press. P. 107–121.

Chomsky N. Knowledge of Language: Its Nature, Origin, and Use. N.Y.: Praeger Publishers, 1986.

Вначале стали доходить лаконичные сообщения о необычной интерпретации, предложенной этим известным американским философом… Крипке сделал еще несколько устных презентаций своих исследований, которые также привлекли внимание общественности, в частности на Хаусоновских лекциях в университете Калифорнии (Беркли, 1977 г.), на специальном коллоквиуме в Банфе (Альберта, г.) и на витгенштейновской конференции в Тринити-колледж, Кембридж (Англия, 1978 г.). Но после того, как он изложил свои соображения на бумаге и опубликовал их сначала в виде статьи2 в сборнике ‘Перспективы философии Витгенштейна’ в 1981 г., а затем и в отдельной монографии ‘Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке’3 в 1982 г., популярность его интерпретации резко пошла вверх.

Небольшая по объему книжка стала настоящим философским бестселлером, которая за последующие с момента ее первой публикации 25 лет выдержала уже девять переизданий в оригинале, на английском, и была переведена на многие языки. Известные аналитические журналы во второй половине 80-х годов были заполонены рецензиями, статьями, выступлениями на коллоквиумах, ответами на выступления, ответами на ответы и т.д., в которых во всевозможных аспектах бурно обсуждалась работа Крипке. Витгенштейн стремительно превращался в Крипкенштейна, как иронично заметил Х. Патнем4, подчеркнув этим тот факт, что, собственно, Витгенштейна в настоящих дискуссиях почти уже никто не обсуждал, настолько полемической, провокационной и вместе с тем притягательной оказалась его крипкевская интерпретация.

Именно в дискуссиях о работе Крипке в полной мере и в разнообразных аспектах проявилось противостояние между витгенштейноведением и витгенштейнианством. Всех аналитических философов, выносивших оценку крипкевской интерпретации, условно можно разделить на четыре класса. Противники – это те, кто принял ‘в штыки’ книгу Крипке. Нейтралы – те, кто говорил, что интерпретация Грязнов А.Ф. ‘Скептический парадокс’ и пути его преодоления // Вопросы философии, 1989. № 12. С. 141.

Kripke S.A. Wittgenstein on Rules and Private Language. An Elementary Exposition // Perspectives on the Philosophy of Wittgenstein. Oxford: Blackwell, 1981.

Kripke S.A.. Wittgenstein on Rules and Private Language. Oxford: Blackwell, 1982.

Русский перевод: Крипке С.A. Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке. Томск:

Изд-во Том. ун-та, 2005.

Putnam H. Op. cit. P. 255.

Крипке имеет право на существование, но в ней нет ничего столь выдающегося, чтобы забыть реального Витгенштейна и обсуждать теперь только то, что написано в работе ‘Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке’. Крипке – это всего лишь еще один ‘кирпич в стене’ витгенштейнианства, не лучше и не хуже любых других.

Сочувствующие – те, кто соглашался, что Крипке, скорее всего, все же исказил исторического Витгенштейна, но его интерпретация оказалась настолько яркой и оригинальной, что для существа вопроса было бы полезным оставить в стороне историко-философские дебаты и обратиться к тщательному анализу идей американского логика. И, наконец, сторонники – те, кто посчитал, что Крипке интерпретировал Витгенштейна верно, что он и был тем, кто, в конце концов, ясно изложил нам идеи великого философа ХХ в. Подробнее обсудим каждую из позиций.

Противников, в свою очередь, можно разделить на два класса. Во первых, это те самые ортодоксальные витгенштейноведы, которые не уставали подчеркивать якобы полное несоответствие интерпретации Крипке текстам реального исторического Витгенштейна. В некоторых пассажах их гиперболизированный догматический пиетет к ‘священным текстам’ оказывается на поверхности. Например, в работе Бейкера и Хакера, специально посвященной критике Крипке, можно прочесть:

Здесь трудно найти какое-то сходство с аргументами Витгенштейна. А на самом деле, в этом аргументе сложно увидеть хоть какое-то правдоподобие, безотносительно к тому, относится ли он к Витгенштейну1.

Однако у того, кто знаком с сочинениями Бейкера и Хакера, вряд ли вызовет сомнение утверждение, что правдоподобным для этих оксфордских философов, конечно же, может быть только тот вид аргументации, который сходен с витгенштейновской мыслью. Д.

Кэнфилд, вступая в дискуссию о возможности/невозможности индивидуального языка, настаивает на том, что мы должны выяснить, что говорил сам Витгенштейн по этому вопросу, а не пытаться решить Baker G.P., Hacker P.M.S. Scepticism, Rules and Language. Oxford: Blackwell, 1984.

Русский перевод: Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Скептицизм, правила и язык. М.: Канон+, 2007. C. 69.

эту проблему самостоятельно1. Очевидно, что здесь также дает о себе знать догматическая позиция витгенштейноведения.

Вряд ли бы противники Крипке снискали уважение к своим работам в среде аналитической философии, если бы ограничивались лишь пассажами подобного рода. Конечно же, они приводят и более внятные, содержательные контраргументы. Главный из них касается так называемого скептического парадокса, который Крипке вычитывает в §201 ‘Философских исследований’. Критики Крипке настаивают, что Витгенштейн не формулировал никакого парадокса, что это собственная выдумка американского логика, основанная на неверном понимании основной, глубинной стратегии витгенштейновской мысли. А. Коллинз пишет:

Серьезное отклонение от базисных установок [Витгенштейна], которые, как кажется, Крипке так и не распознал, ответственно за тот факт, что он ошибочно приписывает Витгенштейну как скептический парадокс, так и совершенно неубедительное его решение2.

В той или иной форме эта мысль появляется у многих критиков.

У. Тэйт считает, что никакого парадокса в § 201 нет, поскольку Витгенштейн уже разрешил его ранее, изменив взгляд на функционирование языка3. В подобном же ключе рассуждает и П. Уинч:

Конечно, уже ясно даже из нескольких предложений § 201 Философских исследований… что здесь нет установления ‘парадокса’ Витгегштейна, который бы состоял в том, что я могу ошибаться относительно правила, которому я следовал в своих прошлых примерах, здесь указывается на то, что реально не существует вопроса о правоте или ошибочности (‘нет ни соответствия, ни несоответствия’)4.

Г. Бейкер и П. Хакер также выступают против приписывания Витгенштейну парадокса:

Будучи далек в § 201 от принятия парадокса и преодоления его с помощью ‘скептического решения’, Витгенштейн показывает, что здесь, как и везде, Canfield J. Community View // The Philosophical Review. 1996. 105. P. 469–488.

Collins A. On the Paradox Kripke Finds in Witgenstein // Midwest Studies in Philosophy.

1992. Vol. XVII. P. 87.

Tait W.W. Wittgenstein and the ‘Skeptical Paradoxes’ // Journal of Philosophy. 1986.

9. Sept. P. 475–488.

Winch P. Critical Study: Facts and Superfacts // The Philosophical Quarterly. 1983.

Vol. 33, № 133, Oct. P. 399.

парадокс является парадоксом только в ущербном окружении. Если это исправить, впечатление парадокса исчезнет1.

Р. Сутер вообще не согласен с тем, что Витгенштейн где-либо в своих сочинениях представал как скептик2.

Все критические замечания, указанные выше, не выглядят убедительно по той простой причине, что в них слишком много спора о словах. На самом деле, как мы увидим в дальнейшем, так называемое скептическое решение парадокса, предложенное Крипке, не говорит что-то радикально отличное от взглядов критиков. Скептическое решение как раз и показывает, что Витгенштейн вводит новое понимание принципа функционирования языка, раскрывает то, каким образом нужно изменить ‘ущербное окружение’, чтобы исчез парадокс, демонстрирует то, что сам парадокс, действительно, возникал из неправильного понимания работы языка. И здесь позиция Крипке практически полностью повторяет взгляды его рьяных оппонентов:

‘Более раннее затруднение’, ‘парадокс’, что правило не может определить, как действовать в соответствии с ним, было, очевидно, неправильным пониманием. Это демонстрируется тем фактом, что никакая интерпретация, никакое правило для применения правила не может нас удовлетворить, не может определённо зафиксировать, посредством самого себя, что считать согласованным. Ибо каждая интерпретация порождает ту же самую проблему, а именно, как она должна применяться3.

Возможно, если бы Крипке не сделал такого явного акцента на скептицизме, если бы он заменил термин ‘скептический’ на какой нибудь более нейтральный, его работа вообще бы не вызвала такого шквала гневной критики со стороны ортодоксальных витгенштейноведов в виду того, что спорить, по сути, было бы и не о чем.

Вторую категорию противников не особо заботит вопрос о корректности крипкевской интерпретации. Но они, в свою очередь, предъявляют американцу еще более тяжкое обвинение – плагиат. Дело в том, что в 1976 г., т.е. тогда, когда Крипке делал только устные выступления по проблеме следования правилу, Р. Фогелин уже Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 48.

Suter R. Interpreting Wittgenstein: A Cloud of Philosophy, a Drop of Grammar.

Philadelphia: Temple University Press, 1992. Ch. 12.

Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 39–40.

опубликовал монографию о Витгенштейне1, в которой он предлагал интерпретацию поздних сочинений философа, очень похожую на Крипке. Фогелин также говорил о скептическом решении проблемы следования правилу, и описание этого решения, в самом деле, очень напоминало крипкевское. Однако впервые опубликовав свои исследования только в 1981 г., Крипке ни разу не упомянул Фогелина как автора, высказавшего ранее явно схожие идеи. Подобный ход развития событий и подвигнул Я. Хинтикку, как нам рассказывает Дж.

Холт2, к выражению сомнения в интеллектуальной честности крипкевской работы. И хотя факт плагиата все же не выглядит бесспорным, поскольку Крипке в своей книге указывает на то, что какие-то исследования по данной проблематике вполне могли пройти мимо его внимания, и именно поэтому он намеренно не делает ссылок:

Я не пытался ссылаться на сходный материал в литературе отчасти потому, что, поступив так, я наверняка пропустил бы какую-нибудь опубликованную и, тем паче, неопубликованную работу3, тем не менее забвение подлинного автора идеи скептического решения – Р. Фогелина, индекс цитирования монографии которого был ничтожным по сравнению с работой Крипке, является, по мысли Хинтикки, совершенно незаслуженным. Виной тому, как считает финский логик, являются как эпатажные манеры самого Крипке, так и устойчивая и неоправданная вера в гениальность этого американца в сообществе аналитических философов. Остается отметить, что во втором издании своей книги, опубликованном в 1987 г.4, Р. Фогелин поместил обширное примечание к главе XII ‘The Private Language Argument’, где он подробно рассматривает вопрос о том, насколько его интерпретация была схожей с крипкевской и при этом была опубликована раньше известного крипкевского выступления в Лондоне, Онтарио на Витгенштейновской конференции. Каких-то открытых обидчивых реплик в комментариях Фогелина не видно, однако не вызывает сомнений то, с какой целью он поместил это дополнительное подробное примечание ко второму изданию своей работы.

Fogelin R.J. Wittgenstein. London: Routledge, 1976.

Холт Дж. Так чья же все-таки идея? // Философия науки. 2004. № 2 (21). С. 117– 118.

Крипке С.А. Указ. соч. С. 7.

Fogelin R.J. Wittgenstein. London, New York: Routlegde, 1987. P. 241–246.

Те, кто ставит под сомнение оригинальность крипкевской интерпретации, упоминают еще один пункт. Это – оппозиция между семантиками условий истинности и условий утверждаемости, которая является концептуальным фундаментом работы Крипке.

Витгенштейноведы отмечали, что введение данного концептуального различия в лексикон поздней аналитической философии не является заслугой Крипке. Американский логик пользуется терминологией, которую предложил в начале 70-х гг. оксфордский философ – М.

Даммит1, интерпретируя различие философии языка Витгенштейна периода ‘Трактата’ и периода ‘Философских исследований’ как переход от условие-истинностной семантики к семантике условий утверждаемости. Так, П. Уинч пишет:

Этот способ видения идет от крипкевского воззрения (которое он разделяет с Даммитом), что Витгенштейн пытался, в Трактате, объяснить значения предложений в терминах их истинностных условий, но заменил эту позицию, в Философских исследованиях, на ‘картину языка, основанную… на условиях утверждаемости или условиях обоснованности: в каких обстоятельствах нам разрешается делать данное утверждение? Справедливости ради стоит отметить, что на этом концептуальном фундаменте была построена и еще одна очень весомая для проблематики следования правилу работа ученика М. Даммита – К.

Райта ‘Витгенштейн об основаниях математики’3, которая также была опубликована ранее работы Крипке – в 1980 г. – и также, как книга Фогелина, оказалась в тени крипкевского бестселлера.

Г. Бейкер и П. Хакер не просто указывали на вышеприведенный пункт, как на то, что позволяет усомниться в оригинальности Крипке, но и критиковали введенное Даммитом концептуальное различение, настаивая на том, что семантика условий утверждаемости не является См., например: Dummett M. What is a Theory of Meaning? (I) // Dummett M. The Seas of Language. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 1–33. Русский перевод: Даммит М.

Что такое теория значения? (I) // Логика, онтология, язык. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2006.

C. 93–135;

Dummett M. What is a Theory of Meaning? (II) // Dummett M. The Seas of Language. Oxford: Oxford University Press, 1996. P. 34–93. Русский перевод: Даммит М.

Что такое теория значения? (II) // Философия, логика, язык. М.: Прогресс, 1987.

Winch P. Op. cit. P. 401.

Wright C. Wittgenstein on the Foundations of Mathematics. Cambridge: Harvard University Press, 1980.

тем конечным пунктом, к которому приходит Витгенштейн в своей поздней философии1.

Забегая вперед, скажем, что если претензии к Крипке относительно оригинальности его работы в указанных выше пунктах в некоторой степени можно признать обоснованными, то критика применимости концептуального различия семантик условий истинности и условий утверждаемости по отношению к эволюции мысли Витгенштейна представляется, по меньшей мере, спорной.

Нейтралы, как уже было сказано, не отрицают своеобразия крипкевской интерпретации, но не делают из Крипке культа, призывая держать в уме дистанцию между реальным Витгенштейном и Крипкенштейном, относясь к последнему как одной из многочисленных интерпретаций. Примером такого спокойно-умеренного отношения к историко-философским дебатам может выступать позиция Кембриджского философа С. Блэкберна2. Подобный настрой характерен и для К. Макгинна:

То, что сделал Крипке, являет собой впечатляющую и вызывающую аргументацию, которая, однако, имеет мало общего с собственно витгенштейновскими проблемами и утверждениями: в некотором важном смысле Крипке и реальный Витгенштейн даже не имеют дело с одними и теми же вопросами (у каждого из них своя ‘проблематика’)3.

Сочувствующие, признавая проблему адекватности крипкевской интерпретации реальному Витгенштейну, всячески подчеркивают глубину и оригинальность идей американца и настаивают на их дальнейшем тщательном исследовании. Достойную почтения позицию в этом отношении занимает работающий в Шотландии К. Райт. Вслед за другими витгенштейноведами он мог бы обвинить Крипке в плагиате, учитывая содержание своей монографии о философии математики Витгенштейна, опубликованной, как уже было сказано, в 1980 г. Однако Райт не только не стал подливать масло в огонь историко-философских дебатов, но и, напротив, поддержал Крипке. Например, по поводу критических опусов Бейкера и Хакера в адрес американца Райт См. об этом: Baker G.P., Hacker P.M.S. Language, Sense and Nonsense. Oxford:

Blackwell, 1984;

Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч.;

Грязнов А.Ф. Указ. соч. Раздел ‘Философия как концептуальный аназиз’;

а также: Ладов В.А., Суровцев В.А. Скептик, или К бессмыслице и обратно // Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Скептицизм, правила и язык.

М.: Канон+, 2007. С. 203–230.

Blackburn S. The Individual Strikes Back // Synthese. 1984. 58. P. 281–301.

McGinn C. Wittgenstein on Meaning. Oxford: Blackwell, 1984. P. 60.

высказывается в том смысле, что, если не удается установить соответствия крипкевской мысли реальному Витгенштейну, это не означает автоматической дискредитации данных идей и некоего само собой разумеющегося разрешения проблем. Исследование Крипке самостоятельно ставит такие проблемы, которые не разрешаются лишь ссылкой на то, что их нельзя обнаружить в текстах Витгенштейна1. В целом же работе Крипке Райт дает следующую характеристику:

Каким бы ни было ее отношение к актуальной витгенштейновской мысли, и насколько она, в конечном счете, является или не является убедительной, аргументация Крипке в высшей степени волнительна. Нет сомнения, что она даст мощный толчок повышению уровня нашего понимания философии Витгенштейна2.

В более сдержанных, но тоже благодушных тонах высказывается признанный авторитет в витгенштейноведении, одна из прямых учениц Витгенштейна, которая, переехав в 1946 г. из Кембриджа в Сомервилл Колледж (Оксфорд), сыграла ведущую роль в распространении идей Витгенштейна в Оксфордском университете3, и та, по чьим стопам пошли затем и Даммит, и Кенни, и Хакер, и многие другие – Г. Энском:

Я надеюсь, что она (книга Крипке. – В.Л.) приведет читателя (в том числе посредством восприятия того, что в ней ошибочно к более отчетливому пониманию и дальнейшему исследованию рассматриваемых здесь вопросов. И я говорю Крипке большое спасибо4.

Наиболее радикально настроенные из данной группы мыслителей не просто не вмешиваются в историко-философские дебаты, но и подчеркнуто игнорируют обсуждение собственно витгенштейновской мысли. По их мнению, работа Крипке является вполне подходящим примером того, что проблему следования правилу можно рассматривать уже и без Витгенштейна. Так, например, П. ван Инварген, обсуждая крипкевскую интерпретацию, говорит, что его не волнует отношение Wright C. Wittgenstein’s Rule-following Considerations and the Central Project of Theoretical Linguistics // Reflections on Chomsky. Edited by Alexander George. Oxford:

Blackwell, 1989.

Wright C. Kripke’s Account of the Argument Against Private Language // Journal of Philosophy. 1984. 81. P. 760.

Hacker P.M.S. Wittgenstein’s Place in Twentieth Century Analytical Philosophy. Oxford:

Blackwell, 1996.

Anscombe G.E.M. Review of Soul Kripke’s Wittgenstein on Rules and Private Language // Canadian Journal of Philosophy. 1985. Vol. 15, № 1. March. P. 352.

Крипке к реальному Витгенштейну1, а А. Байрн заявляет, что его вообще не интересует сам Витгенштейн2. Очень примечательное суждение по поводу данных вопросов высказал Д. Дэвидсон. Он напомнил, что американский логик не только не претендовал на адекватность своей интерпретации и просил отнестись к своим соображениям, как к Витгенштейну, увиденному глазами Крипке, но и указывал на то, что сам не разделяет такую точку зрения, из чего следует, что, обсуждая теперь крипкевского Витгенштейна, мы не должны относиться к этим воззрениям как к позиции самого Крипке.

Крипкевский Витгенштейн – это и не реальный Витгенштейн, и не реальный Крипке. Это просто безличная исследовательская позиция.

Вот что пишет Дэвидсон:

Фактически, Крипке явно не говорит, что поддерживает ее (позицию Витгенштейна – Крипке. – В.Л.), и мне неясно, является ли это воззрение чьим-нибудь3.

К однозначным сторонникам, как отмечено выше, можно отнести тех, кто не отличает реального Витгенштейна от воззрений Крипке, и даже не игнорирует это различие, в противовес этому они утверждают, что Крипке интерпретировал Витгенштейна вполне адекватно. К примеру, непосредственный ученик Витгенштейна Н. Малколм в 80-х гг. был одним из немногих, кто вступился за Крипке, подчеркивая, что объединение проблемы следования правилу и аргумента индивидуального языка, которое осуществил американский логик в своей работе, вполне соответствует намерениям самого Витгенштейна4.

Д. Уильсон настаивает на том, что совершенно правомерным является обнаружение скептического парадокса в §201 ‘Философских исследований’:

Крипке предлагает вполне адекватное прочтение как § 201, так других соотносимых с ним пассажей5.

Invargen P. There is No Such Thing As Addition // Midwest Studies in Philosophy.

Notre Dame: Notre Dame Press, 1992. Vol. XVII. P. 138–159.

Byrne A. On Misinterpreting Kripke’s Wittgenstein // Philosophy and Phenomenological Research. 1996. Vol. LVI, №2. June.

Davidson D. Op. cit. P. 259.

Malcolm N. Nothing is Hidden. Oxford: Blackwell, 1986. Ch. 9.

Wilson G.M. Semantic Realism and Kripke’s Wittgenstein // Philosophy and Phenomenological Research. 58 (1). Mr (98). P. 99.

Может быть, самым удивительным во всей этой без преувеличения драматической истории, развернувшейся на сцене современной аналитической философии, является молчание самого Крипке. Как заметил однажды он сам в недавнем небольшом интервью1, после выхода в свет книги о Витгенштейне его называли ‘Бобби Фишером в философии’, сравнивая со знаменитым экзальтированным американцем, завоевавшим звание чемпиона мира по шахматам и принявшим решение больше не играть публично. В самом деле, с момента публикации ‘Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке’ в 1982 г.

американский логик не проронил ни слова, никак не попытавшись ни защититься от шквальной критики своих оппонентов, ни призвать себе в подмогу сочувствующих, ни, может быть, признать свои ошибки. Было ли это надменным горделивым молчанием или безвольным смирением перед лицом бесконечных нападок и уколов в свой адрес? Мы можем об этом только гадать. Известно лишь то, что обвинения в плагиате, которые касались не только темы позднего Витгенштейна, но и более ранних работ Крипке, он со свойственным ему стоическим спокойствием вынести все же не смог. В 1989 г. он демонстративно вышел из состава членов Американской философской ассоциации2.

Позиция настоящего исследования располагается где-то на границе взглядов сочувствующих и сторонников. Мы готовы согласиться с Г. Уильсоном, что парадокс в § 201 действительно присутствует, и что решение этого парадокса, предложенное Крипке, действительно вполне сочетается с ходом мысли Витгенштейна. Сверх того, нам импонирует то, что Крипке называет этот парадокс и его решение скептическим, но даже если оставить это последнее заявление в стороне, нужно признать, что сам спор о допустимости/недопустимости считать Витгенштейна скептиком не касается сути проблемы и отрицательное решение по этому вопросу все равно не отменяет адекватности крипкевской интерпретации. С другой стороны, мы не можем согласиться с Н.

Малколмом, который, как уже сказано выше, посчитал, что Крипке вполне правомерно объединил проблему следования правилу и аргумент индивидуального языка. На наш взгляд, из наличия проблемы следования правилу не вытекает, как думает Крипке, невозможность Le barzellette di Heidegger. Parla Saul Kripke, il pi grande logico contemporaneo // La Repubblica. 2 GENNAIO. 2002. P. 37.

Холт Дж. Указ. соч.

индивидуального языка. Скорее, вопрос об индивидуальном языке оказывается, опять же, просто нерелевантным сути проблемы.

Вместе с тем у нас не вызывает никаких сомнений вразумительность той позиции сочувствующих, в которой делается акцент на безличное исследование. Не столь важен Витгенштейн, не столь важен Крипке.

Важна сама проблема. Но если крипкевская интерпретация, действительно, позволяет сформулировать эту проблему максимально ясно и отчетливо, то ее, конечно же, стоит принять в расчет как основание дискуссии, не забывая при этом замечание Дэвидсона:

крипкевский Витгенштейн – это и не Витгенштейн, и не Крипке. Это – ‘Ничья Земля’1, если воспользоваться метафорой Б. Рассела. Вот она-то и является тем теоретическим фундаментом, на котором построена настоящая работа.

1.3. Главные трудности То, что данное исследование не ставит перед собой историко-фило софских задач в качестве первостепенных, станет ясно в четвертой главе, где будет представлена широкомасштабная критика основоположений, на которых выстроен проект философии языка позднего Витгенштейна. И поскольку эти основоположения разделяют как ортодоксальные витгенштейноведы, так и свободолюбивые витгенштейнианцы, постольку тщательные историко-философские штудии, выявляющие многочисленные тонкие грани каждой из позиций, здесь уже отходят на второй план. Под основоположениями мы в данном случае имеем в виду те ярко выраженные релятивистские черты в оценке возможностей и границ человеческого познания, которые обнаруживаются в витгенштейновском образе мысли. Главные исследовательские трудности при попытке оценить валидность данного представления о работе языка и познания заключаются вовсе не в прояснении деталей – возможен ли индивидуальный язык в свете проблемы следования правилу или нет, содержится ли в § ‘Философских исследований’ реальный парадокс или Витгенштейн сам рассматривает его как псевдопарадокс, и т.д. – а в уяснении общей стратегии мысли, содержащей в себе непреодолимое эпистемологическое затруднение, о котором П. Богоушэн высказывается следующим образом:

Рассел Б. История западной философии. М.: Миф, 1993. С. 7.

Главная трудность, возникающая перед предполагаемым интерпретатором Витгенштейна, состоит в том, как примирить его отвержение субстантивных конститутивных отчетов – прежде всего, относительно значения, см.: Zettel §16: ‘Ошибочно говорить, что есть что-то, что представляет собой значение чего-то’ – с его очевидными конститутивными и трансцендентальными претензиями на анализ следования правилу1.

Эти релятивистские черты – утверждение невозможности схватывания фактов значения языковых выражений, онтологический тезис об отсутствии стабильности значений, прояснение того, как рождается иллюзия значения, новый образ функционирования языка, не требующий идеи стабильности – без каких-либо видимых затруднений вписываются не только в общую стратегическую линию исследований поздней аналитической философии (этот факт не вызывает удивления, ибо сама современная аналитическая традиция как раз инспирирована по большей части философией языка позднего Витгенштейна), но и соответствуют основным тенденциям развития общемировой философии во второй половине ХХ – начале ХХI в. Тезисы об отсутствии единого основания познания, о границах человеческого разума, об обусловленности науки и философии латентными культурно историческими предпосылками, о локальности и гетерогенности опыта, о поликультурности мира – визитная карточка всей современной неклассической, как принято говорить, философии.

Эта общая релятивистская стратегия современного философского мышления, частью которого является проект философии языка позднего Витгенштейна, оказывается эпистемологически несостоятельной и логически противоречивой в силу чрезвычайного диссонанса между содержанием, утверждаемым в рамках этого образа мысли, и той формой, в которой данное содержание представлено. Утверждение об эпистемологической несостоятельности таких исследований не ново.

Оно не раз проявлялось в истории философии под именем критики релятивизма и скептицизма. В этом отношении настоящая работа выступает лишь напоминанием. Она воспроизводит антирелятивистские аргументы с использованием современного тезауруса, принятого в традиции аналитической философии, подчеркивая тем самым, что, несмотря на все модные десубстанциалистские тенденции мышления, весомость этих аргументов ничуть не уменьшилась со времени их Bogossian P.A. The Rule-Following Considerations // Mind. 1989. Vol. XCVIII, № 392.

October. P. 544.

первой формулировки у Аристотеля1, а их актуальность сегодня возросла как никогда раньше.

Универсальная значимость антирелятивистской аргументации будет мотивировать нас, в частном случае нашей конкретной работы, к отказу от витгенштейновского образа языка и познания и направит наше исследование на поиски так называемого прямого решения проблемы следования правилу, которое было бы свободно от указанного выше эпистемологического диссонанса.

1.4. Насколько оригинален поздний Витгенштейн?

Райт открывает свою монографию по философии математики Витгенштейна следующими словами:

Витгенштейн, как гласит легенда, присутствовал на лекции Брауэра ‘Mathematik, Wissenschaft und Sprache’ в Вене в 1928 году, что подвигло его к возвращению в философию2.

Таким образом шотландский философ сразу начинает задавать контекст витгеншейновских исследований. Однако, если сделать еще один вполне уместный здесь шаг, то мы перейдем от вопроса о контексте, к вопросу об оригинальности. Если философия позднего Витгенштейна вписывается в контекст интуиционистской математики, одним из идейный вдохновителей которой и был Л. Брауэр, то насколько она вторит интуиционизму и чем отличается от него? Не является ли витгенштейновский ход мысли лишь более подробным развитием уже сформулированных ранее основных принципов?


Эти вопросы будут возникать снова и снова на протяжении настоящей работы по мере обсуждения различных аспектов проблемы следования правилу. Забегая вперед, сразу скажем, что у нас имеются весомые основания для сомнения в совершенной оригинальности витгенштейновского образа мыслей, но на настоящий момент мы ограничимся лишь декларацией основных критических тезисов по этому вопросу, аргументированное подтверждение которых последует ниже.

Когда, например, М. Даммит формулирует один из краеугольных принципов интуиционизма:

Аристотель. Метафизика // Аристотель: Соч.: В 4 т. М.: Наука, 1976. Т. 1.

Wright C. Wittgenstein on the Foundations of Mathematics. Cambridge: Harvard University Press, 1980. P. VII.

…не существует основания для предположения, что, поскольку высказывание имеет совершенно определенное употребление, то должно быть что-то, посредством чего оно оказывается либо истинным, либо ложным1, то все это очень напоминает проблематику следования правилу.

Интуиционисты отрицали закон исключенного третьего, основываясь на отвержении платонистской идеи актуальной бесконечности, используемой Г. Кантором при построении теории множеств.

Пришедшая ей на смену идея потенциальной бесконечности провозглашала конечность, конструктивность человеческого познания и оставляла принципиально открытым вопрос о недоступных познанию элементах. Крипкевский Витгенштейн утверждает, что не существует фактов значения, что относительно высказывания “Джонс подразумевает под ‘+’ плюс” нет ничего в действительности, что делало бы это высказывание либо истинным, либо ложным, несмотря на возможность вполне устойчивого употребления этого выражения в той или иной языковой среде. Если к этому также прибавить замечание А.Ф.

Грязнова, что Сердцевину философской полемики интуиционистов с их оппонентами, по Даммиту, составляет спор относительно того, какой должна быть теория значения для языка математики2, то близость теоретических положений интуиционистской математики и философии языка позднего Витгенштейна оказывается еще более очевидной.

Философские основания интуиционизма, в свою очередь, тоже не вырастают на пустом месте. Отрицание платонизма как теории существования универсалий и возможности их адекватного схватывания, признание конечности опыта познания и формулировка следующих отсюда эпистемологических затруднений – все это относится к основным положениям философской традиции английского эмпиризма, итог которой подводили идеи шотландского мыслителя Д.

Юма. Спор по поводу подобия образа мыслей позднего Витгенштейна известным положениям скептической теории причинности Д. Юма – еще одна животрепещущая тема для современных витгенштейноведов, Dummett M. Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // Dummett M. Truth and Other Enigmas. London, 1978. P. 176.

Грязнов А.Ф. Язык и деятельность: Критический анализ витгенштейнианства. М.:

Изд-во Моск. ун-та, 1991. С. 56.

и спровоцировал эти дискуссии, как нетрудно догадаться, все тот же С.

Крипке. Нужно сказать, что позиция Крипке по вопросу об оригинальности Витгенштейна выглядит явно двусмысленной. С одной стороны, он высказывает свое восхищение ‘Философскими исследованиями’, утверждая, что Витгенштейн сформулировал …наиболее радикальную и оригинальную скептическую проблему, с которой сталкивалась философия… С другой стороны, именно Крипке указал на обнаруживающиеся вполне очевидные параллели скептицизма Витгенштейна и Юма.

Основываясь на отрицании существования универсалий, на отрицании дедуктивных способов рассуждений и, в свою очередь, признавая эпистемологичекие слабости индуктивного метода, Витгенштейн, по мысли Крипке, проводит ту самую классическую инверсию условных суждений, которую с успехом использовал шотландский философ при формулировке своего скепсиса относительно причинности. Мы утверждаем, что высказывание “Джонс подразумевает под ‘+’ плюс” является истинным не потому, что существует нечто в действительности, что делает его истинным. Напротив, потому, что мы столь часто говорим об истинности этого высказывания, у нас возникает впечатление, что в действительности есть что-то, что делает его истинным. Кстати, Крипке здесь ссылается не только на Юма, но и, совершенно справедливо, на наш взгляд, приводит в пример одного из основоположников прагматизма, сформулировавшего критерии истинности в прагматистском понимании – американца У. Джеймса. Вот как полностью выглядит рассуждение Крипке по этому поводу:

Как мы непосредственно увидим, инверсия в этом смысле является приемом обращения приоритетов. Уильям Джеймс резюмировал свою знаменитую теорию эмоций (The Principles of Psychology, Henry Holt & Co., New York, 1913, in 2 volumes;

chapter 25 (vol. 2, 442–485), утверждением:

‘…рациональное высказывание состоит в том, что мы чувствуем жалость, потому что плачем… а не в том, что мы плачем, потому что жалеем…’ (р. 450). Многих философов можно подвести (хотя и не вполне точно) под тезисы сходной формы: ‘Мы осуждаем определенные действия не потому, что они аморальны, они аморальны потому, что мы осуждаем их’;

‘Мы принимаем закон противоречия не потому, что он является необходимой истиной, он является необходимой истиной потому, что мы принимаем его (по соглашению)’;

‘Огонь и жар постоянно сочетаются не потому, что Крипке С.А. Указ. соч. С. 60.

огонь является причиной жара;

огонь является причиной жара потому, что они постоянно сочетаются’ (Юм);

‘Мы всякий раз говорим 12 + 7 = 19 и т.п. не потому, что все мы схватываем понятие сложения;

мы говорим, что все мы схватываем понятие сложения потому, что все мы говорим 12 + 7 = = 19 и т.п.’ (Витгенштейн)1.

Подобие, в самом деле, очевидно. Остается только выяснить, действительно ли витгенштейновская формулировка скептической проблемы оказалась наиболее радикальной и оригинальной или упоминание об этом было лишь ‘реверансом приличия’ со стороны Крипке по отношению к столь именитому предшественнику?

§ 2. Почему Витгенштейн заговаривает о правиле?

Нельзя сказать, что до Витгенштейна термин ‘правило’ никак не использовался в философской и научной литературе, посвященной проблемам языка. И в философии языка, и в логике, и уж тем более в лингвистике вполне устойчивыми и широко употребимыми являются такие выражения, как грамматики’, ‘правила ‘правила словообразования’, ‘правила логического исчисления понятий’ и т.д. И все же столь акцентированно простроенная Витгенштейном связь понятия правила с понятием значения – центральным понятием аналитической философии, через которое в данной традиции рассматривается вся онтоэпистемологическая проблематика – явилась новым и неожиданным ходом по сравнению с известными семантическими проектами. Почему Витгенштейн вообще заговаривает о правиле? Почему именно понятия правила и следования правилу он посчитал важнейшими для надлежащей экспликации семантической проблематики? Сами витгенштейновские тексты указывают на то, что их автор не предпринимает каких-либо особых усилий для обоснования необходимости введения этого нового термина в теорию значения. Он просто постепенно начинает использовать его в своих размышлениях как нечто само собой разумеющееся. На поводу у Витгенштейна идут и его интерпретаторы. Тот же Крипке, к примеру, сразу начинает с формулировки скептической проблемы относительно фиксации значения. Но ведь сама возможность постановки скептического вопроса в данном случае оказывается зависимой именно от введения понятия Крипке С.А. Указ. соч. С. 88–89.

следования правилу. Представляется логичным в связи с этим прояснить вначале эту первичную интуицию автора ‘Философских исследований’ – почему он заговаривает о правиле, и в чем состоит своеобразие его подхода?

В свою очередь, чтобы прояснить вопрос о своеобразии витгенштейновского образа мыслей в связи с введением понятия следования правилу, сначала нужно представить основные способы понимания значения, наличествующие в философии языка. В этом отношении достаточно убедительной нам представляется классификация, введенная известным немецким философом аналитиком К.-О. Апелем, которую мы примем за основу, внеся в нее небольшие дополнения. Апель пишет:

Насколько я могу видеть, есть три главных точки зрения, с которых может начаться дискуссия относительно (понимания) значения в аналитической философии. Очень приблизительно они могут быть сосредоточены вокруг ключевых слов конвенция, интенция, и референция к вещам1.

Данные термины говорят сами за себя: ‘конвенция’ описывает понимание значения как определенной сущности, задаваемой интерсубъективно в языковом сообществе;

‘интенция’ фиксирует значение в качестве факта внутренней психической жизни субъекта;

‘референция’ подразумевает значение в качестве материального объекта или факта в мире природы. На наш взгляд для полноты картины данной классификации Апеля не достает еще одного звена, которое можно было бы представить с помощью термина ‘интеллектуальная интуиция’.

Пусть данный термин описывает ‘схватывание’ – в смысле ‘Fassen’ Г.

Фреге2 – значения в качестве объективной идеальной сущности.

Эти четыре термина и связанные с ними представления о значении языкового выражения в аналитической философии вполне отчетливо проецируются на более общие онтологические и эпистемологические концепции в истории философии, отвечающие на вопросы о том, что существует и что мы имеем в качестве базовых данностей в нашем познании.

Apel K.-O. Intentions, Conventions, and Reference to Things: Dimensions of Understanding Meaning in Hermeneutics and in Analytic Philosophy of Language // Meaning and Understanding / Ed. H. Parret and J. Bouveresse. Berlin, New York: Walter de Gruyter, 1981. P. 91.


Фреге Г. Логические исследования. Томск: Водолей, 1997. С. 28.

Референциалистская трактовка значения ассоциируется, прежде всего, с физикалистской онтологией, в соответствии с основными тезисами которой субстратом мира является материя, мир состоит из материальных объектов, и именно их – здесь возникает и соответствующая эпистемологическая позиция – мы можем фиксировать в опыте познания мира. Соответственно, значением слова выступает сам материальный объект природы, вещь.

Интенционалистская трактовка значения, в смысле, например, П. Грайса1, наиболее близка онтоэпистемологическим представлениям ментализма – концепции, утверждающей существование психической реальности в качестве приоритетной сферы опыта. В соответствии с ментализмом мы можем выдвигать обоснованные онтологические тезисы только относительно фактов психической жизни субъекта.

Понятно, что значением слова здесь могут выступать только определенные психические переживания – ощущение, впечатление, намерение и т.д., которые подразумеваются агентом речи при произнесении выражений языка.

Конвенционалистская трактовка значения иллюстрирует наиболее распространенную в современной философии онтоэпистемологическую позицию. Здесь утверждается существование специфических интерсубъективных сущностей, которые порождаются внутри того или иного социокультурного, исторического, лингвистического сообщества.

Конвенционализм отвергает как ментализм, настаивая на том, что значения не находятся в голове говорящего, не являются собственностью психики субъекта, так и физикализм, заявляя, что объективный мир закрыт для познания человека. Та же витгенштейновская концепция ‘языковых игр’, чаще всего, рассматривается как одна из наиболее репрезентативных позиций в рамках данной онтоэпистемологической парадигмы (хотя чуть позже мы увидим, что это все же упрощенный, вульгаризированный взгляд на позднего Витгенштейна). Значением с точки зрения конвенционализма выступает некая промежуточная сущность, не относящаяся ни к психическому, ни к физическому миру. Значение рождается в интерсубъективной коммуникации.

Наконец, универсалистская трактовка значения, где в ходу такие термины, как ‘интеллектуальная интуиция’, ‘схватывание идеальной Grice P. Studies in the Way of Words. Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1989.

сущности’, представляет хорошо всем известную, классическую онтологию платонизма. Платоники утверждают существование объективных идеальных сущностей – универсалий и возможность их адекватного познания человеческим разумом посредством интеллектуальной интуиции. В аналитической философии самым известным носителем этих взглядов был Г. Фреге1. С точки зрения платонизма значением слова выступает неразрушимая течением времени, непостоянством психики познающего субъекта, существующая независимо от него абстрактная сущность – смысл, мысль, понятие, идея.

Когда Витгенштейн заговаривает о правиле, может показаться, что его мысль выходит здесь на некий метауровень по отношению к существующим семантическим парадигмам. Он предстает как восклицающий: чем еще может быть понимание значения слова, если не усвоением того правила, в соответствии с которым мы оказываемся способными на его (слова) дальнейшее стабильное употребление?

Концепция, утверждающая, что значение слова есть его употребление в соответствии с определенным правилом, оказывается более простой и изначальной по отношению к дальнейшему раздору в семантике среди референциалистов, интенционалистов, конвенционалистов и универсалистов. Можно спорить относительно того, какие факты мира рассматривать в качестве значения слов – вещи, ментальные образы, факты интерсубъективной коммуникации или объективные абстрактные смыслы, понятия – но, как кажется, нет смысла оспаривать то, что знать значение слова – значит знать, как его употреблять в реальной речевой практике. Вопрос о формулировке и усвоении правила употребления оказывается более фундаментальным по отношению к семантическим спорам о фактах значения.

Однако данное впечатление обманчиво. Трактовка значения как правила употребления не выводит семантическое исследование на какой-то метауровень. Просто теперь вопрос о фактах значения трансформируется в вопрос о фактах наличия правила. Естественно, тут же возникает следующая проблема: а что, собственно, можно считать правилом? Что подойдет на эту роль? И вот в решении этой проблемы, как мы увидим, мысль Витгенштейна ни в коей мере не выходила за пределы уже существующих семантических и онтоэпистемологических парадигм. Если попытаться прорваться через тернии новой необычной Фреге Г. Мысль: логическое исследование // Фреге Г. Указ. соч. С. 22–49.

терминологии, а также специфики стиля автора ‘Философских исследований’ и соотнести витгенштейновский образ мысли с указанными выше концепциями, то выяснится, что на роль правила могла бы претендовать только та абстрактная сущность, которая позиционируется в качестве значения выражения в универсалистской семантике.

Другое дело, что Витгенштейн и его интерпретаторы нацеливаются на то, чтобы показать несостоятельность претензий платонизма в решении проблемы стабильного следования правилу при употреблении выражения. И поскольку факты значения, в том виде, в каком они представлены в других парадигмах, не могут претендовать на роль правила, а универсалистская концепция оказывается несостоятельной, постольку продуцируется скептический тезис о радикальной нестабильности следования правилу. Если же само значение теперь трактуется как правило употребления, то тезис о нестабильности правил подразумевает и утверждение о нестабильности значений. В итоге Витгенштейн и его последователи утверждают, что значение вообще не есть что-то такое, что можно было бы квалифицировать как факт, как данность, обнаруживаемую в опыте употребления языка. И в этом отношении мысль Витгеншетйна, конечно же, оказывается весьма специфической. Она не является метапозицией по отношению к существующим семантическим теориям, но спорит с ними и в этом споре противостоит каждой из них в одном решающем моменте – фактичности значения.

Действительно, при ближайшем рассмотрении, оказывается, что все указанные выше семантические теории объединяет одна общая черта.

Каждая из них утверждает, что слово языка является своего рода маркировочной меткой, указывающей на некоторую сущность, ‘этикеткой’, наклеенной на вещь. В референциализме слово указывает на материальный объект природы, в интенционализме – на психическое состояние, в конвенционализме – на интерсубъективную сущность, формирующуюся в коммуникации, в универсализме – на платоновскую идею. Это обстоятельство дает нам право объединить все вышеуказанные парадигмы каким-либо одним термином. А.Ф. Грязнов называет такую позицию в теории значения номинативизмом или эссенциализмом1 – воззрением, в соответствии с которым слово является лишь внешним уровнем выражения некоторого более Грязнов А.Ф. Указ. соч.

глубинного содержания, представляющего собой факты значения.

Поскольку новая семантическая теория указывает на иллюзорность фактичности значения, постольку она отрицает эссенциализм во всех его проявлениях. Грязнов пишет:

Если на начальном этапе преобладает статичная трактовка значений как отдельных предметов (материальных, психических или объективно идеальных), обозначаемых словами или словосочетаниями, то в дальнейшем такая трактовка сменяется поздневитгенштейнианской ‘динамикой1.

Отметим здесь по ходу дела, что Грязнов, в отличие от Апеля, упоминает о физикалистской, менталистской и платонистской онтологиях, оставляя в стороне конвенционализм. Апель же, напротив, не включил в свою классификацию представлений о значении платонизма. Наша классификация объединяет обе эти позиции.

Сам Витгенштейн называет эссенциалистскую семантику августинианской, ссылаясь на представления о значении языковых выражений св. Августина. И в данном случае перед интерпретаторами не возникает никакой сложной экзегетической задачи по выискиванию и толкованию тех или иных фрагментов сочинений австрийского философа, ибо фиксацией августинианского взгляда на язык и его критикой как раз и открываются ‘Философские исследования’:

Августин в Исповеди (I/8) говорит: ‘Cum ipsi (majores homines) appellabant rem aliquam, et cum secundum eam vocem corpus ad aliquid movebant, videbam, et tenebam hoc ab eis vocari rem illam, quod sonabant, cum eam vellent ostendere. Hoc autem eos velle ex motu corporis aperiebatur: tamquam verbis naturalibus omnium gentium, quae fiunt vultu et nutu oculorum, ceterorumque membrorum actu, et sonitu vocis indicante affectionem animi in petendis, habendis, rejiciendis, fugiendisqve rebus. Ita verba in variis sententiis locis suis posita, et crebro audita, quarum rerum signa essent, paulatim colligebam, measque jam voluntates, edomito in eis signis ore, per haec enuntiabam’ В этих словах заключена, мне кажется, особая картина действия человеческого языка. Она такова: слова языка именуют предметы – предложения суть связи таких наименований.

В этой картине языка мы усматриваем корни такого представления: каждое слово имеет какое-то значение. Это значение соотнесено с данным словом.

Оно – соответствующий данному слову объект...

Там же. С. 53.

Приведенное выше философское понятие значения коренится в примитивном представлении о способе функционирования языка1.

§ 3. Скептический тезис §201 ‘Философских исследований’ …§201 стремительно становится самым часто цитируемым пассажем в философии двадцатого столетия… Возможно, кому-то эти слова Г. Уильсона покажутся чрезмерным преувеличением, но, так или иначе, они, во-первых, лишний раз подчеркивают очень высокий уровень актуальности проблематики следования правилу в новейшей аналитической философии, а во-вторых, указывают на то, что текстуальной цитаделью данной темы по общему признанию является §201 ‘Философских исследований’, которому, соответственно, необходимо уделить особое внимание. Вот как выглядит этот параграф целиком:

Наш парадокс был таким: ни один образ действий не мог бы определяться каким-то правилом, поскольку любой образ действий можно привести в соответствие с этим правилом. Ответом служило: если все можно привести в соответствие с данным правилом, то все может быть приведено и в противоречие с этим правилом. Поэтому тут не было бы ни соответствия, ни противоречия.

Мы здесь сталкиваемся с определенным непониманием, и это видно уже из того, что по ходу рассуждения выдвигались одна за другой разные интерпретации, словно любая из них удовлетворяла нас лишь на то время, пока в голову не приходила другая, сменявшая прежнюю. А это свидетельствует о том, что существует такое понимание правила, которое не является интерпретацией, а обнаруживается в том, что мы называем ‘следованием правилу’ и ‘действием вопреки’ правилу в реальных случаях его применения.

Вот почему мы склонны говорить: каждое действие по правилу – интерпретация. Но ‘интерпретацией’ следовало бы назвать лишь замену одного выражения правила другим3.

Из текста видно, что первый абзац данного параграфа представляет собой то, что можно было бы назвать формулировкой проблемы, тогда Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. М.: Гнозис, 1994. Ч. I. С. 80–81.

Wilson G.M. Op. cit. P. 100.

Витгенштейн Л. Философские исследования. С. 163.

как дальнейшие предложения выполняют роль пояснения. Поэтому, немного скорректировав суждение Уильсона, нужно заметить, что наиболее часто цитируемым оказывается именно первый абзац §201 и как раз в виду того, что в нем, как кажется, Витгенштейн в явном виде формулирует саму проблему следования правилу.

Однако, даже сузив таким образом поле рассмотрения, мы все еще оставляем место для той двусмысленности в тексте, которая породила столь жаркие споры. Во-первых, это слово ‘парадокс’, которое употребил Витгенштейн. Выше мы уже отметили, что этот пункт явился настоящим яблоком раздора среди интерпретаторов. Существовал ли для Витгенштейна реальный парадокс в отношении следования правилу или это была только достаточно небрежно брошенная им фигура речи?

И, во-вторых, грамматика предложения, в котором говорится о парадоксе. Глагол здесь употреблен в прошедшем времени: “Наш парадокс был таким…”, что побудило большую часть интерпретаторов заявить, что если парадокс у Витгенштейна и был, то он не фиксируется впервые в §201. Напротив, он формулируется и даже разрешается уже в более ранних разделах ‘Философских исследований’.

Руководствуясь намерением максимально ясно – насколько это возможно в тексте самого Витгенштейна – увидеть проблему, мы оставим на время данные текстологические споры в стороне и, во первых, заменим термин ‘парадокс’ на менее дискуссионный термин ‘тезис’, подразумевая при этом высказывание, в котором формулируется проблема, и, во-вторых, попытаемся убрать акцент с временных форм, чтобы сосредоточиться на самом содержании. Вот как, на наш взгляд, в максимально приемлемой рафинированной форме выглядит тезис Витгенштейна, в котором он формулирует проблему следования правилу:

…ни один образ действий не мог бы определяться каким-то правилом, поскольку любой образ действий можно привести в соответствие с этим правилом. …если все можно привести в соответствие с данным правилом, то все может быть приведено и в противоречие с этим правилом… Тем не менее и эта рафинированная форма несовершенна. Дело в том, что когда и сам Витгенштейн, и его интерпретаторы приводят примеры, указывающие на нестабильность правил употребления языковых выражений, то они обычно заходят с прямо противоположной стороны.

Витгенштейн Л. Философские исследования. С. 163.

Чаще всего, как мы это увидим в дальнейшем, обсуждаются случаи, в которых не демонстрируются разные образы действий (употреблений), подпадающие под какое-либо одно правило, а, напротив, приводится пример какого-либо конкретного употребления языкового выражения, которое можно привести в соответствие с различными правилами употребления. И такая своеобразная инверсия проблемы не случайна.

Если бы мы говорили, как это неудачно делает Витгенштейн в вышеприведенной формулировке, о некоем правиле, под которое подпадают различные образы действий, то само это правило выглядело бы как некая статичная, четко оформленная сущность, а вся неопределенность относилась бы ко множественности конкретных действий. Тогда как на деле проблема в обратном. Имеется вполне ясно фиксируемое конкретное действие (употребление), проблема состоит в том, что мы не способны однозначно соотнести его с каким-либо одним единственным правилом в виду принципиальной недоопределенности самого этого правила. Отсюда и возникает ситуация, что одно конкретное употребление языкового выражения может подпадать сразу под множество правил употре-бления.

Исходя из сказанного, заметим, что наиболее приемлемой формулировкой проблемы следования правилу, на наш взгляд, являлось бы своего рода ‘зеркальное отражение’ тезиса, высказанного Витгенштейном: ни один образ действий не мог бы определяться каким либо правилом, поскольку любое правило можно привести в соответствие с данным образом действий.

Несмотря на противостояние со стороны большинства витгенштейноведов, мы именуем тезис о следовании правилу, сформулированный в §201, скептическим. На наш взгляд, для того чтобы сделать это, имеется одно очень простое основание, принятие которого даст возможность оставить на время в стороне спор о наличии/отсутствии скептицизма в поздней философии Витгенштейна.

Этим основанием выступает здравый смысл. Возможно, витгенштейноведы и правы, что автор ‘Философских исследований’ никогда не расценивал свою позицию как скептическую, скорее, он специфическим образом понимал работу языка, но если все же оттолкнуться от здравого смысла, от того нерефлексивного понимания, которое коренится в обыденном словоупотреблении, то витгенштейновский тезис, действительно, прозвучит как тезис сомнения в правильности такого понимания. Никто не будет отрицать, что с точки зрения здравого смысла мы уверены в том, что связываем со словами определенные значения, что употребляем языковые выражения с сознанием того, что, по крайней мере, мы сами отдаем себе отчет в том, что имеем в виду, что мы способны удерживать в уме определенное правило употребления этого выражения, вызывающее в нас предрасположенность использовать его в той или иной коммуникативной ситуации. Так вот если в тезисе Витгенштейна утверждается, что это не так, что стабильность правила и значения является лишь иллюзией, то, очевидно, что австрийский философ предстает как сомневающийся, как высказывающий скепсис по отношению к позиции здравого смысла.

Что заставляет Витгенштейна продуцировать такой тезис? Каковы его аргументы? Более подробно мы рассмотрим этот вопрос на примере крипкевской интерпретации скептической проблемы относительно следования правилу. В общих же чертах линия аргументации достаточно проста – это утверждение необозримости содержания правила в конечном опыте употребления языкового выражения, что приводит к ситуациям неопределенности в вопросах различения правил и подведения конкретного употребления выражения под то ли иное правило.

§201 стал одним из самых знаменитых пассажей позднего Витгенштейна потому, что в нем философ попытался задать четкую формулировку проблемы следования правилу. Однако, если говорить о наиболее выразительных, емких и проницательных примерах, которыми Витгенштейн иллюстрирует данную проблему, то они находятся за пределами данного параграфа. Приведем некоторые из них. Так в § ‘Философских исследований’ имеется следующая иллюстрация, раскрывающая суть проблемы:

Я говорю: ‘Там стоит стул’. А что, если я подхожу к нему, собираясь его взять, а он вдруг исчезает из виду? – ‘Значит, это был не стул, а некая иллюзия’. – Но через две секунды мы снова видим его и можем потрогать его рукой и т.д. – ‘Тогда все-таки это был стул, а обманчивым было его исчезновение’. – Но допустим, что спустя какое-то время он исчезает снова – или же кажется исчезнувшим. Что тут скажешь? Есть ли у тебя готовые правила для подобных случаев, – правила, говорящие, можно ли все еще называть нечто ‘стулом’? Или же мы обходимся при употреблении слова ‘стул’ без них?;

и должны говорить, что, по сути, не связываем с этим словом никакого значения, так как не располагаем правилами всех его возможных применений? ‘Заметки по основаниям математики’ сразу начинаются с одного из самых обсуждаемых витгенштейновских примеров, относящихся к вопросу о правилах:

Откуда я знаю, что при построении числового ряда +2 следует писать ‘20004, 20006’, а не ‘20004, 20008’? Но наиболее подробное рассмотрение проблемы следования правилу было осуществлено, как уже говорилось, только в VI части ‘Заметок’, где можно обнаружить как краткие, афористичные пассажи, достойные стать эпиграфом к любому исследованию по данной проблематике:

Если одна из двух шимпанзе однажды нацарапала на земле фигуру --, а другая затем ряд ---- и т.д., то первая могла и не задавать правило, а другая могла и не следовать ему… так и более объемные, акцентирующие внимание на различных аспектах проблемы. Например, в §2 VI части ‘Заметок’ Витгенштейн указывает на специфическую грамматическую трансформацию в языке математики, в которой происходит скачок с временного смысла употребляемых глаголов, указывающих на процессуальность опыта, на вневременной, в котором данные языковые выражения приобретают универсалистское значение:

Как ты проверяешь тему контрапунктного свойства? Ты преобразуешь её в соответствии с этим правилом, ты объединяешь её так-то и так-то с другим правилом;



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.