авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«ВВЕДЕНИЕ Ошибочно говорить, что есть что-то, что представляет собой ...»

-- [ Страница 2 ] --

и тому подобное. Так ты получаешь определенный результат. Ты получаешь его, как получил бы посредством эксперимента. Быть может то, что ты делаешь, даже и является экспериментом. Слово ‘получаешь’ используется здесь с учётом времени;

ты получил этот результат в три часа.

– В математическом предложении, которое я формулирую затем, глагол (‘получает’, ‘составляет’ и т.д.) употребляется вневременно4.

Витгенштейн Л. Философские исследования. С. 117.

Витгенштейн Л. Философские работы. М.: Гнозис, 1994. Ч. II. С. 4.

Витгенштейн Л. Заметки по основаниям математики. Разд. VI // Эпистемология и философия науки, 2007. №2, т. XII. C. 237.

Там же. С. 220.

В §44 речь заходит о метафоричности самого выражения ‘следование правилу’. Автор утверждает, что, по сути, в обыденной речи мы не используем его буквально, что следование, повиновение правилу есть лишь метафора, иллюзия, возникающая в языке:

Но разве нас не направляет правило? И как может оно направлять нас, ведь его выражение всё равно может быть интерпретировано нами и так, и по другому? То есть ведь всё равно ему соответствуют различные регулярности. Мы склонны сказать, что выражение правила направляет нас.

Значит, мы склонны употреблять эту метафору1.

Наконец, для иллюстрации проблемы Витгенштейн использует выразительные мысленные эксперименты, которые, кстати, затем стали широко употребимы и среди его интерпретаторов. §34 ‘Заметок’ акцентирует внимание на конечности опыта следования правилу и возникающих в связи с этим затруднениях. Забегая вперед, можно упомянуть, что этот пример оказывается очень созвучным с главной линией аргументации С. Крипке:

Вообразим, что некий бог в одно мгновение сотворил страну посреди пустыни, которая существует в течение двух минут и является точным отображением части Англии со всем тем, что там происходит в течение двух минут. Все люди, так же как люди в Англии, заняты различными делами. Дети находятся в школе. Некоторые люди занимаются математикой. Теперь рассмотрим деятельность каких-нибудь из этих людей на протяжении этих двух минут. Один из этих людей делает в точности то, что делает математик в Англии, который как раз осуществляет некое вычисление. – Должны ли мы сказать, что вычисляет и этот двухминутный человек? Разве мы не можем, например, вообразить то, что предшествует и следует за этими двумя минутами, таким, которое заставило бы нас называть эти процессы совершенно различными? § 4. Слабая и сильная трактовки скептического тезиса.

М. Даммит: был ли Витгенштейн конвенционалистом?

Вряд ли кто-то решит оспорить суждение, что в привычном, широко распространенном понимании теория значения позднего Витгенштейна трактуется как конвенционализм. Считается, что автор ‘Философских Витгенштейн Л. Заметки по основаниям математики. С. 238.

Там же. С. 233.

исследований’ осуществил критику классического объективистского подхода к рассмотрению семантических вопросов, в котором под значением языкового выражения понималась некая стабильная, независимая от конкретных агентов речи сущность. Витгенштейн показал эфемерность такого образования и в противовес критикуемой позиции прочно увязал значение с той или иной локальной коммуникативной средой, в которой употребляется выражение языка.

Факторами, влияющими на изменение оттенков значений в коммуникативной среде, является вся совокупность исторических, психологических, социокультурных элементов, которые и составляют своеобразие того или иного локального лингвистического сообщества.

Если же теперь этот тезис, сформулированный в рамках вопросов семантики, поместить в более общий контекст аналитической философии, в которой лингвистический опыт трактуется как фундаментальный пласт познания вообще, задающий границу познаваемого/непознаваемого, то данная теория значения предстанет как пример новой онтоэпистемологической позиции, утверждающей равноправное существование различных, не сводимых друг к другу онтологий и отсутствие единого основания познания. Именно в этом ключе трактуются наиболее распространенные в широких слоях западного интеллектуального сообщества (не только философского) понятия позднего Витгенштейна ‘языковая игра’ и ‘форма жизни’.

Однако некоторые из интерпретаторов – и мы разделяем их позицию – настаивают на том, что подобное понимание поздних витгенштейновских взглядов является слишком поверхностным, вульгарным. По их мнению основная мысль автора новой теории значения более глубока и радикальна. Она не сводится к тому достаточно тривиальному тезису ортодоксального конвенционализма, гласящему, что, скажем, слово ‘кот’ не имеет раз и навсегда данного, с неба упавшего значения, и что значение этого слова задается в том или ином лингвистическом сообществе, которое свободно в выборе семантики, то есть гипотетически вполне можно представить себе сообщества, в одном из которых ‘кот’ означает кот, а в другом кит, а слово ‘кит’ – наоборот. Тем не менее, как справедливо замечает Крипке, некоторые витгенштейновские пассажи сами провоцируют к заданию такой упрощенной интерпретации:

Однако в контексте Витгенштейн затеняет свой глубокий парадокс намного более прямолинейным пунктом – что обычно употребления языка не дают точного определения их применения во всех случаях1.

К такому толкованию может подвигнуть, к примеру, §79 ‘Философских исследований’, в котором мы читаем:

Рассмотри следующий пример: Если говорят ‘Моисей не существовал’, это может означать разное: у израильтян при исходе из Египта не было одного вождя или их вождя звали не Моисей или вообще не было человека, совершившего все, что Библия приписывает Моисею, и т.д. и т.п. Вслед за Расселом мы могли бы сказать: имя ‘Моисей’ можно определить с помощью разных описаний. Например, таких: ‘человек, проведший израильтян через пустыню’;

‘человек, живший в такое-то время и в таком то месте и называвшийся тогда Моисеем’, ‘человек, который в младенческом возрасте был вытащен из Нила дочерью фараона’ и т.д. И в зависимости от того, примем ли мы одно или другое определение, предложение ‘Моисей не существовал’ приобретает разный смысл, как и любое иное предложение о Моисее. И если нам говорят ‘N не существовал’, то ведь мы спрашиваем: ‘Что ты имеешь в виду? Не хочешь ли ты сказать, что... или что...?’ и т.д. … Это можно выразить и так: я пользуюсь именем ‘N’ без фиксированного значения2.

или когда в ‘Лекциях по философии математики’ он заявляет:

Знать его (слова. – В.Л.) значение – значит употреблять его тем же самым способом, что и другие люди3.

Данные соображения, в самом деле, могут быть истолкованы как конвенционалистские. Пользоваться именем без фиксированного значения значит употреблять его то так, то этак, имея в виду в одной коммуникативной ситуации одно значение, а в другой – другое. Знать значение слова значит знать то, что под ним подразумевают другие члены сообщества, в котором разыгрывается конкретная языковая игра.

На поводу этих и подобных им пассажей идет и определенная группа интерпретаторов. Например, Н. Малколм, обсуждая один из фрагментов ‘Голубой книги’ пишет:

Крипке С.А. Указ. соч. С. 78.

Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Философские работы. М.: Гнозис, 1994. Ч. I. С. 116.

Wittgenstein’s Lectures on the Foundations of Mathematics, Cambridge 1939 / Ed.

C. Diamond. Ithaca, New York: Cornel Univwrsity Press, 1976. P. 183.

И Витгенштейн предостерегает нас от предположения, что наличествует такая ситуация, как ‘полный набор условий’ для разговора о прогулке человека (BB, p. 114). Это подразумевает, что для предложения ‘Он может пойти погулять’ не существует истинностных условий в общем виде1.

Малколм имеет в виду, что предложение ‘Он может пойти погулять’ в различных коммуникативных контекстах может иметь различные значения, такие как: ‘Он научился ходить’, ‘Он не устал’, ‘Ему разрешили погулять’. Значение предложения будет варьироваться от контекста к контексту, но для какого-то локального, частного коммуникативного акта оно вполне может быть определено.

С точки зрения сильной трактовки скептического тезиса Витгенштейн предстает не только как противник объективизма в отношении значения, но и конвенционализма, ибо конвенционализм, так же как и объективизм, представляет собой одну из форм эссенциализма, а значит, руководствуется августинианским образом языка.

Действительно, как таковая конвенция тоже представляет собой вполне устойчивую сущность в рамках определенного лингвистического сообщества, и агент речи, находящийся в этой коммуникативной среде, при употреблении того или иного выражения языка вполне может удерживать в сознании его четко очерченное, стабильное значение. Если же скептический тезис Витгенштейна призван к тому, чтобы посеять в нас сомнение в любом проявлении августинианского образа мыслей, то мы должны интерпретировать идею нефактичности, несубстанциальности значения более радикально. Речь должна идти не только об отрицании объективного, раз и навсегда данного значения, но и об отрицании относительно стабильного значения-конвенции. С позиции сильной трактовки скептического тезиса агент речи не только не знает всей полноты истинностных условий того или иного предложения, употребляемого в разных контекстах – на чем настаивал Малколм – но и не может определить значения входящих в него выражений даже в одном-единственном, частном случае употребления.

Причем проблема возникает не только (и не столько) на уровне коммуникации – как если бы слушающий никак не мог взять в толк, о чем сообщает ему говорящий (такая характеристика проблемы также является весьма тривиальной) – скорее, сам говорящий, агент речи, произнося выражение языка, не может для самого себя, обращаясь к Malcolm N. Wittgenstein on Language and Rules // Philosophy. 1989. 64. P. 166.

содержанию своего ума, разобраться, в чем состоит значение употребляемого им выражения.

Пристальное внимание общественности к сильной трактовке скептического тезиса привлекла интерпретация С. Крипке. Думается, именно этот факт предельной радикализации проблемы и сделал книгу американского логика столь знаменитой. Но на самом деле некоторые из признанных корифеев аналитической философии ощутили глубину витгенштейновской мысли значительно раньше, лишь не сумев (или не имея намерения) придать своим трактовкам тот стилистический блеск, который можно обнаружить в работе американского логика.

Так А. Айер, еще в 1954 г., т.е. практически сразу после выхода в свет ‘Философских исследований’, обсуждая вопрос об индивидуальном языке и отметая все более или менее тривиальные интерпретации, указывал, что:

В ‘Философских исследованиях’ Витгенштейн идет намного дальше. Он считает, что тот, кто намерен использовать язык индивидуальным образом, не просто не сможет передать его значение другим, но не сможет донести его значение и до себя самого… Но наиболее подробно рассмотрел этот вопрос М. Даммит в 1959 г. – в одной из первых интерпретаций среди аналитиков, посвященной философии математики Витгенштейна2. Здесь Даммит различает два вида конвенционализма, причем тот, который мы обозначили как общеупотребимый, ортодоксальный, оксфордский философ, напротив, называет модифицированным конвенционализмом, имея в виду, что он является недостаточно продуманным, не доведенным до своего логического завершения. Тогда как тот вид конвенционализма, который Даммит приписывает Витгенштейну, он называет полным, законченным. Мы же, принимая во внимание тот факт, что радикально продуманная витгенштейновская позиция все же никак не походит на то, что обычно подразумевают под конвенционализмом, напротив, склонны именовать его специфическим.

Разница, по мысли Даммита, здесь состоит в следующем.

Модифицированный конвенционализм, отталкиваясь от идеи запрета на Цит. по: Ayer A.J. Can There Be a Private Language? // Philosophy of Language. Oxford:

Oxford University Press, 1985. P. 454. Первая публикация: Ayer A.J. Can there be a Private Language? // Proceedings of the Aristotelian Society. 1954. Supp. Vol. 28. P. 63–76.

Dummett M. Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // The Philosophical Review.

1959. Vol. LXVIII. P. 324–348.

постулирование объективных стационарных сущностей, понимает значение как то, что возникает в ситуации интерсубъективной договоренности принимать нечто как нечто в определенной коммуникативной ситуации. Однако, замечает Даммит, в определенный момент, при выведении следствий из принятых конвенций сама констатация этих следствий предстает как признание их объективной необходимости. То есть при построении суждений, согласующихся с конвенционально установленными фундаментальными положениями, конвенциональность как таковая исчезает. Здесь возникает особый вид объективности. Сам конвенциональный каркас предстает как объективно необходимый для всех дальнейших движений внутри него.

Проще говоря, Даммита не устраивает статус когерентной необходимости. В самом деле, это понятие содержит в себе двусмысленность: с одной стороны, здесь утверждается запрет на какой либо разговор об объективности, с другой стороны, то или иное когерентно устанавливаемое положение само приобретает характер объективной сущности. Возникающее здесь затруднение легче всего показать на примере построения аксиоматических систем в математике, руководствующихся когерентной теорией истины. Это и делает Даммит:

В применении к математике этот модифицированный конвенционализм производит такой вид отчета о математической истине, который хорошо знаком нам из сочинений логических позитивистов. Аксиомы математической теории оказываются необходимыми в силу того, что они непосредственно признаются определенными конвенциями, которые мы адаптируем относительно употребления теоретических терминов;

работа математика состоит в том, чтобы открывать более или менее удаленные следствия адаптированных нами конвенций, выводы, которые представлены в теоремах. Если теперь спросить, каков статус логических принципов, в соответствии с которыми мы переходим от аксиом к теоремам, то ответ будет состоять в том, что принятие этих принципов вновь представляет собой выражение адаптации лингвистических конвенций, в этом случае конвенций об употреблении ‘если’, ‘все’ и т.д. Этот отчет является всецело поверхностным и не рассматривает достоинства конвенционализма, так как он оставляет непроясненным статус утверждения, что определенные конвенции имеют определенные следствия. Кажется, если мы примем конвенции, учрежденные посредством аксиом, вместе с теми, которые учреждены посредством принципов вывода, тогда мы должны остаться верными тому способу рассуждения, который принят в теореме;

и эта необходимость должна быть навязана нам, когда мы встречаемся с ней.

Сама по себе она не может больше выражать принятие конвенции;

этот отчет не оставляет пространства для какой-либо дальнейшей конвенции1.

В противовес этой позиции полный или законченный конвенционализм, с точки зрения Даммита, не должен трактовать аксиому или правило вывода как однажды установленное по договоренности, но теперь принимаемое как стационарно объективное положение в рамках этого установления. Скорее, акт конвенционализации аксиомы следует воспроизводить вновь и вновь, на каждом шаге построения системы. В отношении вопросов семантики законченный конвенционализм должен трактовать значение выражения в качестве чего-то радикально дискретного, возникающего не в результате однажды принятой договоренности внутри лингвистической группы, а в результате согласия в многократно повторяющихся, но всякий раз предельно конкретных, единичных коммуникативных актах. В таком понимании значение предстает как некое ‘пульсирующее’ образование, возникающее в буквальном смысле в акте коммуникации и не допускающее по отношению к себе никаких объективистских субстантиваций. Вот именно такой законченный конвенционализм и демонстрирует, с точки зрения М. Даммита, теория значения позднего Витгенштейна.

Проницательность Даммита достойна восхищения. И все же нам представляется, что и он сам, предъявляя претензии ортодоксальному конвенционализму в непродуманности данной позиции, интерпретировал Витгенштейна недостаточно радикально. Как уже было сказано выше, сильная трактовка скептического тезиса относительно следования правилу состоит в том, что факт значения отрицается вовсе. Агент речи в своем субъективном опыте не способен обнаружить то, что можно было бы назвать значением выражения даже в предельно конкретной, единичной ситуации употребления языка. Максимум, что здесь может возникнуть – это иллюзия значения, поддерживаемая коммуникативной средой. Таким образом, сильная трактовка скептического тезиса должна, как кажется, отрицать не только ортодоксальный, но и тот специфический конвенционализм, суть которого изложил оксфордский аналитик.

Цит. по: Dummett M. Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // Dummett M. Truth and Other Enigmas. London: Routlege, 1978. P. 170. Первое издание: Dummett M.

Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // The Philosophical Review. 1959. Vol. LXVIII. P.

324–348.

Среди современных интерпретаторов, помимо Крипке, радикализм витгенштейновской мысли признают Г. Бейкер и П. Хакер. Правда, со свойственным им критическим запалом они полагают, что ни Крипке, ориентирующийся на семантику условий утверждаемости, ни Даммит, у которого американский логик заимствовал различие семантик условий истинности и условий утверждаемости, этого витгенштейновского радикализма как раз не постигают. Критика понятия условий утверждаемости в исполнении Бейкера и Хакера1 сводится к тому, что семантика, трактующая значение как то, что определяется условиями утверждаемости выражения в лингвистическом сообществе, не способна избежать платонизма, ибо это интерсубъективно задаваемое значение все равно будет трактоваться как некая универсальная сущность, связь языкового выражения с которой сохраняет, как и в ортодоксальной номинативистской парадигме, характер внешнего отношения. В противовес этому Бейкер и Хакер вводят понятие внутреннего отношения между значением и употреблением выражения, между правилом употребления и его применением. Данное понятие, по мнению этих оксфордских витгенштейноведов, призвано раскрыть всю специфику витгенштейновской мысли, которая заключается в том, что значение выражения оказывается неотделимым от его конкретного употребления, оно ‘вспыхивает’ только в самом коммуникативном акте и ‘гаснет’ за его пределами. Содержание правила употребления уясняется только в конкретной ситуации применения выражения в соответствии с этим правилом и оказывается неотделимым от этого применения.

Не нужно прилагать каких-либо интерпретативных сверхусилий, чтобы заметить, что, нападая на даммитовское различение семантик условий истинности и условий утверждаемости и критикуя понятие условий утверждаемости, Бейкер и Хакер, по сути, воспроизводят тот мыслительный ход, который как раз и сделал Даммит в 1959 г., различив два вида конвенционализма. Нет сомнений, что Даммит осознавал глубину витгенштейновской мысли и не вкладывал в понятие условий утверждаемости того тривиального содержания, которое приписывают ему Бейкер и Хакер. И если интерпретацию Крипке, как мы сказали выше, можно назвать даже еще более радикальной, нежели даммитовскую, то, очевидно, стрелы критики оксфордских витгенштейноведов не должны коснуться и его.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Scepticism, Rules and Language. Oxford: Blackwell, 1984.

Другое дело, что критика Бейкера и Хакера позволяет осознать, насколько двусмысленным оказывается понятие условий утверждаемости, и вину за это, действительно, должен взять на себя и Даммит, который не осуществил в надлежащей акцентированной форме проекции различения видов конвенционализма на различение аспектов интерпретации понятия условий утверждаемости. На наш взгляд, понятие условий утверждаемости может быть понято даже не двояко, а трояко. Во-первых, это та тривиальная трактовка, которая будет соответствовать позиции ортодоксального – в нашей терминологии – конвенционализма. С данной точки зрения, условия утверждаемости выражения будут фиксировать стабильную интерсубъективную сущность в качестве его значения, однажды принятую в сообществе в виде конвенции. Во-вторых, это трактовка с позиции специфического конвенционализма. Здесь под условиями утверждаемости будет пониматься предельно конкретный коммуникативный акт, в котором будет ‘вспыхивать’ значение. За пределами этого акта значение снова исчезает. В новом коммуникативном акте будет формироваться новое значение и т.д. Таким образом, удастся избежать нежелательной субстантивации, ведущей к платонизму. Наконец, в-третьих, это наиболее радикальная трактовка, которая настаивает на том, что, по сути, нет такой вещи, такого факта, как значение, и его невозможно обнаружить ни в качестве установления стабильной, долговременной конвенции, ни в качестве установления ‘пульсирующей’, моментальной конвенции. Скорее, условия утверждаемости будут определять то, что можно было бы назвать иллюзией значения, они будут лишь создавать впечатление наличия значения.

Отсюда нам вполне обоснованным видится вывод о том, что теорию значения позднего Витгенштейна, в противовес интерпретации Г.

Бейкера и П. Хакера, все же можно трактовать как позиционирующую семантику условий утверждаемости, правда, с соответствующими оговорками, относящимися к прояснению смысла данного понятия.

Оставляя в стороне, на данный момент, споры относительно правомерности второй или третьей из вышеуказанных позиций, мы, на основе признаний большинства наиболее крупных интерпретаторов творчества австрийского мыслителя, можем констатировать то, что, по крайней мере, ортодоксальным конвенционалистом Витгенштейн все же никогда не был, и наиболее распространенная в широких околофилософских кругах интеллектуалов интерпретация его ‘Философских исследований’ является слишком упрощенной и, по сути, неверной.

Раз так, то поиск решения проблемы следования правилу приобретает еще большую актуальность, ибо скептический тезис относительно возможности употребления выражений в соответствии с четко фиксированными правилами ставит под сомнение не только объективистскую эпистемологию, но и широко распространенную в ХХ в. парадигму не сводимых друг к другу локальных культурно исторических образований, формирующихся на основе определенных конвенций. Если мы не сможем найти приемлемого решения проблемы следования правилу, то …станет крайне проблематичным принцип относительного постоянства значения в рамках ‘игровых’ контекстов1.

§ 5. Постановка проблемы следования правилу в интерпретации С. Крипке Скептический тезис §201 ставит под сомнение то, что мы употребляем выражения языка, подразумевая под ними четкие, стабильные значения. Очевидно, что скандальная дерзость этого тезиса с наибольшей силой должна была проявиться при обсуждении тех областей лингвистической практики, которые всегда претендовали на статус максимально строгого, однозначного употребления языка. В связи с этим не вызывает удивления тот факт, что при формулировке проблемы следования правилу в качестве одной из приоритетных областей рассмотрения Крипке считает язык математики:

Есть две области, в которых сила как парадокса, так и его решения, вероятнее всего, должна быть проигнорирована, и в отношении которых основной подход Витгенштейна более всего кажется невероятным. Одна такая область – это понятие математического правила, типа правила сложения. Другая – это обсуждение нашего собственного внутреннего опыта, ощущений и других внутренних состояний2.

Грязнов А.Ф. ‘Скептический парадокс’ и пути его преодоления // Вопросы философии. 1989. № 12. С. 141.

Крипке С.А. Указ. соч. С. 11.

В этом отношении философия математики, частью которой является обсуждение вопросов значения математических выражений, оказывается своего рода формальной эпистемологией в том смысле, что, если удастся высказать скепсис по отношению к данной области словоупотребления, то сомнение автоматически будет распространяться и по отношению к другим, менее строгим областям лингвистической практики. Поскольку же лингвистический опыт является основополагающим для процесса познания, постольку вопрос о стабильности языковых значений в математике оказывается формальным вопросом о границах человеческого познания вообще.

Сомнение в необходимом характере истинности математических суждений будет означать сомнение в возможности достижения необходимого знания как такового. Именно этот изначальный эпистемологический интерес К. Райт фиксирует в качестве главного движущего мотива исследований по философии математики и у самого Витгенштейна:

Размышления позднего Витгенштейна о математике были нацелены на основание двух фундаментальных философских вопросов, к которым математика восходит: несомненная необходимость математических истин и природа нашего очевидного познания этих истин1.

Следуя данной логике рассуждения, Крипке ставит проблему так: какое значение имеет математический знак ‘+’? Ответ очевиден: значением ‘+’ является плюс – арифметическая операция сложения. Сама эта операция представляет собой правило обращения с арифметическими предметами – числами или же с количественными характеристиками любых материальных или идеальных предметов. Если попытаться задать это правило наглядно, на обыденном уровне, для человека, не искушенного в математической терминологии, то оно может быть сформулировано таким незатейливым образом: возьми две корзины с яблоками, пересчитай их в соответствии с десятичной системой счисления для натурального ряда чисел, затем высыпь содержимое обеих корзин в третью корзину и снова пересчитай;

если, например, содержимое каждой из корзин равняется соответственно 68 и 57, очевидно, результатом выполнения операции сложения будет число 125.

Однако в качестве мысленного эксперимента можно предположить следующую ситуацию: складывающий 68 и 57 выдает ответ 5. Мы, Wright C. Wittgenstein on the Foundations of Mathematics. Cambridge: Harvard University Press, 1980. P. VIII.

конечно, можем тут же обвинить его в нарушении правила, в его неспособности усвоить элементарную арифметическую операцию. Но можем предположить и другое. И здесь Крипке вводит рассуждение своеобразные дефект-правила, придавшие его интерпретации тот стилистический блеск, который пленил многих читателей его работы. Сам Крипке не пользуется термином ‘дефект-правило’, но его можно обнаружить у С. Блэкберна1, который нашел, как нам представляется, удачное обозначение для этих специфических воображаемых сущностей.

Крипке спрашивает: что если складывающий при выполнении операции соотносил знак ‘+’ с другим правилом, скажем, квус? Правило квуса (квожения) может быть сформулировано следующим образом. При пересчете яблок в третьей корзине поступай так, как гласит правило сложения, но в том случае, когда количество яблок в первой и второй корзинах достигнет 68 и 57 соответственно, всегда выдавай ответ 5.

Правильное арифметическое действие, выполненное в соответствии с операцией квус, будет таким: 68+57=5. С использованием формального способа записи различие между операциями сложения и квожения принимают у Крипке следующий вид:

x у = х + у, если х и у 57, но x у = 5 в других случаях2, где ‘’ означает квус. В итоге скептическая проблема будет состоять в следующем. Мы не можем считать результат 68+57=5 однозначно неправильным, ибо из нашего предыдущего опыта употребления знака ‘+’ – допустим, когда мы складывали 5+5 и получали 10 – не следует с необходимостью, что мы подразумевали под ‘+’ плюс, т.е.

использовали операцию сложения. При обращении со знаком в каждой новой ситуации его употребления мы не можем опереться на свой предыдущий опыт. Предыдущий опыт употребления данного знака будет допускать различные интерпретации значения в настоящем. Раз так, то в настоящем мы оказываемся в ситуации неопределенности при попытке отдать себе отчет о тех значениях знаков, которые мы используем. Мы не знаем, какому правилу следуем, употребляя какое либо выражение языка в конкретной коммуникативной ситуации, или, как выразительно замечает Крипке:

Blackburn S. The Individual Strikes Back // Synthese. 1984. 58. P. 281–301.

Крипке С.А. Указ. соч. С. 15.

…мы достигаем уровня, где действуем без какой-либо причины, с точки зрения которой мы можем оправдать наше действие. Мы действуем решительно, но слепо1.

Радикальность крипкевской постановки проблемы, как уже было замечено в предыдущем параграфе, является более внушительной, нежели скептические заявления ортодоксального конвенционализма, отрицающего объективное значение, и специфического конвенционализма, по типу Даммита, отрицающего стабильное интерсубъективное значение. Крипке настаивает на том, что значение вообще не обнаруживается в качестве какого бы то ни было, пусть даже и кратковременного, фактического образования в моем сознании:

…каким бы ни было ‘всматривание в моё сознание’, скептик утверждает, что даже если бы это делал Бог, то и он всё равно не мог бы определить, что под ‘плюс’ я подразумеваю сложение2.

Х. Патнем, обсуждая аргументацию Крипке, вышел за пределы частного крипкевского примера и представил формальную запись проблемы следования правилу для языка математики в общем виде:

a квусn b = a + b если a, b n a квусn b = 5 в других случаях3.

При этом Патнем хорошо подчеркнул уходящую в бесконечность непреодолимость крипкевской проблемы. Если даже нам покажется, что мы в состоянии разобраться со значением ‘+’, то сделаем мы это при помощи других терминов, в отношении которых также возникнет скептический вопрос об их значении:

И все же, если она (Патнем рассматривает некую воображаемую Джоан, занимающуюся вычислениями. – В.Л.) хороший математик, то разве не могли бы мы ее спросить ‘Существует ли число N, такое, что a ‘плюс’ b = всякий раз, когда или a, или b N?’ Если Джоан отвечает ‘Нет’, разве это не показывает, что, что бы Джоан ни подразумевала под ‘плюсом’, она не подразумевает квусn для какого бы то ни было n? Здесь мы сталкиваемся с поистине продуманным ходом в аргументе Крипке. Джоан, говорит нам Крипке, могла бы не только понимать ‘плюс’ другим, отличным от нас, образом;

она могла бы понимать многие слова по-другому, но таким Там же. С. 83.

Там же. С. 20.

Putnam H. On Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // Proceedings of Aristotelian Society. 1996. Supp. Vol. 70. P. 253.

образом, что она говорит именно так, как и мы, во всех реальных обстоятельствах1.

Возможно, кому-то покажется, что рассмотрение языка математики в качестве примера представляет проблему на слишком абстрактном, теоретическом уровне, который не затрагивает практику обыденного словоупотребления. Чтобы развеять это обманчивое впечатление, интерпретаторы Крипке демонстрируют проблему следования правилу не только на примере тех абстракций, коими являются арифметические операции, но и на примере обыденных употреблений языковых выражений, отсылающих к предметам, данным в чувственном восприятии. Так, Хин Шин Ли приводит в пример следующий гипотетический диалог скептика с его критиком (сопротивляться скептику берется сам автор статьи):

С: Давай проведем простой эксперимент. (Он показал мне фото какой то деревянной конструкции, состоящей из прямоугольной доски и четырех опор, по высоте не выше щиколотки). Это ‘стол’?

Я: (Я никогда не видел раньше таких вещей. Мой прошлый опыт не имеет таких фактов, которые бы предоставили ориентир для моего нового употребления. Так или иначе, я все же пытаюсь следовать своему прошлому употреблению). Это скамья, а не стол.

С: Твое понятие ‘стол’ может оказаться ‘цтолом’. ‘Цтол’ исключает японский стол, на фотографии показан ‘tzukue’2.

Приведем на основании этого примера собственное рассуждение. В своем сознании я схватываю определенное мыслительное образование в качестве значения слова ‘стол’. Его содержание раскрывается в дефиниции: стол – это плоская горизонтальная поверхность, закрепленная на опорах, высотой примерно вполовину человеческого роста, предназначение которой состоит в создании надлежащего комфорта при приеме пищи. Допустим далее, что я фиксирую в сознании еще одно мыслительное образование – значение слова ‘цтол’.

Его дефиниция такова: цтол – это плоская горизонтальная поверхность, закрепленная на опорах, предназначение которой состоит в создании надлежащего комфорта при приеме пищи. Спрашивается, какое из этих двух значений я подразумеваю в случае конкретного употребления слова ‘стол’? Что обозначает слово ‘стол’ – стол или цтол? Если Ibid. P. 253–254.

Lui Xin Shenn. Kripkenstein: Rule and Indeterminacy // Proceedings of the Twentieth World Congress of Philosophy. Boston, Massachusetts U.S.A. 10–15 August 1998.

[Электронный ресурс] – Режим доступа: http://www.bu.edu/wcp/Papers/Lang/LangLiu1.htm, свободный.

представить себе ситуацию, что мой прошлый конечный опыт познания ограничивался только созерцанием предметов указанной конфигурации высотой примерно вполовину человеческого роста, то я смогу констатировать, что мое прошлое употребление слова ‘стол’ соответствовало сразу двум значениям. Стол и цтол были до сих пор не различимы. Однажды я оказываюсь в Японии, знакомясь с традициями и бытом людей этой страны. Когда я вижу тот предмет, который является центральным в процессе трапезы в японской семье, я отказываюсь его именовать по-русски ‘столом’, ибо по виду он совсем не похож на те предметы, на которые я привык указывать, употребляя это слово. В этот момент возникает скептик и спрашивает меня: “Ты уверен, что не совершаешь ошибки, что следуешь именно тому правилу употребления данного термина, которым ты руководствовался раньше?” Если я отвечу утвердительно, скептик продолжит: “Твоя уверенность основана, во первых, на том, что в прошлом ты отчетливо понимал, в каком значении ты употреблял данный термин, и, во-вторых, на том, что сейчас ты отдаешь себе отчет, что употребляешь данный термин в том же значении, что и раньше. Тем не менее на основании данных выше дефиниций можно утверждать, что в прошлом опыте употребления данного слова ему соответствовало, по крайней мере, два значения – стол и цтол. Почему ты теперь уверен в том, что употребляешь слово ‘стол’ в значении стол, а не цтол? Ничто из твоего предыдущего опыта не запрещает предположить обратное. Но как только ты сделаешь это, как только предположишь, что слово ‘стол’ обозначало в прошлом цтол, тут же твое нынешнее употребление данного слова по отношению к центральному атрибуту японской трапезы перестанет квалифицироваться как ошибка. Ты должен будешь признать, что употребляешь сейчас данный термин вполне корректно, в соответствии со своим предыдущим языковым опытом”.

Данный пример не является единственным. Интерпретаторы Крипке вдоволь поупражнялись в постановке обсуждаемой проблемы для различных ситуаций опыта. Одними из наиболее популярных оказались гипотетические описания так называемого ‘опыта Робинзона’. Это связано с тезисом о невозможности индивидуального языка, на котором мы остановимся подробно в дальнейшем. Тем не менее, нельзя не увидеть того, что данные описания вновь и вновь ставят одну и ту же проблему – проблему следования правилу.

Г. Джиллет1 предлагает обсудить следующую ситуацию. Племя туземцев для создания запасов, обеспечивающих их жизнедеятельность, использовала посуду – глиняные горшки, в которые складывались добытые во время собирательства продукты. Для того чтобы различать продукты по их функциональной принадлежности – допустим, чтобы отличать съедобные плоды от ядовитых, употребляемых в качестве начинки наконечников стрел, – туземцы использовали цветовые обозначения. Красная полоска на горшке означала, что в нем находятся фрукты и т.д. Допустим далее, что в какой-то момент времени все соплеменники, кроме одного, неожиданно заболели дальтонизмом – они перестали различать цвета полосок-знаков. Это дополнительное условие мы, развивая гипотезу Джиллета, вводим затем, чтобы исключить возможность интерсубъективной корреляции дальнейших действий единственного здорового соплеменника. Проголодавшись, оставшийся здоровым ‘Робинзон’ тянется к горшку с красной полоской, и вот здесь неожиданно появляется скептик, который задает ему вопрос.

С к е п т и к: Почему ты уверен в том, что в данном горшке находятся съедобные фрукты, вдруг туда помещены ядовитые плоды?

Р о б и н з о н: Ранее нами было установлено, что красная полоса на горшке есть знак того, что в него помещены съедобные фрукты.

С к е п т и к: Почему ты уверен в том, что красная полоска на горшке имеет в качестве своего значения то, что содержимым горшка оказывается фрукт? Из того, как ты употреблял данный знак ранее, не следует, что его значение именно таково. Возможно, твои соплеменники изначально полагали за красной полоской на горшке значение – фруктояд. Это значит, что до определенного времени туда складывались фрукты, а с сегодняшнего дня – опасные для жизни плоды. Ты сам-то уверен в том, что употреблял ранее знак ‘красный’ в значении фрукт?

Ведь ты же подтверждал из раза в раз правильность своего употребления знака ‘красный’ на практике – ты просовывал руку в горшок и сначала помещал, а потом, спустя некоторое время, вынимал оттуда фрукт. Но дело в том, что теоретически ты никак не сможешь обосновать, что во время исполнения этих действий знак ‘красный’ имел в качестве своего значения именно фрукт, а не фруктояд, ибо в данных конкретных действиях эти два на самом деле разных значения знака были неразличимы. Попытайся доказать сейчас, без обращения к Gillett G. Humpty Dumpty and the Night of the Triffids: Individualism and Rule Following // Synthese. 1995. Vol. 105, № 2, November. P. 191–206.

интерсубъективной корреляции со своими соплеменниками, что ты сам имел в виду одно значение, а не другое. Проблема состоит в том, что если ты сам сегодняшним утром поместил в горшок с красной полоской ядовитый плод, то это действие невозможно интерпретировать как некорректное по отношению к твоему прошлому опыту.

В итоге, скептик может логически принудить туземца – если тот, конечно, окажется способным воспринять логическую аргументацию и быть последовательным в своих умозаключениях – к тому, чтобы последний никогда больше не притрагивался к горшку с красной по-лоской.

К вышесказанному остается добавить лишь то, что проблема следования правилу оказывается индифферентной по отношению к широко употребимому в аналитической философии различению между так называемыми атомарным и молекулярным уровнями семантического анализа. Если, скажем, для Фреге или раннего Витгенштейна было принципиально важным подчеркивать то, что элементарной единицей языка следует считать не слово, а предложение, то по отношению к рассматриваемой в настоящем исследовании проблеме это различение является несущественным. Скептический тезис о стабильности значения слова легко переводится в скептический тезис относительно смысла предложения, который должен фиксировать его условия истинности. Так, сам Крипке часто переходит от атомарного уровня анализа, на котором ставит вопрос о значении знака ‘+’, к молекулярному, на котором он обсуждает истинностные условия таких предложений, как “Джонс подразумевает под ‘+’ плюс”. Усомниться в существовании значения знака ‘+’ значит, на молекулярном уровне, усомниться в существовании истинностных условий предложения “Джонс подразумевает под ‘+’ плюс”.

§ 6. Почему скептический тезис о следовании правилу называется парадоксом?

Еще раз обратимся к §201 ‘Философских исследований’. Он начинается словами: “Наш парадокс был таким…”. И далее следует рассуждение, заканчивающееся выводом о том, что какое-либо конкретное употребление языкового выражения невозможно связать с определенным правилом. Однако, по сути, это не парадокс, это именно скептический тезис: значение не есть факт, то или иное выражение языка не обладает в качестве значения чем-то таким, что содержало бы определенность своего распознавания в будущем, таким, что содержало бы в себе правило, в соответствии с которым в будущем можно было бы знать наверняка, что данное языковое выражение мы связываем именно с тем значением-фактом, что и ранее. Парадокс же должен представлять собой наличие двух противоречащих друг другу высказываний, каждое из которых претендует на истинность.

Почему же Витгенштейн здесь все же заговаривает о парадоксе?

Является ли употребление им в данном пассаже этого термина лишь досадным недоразумением, некоторой небрежностью в использовании терминологии?

Интересно, что и С. Крипке, осуществивший обстоятельный разбор витгенштейновского текста, не обращает внимания на определенную проблематичность этого момента. Он также, вслед за автором ‘Философских исследований’, называет скептический тезис парадоксом1, просто принимаясь за его изложение и анализ и не проясняя при этом, почему ту проблему, которую он называет парадоксом, следует считать парадоксом.

Ситуация запутывается еще больше, когда Крипке, стремясь провести параллели между Витгенштейном и Юмом, указывает на то, что впервые термин ‘скептический парадокс’ употребил шотландский философ еще в XVIII в. Во введении к своей работе Крипке пишет:

Известная проблема, или в терминологии Юма ‘скептический парадокс’, касается понятия правила2.

В данных историко-философских штудиях американский логик ведет себя достаточно небрежно. Все же Юм никогда не использовал именно такой термин – ‘скептический парадокс’. Лишь однажды на страницах ‘Трактата о человеческой природе’ он употребляет термин ‘парадокс’ во множественном числе, имея в виду, в частности, свою скептическую проблему относительно каузальных связей:

Я сознаю, что из всех парадоксов, которые я уже имел и буду иметь случай высказать в своем трактате, настоящий самый сильный… Но даже если признать, что, пусть не дословно, но по сути, Крипке прав (ведь Юм называет свое рассуждение о каузальности скептическим, и если он именует его парадоксом, то вполне можно объединить эти два термина за Юма), то тогда точно такой же вопрос, который мы ставили по отношению к Витгенштейну, можно задать и Юму. Почему Юм Крипке С.А. Указ. соч. С. 7.

Там же. С. 11.

Юм Д. Трактат о человеческой природе // Юм. Д. Соч.: В 2 т. М., 1996. Т. 1. С. 219.

называет свою проблему каузальных связей парадоксом? Где здесь, собственно, парадокс?

Удивительным образом, совершенно независимо друг от друга, и Юм, и Витгенштейн, во-первых, выдвигают похожие скептические тезисы, во вторых, используют по отношению к ним термин ‘парадокс’, и в-третьих, делают это, по сути, некорректно. Крипке идет на поводу у обоих.

Мы оставим профессиональным историкам новоевропейской философии вопрос о причинах употребления термина ‘парадокс’ Юмом и обратим более пристальное внимание на Витгенштейна. Весьма примечательным в рамках обсуждения данной темы является замечание оксфордских витгенштейноведов Г. Бейкера и П. Хакера, осуществивших скрупулезный анализ всех рукописных неопубликованных текстов австрийского мыслителя:

Дальнейший свет на этот вопрос проливает непосредственно предшествующий рукописный текст, MS 129 (с. 119 и далее), который писался с 17 августа 1944 г. … В этом пункте в MS 129 (с. 119) мы имеем то, что сейчас содержится в §201 (‘Наш парадокс был таким…’), который первоначально начинался с ‘Я нашёл для себя затруднительным, что, казалось…’, с предложения, которое он потом перечеркнул и заменил на ‘Наш парадокс был таким’1.

Данный пассаж показывает, что и сам Витгенштейн первоначально расценивал проблему, сформулированную им, именно как затруднение, открывающее путь для скептического сомнения, как скептический тезис, но не как парадокс. Какие мотивы смогли побудить его изменить первоначальный текст?

Если Крипке в этом моменте своей работы нерефлексивно повторяет витгенштейновскую терминологию и не отдает себе отчета в ее использовании, то, естественно, подобный вопрос можно поставить и относительно его исследования. И он не замедлил появиться в среде интерпретаторов крипкевской книги. Так, Штефан Шиффер в своей монографии пишет:

Обычно, когда мы имеем философский парадокс, он может быть сформулирован как множество взаимопротиворечащих пропозиций, каждая из которых выглядит, или может быть представлена, как вполне правдоподобная, если обращать внимание только на нее одну. Тогда разрешается парадокс посредством разыскания тех пропозиций, которые Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 37–39.

должны быть отвергнуты. Может ли парадокс Крипкенштейна быть сформулирован в таком формате? Поставив этот вопрос, Шиффер пытается увидеть в крипкевском изложении проблемы следования правилу основания для того, чтобы именовать эту проблему парадоксом:

1) Клемм подразумевает под ‘плюс’ сложение, нежели квожение.

2) Но ничто из биографии Клемма не определяет того, что он подразумевает одно, а не другое;

в буквальном смысле нет такого факта, который учреждает его состояние подразумевания сложения, а не квожения.

3) Но 1) и 2) противоречивы: если нет ничего относительно Клемма, что бы определяло, что он подразумевает, то нет такого факта его подразумевания сложения, нежели квожения, и, таким образом, неверно, что он подразумевает под ‘плюс’ сложение2.

То, что Шиффер сделал за Крипке, мы попробуем сделать за Витгенштейна. Представляется, что парадокс, действительно, имеет место. Он присутствует на уровне общего понимания функционирования языка. Отталкиваясь от классических представлений, которые беспрекословно принимались различными теориями значения, можно было бы сказать, что язык может нормально функционировать тогда и только тогда, когда в нем присутствует, пусть даже относительная, стабильность значений знаковой системы.

Референциалисты, менталисты и универсалисты будут спорить о том, каким онтологическим статусом следует наделить эти факты значения, но никто из них не будет оспаривать того очевидного положения, что такие формально понятые факты вообще должны существовать. Мысль о том, что знак не обладает раз и навсегда заданным стабильным значением, а приобретает его в том или ином культурном контексте, как утверждают конвенционалисты, тоже не столь нова. Она неоднократно появлялась в философии ХХ в. еще до витгенштейновской теории.

Поэтому отдавать Витгенштейну пальму первенства как генератору этой идеи неверно. Но еще более неверным было бы сказать, что в продуцировании (или репродуцировании) этой идеи и состояла вся мысль автора ‘Философских исследований’. Скепсис Витгенштейна, как уже было отмечено выше, гораздо радикальнее – слово не обладает даже относительно стабильным значением. Значение вообще не есть факт, Schiffer S. Remnants of Meaning. Cambridge, Mass.: The MIT Press, 1987. P. 175.

Там же. P. 176.

обнаруживаемый во внелингвистической сфере. Раз так, то с позиции традиционных взглядов язык должен умереть. Если знаку отказано даже в относительно стабильной связи со своим значением, то язык должен превратиться просто в хаотическое нагромождение фонетических образований без какого-либо семантического упорядочения. В такой ситуации язык теряет свою основную функцию – обозначать вещи при помощи знаков. Язык перестает быть языком, он исчезает.

Итак, если скептический тезис Витгенштейна относительно значения верен, то язык не функционирует. Тем не менее нам следует всерьез отнестись – и Витгенштейн понимает это – к очевидному эмпирическому факту: мы используем язык, и это использование оказывается успешным, язык работает на нас. В этом состоит парадокс:

на теоретическом уровне верным признается положение ‘Язык не функционирует’, тогда как на практическом уровне верным оказывается положение ‘Язык функционирует’.

§ 7. Критика диспозиционной теории значения Скептический тезис высказан. Чтобы проверить его на прочность, необходимо проанализировать те теории, которые продуцируют позитивные тезисы относительно значения. Скептическое сомнение в возможности стабильного значения выражения будет оправдано в той мере, в какой на его основе удастся сформулировать некоторые существенные контраргументы, разрушающие позитивные теории.

Так и поступает Крипке. Он выбирает в качестве объектов для критики диспозиционную и кволитивную теории значения и пытается, используя методологию скептического сомнения, указать на ошибочность их выводов.

Вот как Крипке формулирует основной тезис диспозиционной теории значения:

Во-первых, мы должны построить простой диспозиционный анализ. Он дает критерий, который будет говорить мне, какую числовую теоретическую функцию я подразумеваю под бинарным функциональным символом, а именно: Референт (знака. – В.Л.) ‘’ есть единственная в своем роде бинарная функция, такая, что я предрасположен, будучи спрошен о ‘f(m, n)’, где ‘m’ и ‘n’ – цифры, обозначающие отдельные числа m и n, ответить ‘p’, где ‘p’ – цифра, обозначающая (m, n)1.

Теория диспозиций утверждает, что понимание значения выражения фиксируется в факте предрасположенности употребить данное выражение тем или иным способом. Выяснить, что я подразумеваю под знаком ‘+’ я могу тогда, когда зафиксирую, какую предрасположенность к ответу буду иметь в случае конкретного употребления этого знака, например, в ‘68+57’. Если я предрасположен выдать ответ 125, значит, я подразумеваю под ‘+’ плюс, если я предрасположен выдать ответ 5, значит, я подразумеваю под ‘+’ квус – математическую функцию, которая задает подобное экстравагантное соответствие.

В отношении интуитивно более очевидного примера, который мы использовали при изложении скептического тезиса, может быть сказано следующее. Под словом ‘стол’ я подразумеваю стол в том случае, если сейчас в конкретном употреблении я предрасположен обозначить этим словом соответствующий предмет на кухне или в столовой в русской семье. И я подразумеваю цтол в том случае, если я предрасположен обозначить данным словом соответствующий предмет на кухне или в столовой как в русской, так и в японской семье.

Теперь критика. На основании анализа текста Крипке можно выделить три главных аргумента против диспозиционной теории значения. Вот как они выглядят.

7.1. Аргумент ‘Ошибка’ Допустим, я вычисляю 68+57 и получаю ответ – такой пример использует Г. Эббс – 1152. Когда мне указали на некорректность результата моего вычисления, я воскликнул: “Ну, конечно же!


Правильный ответ 125. Я просто совершил ошибку. Я сложил 8 и 7, получил 5, но позабыл перенести 1 в следующий разряд”. С точки зрения теории диспозиций я подразумеваю под ‘+’ то значение, в каком я предрасположен его употребить в конкретной ситуации. В этой ситуации я оказался предрасположен употребить ‘+’ так, что 68+57=115.

Это значит, по определению, что под ‘+’ я подразумевал какую-то другую функцию, отличную от плюс. Однако я говорю, что это не так. Я Крипке С.А. Указ. соч. С. 30.

Ebbs G. Rule-following and Realism. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1997. P. 9.

утверждаю, что был предрасположен употребить ‘+’ в значении плюс, но просто совершил ошибку.

Иногда мне случается путать слова в отношении к их референтам. Я произношу ‘стол’, указывая на стул. Меня поправляют: “Наверно, вы имели в виду другое слово?” Я восклицаю: “Ах, да! Я хотел сказать ‘стул’, я просто оговорился…”. Я оказался предрасположен употребить слово ‘стол’ так, что оно указывало на стул. Значит, его значением оказывался стул? Я снова выступаю против такого заключения. Я просто ошибся, на самом деле, я не был предрасположен употребить слово ‘стол’ по отношению к стулу, я хотел сказать ‘стул’.

Теория диспозиций не в состоянии объяснить этот феномен ошибки.

Диспозиционист должен признать одно из двух:

1. Ошибки не существует. Если кто-либо предрасположен в ответ на вопрос 68+57=? выдавать число 115, то это, в соответствии с главным тезисом данной теории, означает, что вычисляющий под ‘+’ сейчас подразумевает функцию, явно отличную от плюс. Однако данное заключение вступает в противоречие с очевидным фактом переживания ошибки, которое испытывает вычисляющий. Если диспозиционист прав, то вообще непонятно, по какой причине вдруг возникает мысль об ошибке?

2. Ошибка имеет место. Если кто-либо употребляет слово ‘стол’ по отношению к стулу, а затем восклицает: “Ах, я оговорился!”, это означает, что он подразумевает под словом ‘стол’ не то значение, в соответствии с которым он был предрасположен употребить это слово в данной ситуации. Очевидно, что данное заключение вступает в противоречие с главным тезисом теории диспозиций. Получается, что подразумевать значение слова и иметь предрасположенность к его употреблению – это различные ментальные события.

7.2. Аргумент ‘Ad infinitum’ Пожалуй, самый распространенный крипкевский аргумент, которым он пользуется на протяжении всего исследования. Крипке подчеркивает несоизмеримость конечного и бесконечного, утверждает, что конечная познавательная активность человеческого сознания не способна обозреть бесконечное число случаев распространения значения слова.

Вот как звучит этот аргумент у самого Крипке:

…если диспозиционист пытается определить, какую функцию я подразумевал как функцию, предопределенную ответом, который я предрасположен дать для произвольно больших аргументов, то он игнорирует тот факт, что мои предрасположенности распространяются только на конечное число случаев1.

Чтобы выяснить, что я подразумеваю под знаком ‘+’, нужно зафиксировать те предрасположенности к конкретным употреблениям этого знака, которые я имею. Если я предрасположен употребить знак ‘+’ в выражениях ‘2+2=4’ и ‘3+3=6’, то это означает, что под ‘+’ подразумевается арифметическая функция плюс. Однако я не могу не считаться с тем, что актуальная психическая жизнь моего сознания конечна, я способен обнаружить в себе только ограниченное количество фактов предрасположенности к употреблению данного знака. Допустим, эти предрасположенности распространяются на операции с числами от до 56. Каково будет употребление знака ‘+’ в случае оперирования с числами, большими, чем 56? Я не могу ответить на этот вопрос посредством интроспекции: я не обнаруживаю в своем сознании никаких фактов.

Далее, можно предположить, что существуют, по крайней мере, две функции, которые, имея в области определения числа от 0 до 56, сопоставляют им из области значения одни и те же числа, так, что для ‘f’ (или ‘+’) в значении плюс будет истинным: ‘f (2, 2, 4)’ и для ‘f’ в значении квус также будет истинным: ‘f (2, 2, 4)’. Тем не менее не составит труда предположить, что это все же не тождественные функции. Области их значения начинают расходиться с момента оперирования с числами, большими, чем 56. Например, для ‘f’ в значении плюс истинным будет: ‘f (68, 57, 125)’, тогда как для ‘f’ в значении квус истинным будет: ‘f (68, 57, 5)’.

По определению, наши предрасположенности к употреблению распространяются на числа от 0 до 56. Спрашивается, как мы можем на основании нашей предрасположенности употребить ‘f’ в выражении ‘f (2, 2, 4)’ решить, в каком значении здесь употребляется знак ‘f’?

Предрасположенность одна и та же – функции разные. Вывод: мы не можем судить о значении выражения на основании нашей предрасположенности к его употреблению.

Относительно того более простого, повседневного примера употребления слова, который мы рассматривали выше, аргументация Крипке С.А. Указ. соч. С. 32.

также выглядит интуитивно более очевидной. В каком значении я употребляю слово ‘стол’? Что я подразумеваю под этим знаком – стол или цтол? Диспозиционист скажет, что в ответе на этот вопрос я должен опираться на интроспекцию, на фиксацию тех предрасположенностей к употреблению этого слова, которые я имею. Если я предрасположен к тому, чтобы слово ‘стол’ употреблять по отношению к предмету в виде плоской горизонтальной поверхности, закрепленной на опорах, высотой примерно вполовину человеческого роста и занимающего центральное место в кухонной комнате в русской семье и, соответственно, не предрасположен употреблять данное слово по отношению к предмету в виде плоской горизонтальной поверхности, закрепленной на опорах, высотой по колено и также располагающейся в русской кухонной комнате, то отсюда следует, что я употребляю слово ‘стол’ в значении стол. Проблема в том, что я никогда не был в Японии. Мои предрасположенности к употреблению слова ‘стол’ распространяются на ограниченное число возможных ситуаций моего повседневного опыта. Постоянно проживая в России, при помощи диспозиционной теории невозможно определить, какое значение имеет слово ‘стол’, ибо имеющиеся предрасположенности к употреблению будут презентировать одновременно по крайней мере сразу два значения – стол и цтол. Впоследствии скептик может показать мне, что я могу с полным правом употреблять слово ‘стол’ по отношению к центральному предмету в японской трапезе, ибо мой предшествующий опыт не запрещает сделать вывод о том, что я всегда подразумевал под этим словом понятие цтол, содержательным признакам которого как раз и удовлетворяет предмет, обнаруживаемый мной в японской семье.

Проще говоря, является ли определенная высота предмета существенным признаком того понятия, которое я подразумеваю под словом ‘стол’? Если я имею в виду стол, тогда является. Если же я подразумеваю цтол, тогда высота предмета, по определению, значения не имеет, решающими являются другие признаки – функциональные, прежде всего. Так вот исходя из своего предшествующего опыта я не могу однозначно определить, являлась ли высота данного предмета существенным фактором для связи с ним слова ‘стол’. Мои предрасположенности к употреблению связывали данное слово только с предметами определенной высоты, из-за чего теперь может сложиться впечатление, что данный фактор являлся существенным. Но дело в том, что я имел конечный опыт употребления данного слова, и каждый раз мне на глаза попадались вот эти предметы. Именно поэтому теперь и возникает иллюзия однозначной существенности данного признака. На деле же, ситуация употребления оказывается радикально неопределенной. Из того, что я до сих пор обозначал словом ‘стол’ предметы определенной высоты, не следует с необходимостью, что признак высоты здесь является существенным.

7.3. Аргумент ‘Circulus Vitiosus’ Крипке сам придумывает контраргумент диспозициониста по отношению к его критике с позиции ‘Ad infinitum’. Этот контраргумент выглядит следующим образом.

Да, – соглашается приверженец теории диспозиций, – наше познание ограничено, ограничен и набор наших предрасположенностей к употреблению слова. Однако это лишь, так сказать, эмпирический изъян диспозиционного тезиса. Если продолжить рассуждение на сугубо теоретическом уровне, то логически непротиворечиво представить себе модель некоего идеального опыта, идеального познавательного аппарата, или – если кто-то пожелает сделать акцент на натурализме – идеального мозга, который был бы способен охватить своим взором все возможные случаи употребления языка. Тогда мы бы воочию убедились, что при возникновении вопроса 68+57=? этот мозг был бы склонен выдать ответ 125. Мы бы убедились, что любая последующая предрасположенность к употреблению знака ‘+’ оказывалась бы соответствующей значению функции плюс.

Крипке утверждает, что данная объяснительная гипотеза диспозиционизма содержит в себе логическую ошибку ‘порочного круга’. Сперва диспозиционист пытался вывести значение выражения в качестве следствия интроспективного опыта фиксации предрасположенностей к употреблению. На основании предрасположенностей мы должны были заключать о том, какое значение подразумевается под выражением языка. Теперь же диспозиционист утверждает, что любой предполагаемый факт предрасположенности будет именно таким и никаким иным, ибо окажется строго детерминированным значением выражения. Таким образом, диспозиционист полагает в качестве основания своего доказательства то, что еще только требуется доказать. Нужно доказать, что значением знака ‘+’ является плюс. Диспозиционист берется это сделать на основе исследования предрасположенностей к употреблению ‘+’. Когда же его спрашивают, почему ты уверен, что при неограниченном осуществлении языкового опыта предрасположенности будут именно таковыми, он ссылается на то, что они будут соответствовать функции плюс, ибо именно она является фиксированным значением выражения ‘+’. Но последнее суждение не может выступать в качестве основания. Его истинность диспозиционист как раз и пытался обосновать с помощью своей теории.


§ 8. Критика кволитивной теории значения Кволитивная теория утверждает, что значение слова должно представлять собой конкретное актуальное психическое образование – качество (quality). Именно качественные состояния оказываются наиболее очевидными данностями сознания и именно они должны приниматься во внимание, если мы хотим создать максимально внятное представление о значении.

Что может являться качественным состоянием? Головная боль, например. Присутствие данного состояния мы переживаем в психике ясно и отчетливо. Мы можем зафиксировать его появление, проследить его изменения, отметить исчезновение. По отношению к такому психическому феномену, который мы решим именовать значением слова, мы должны быть способны к совершению подобных фиксаций.

Только в этом случае, считают приверженцы данной теории, разговор о значении можно будет считать эпистемически строгим.

Крипке полагает, что Витгенштейн отрицал подобную трактовку значения. Причем его позиция по этому вопросу была принципиальной, т.е. дело даже не в том, что мы затрудняемся распознать в своей психике подобные качественные состояния, которые могли бы претендовать на статус значения, скорее, значение по сути не может быть качественным психическим состоянием:

Итак, если бы за ‘плюс’ стояло специфическое переживание того, что ‘подразумевается’ сложение, аналогичное головной боли, оно не имело бы тех свойств, которыми должно обладать состояние, что под ‘плюс’ подразумевается сложение – оно не говорило бы мне о том, что делать в новых случаях. Фактически, однако, Витгенштейн вдобавок доказывает, что предполагаемого, единственного в своём роде специфического переживания того, что подразумевается (под ‘плюс’ сложение и т.д.), не существует. Его исследование здесь является интроспективным, разработанным с целью демонстрации, что предполагаемое, единственное в своём роде переживание является химерой1.

На основании анализа текста Крипке можно выделить три критических аргумента по отношению к кволитивной теории значения, причем каждый последующий дополняет и усиливает предыдущий.

8.1. Аргумент ‘Образ для образа’ Пусть значением слова ‘красный’ выступает конкретное ментальное переживание – созерцание конкретного образа красного – скажем, вот этого яблока. Спрашивается, где начало и где конец корректного представления этого образа? Представление является корректным, если я фиксирую этот образ красного, когда смотрю на яблоко, положив его к себе на ладонь? Или, может быть, тогда, когда оно лежит на столе?

Когда я лишь вскользь, на одно мгновение, касаюсь его взглядом или когда я пристально всматриваюсь в него?

Проблема даже не в том, что мне могут попадаться различные яблоки. Проблема в том, что если мы ограничим универсум всего лишь одним предметом, при созерцании которого мы можем получить образ красного, мы все равно окажемся в ситуации неопределенности, ибо сам конкретный образ допускает к себе множественность пространственных и временных перспектив его фиксации. Мы испытываем потребность в некотором мета-образе, который бы задавал границы корректного представления образа вот этого красного яблока. Очевидно, что этот ряд образов-оснований может быть продолжен в бесконечность.

Данное рассуждение представляет собой экстраполяцию критического аргумента ‘Аd infinitum’ с диспозиционной на кволитивную теорию значения.

8.2. Аргумент ‘Эврика!’ Если вследствие предыдущего рассуждения мы оказываемся в затруднении относительно корректной интерпретации ментального образа, то можно предположить, что из этой ситуации все же имеется выход. Следует обратить внимание на единственное переживание, на появление данного образа (или внутреннего чувства) в первый раз в жизни моего сознания в тот момент, когда я освоил правило сложения – Крипке С.А. Указ. соч. С. 45.

т.е. в тот момент, когда я воскликнул: ‘Эврика!’ – и вот именно это переживание и считать значением знака ‘+’.

В отношении данной идеи можно высказать сразу три скептических соображения:

а) Сомнительно, что я испытал какое-то отчетливое ощущение в тот момент, когда освоил правило сложения. Сомнительно, что освоение правила сложения, так же, как и освоение значения ‘красный’, произошло в какой-то четко определенный момент времени.

б) Если все же предположить, что а) имело место, то еще более сомнительным является то, что я способен удерживать в памяти это ощущение в его первозданном виде на протяжении последующей жизни моего сознания.

в) Если даже допустить б), что логически возможно, но эмпирически почти невероятно, все равно остается неясным, могло ли бы это переживание презентировать схватывание сложения:

Обратимся к тому, что происходило, когда я впервые учился складывать.

Прежде всего, возможно был, а может быть и не был, тот специфический момент, вероятно, в детском возрасте, когда я внезапно почувствовал (Эврика!), что схватил правило сложения. Если этого не было, очень трудно усмотреть в каком предположительном специфическом переживании моего обучения заключалось сложение. Даже если был отдельный момент, в который я мог воскликнуть “Эврика!” – исключительный случай, конечно, – то в чем, собственно, состояло сопутствующее переживание? Вероятно, в рассмотрении нескольких частных случаев и в мысли: ‘Теперь-то я понял это!’, или в чём-то подобном. Могло ли только это быть содержанием переживания того, что ‘подразумевается сложение’? 8.3. Аргумент ‘Логическая необходимость’ Тем не менее сомнительность вышеописанной идеи не столь надежна, чтобы отрицать притязания кволитивной теории на адекватную интерпретацию значения слова. В самом деле, логически непротиворечиво, хотя эмпирически и маловероятно, предположить, что а) и б) имеют место, а указание на неясность статуса переживания, данное в), все же не является достаточным аргументом для отрицания такой трактовки значения. Имеется ли в распоряжении Крипке еще какой-нибудь неоспоримый в своей весомости аргумент? Вряд ли исследование американского логика получило бы столь широкую Крипке С.А. Указ. соч. С. 46–47.

известность, если бы он останавливался на полпути. Аргумент имеется.

Вот что пишет Крипке:

Даже более важным оказывается логическое затруднение, подразумеваемое скептическим аргументом Витгенштейна. Я думаю, Витгенштейн доказывает не просто, как мы говорили до этого, что интроспекция показывает химеричность предполагаемого ‘качественного’ состояния понимания, но также, что логически невозможно (или, по крайней мере, здесь есть значительное логическое затруднение) вообще быть состоянием ‘подразумевать под “плюс” сложение’1.

Логическая невозможность того, чтобы какое-либо ментальное переживание оказалось значением знака ‘+’, следует в качестве вывода из рассуждения: если даже предположить, что а) и б) имеют место, все равно остается неопределенность, ибо данное конкретное ощущение, которое я испытал в детстве при выполнении действия 2+2=4, могло презентировать, по крайней мере, сразу две функции – плюс и квус, ибо эти последние в данном арифметическом действии неразличимы по определению:

Предположим, я теперь осуществляю частную операцию сложения, скажем ‘5+7’. Есть ли у этого переживания какое-то специфическое качество?

Стало бы оно иным, если бы меня обучили выполнять соответствующее квожение?2.

Крипке С.А. Указ. соч. С. 52.

Там же. С. 47.

Глава вторая ФОРМУЛИРОВКА ПРОБЛЕМЫ § 1. Дополнения к критике диспозиционной теории значения Как уже говорилось в §1 первой главы, настоящее исследование симпатизирует крипкевской интерпретации Витгенштейна, но не превозносит ее в качестве безупречной. На наш взгляд, в изложении Крипке имеется достаточное количество неясных положений и аргументов, которые не позволяют четко зафиксировать рассматриваемую проблему. Стремясь соответствовать, в первую очередь, логике развития скептической аргументации как таковой, а не ее представлению Витгенштейном или Крипке, мы внесем весьма существенные коррективы в крипкевскую интерпретацию, которые, как представляется, позволят в максимально ясной форме отдать отчет о том, в чем, собственно, заключается проблема следования правилу.

1.1. Почему Крипке обращается к теории диспозиций?

При чтении соответствующих страниц книги Крипке постоянно возникает этот вопрос – почему? Почему автор выбрал в качестве обсуждаемого объекта именно диспозиционную теорию и именно ей посвятил большую часть своих критических аргументов? Отсутствие каких-либо внятных обоснований данного выбора выглядит тем более странным в сравнении с тщательностью изложения точки зрения диспозиционизма и аргументов, направленных против него.

Единственный намек на объяснение мы встречаем в самом начале обсуждения диспозиционной теории:

Начиная с книги Райла ‘Понятие сознания’, диспозицонный анализ обрел влияние;

да и сама поздняя работа Витгенштейна во многом инспирировала такой анализ… Очевидно, что здесь имеется попытка задать основание через ссылку на авторитет традиции: именно диспозиционная теория является в настоящее время наиболее влиятельной теорией значения в философии Крипке С.А. Указ. соч. С. 27.

языка, поэтому, чтобы скептический тезис выглядел убедительно, необходимо высказать по отношению к ней соответствующие критические аргументы. Все это так. Однако хотелось бы прояснить и причины этой влиятельности. Попытаемся это сделать за Крипке.

Представляется, что дело в том специфическом акценте, который привнесло с собой введение Витгенштейном понятия правила.

Витгенштейн ставит вопрос о значении как о следовании правилу. Он говорит примерно следующее: на статус значения выражения может претендовать только та структура, которая содержит в себе правило стабильной связи данного выражения с тем или иным комплексом предметов в ситуации его неограниченного последующего употребления. Значение должно содержать в себе директиву к тому, как нужно корректно употребить выражение в каждом новом случае.

Отсюда следует важный вывод. Становится понятным, что Витгенштейн отодвигает на второй план вопрос об онтологическом статусе значения. Для него оказывается не столь принципиальным, что именно представляет собой значение слова в бытии, что оно есть – вещь объективного физического мира, внутреннее психическое переживание субъекта, интерсубъективная сущность или же объективное идеальное образование, подобное платоновской идее.

Как уже говорилось в §2 первой главы настоящего исследования, такое видение проблемы создает впечатление, что Витгенштейн сразу оставляет не у дел все традиционные по отношению к его теории споры о значении. Например, широко известный в современной эпистемологии спор психологизма и антипсихологизма по вопросам основания логики и математики, в котором участвовал Г. Фреге1, есть спор в области теории значения. Фреге, с одной стороны, и его оппоненты, с другой – спорят о том, что следует считать значением выражения, каким бытийным статусом обладает значение, в частности значение математических символов? Что оно есть – объективное абстрактное образование или же субъективная ментальная идея, sense-data?

Предположение, что Витгенштейн, вводя понятие правила, поднимается на какой-то метауровень по отношению к данным дискуссиям все же является преувеличением. На вопрос об онтологическом статусе значения необходимо дать ответ, и мы в скором времени увидим, что автор ‘Философских исследований’, пусть и не в явной форме, делает это. Тем не менее то, что данный вопрос все же оказывается Фреге Г. Логические исследования. Томск: Водолей, 1997. С. 28.

второстепенным по отношению к проблеме, сформулированной Витгенштейном, сомнения вызывать не должно. Не столь важно, каким онтологическим статусом обладает то образование, которое претендует на место значения, важно показать, что оно содержит в себе некую нормативную структуру, директиву к действию или правило связи того или иного выражения с соответствующим комплексом предметностей в ситуации его неограниченного употребления.

Отсюда следует, что только лишь диспозиционный анализ может претендовать на то, чтобы быть адекватным отчетом о значении. Теория диспозиции спрашивает, какова та структура, которая обеспечивает говорящему предрасположенность употребить выражение так, а не иначе? Поставить вопрос таким образом – это значит спросить о том правиле, которое обеспечивает связь выражения с соответствующим предметом. Это, в свою очередь, и подразумевает не что иное, как вопрос о значении в витгенштейновском смысле.

Вышеприведенное рассуждение, как нам представляется, способно, помимо чистой констатации, к которой прибег Крипке, объяснить, почему именно диспозиционный отчет о значении занял ведущее место в аналитической философии после выхода в свет ‘Философских исследований’. Сама постановка проблемы значения в данной работе оказалась такой, что единственным адекватным ее решением как раз и должна была оказаться соответствующим образом разработанная теория диспозиций.

1.2. В каком отношении друг к другу находятся диспозиционная и кволитивная теории значения?

Отдельное обсуждение кволитивной теории выглядит у Крипке не вполне вразумительным. Исходя из вышесказанного, уже становится понятным, что кволитивная теория должна находиться с теорией диспозиций в отношении подчинения, ибо любая теория, чтобы предоставить адекватный отчет о значении, должна ответить на вопрос о правиле, а значит, должна содержать в себе элементы диспозиционного анализа.

И в самом деле, можно констатировать, что каждый из представленных критических аргументов по отношению к кволитивной теории дискредитирует те попытки отчета о значении, которые также претендуют на роль диспозиции к употреблению. Когда приверженцы кволитивной теории говорят о значении как некоем конкретном психическом переживании, возникающим, к примеру, в момент употребления слова ‘красный’, очевидно, они подразумевают и то, что фиксация именно этого переживания будет задавать предрасположенность к употреблению данного выражения в будущем. В ситуациях дальнейшего лингвистического опыта я буду стремиться удержать корреляцию между употреблением выражения ‘красный’ и данным состоянием психики. Если кволитивист будет настаивать, что значением должно выступать не повторяющееся время от времени, а только некое изначальное психическое переживание, полученное в тот момент, когда мне впервые пришло понимание смысла слова ‘красный’, то здесь все равно будет подразумеваться диспозиция. Именно это психическое переживание, которое я теперь могу только репродуцировать в памяти, должно задавать предрасположенность к употреблению, выступать критерием того, что мне считать корректным употреблением выражения. И главное, неприемлемость попыток кволитивной теории представить отчет о значении утверждается Крипке, в конце концов, на основе того, что подобные трактовки значения как раз неспособны задать диспозицию.

В таком случае возникает вопрос, как автор исследования осуществил операцию логического деления, когда представил соответствующий класс теорий значения? Каким основанием деления он руководствовался?

Вышеприведенные соображения, как нам представляется, позволяют заключить, что обсуждение кволитивной теории в качестве отдельного пункта исследования оказывается излишним. Следует сосредоточиться на обсуждении диспозиционизма, рассматривая тезисы кволитивной теории в качестве частных примеров попытки задать диспозиционный отчет о значении.

1.3. Несостоятельность референциалистской и менталистской семантик В целом, создается впечатление, что критика существующих теорий значения проведена Крипке достаточно суетливо, иногда без необходимых для прояснения общей картины исследования обоснований, иногда не вполне последовательно.

Между тем зафиксировать то, как должна выглядеть эта критика, чтобы избежать указанных недостатков, не составляет особого труда.

Необходимо отметить в истории философии самые известные доктрины, повествующие о функционировании языка, а затем протестировать их на способность предоставить диспозиционный отчет, ибо любая теория значения, как установлено выше, должна, в конце концов, быть диспозиционной. Если результаты такого теста окажутся отрицательными для каждой из теорий, то можно будет констатировать эпистемическую валидность скептического тезиса.

Выше, в §2 первой главы, взяв за основу воззрения К.-О. Апеля, мы уже представили свою классификацию основополагающих взглядов на значение языкового выражения в истории философии, которые тесно связаны с хорошо известными онтоэпистемологическими установками.

Это были теории референциализма, ментализма, конвенционализма и универсализма.

Теперь нам нужно показать, что ни одна из этих теорий не способна задать адекватный диспозиционный отчет о значении. Начнем с рассмотрения референциализма и ментализма.

1.3.1. Несостоятельность референциализма Никто, по крайней мере на уровне обыденной лингвистической практики, не будет спорить с тем, что отдельный объект – стол, например, может выступить референтом выражения ‘стол’ в соответствующем остенсивном определении и (куайновской гудменовской критикой остенсии мы воспользуемся чуть позже).

Проблема в том, что такой референт не способен содержать в себе правило связи объекта и выражения. Если я выучиваю правило употребления слова ‘стол’, то данный референт выступает только лишь в роли конкретной иллюстрации правила, но не самого правила. Чаще всего нам нужно указать какие-либо существенные признаки объекта, для того чтобы обеспечить последующую стабильную фиксацию в процедуре обозначения. Но структура, фиксирующая существенные признаки объекта или класса однородных объектов, явно отлична от самого объекта. Задавая правило для употребления слова ‘стол’, мы можем сказать примерно следующее: ‘Применяй данное выражение по отношению к тем предметам, которые обладают соответствующими признаками, а именно, они представляют собой плоскую горизонтальную поверхность, закрепленную на опорах, высотой вполовину человеческого роста, предназначение которой состоит в создании надлежащего комфорта при приеме пищи’. На основании скептического тезиса можно утверждать, что одну конкретную связь слова и объекта можно привести в соответствие, по крайней мере, с двумя правилами. Употребление слова ‘стол’ в данной ситуации вполне может соответствовать правилу цтол, в котором не акцентируется внимание на характеристике высоты объектов-референтов. Как следствие, возникает неопределенность ответа на вопрос: по отношению к каким объектам употребление данного слова окажется корректным в дальнейшем лингвистическом опыте?

Можно представить наиболее радикальный случай фиксации значения, исходя из принципов референциалистской семантики.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.