авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |

«ВВЕДЕНИЕ Ошибочно говорить, что есть что-то, что представляет собой ...»

-- [ Страница 3 ] --

Допустим, референциалист, задавая остенсивное определение выражению, говорит: “Связывай слово ‘стол’ с этим и только с этим объектом”. В данном случае отпадает вопрос о том, что в дальнейшем это выражение может быть связано с какими-то другими вещами, например с предметом, занимающим центральное место во время трапезы в японской семье. В самом деле, нет ничего логически (и даже фактически) невозможного в том, чтобы я ограничил весь свой последующий опыт познания созерцанием объектов, находящихся в кухне своей квартиры.

Однако неопределенности значения не удастся избежать даже в этом случае. Ибо значение здесь снова предстает в качестве не самого объекта, а своеобразной остенсивной дерективы: “Связывай слово ‘стол’ с этим и только с этим объектом”. Находящийся рядом скептик тут же выдаст еще одну дерективу: “Связывай слово ‘стол’ с этим и только с этим объектом до времени Т, а после времени Т свяжи данное слово вот с тем объектом (показывает пальцем на стул)”;

и предложит задачу определения того, какой директивой будет руководствоваться в употреблении слова ‘стол’ субъект речи до времени Т. Соответственно, возникнет вопрос и о том, какое употребление данного слова после времени Т можно будет считать корректным.

В итоге, необходимо констатировать следующее: конкретный объект внешнего материального мира, во-первых, сам не является правилом, и во-вторых, не может нам помочь в процедуре различения правил. Референциализм не способен представить удовлетворительный диспозиционный отчет о значении.

1.3.2. Несостоятельность ментализма Ментализм является прямо противоположной по отношению к референциализму позицией. Он утверждает, что значением выражения не может выступать никакой объективный предмет мира природы, ибо познавательные возможности человека ограничены областью его ощущений, за пределы которых он не может перешагнуть.

Однако в одном, самом существенном для настоящего исследования пункте ментализм оказывается совершенно подобен референциализму.

Он утверждает, что значением может выступать только субъективное психическое переживание, конкретный ментальный образ, в его актуальном осуществлении в сознании субъекта. Важнейший элемент подобия – конкретность. С точки зрения ментализма значение есть такой же конкретный факт опыта, о котором говорит и референциализм, с той лишь разницей, что последний утверждает возможность объективного познания внешних вещей.

Критическая аргументация по отношению к референциализму была сосредоточена как раз в этом пункте – конкретный факт опыта не может быть значением выражения с точки зрения теории диспозиции, ибо он сам не представляет собой ни правила, ни возможности для различения правил.

Следовательно, ментализм оказывается несостоятельным по тем же основаниям, что и референциализм. Максимум чего мы можем достичь, исходя из позиции ментализма – это произвести единственный акт указывания, связывающий слово с переживанием. Если же мы захотим задать правило стабильной связи знака и переживания, нам придется выйти за пределы этого референта и сформулировать правило в общем виде для неограниченного числа случаев указывания.

1.4. Терминологические уточнения: понятие, понятие-директива, правило Из вышеприведенных критических аргументов в адрес референциалистской и менталистской семантик уже становится понятным, что на статус правила может претендовать только некая универсальная структура, восходящая от конкретных употреблений, конкретных связей знака и референта к абстрактной формулировке принципа этой связи. С точки зрения классических представлений логики абстрактные формулировки мы даем тогда, когда фиксируем содержание понятия, концепта. И в этом случае введенное Витгенштейном понятие правила оказывается очень созвучным с содержанием вполне традиционного логического термина ‘понятие’.

При внимательном прочтении работы С. Крипке можно обнаружить, что сам автор иногда употребляет в качестве синонимов такие термины, как ‘правило’ и ‘понятие’. Например:

И разве не является схватывание математического правила обособленным достижением каждого математика независимо от любого взаимодействия с более широким сообществом? Верно, что другие могли обучать меня понятию сложения, но они действовали, лишь оказывая эвристические содействия в достижении успеха – в ‘схватывании понятия’ сложения, – которые ставят меня в специфическое отношение к функции сложения”1.

И еще:

Вся наша жизнедеятельность зависит от бесчисленного количества таких взаимодействий и от ‘игры’ приписывания другим освоения определенных понятий или правил, посредством этого демонстрируя, что мы ожидаем от них такого же поведения, как ведем себя мы2.

Однако, несмотря на эти упоминания, мы не можем найти у Крипке ни четких содержательных экспликаций значений терминов ‘правило’ и ‘понятие’, ни их ясного различения. Внимательный читатель обратил внимание на то, что и в настоящем исследовании уже проскальзывали подобные подмены терминов ‘правило’, ‘понятие’, ‘директива’ которые использовались в качестве синонимов. Теперь пришло время произвести более основательное терминологическое членение. Эта работа должна способствовать более ясному видению критических аргументов по отношению к универсалистской семантике, которые мы представим ниже.

Введем различия между терминами ‘понятие’, ‘понятие-директива’, ‘правило’. Сформулируем различие в значениях данных терминов следующим образом. В понятии задаются существенные признаки того класса объектов (действий), которые будут составлять объем данного понятия. В понятии-директиве, кроме фиксации существенных признаков, будет задаваться директива к распознаванию объектов в соответствии с данными признаками. И наконец, в правиле, кроме мысленной директивы, будет задаваться еще и лингвистическая директива к тому, чтобы связывать тот или иной знак с тем или иным понятием-директивой. Поясним введенные различения на примере.

Понятие стола формулируется в качестве одного из вариантов следующим образом: стол – это плоская горизонтальная поверхность, закрепленная на опорах, высотой примерно в половину человеческого роста, предназначение которой состоит в создании надлежащего комфорта для приема пищи. Понятие-директива стола будет таким:

Крипке С.А. Указ. соч. С. 77.

Там же. С. 88.

распознавай предстоящую перед тобой конкретную вещь как стол, если она удовлетворяет следующим признакам, а именно: является плоской горизонтальной поверхностью и т.д. Само же правило употребления знака ‘стол’ вводится на лингвистическом уровне следующим образом:

распознавай предстоящую перед тобой конкретную вещь как стол, если она удовлетворяет соответствующим существенным признакам, а именно: является плоской горизонтальной поверхностью и т.д., и всякий раз связывай данное распознавание в языке со знаком ‘стол’.

Так как Крипке использует в своей работе весьма специфический пример из области математики, возникает необходимость показать, что введенные нами дистинкции имеют универсальный характер и могут быть применены не только к более очевидным для обыденного языка примерам, но и к употреблению языка в точных науках.

Введем вначале определение понятия сложения. Кстати, данные в энциклопедической литературе определения являются, на удивление, неясными:

Сложение – одна из основных арифметических операций. Результат сложения называется суммой. Сумма чисел a и b обозначается a+b, при этом a и b называются слагаемыми. Сложение чисел коммутативно:

a+b=b+a и ассоциативно: (a+b)+с=a+(b+с). Операция, обратная сложению, называется вычитанием1;

Сложение – арифметическое действие. Результатом сложения чисел a и b является число, называемое суммой чисел a и b (слагаемых) и обозначаемое a+b. При сложении выполняется переместительный (коммутативный) закон: (a+b)+с=a+(b+с)2.

Во-первых, такие определения слишком широки, ибо свойствами коммутативности и ассоциативности обладает не только сложение;

во вторых, в данных определениях, по сути, не говорится, в чем именно состоит сама арифметическая операция;

наконец, в-третьих, в последнем определении вообще неверно указано свойство коммутативности.

Мы сформулируем определение данного понятия следующим образом. Сложение двух любых натуральных чисел (для нашего исследования будет достаточно такого ограничения) а и b – это Иванова О.А. Сложение // Математическая энциклопедия: В 5 т. / Гл. ред.

И.М. Виноградов. М.: Сов. энцикл., 1984. Т. 4: Ок-Сло.

Математика: Большой энциклопедический словарь / Гл. ред. Ю.В. Прохоров.

3-е изд. М.: Большая рос. энцикл., 2000.

арифметическое действие, задающее движение по числовой прямой в правую сторону от точки а на b шагов, с шириной шага 1. Тогда понятие-директива для сложения будет выглядеть так: распознавай предстоящее перед тобой конкретное действие как сложение в том случае, если оно удовлетворяет следующим признакам, а именно: это действие, задающее движение по числовой прямой и т.д. В конце концов, мы можем ввести правило употребления знака ‘+’ в предложениях типа ‘a+b’: распознавай предстоящее перед тобой конкретное действие как сложение в том случае, если оно удовлетворяет следующим признакам, а именно: это действие, задающее движение по числовой прямой и т.д., и всякий раз связывай в языке данное распознавание со знаком ‘+’.

1.5. Несостоятельность конвенционалистской и универсалистской семантик То, что витгенштейновская теория значения, как мы сейчас покажем, находится в оппозиции к онтологии платонизма и универсалистской семантике, вряд ли кого-то удивит. Интерпретация же как позиции, противостоящей исследований’ ‘Философских ортодоксальному конвенционализму, может вызвать более настороженную реакцию в виду ее непривычности для широко распространенных мнений о творчестве позднего Витгенштейна. В § первой главы мы уже зафиксировали определенную сумму аргументов, подтверждающих ту точку зрения, что представления о значении, высказанные австрийским мыслителем в этот период, нельзя трактовать как конвенционализм, по крайней мере в ортодоксальном смысле. К сказанному можно добавить еще несколько слов, усиливающих вышеозначенную позицию.

В отношении вопросов, рассматриваемых нами в настоящий момент, можно утверждать, что конвенционалистская семантика вообще оказывается частным случаем универсализма. Ортодоксальный конвенционализм тоже полагает в качестве значения выражения некоторую стабильную сущность. Отличие от универсалистской семантики будет состоять только в том, что здесь это идеальное образование не наделяется статусом объективного бытия. Значение задается – говоря языком математики – конструктивно, самими субъектами лингвистической практики на основании определенных конвенций коммуникативного сообщества. В таком понимании значение будет, конечно же, менее стабильным, нежели в онтологии платонизма, в виду множественности лингвистических групп, которые могут вносить различные нюансы в содержание значения выражения, тем самым модифицируя его. Тем не менее поскольку скептическая позиция Витгенштейна в крипкевской интерпретации оказывается предельно радикальной, утверждающей, что значение вообще не есть то, что агент речи может обнаружить в своем сознании в качестве какой бы то ни было фактичности, постольку этой относительной дестабилизацией, утверждаемой в конвенционализме, в данном случае можно пренебречь.

На основании крипкевской интерпретации Витгенштейна можно в общей форме критиковать позицию, в соответствии с которой значение рассматривается как некоторая устойчивая смысловая сущность, и конвенционалистская трактовка здесь оказывается лишь частным проявлением такого воззрения.

Конечно же, с точки зрения более фундаментальных эпистемологических установок различие между позициями платонизма и конвенционализма огромно. Ортодоксальный конвенционализм, пусть в меньшей форме, нежели специфический, эксплицированный Даммитом, все равно приводит к глобальному эпистемологическому релятивизму, тогда как платонизм и универсалистская семантика противостоят ему. Но обсуждение этих вопросов – одна из тем четвертой главы данной работы. Пока же мы оставим в стороне данное различие, воспримем конвенционализм как особую, редуцированную к интерсубъективности форму универсализма и обратимся к критике универсалистской семантики, которая, исходя из крипкевской интерпртеации, могла бы выступить единственной теоретической позицией, претендующей на то, чтобы задать адекватный отчет о значении.

К платонизму аналитическая философия всегда относилась если не с враждебностью, то с явной настороженностью. Такое отношение имеет свои исторические истоки в философской деятельности Б. Рассела и Д. Мура в начале ХХ в. в Кембридже. Неудивительно, что и Я.

Хинтикка, заметив, что Витгенштейн трактует правила подобным образом, высказался с изрядной долей скепсиса по отношению к данному образу мыслей:

…это было постулирование невразумительных посреднических сущностей (Mittelwesen как он иногда называл их) между языком и миром. И на этой стадии его мышления правила стали для него такими посредниками1.

Далее авторы этой монографии подчеркивают абстрактных характер данных сущностей:

Каков способ существования этих абстрактных правил? Конечно, подобные опасения за Витгенштейна являются напрасными, ведь он, в конце концов, критикует такую платонистскую позицию, утверждающую существование этих абстрактных сущностей.

Но для нас сейчас важно зафиксировать, что Витгенштейн именно так понимал то, что может претендовать на статус правила.

Правило, задающее связь знака и вещи, само не должно быть вещью в смысле индивидуального онтологического элемента, оно не может быть ни субъективным переживанием, ни конкретным физическим объектом. Правило должно представлять собой некое абстрактное образование, функция которого будет состоять в том, чтобы сгруппировать референциальные конкретности вокруг единого принципа связи слова и именуемых им вещей.

В этом смысле правило оказывается подобным понятию. С той лишь разницей, что понятие представляет собой абстрактное образование, так сказать, в чистом виде. В его содержании как раз и формулируется принцип объединения конкретных референтов в единый класс – объем понятия. Тогда как правило является определенной нормативной структурой, задающей предписание связи знака с соответствующим комплексом референтов.

Крипке не высказывает четко определенной суммы контраргументов по отношению к универсализму. Этот скепсис можно обнаружить в различных местах его работы, в частности в тех пассажах, где он непосредственно касается критики теории диспозиций. Мы попытались ясно сформулировать и развить эти критические аргументы.

1.5.1. Аргумент ‘Ad infinitum-2’ Как мы уже сказали ранее, данный аргумент – это главная козырная карта Крипке. Чтобы знать правило связи знака и объекта, необходимо знать понятие, которое фиксирует существенные признаки данного Hintikka M., Hintikka J. Investigating Wittgenstein. Oxford: Blackwell, 1986. P. 187.

Ibid. P. 187.

объекта. Понятие об объекте мы формируем на основании нашего конечного опыта встречи с этим объектом в мире. Опыт локален, а понятие, как некое абстрактное образование, претендует на неограниченное распространение своего содержания. Здесь и возникает проблема. Мы не можем совершить скачок от конечного к бесконечному. Если наше понятие формируется на основании ограниченного опыта, то его дефиниенс должен оказаться радикально неопределенным.

Во-первых, существенные признаки объекта будут постоянно уточняться в процессе получения новых опытных данных. Например, такой признак в понятии стол, как ‘объект, высотой в половину человеческого роста’, в процессе нового опыта – участие в японской трапезе – может быть признан несущественным.

И, во-вторых, понятия, входящие в дефиниенс определяемого понятия, сами будут нуждаться в определениях. Например, когда Крипке обсуждает один из вариантов дефиниции сложения, задаваемой посредством рекурсивных уравнений, в которых знак ‘+’ оказывается вполне определенным, он говорит:

Проблема заключается в том, что другие знаки, употребляемые в этих законах (кванторы всеобщности, знак равенства), применялись только по отношению к конечному числу примеров, и им могут быть приданы нестандартные интерпретации, которые будут соответствовать нестандартным интерпретациям ‘+’1.

То есть Крипке утверждает, что значение такого логико-математи ческого термина, как квантор всеобщности, оказывается неопределенным по существу: он должен говорить о бесконечном количестве объектов, но сам смысл бесконечности раскрывается на основании опытного знакомства с конечным числом объектов.

В том варианте дефиниции сложения, который мы приводили выше, также можно обнаружить указанное Крипке затруднение. Мы сказали, что сложение двух любых натуральных чисел a и b – это арифметическое действие и т.д. Проблема в том, что неопределенным в данном случае оказывается значение термина ‘любой’, которое присутствует в дефиниции. Мы схватываем данное значение на основании конечного опыта подстановки на места переменных определенных чисел. Логически непротиворечиво предположить Крипке С.А. Указ. соч. С. 22.

ситуацию, при которой значение термина ‘любое число’ ограничивается конечным участком числовой прямой, например от 0 до 57. Тогда при подстановке на место а и b чисел 2 и 3 мы будем придерживаться указанного понятия-директивы, а при подстановке чисел 2 и 58 – нет.

При этом Крипке подчеркивает, что указанной скептической проблемы не удастся избежать и в том случае, если мы выберем в качестве эпистемологического основания математики позицию платонизма. Пусть понятия – и, в частности, понятие сложения – представляют собой объективные идеальные сущности, пребывающие в метафизическом мире. Все равно остается эпистемологическая проблема помещения этих объективных бесконечных сущностей в конечный опыт познания человека. Универсалия должна быть преобразована в субъективную ментальную сущность, являющуюся собственностью сознания. Однако, поскольку сознание конечно, постольку в субъективности будет представлена только часть универсалии. И эта часть будет единственной данностью, с которой сознание сможет иметь дело. Проще говоря, мы исследуем не универсум сам по себе, а то, как он представлен в нашем познании. А для нашего познания, поскольку оно конечно, с неизбежностью будет возникать скептическая проблема. Вот как выглядит самый пространный пассаж Крипке по поводу платонизма, в котором усматривается вышеприведенная аргументация:

Математические реалисты, или ‘платоники’, подчёркивали нементальную природу математических сущностей. Функция сложения не находится в чьём-то частном сознании и не является также общим свойством всех сознаний. Она имеет независимое, ‘объективное’ существование. Тогда нет проблемы – на протяжении данного рассмотрения – относительно того, как функция сложения (взятая, скажем, как множество троек) содержит все свои отдельные случаи, такие как тройка (68, 57, 125). Это просто заключено в природе рассматриваемого математического объекта, ибо он вполне может быть бесконечным объектом. Доказательство, что функция сложения содержит такую тройку, как (68, 57, 125), принадлежит математике и не имеет дело с тем, чтобы подразумевать или намереваться.

Фрегеанский анализ использования индивидом знака плюс устанавливает следующие четыре элемента: а) функция сложения, ‘объективная’ математическая сущность;

b) знак сложения ‘+’, лингвистическая сущность;

c) ‘смысл’ этого знака, ‘объективная’ абстрактная сущность, подобная функции;

d) идея в сознании индивида, ассоциированная с этим знаком. Идея является ‘субъективной’ ментальной сущностью, особой для каждого индивида и различной в разных сознаниях.

‘Смысл’, напротив, один и тот же для всех индивидов, которые употребляют ‘+’ стандартным образом. Каждый такой индивид схватывает смысл посредством того, что обладает соответствующей идеей в своём сознании. ‘Смысл’, в свою очередь, определяет функцию сложения в качестве референта знака ‘+’.

Для этой позиции вновь не возникает специальной проблемы, затрагивающей отношение между смыслом и референтом, которым он определяется. Просто это в природе смысла определять референт. Но, в конечном счете, скептической проблемы избежать нельзя, она возникает как раз при вопросе о том, каким образом наличие в моем сознании какой либо ментальной сущности или идеи может конституировать ‘схватывание’ какого-то одного частного смысла, а не другого. Эта идея в моём сознании является конечным объектом;

разве она не может интерпретироваться как определяющая квус-функцию, а не плюс-функцию?

Конечно, в моём сознании может быть другая идея, относительно которой предполагается, что она конституирует своё действие приписывания частной интерпретации первой идее;

но тогда проблема, очевидно, возникает вновь на этом новом уровне. (Снова правило для интерпретации правила.) И так далее. Для Витгенштейна платонизм во многом является бесполезной увёрткой от проблемы, каким образом наши конечные сознания могут задавать правила, которые предполагается применять к бесконечному числу случаев. Платонические объекты могут быть самоинтепретирующимися или, скорее, они могут не нуждаться в интерпретации;

но, в конечном счете, должна привлекаться некоторая ментальная сущность, которая порождает скептическую проблему1.

Итак, поскольку понятия, которыми мы пользуемся, до конца не определены, постольку, употребляя слово, мы не знаем в точности то, что мы имеем в виду, что мы под этим словом подразумеваем. Значение должно задавать правило, фиксирующее определенную связь слова и объекта, но сама эта связь должна быть основана на понятии об объекте, которое оказывается неопределенным.

1.5.2. Аргумент ‘Правило-фантом’ Второй аргумент, который мы назовем ‘Правило-фантом’, в явном виде у Крипке не представлен, однако он достаточно ясно вычитывается из его изложения скептической проблемы.

Крипке С.А. Указ соч. С. 54–55.

По сути, к обоснованию скептического тезиса посредством данного аргумента склоняет нас уже Витгенштейн. Обратимся еще раз к § ‘Философских исследований’:

…ни один образ действий не мог бы определяться каким-то правилом, поскольку любой образ действий можно привести в соответствие с этим правилом. …если все можно привести в соответствие с данным правилом, то все может быть приведено и в противоречие с этим правилом. Поэтому тут не было бы ни соответствия, ни противоречия1.

В данном пассаже автор ‘Исследований’ делает весьма специфический акцент. Он говорит, что проблема не в том, что мы не понимаем с полной определенностью то или иное правило, а в том, что сейчас, в данном конкретном употреблении слова невозможно определить, следование какому правилу осуществляется в этом употреблении, а значит, невозможно определить значение слова.

Крипке повторяет именно этот аргумент, когда придумывает свой экстравагантный пример, который и привлек к его книге столь пристальное внимание.

Если мы все же гипотетически признаем правомерность теории интеллектуальной интуиции и будем настаивать на том, что в опыте познания мы способны во всей полноте схватывать универсальные содержания, то даже в этом случае нам не удастся избежать существенной проблемы.

Дело в том, что такие дефект-правила, или правила-фантомы, как квус, не похожи на обычные универсальные образования. Отношение между понятиями сложения и квожения не подобно отношению между понятиями школьник и шахматист. В последнем случае данные понятия лежат для нашего познающего взора на поверхности. Мы понимаем, что они находятся в отношении пересечения, и что какой-либо конкретный объект может подпадать сразу и под одно, и под другое понятие.

Квус латентен. В этом его существенная черта. Когда мы осуществляем какое-либо конкретное действие, скажем, 2+2=4, даже при условии вполне внятного понимания правила сложения, мы оказываемся в ситуации неопределенности. Сейчас, пребывая в полной уверенности, что мы в данном случае следуем правилу сложения, мы просто не отдаем себе отчета, что с тем же успехом следуем и другому правилу – правилу квожения. Если возникнет скептик, обрисует для нас Витгенштейн Л. Указ. соч. С. 163.

создавшуюся ситуацию и спросит: ‘так какому правилу вы следуете?’ – мы окажемся в смятении. Указанное скептиком правило-фантом квус в ситуации данного конкретного употребления знака ‘+’ будет полностью покрывать объем понятия плюс, они будут находиться в отношении тождества.

На это можно возразить, что поскольку я обладаю способностью к интеллектуальной интуиции, то себе самому я все же могу отдать однозначный отчет о том, что я подразумеваю именно плюс. Ибо ведь квус я тоже могу схватывать во всей полноте, а значит, заметить различия между плюсом и квусом, которые в реальной практике словоупотребления проявятся впоследствии, уже сейчас, в едином усилии познания.

Этот контраргумент имел бы силу, если бы квус не обладал свойством латентности, если бы мы созерцали его наравне с плюсом так же, как принимаем во внимание понятие школьник вместе с понятием шахматист. В настоящем же случае провести необходимые различения не представляется возможным.

Понятно, что данное рассуждение может быть продолжено в бесконечность. Если предположить, что квус нам все же дан, то тут же скептик может обратиться к новому понятию, скажем, гвус, который будет обладать свойством латентности.

Отсюда можно сделать следующий вывод. Проблема эпистемической неопределенности была бы решена только в том случае, если бы мы созерцали сразу весь универсум абстрактных идей целиком.

Однако столь сильный тезис не решались выдвигать даже самые рьяные приверженцы универсализма.

1.5.3. Аргумент ‘Тав’ Данный аргумент созвучен с содержанием критики по отношению к референциалистской семантике. Оптимистично настроенные относительно корректного диспозиционного отчета мыслители могут согласиться с критическими аргументами в адрес универсалистской семантики, но при этом снова вспомнить остенсивное определение и заявить, что, хотя универсализм и не способен задать диспозиционный отчет, в языке есть такие случаи употребления выражений, когда обращения к некоей абстрактной структуре в качестве значения просто не требуется. Речь идет о собственных именах, которые должны быть связаны не с совокупностью объектов, что может порождать неопределенность при попытках ее зафиксировать, а только лишь с одним-единственным объектом. Связь имени с этим объектом может быть установлена в остенсивном определении. При произнесении слова мы просто указываем на объект и говорим, что это тот единственный случай, когда употребление данного выражения является корректным.

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что неопределенности не удается избежать даже в этом рафинированном случае остенсивного определения. Г. Бейкер и П. Хакер указывают в связи с этим вопросом на пример со специфическим искусственным неологизмом ‘тав’ из ‘Голубой книги’:

Если я показываю на карандаш и говорю: ‘Это тав’, то каким образом это правило для употребления слова ‘тав’ (т.е. это остенсивное определение) определяет, должно ли ‘тав’ использоваться для обозначения цвета карандаша, его формы, его длины, материала, из которого он сделан и т.д.? Без некоторого абстрактного образования, концепта, в котором бы фиксировалось, в каком именно смысле следует принимать во внимание предстоящий передо мной объект, на каких именно его аспектах следует концентрироваться, без этого смысла имени в понимании Фреге2, остенсивное определение не способно надлежащим образом выполнить свою работу, т.е. однозначно связать имя с объектом. Вот как об этой проблеме остенсии, которая, кстати, оказывается очень созвучной с известными тезисами У. Куайна о неопределенности перевода, говорит сам Витгенштейн в ‘Голубой книге’:

Придать значение этому слову – дело остенсивного определения. Так, объясним слово ‘тав’, указывая на карандаш и говоря: ‘Это – тав’. … Так, остенсивное определение ‘Это – тав’ может быть интерпретировано любыми способами. Я дам несколько таких интерпретаций, используя английские слова со строго установленным употреблением. Это определение можно тогда интерпретировать как означающее:

‘Это – карандаш’ ‘Это – округлое’ ‘Это – деревянное’ ‘Это – одно’3.

Правда, витгенштейновский неологизм ‘тав’, в том виде, в каком он представлен в данном примере, скорее, похож на общий термин, нежели Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 103.

Фреге Г. Смысл и денотат // Семиотика и информатика. М.: ВИНИТИ, 1977.

Вып. 8. С. 181–210.

Wittgenstein L. Blue and Brown Books. Oxford: Blackwell, 1958. P. 2.

на имя. Однако очевидно, что подобную ситуацию неопределенности можно смоделировать и в связи с собственным именем. При произнесении слова ‘Сократ’ и указании на конкретный объект также могут возникнуть коллизии в интерпретации. Что здесь имеется в виду?

Голова Сократа, глаза Сократа, взгляд Сократа и т.д.?

1.5.4. Аргумент ‘Темпоральность опыта’ Аргумент ‘тав’ можно попробовать парировать указанием на то, что проблема здесь возникает, скорее, на интерсубъективном уровне. При объяснении посредством остенсивного определения другим членам коммуникативного сообщества значения, вводимого им неологизма ‘тав’, агент речи может столкнуться с ситуацией непонимания.

Слушающим будет сложно задать однозначную интерпретацию данного термина. Но ведь сам агент речи в своей субъективности способен отдать отчет о том, на что именно он указывает в остенсивном определении – на глаза Сократа или на его взгляд.

Даже в этом случае, все-таки допустив возможность однозначной связи имени и объекта, по крайней мере, на субъективном уровне, мы снова столкнемся с проблемой.

Дело в том, что остенсивное определение при своем осуществлении подразумевает специфическую директиву. И сама эта директива, устанавливающая связь термина с остенсивно данным объектом, представляет собой своеобразную абстрактную структуру. Остенсивная деректива (D1) гласит: применяй данное выражение (E) к этому и только этому объекту (О1).

Скептик не замедлит озвучить аргумент, впервые сформулированный Н. Гудменом1, к более подробному изложению которого мы еще обратимся в третьей главе. Этот аргумент обосновывает неопределенность значения, исходя из идеи темпоральности опыта. Имеется, по крайней мере, еще одна остенсивная деректива (D2), предписывающая следующее: применяй выражение Е к объекту О1 до момента времени t, а после t применяй данное выражение Е к объекту О2. Спрашивается: до момента времени t имеет место употребление выражения Е в соответствии с остенсивной директивой D или D2? Директива D2 имеет фантомный характер и до времени t никак себя не обнаруживает. Мы не можем дать теоретическое обоснование Goodman N. Fact, Fiction and Forecast. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1951.

нашей претензии на то, что действуем в соответствии с директивой D1.

Эти два абстрактных образования оказываются неразличимыми для субъекта познания до момента t его опыта. Очевидно, что здесь возникает та же проблема, что и в случае с различением функций правил плюс и квус.

В итоге, мы имеем следующую ситуацию. Избавиться от абстрактного характера значения, задающего правило употребления выражения, не позволяют даже предельно рафинированные случаи остенсивного определения. Значение по существу должно иметь универсалистский характер. Однако наши познавательные возможности не позволяют нам иметь в распоряжении эти универсальные сущности в качестве четко фиксированных, стабильных фактов сознания.

1.6. Неоднозначность крипкевской постановки проблемы Мы осуществили критику имеющихся в философии языка семантических проектов, пользуясь арсеналом скептической аргументации Крипке. Мы показали несостоятельность теорий референциализма, ментализма, конвенционализма и универсализма так, как это сделал бы американский логик, если бы он это сделал. Однако у нас имеются вопросы и к самому скептическому арсеналу, на основании которого данная критика проводилась. Насколько он последователен, ясен и обоснован? Представляется, что в данной системе аргументации имеется путаница, которая не позволяет ясно сформулировать проблему.

Поскольку мы критиковали различные семантические проекты, ссылаясь на Крипке, и при этом некритично относились к нему самому, постольку эта неясность оказалась присущей и нашему изложению.

Пришло время указать на эти изъяны в аргументации.

Во-первых, Крипке тушуется относительно того, как правильно сформулировать аргумент, касающийся бесконечности. Можно сделать акцент на невозможности обозрения всех случаев применения правила, а можно на невозможности задания его четкой интерпретации, в виду неясности тех терминов, которые будут участвовать в этом процессе.

Кстати, именно эти два различных аспекта выступают и в нашем изложении. В параграфе ‘Критика диспозиционной теории’, эксплицируя аргумент ‘Ad infinitum’, мы делали упор на том, что в процессе усвоения правила сложения сталкивались всегда только с конечным количеством случаев осуществления этой математической операции. Полная же таблица тех троек чисел, где первые два представляют собой область определения, которым функция сложения сопоставляет третье число в качестве области значения, оказывается принципиально недоступной нашему познанию. Тогда как в параграфе ‘Дополнения к критике диспозиционной теории’, в пункте ‘Несостоятельность универсалистской семантики’, приводя аргумент ‘Ad infinitum-2’, мы сделали акцент на бесконечности процедуры интерпретации правила, поскольку понятия, задающие эту интерпретацию, сами нуждаются в прояснении. Зафиксировав данные различия, Крипке, ссылаясь на Витгенштейна, указывает на важность обеих линий аргументации для формулировки скептического тезиса, однако все же намекает на то, что второй способ представления проблемы соотношения конечного и бесконечного – что мы попытаемся оспорить чуть ниже – является более фундаментальным:

Мы подчёркивали, что я мыслю только конечное множество случаев таблицы сложения. Любой, кто утверждает, что мыслит бесконечно много случаев таблицы сложения, – лжец. (Некоторые философы – вероятно, и Витгенштейн – идут настолько далеко, что говорят, что они видят концептуальную непоследовательность в предположении, что некто мыслит бесконечное множество таких случаев. Нам не нужно обсуждать достоинства этой сильной точки зрения, поскольку мы признаем более слабое утверждение, что, фактически, каждый из нас мыслит только конечное множество случаев.) Однако стоит заметить, что хотя и полезно, следуя самому Витгенштейну, начинать представление загадки с наблюдения, что я мыслил только конечное множество случаев, кажется, что в принципе эта частная лестница может быть отброшена.

Предположим, что я эксплицитно мыслил все случаи таблицы сложения.

Каким образом это может помочь мне ответить на задачу ‘68+57’?

Оглядываясь на свои ментальные протоколы, я нахожу, что задал себе эксплицитные указания. ‘Если вас когда-либо спросят о ‘68+57’, отвечайте 125!’ Разве скептик не может сказать, что эти указания также должны интерпретироваться нестандартным образом? (См. Заметки по основаниям математики, I, §3: ‘Если я знаю это заблаговременно, какую пользу приносит мне это знание в дальнейшем? Я имею в виду: откуда я знаю, что делать с этим более ранним знанием, когда действительно предпринимаю шаг?’) Казалось бы, что если конечность существенна, то она более применима к тому факту, что ‘оправдания должны где-то заканчиваться’, чем к факту, что я мыслю только конечное множество случаев таблицы сложения, хотя Витгенштейн подчёркивает оба факта. Оба факта могут использоваться для того, чтобы развить скептический парадокс, они оба важны1.

Однако данная неясность в аргументации не играет решающего значения при постановке проблемы следования правилу. В конце концов, можно согласиться с Крипке, что оба аспекта аргумента о бесконечности оказываются важны для формулировки скептического тезиса.

Гораздо более существенным является другое методологическое затруднение, фиксируемое в работе Крипке, которое ведет к путанице в логике развития аргументации и не позволяет четко сформулировать проблему. Дело в том, что при обсуждении своего экстравагантного примера с квус-правилом американский логик зачастую использует совсем иной вид скептического рассуждения, существенно отличающийся от аргумента ‘Ad infinitum’. В пункте ‘Несостоятельность универсалистской семантики’ мы обозначили этот способ формулировки скептической проблемы как аргумент ‘Правило-фантом’.

Суть его сводится к тому, что, если даже допустить осуществление такой интеллектуальной интуиции, в которой мы имели бы возможность созерцать все случаи применения правила разом, и если даже представить себе полную интерпретативную определенность правила, где были бы даны четкие дефиниции всех терминов, участвующих в интерпретации, то есть, если допустить разрешение всех затруднений, которые обозначает аргумент ‘Ad infininum’, то скептическая проблема все равно не исчезнет. Скепсис возникает не из-за того, что правило для нас оказывается неопределенным в бесконечности, а из-за того, что здесь и сейчас, в частном случае употребления выражения, мы не можем различить два разных правила в виду их полного совпадения как в настоящий момент, так и во всем нашем прошлом опыте:

Пусть тождество будет настолько ‘абсолютным’, насколько возможно, ибо оно имеет место только для каждой вещи по отношению к себе самой. В таком случае плюс-функция тождественна себе самой, и квус-функция тождественна себе самой. Но ничто из этого не скажет мне ни о том, указывал ли я на плюс-функцию или же на квус-функцию в прошлом, ни, следовательно, о том, какую из них мне употребить для того, чтобы теперь применить ту же самую функцию2.

Крипке С.А. Указ. соч. С. 52–53.

Крипке С.А. Указ. соч. С. 24.

И положение дел здесь будет усугубляться тем, что квус-функция, пусть даже и внятно определяемая в тот момент, когда на нее направляется луч рефлексии, в нашем реальном опыте всегда оказывается фантомной.

Мы вообще не держим ее в сознании, не ожидаем ее появления, будучи абсолютно уверенными в том, что в настоящем следуем одному единственному приемлемому для данного случая правилу.

Очевидно, что указанные выше стратегии скептической аргументации являются принципиально различными. И в методическом плане, как кажется, наиболее вразумительной выглядела бы та позиция, в которой был бы выделен какой-либо аргумент в качестве основополагающего, а остальные были бы представлены как производные от основного, как уточняющие этот главный аргумент. Ибо только в этом случае проблема была бы представлена со всей ясностью.

Мы смогли бы увидеть, в чем именно состоит то эпистемическое затруднение, которое порождает скептический тезис.

Весьма существенный недостаток изложения проблемы следования правилу в книге ‘Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке’ состоит в том, что Крипке так и не смог определиться по этому вопросу.

Он так и не решил, какой из этих аргументов выбрать в качестве основополагающего для обоснования скептического тезиса. Способны ли мы на ясное и отчетливое схватывание понятия сложения во всей полноте или же нет? В чем, собственно, состоит проблема? В том, что мы не понимаем правила сложения или в том, что в ситуации конкретного словоупотребления мы не способны выбрать между вполне определенными для нас правилами? Крипке в замешательстве. Сначала он заявляет:

Тем не менее действительный тезис парадокса Витгенштейна конечно не состоит в том, что правило сложения каким-то образом смутно или оставляет некоторые случаи своего применения неопределёнными.

Напротив, слово ‘плюс’ обозначает функцию, чьё определение совершенно точно – в этом отношении оно не похоже на нечёткие понятия, выражаемые с помощью ‘большой’, ‘зелёный’ и т.п.1, но, буквально, несколькими строками ниже он начинает сомневаться в своем первоначальном утверждении:

Хотя возможно, что смутность в обычном смысле входит в загадку Витгенштейна следующим образом: Когда учитель вводит для ученика Крипке С.А. С. 78–79.

такое слово как ‘плюс’, если он не сводит его к более ‘фундаментальным’, ранее изученным понятиям, он вводит его посредством конечного числа примеров плюс инструкция: “Делай точно так же!” Последнее предложение действительно может рассматриваться как смутное в обычном смысле, хотя от него зависит наше схватывание наиболее точного понятия. Эта разновидность смутности тесно связана с парадоксом Витгенштейна1.

Задача нижеследующих пунктов будет состоять в том, чтобы устранить все двусмысленности, идущие от крипкевского текста, и максимально четко сформулировать, в чем именно должна состоять главная скептическая претензия по отношению к диспозиционной теории значения, которая, как было установлено, является единственной приемлемой формой семантической теории, способной представить адекватный отчет о правиле употребления языкового выражения.

1.7. Точная формулировка аргумента ‘Ad infinitum’ Относительно аргумента о бесконечности в предыдущем пункте было высказано три тезиса. Во-первых, данный аргумент может быть представлен в двух различных аспектах;

во-вторых, Крипке утверждает, что представление этого аргумента в первом аспекте может быть сведено к более фундаментальному его представлению во втором аспекте;

и, наконец, в-третьих, оба аспекта представления данного аргумента важны для формулировки скептического сомнения относительно следования правилу, и недостаточная проясненность их соотношения не играет решающего значения для окончательной постановки проблемы.

Тем не менее руководствуясь стремлением устранить все туманности и, возможно, ошибки крипкевской скептической аргументации, остановимся на этом аргументе еще раз и поставим вопрос о субординации указанных аспектов его представления. Как уже сказано, Крипке считает второй аспект более фундаментальным. Он имеет в виду то, что мы можем не настаивать на конечности нашего опыта вычислений по правилу сложения и гипотетически допустить возможность схватывания каждого члена из областей определения и значения этой арифметической функции, но тем не менее даже в этом случае аргумент о бесконечности не потеряет своей силы. Просто скепсис будет перенесен с вопроса о конечности применения правила на вопрос о неопределенности терминов, задающих его интерпретацию.

Там же. С. 79.

Нам понадобится интерпретация для интерпретации, и этот процесс снова будет уходить в бесконечность. Когда нам задают директиву сложения: “пересчитай яблоки, находящиеся в каждой из двух корзин, высыпь содержимое каждой корзины в общую емкость, снова пересчитай и поступай так в любом новом случае”, скептик может указать на неопределенность содержания таких терминов, как ‘любой’, ‘пересчитывать’, ‘высыпать’ и т.д., которые являются составляющими элементами формулировки, задающей интерпретацию данной директивы к действию. У самого Крипке можно встретить, например, такое рассуждение:

Почти все из нас, будучи спрошенными о сумме 68 и 75, решительно выдадут ответ ‘125’, без какой-либо мысли о теоретической возможности, что уместным могло бы оказаться квусоподобное правило! И мы поступаем так без оправданий. Конечно, если спросить, почему мы сказали ‘125’, большинство из нас скажет, что мы складываем 8 и 7, чтобы получить 15, что мы оставили 5 и перенесли 1 и т.д. Но тогда, что мы скажем, если спросить, почему мы ‘перенесли’ так, как мы перенесли? Разве наше прошлое намерение не могло состоять в том, что ‘переносить’ подразумевало квереносить, где ‘квереносить’ – это…? Проницательно подметив различные аспекты аргумента о бесконечности, Крипке, как представляется, расставил неверные акценты, назвав второй аспект более фундаментальным. Эта ошибка обнаруживается тогда, когда мы поставим и попытаемся ответить на вопрос о том, почему скептик может усомниться в определенности терминов, задающих интерпретацию правила? Ответ лежит на поверхности и – что создает несколько курьезную ситуацию – легко вычитывается из текста самого Крипке. Термины ‘любой’, ‘переносить’ и т.д. оказываются неопределенными в виду того, что в своем языковом опыте мы успели применить их только в конечном числе случаев. Мы тешим себя иллюзией стабильного значения этих терминов, но на самом деле теоретически всегда существует возможность их нестандартной интерпретации. В ответ на директиву “применяй знак ‘+’ для обозначения функции плюс и поступай так в любых последующих ситуациях вычисления” скептик может с одинаковым успехом усомниться не только в значении термина ‘+’, но и термина ‘любой’, причем по тем же самым основаниям: что если случаи вычисления с числами от 0 до 56 являются любыми, а далее уже нет? Если я в своем Крипке С.А. Указ. соч. С. 83.

предыдущем опыте применял термин ‘любой’ только по отношению к числам до 56 включительно, то я не мог заметить того, что мое употребление уже содержало в себе двусмысленность, ибо данный термин допускал возможность, по крайней мере, двух интерпретаций своего значения: любой и клюбой, где клюбой имеет то же содержательное наполнение, что и любой в применении к вычислениям, касающимся чисел от 0 до 56, но далее его содержание изменяется.

Вышеприведенное рассуждение вынуждает признать, что более фундаментальным, в противовес Крипке, оказывается как раз первый аспект аргумента о бесконечности. Необходимость поиска интерпретации для терминов, задающих интерпретацию, возникает из-за того, что мы имеем в арсенале своего опыта только конечное число употреблений этих языковых выражений, что оставляет открытой возможность нестандартной интерпретации их значений. Суть скептического аргумента ‘Ad infinitum’ состоит, во-первых, в фиксации конечности опыта познания, и, во-вторых, в утверждении невозможности однозначного, недвусмысленного перехода от конечного к бесконечному при попытке сформулировать правила в общем виде.

1.8. Что считать фактом?

Неоднократные упоминания Крипке о том, что не существует такого факта, как значение, вызывали неоднозначную реакцию среди витгенштейноведов. Некоторые из них считали такое суждение слишком радикальным скептическим выводом из той ситуации неопределенности значения, которую описывает сам Крипке. Так П. Уинч замечает:

Параллель с Юмом, которую Крипке хочет провести, требует другого акцента. ‘И Витгенштейн, и Юм, развивали скептический парадокс, основанный на сомнительности определенной связи между прошлым и будущим. Витгенштейн ставит под вопрос связь между прошлым ‘намерением’ или ‘значениями’ и настоящей практикой: например, между моими прошлыми ‘намерениями’ в отношении ‘плюс’ и моим настоящим вычислением ‘68+57=125’…’ (р. 62) (здесь Уинч цитирует Крипке. – В.Л.).

Исходя из этого, кажется, что Витгенштейн выглядит скептиком не относительно такой вещи (‘факта’), как значение, но, скорее, относительно того, что в действительности существует ‘связь’ между каким-либо значением субъекта в частном случае и тем, что он может делать впоследствии1.

Сомнение в устойчивой кросстемпоральной связи в употреблении языкового выражения не отменяет возможность четкой фиксации значения в качестве конкретного переживания сознания в каком-либо частном временном срезе, и потому столь радикальный скептический вывод Крипке кажется неуместным – такова мысль Уинча. И с этим можно было бы согласиться, если понимать факт в известном общеупотребимом смысле, а именно, как некоторое конкретное образование, существование которого может быть установлено в опыте.

Тогда, действительно, можно было бы утверждать, что отсутствие кросстемпоральной определенности употребления выражения не отменяет того, что в каждом частном случае употребления я бы мог переживать в сознании какие-либо конкретные психические образы, эмоции, состояния.

Подобного же рода настороженность в отношении крипкевского радикализма высказывает и Г. Энском:

…он настаивает на том, что ‘скептик’ утверждает, что не может быть такого факта, что он подразумевал в прошлом под ‘+’ сложение и что Витгенштейн не просто придумывает, но и принимает скептический аргумент. Однако Крипке не смог привести какую-либо цитату в подтверждение того, что ‘не может быть такого факта и т.д.’ Витгенштейн не говорит и не подразумевает, что не может быть такого факта2.

Далее Энском цитирует §692 ‘Философских исследований’, из содержания которого можно было бы сделать вывод, что семантические факты имеют место, но не как факты подразумевания, а именно как факты употребления языковых выражений.

И все же данные критические аргументы бьют мимо цели по той простой причине, что и Унич, и Энском имеют свои собственные трактовки термина ‘факт’, отличные, в свою очередь, от крипкевского понимания. Но в том, что подобная критика вообще стала возможной, виноват сам американский логик. Крипке использовал термин ‘факт’ в Winch P. Critical Study: Facts and Superfacts // The Philosophical Quarterly. Oct. 1983.

Vol. 33, № 133. P. 399.

Anscombe G.E.M. Review of Soul Kripke’s Wittgenstein on Rules and Private Language // Canadian Journal of Philosophy. March 1985.Vol. 15, № 1. P. 348.

очень специфическом смысле, однако нигде отчетливо не проговорил этого важного момента в своем исследовании.

Выше, на основании крипкевской аргументации нами уже было установлено, что на статус значения не могут претендовать никакие конкретные образования – ни вещи внешнего материального мира, ни частные психические переживания. Значением, как тем, что должно содержать в себе правило стабильной связи выражения и референта в неограниченных случаях употребления, могла бы быть только некоторая универсальная сущность, способная аккумулировать в себе многообразие употреблений. Неслучайно, как мы сказали, Крипке использует в качестве синонимов такие термины, как ‘правило’ и ‘понятие’, составляющие ядро значения. Значением могло бы быть только понятие, на основании которого давалась бы универсальная директива к употреблению выражения в неограниченных случаях.


Однако дальнейший анализ показал, что мы не способны удерживать в сознании такую универсальную сущность, она не дана в нашем интеллектуальном опыте. Из чего Крипке заключил, что значение не есть факт. Только под ‘фактом’ он теперь понял не привычную для данного термина опытную конкретность, а, напротив, универсалию. В утверждении, что нет такого факта сознания, как значение выражения, подразумевается, что не существует факта фиксации понятия, задающего универсальную директиву к употреблению, и так происходит не потому, что мы не в силах отыскать эту универсалию в своем разуме, а в силу того, что ее там действительно нет, и даже если бы Бог пожелал всмотреться в содержание моего сознания, то и в этом случае она не была бы обнаружена.

Таким образом, в тексте Крипке мы замечаем своеобразную терминологическую метаморфозу, которая, чтобы не сбить нас с пути прояснения сути проблемы следования правилу, должна быть четко прояснена. Под ‘фактом’ значения американский логик не подразумевает какое-то конкретное образование, будь то вещь внешнего мира или же субъективный психический образ, скорее, он использует данный термин непривычным, нестандартным образом и понимает под ‘фактом’ универсальную сущность, правило, понятие. Значение не есть факт сознания в том смысле, что в сознании не обнаруживается общее понятие.

Вышеприведенное рассуждение можно было бы предоставить в качестве разъяснительного ответа на критику Уинча. Что же касается Энском, то здесь имеет место не просто различие в трактовках термина, но определенный скачок в ходе обсуждения проблемы. Когда посредством §692 ‘Философских исследований’ Энском намекает на то, что Витгенштейн вообще не собирается говорить о фактах подразумевания, но только о фактах употребления языковых выражений, то ведь с этим не будет спорить и Крипке. Но этот эпизод в ходе исследования касается уже не постановки проблемы, а, скорее, ее решения. Витгенштейн, в интерпретации Крипке, которая в данном случае ничуть не противоречит позиции Энском, потому и отказывается говорить о фактах подразумевания в качестве предполагаемых значений, что этих фактов нет. Следовательно, и значение должно быть понято иначе: как сам факт употребления языкового выражения.

1.9. Интерпретация К. Райта. Уровни постановки проблемы Возможно, К. Райт имел моральное право затаить обиду на сообщество аналитической философии, не оценившего по достоинству его работы и создавшего излишний ажиотаж вокруг книги Крипке, даже в большей мере, нежели Р. Фогелин. Последний, как уже говорилось в §1 первой главы, несколькими годами ранее Крипке предложил то самое скептическое решение проблеме следования правилу, подобие которому мы обнаруживаем и в работе ‘Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке’. К. Райт в своей монографии 1980 г.

‘Витгенштейн об основаниях математики’ сделал, как кажется, даже более весомый вклад в обсуждение проблемы. Он провел такие различения, которые позволяют как уточнить и критически оценить мысль Крипке, так и максимально четко сформулировать проблему безотносительно к какой-либо конкретной интерпретации. Конечно, было бы нелогичным не воспользоваться ими.

1.9.1. Кросстемпоральная неразличимость двух правил Крипке все время настаивает на кросстемпоральной формулировке проблемы. Для него кажется важным подчеркнуть временную дистанцию, некий разрыв в употреблении, который рождает неопределенность. И тогда, действительно, создается впечатление, что в этом и состоит главное эпистемическое затруднение. Образно говоря, неопределенность для Крипке возникает при попытке оглянуться назад и разглядеть след своих шагов в прошлом, чтобы воспользоваться им как шаблоном для дальнейшего продвижения вперед. И вот именно этот взгляд в прошлое оказывается туманным, я не способен четко рассмотреть контуры своего движения.

Однако К. Райт совершенно прав, указывая на то, что скептическая проблема может быть сформулирована проще, без привлечения обсуждаемой и им тоже темпоральной оппозиции ‘настоящее – прошлое’.

1.9.2. Одномоментная неразличимость двух правил Дело не в том, что, осуществляя вычисление 68+57, я оглядываюсь назад и не могу однозначно соотнести теперешний свой шаг с прошлыми. Проблема в том, что сейчас, в данный момент, продуцируя суждение ‘2+2=4’, я не в состоянии зафиксировать, какое значение имеет знак ‘+’ – плюс или квус, при условии, что область значений квуса не отличима от плюса вплоть до появления в области определения числа 57. Возможно, крипкевская постановка проблемы позволяет зафиксировать тот момент, когда мы вдруг, совершенно неожиданно для себя, впервые можем столкнуться с неопределенностью. Но после того, как мы уже поняли, что существует теоретическая возможность таких правил-фантомов, как квус, мы должны отдавать себе отчет в том, что неопределенность значения проявляется в каждом конкретном настоящем шаге употребления выражения, ибо наряду со стандарт правилом, которому мы пытаемся следовать, имеется, по крайней мере, одно дефект-правило, латентно присутствующее и действующее в данном употреблении. Сейчас, в настоящий момент, при продуцировании суждения ‘2+2=4’, я не смогу теоретически обосновать то, что подразумеваю под ‘+’, – плюс или квус.

Кроме того, стоит заметить, что эта одномоментная неразличимость двух правил оказывается более фундаментальной по отношению к кросстемпоральной неразличимости. Неопределенность употребления на кросстемпоральном уровне потому и возникает, что, оглядываясь назад, я, направляемый скептиком, вдруг открываю для себя одномоментную неопределенность употребления выражения в прошлом и потому начинаю колебаться в фиксации того, какому из двух правил я продолжаю следовать в настоящем.

Столь масштабное обсуждение в сообществе аналитической философии интерпретации Крипке привело к тому, что понимание скепсиса относительно следования правилу как кросстемпоральной проблемы стало общим местом. Между тем, если мы обратимся к самому Витгенштейну, то с трудом обнаружим у него подобное видение вопроса. Напротив, автор новой теории значения в наиболее известных своих пассажах о следовании правилу фиксирует как раз одномоментную неразличенность правил:

Откуда я знаю, что при построении ряда +2 следует писать ‘20006, 20008’, а не 20004, 20008’? Витгенштейн ничего не говорит о соотношении настоящего и прошлого. Вопрос стоит о неопределенности значения знака ‘+2’ в данный конкретный момент, поскольку теоретически можно вообразить не одно, а сразу два правила, в соответствии с которыми употребляется в настоящем этот знак.

В итоге, можно констатировать, что те акценты, которые расставил Крипке в ходе своей интерпретации, только затеняют отчетливое видение скептической ситуации. Крипкевская экспозиция скептического тезиса, скорее, удачно и выразительно подводит к проблеме, но не является ее четкой формулировкой. В этом отношении некоторые пассажи самого Витгенштейна кажутся даже более внятными, хотя, как мы увидим чуть ниже, и они содержат в себе двусмысленность.

1.9.3. Одномоментная неопределенность содержания одного правила Наше утверждение, что неопределенность возникает на уровне одномоментной неразличенности двух правил, само нуждается в прояснении. Мы должны поставить вопрос о том, почему эта неопределенность возникает. Ответ, который, казалось бы, лежит на поверхности, при ближайшем рассмотрении уже не представляется столь очевидным. Мы сказали, что проблема в одномоментном сосуществовании стандарт-правила и дефект-правила или правила фантома, неразличаемых в ситуации конкретного употребления. Однако нам стоит вспомнить содержание п. 9.6 настоящей главы, где речь шла о том, что, на самом деле, у Крипке нет однозначной стратегии аргументации, что он находится в замешательстве, какой из двух самых значимых скептических аргументов – ‘Ad infinitum’ или ‘Правило фантом’ – представить как более фундаментальный. Крипкевская нерешительность в этом вопросе не случайна, она идет от непроясненности позиции самого Витгенштейна, которая допускает двоякое понимание. В опоре на существенные для настоящего момента Витгенштейн Л. Философские работы. М.: Гнозис, 1994. Ч. II. С. 4.

исследования элементы интерпретации К. Райта попытаемся до конца проанализировать этот вопрос.

Аргумент ‘Ad infinitum’ сводился к тому, что неопределенность значения языкового выражения возникает из-за конечности нашего опыта познания, в данном случае, из-за конечности случаев употребления выражения. Эта проблема, действительно, уходит в бесконечность, ибо при попытке задания явного определения того или иного понятия, задающего правило употребления выражения и потому выступающего его значением, в дефиниенсе мы будем использовать другие выражения, значения которых также окажутся неопределенными в виду, в свою очередь, конечности опыта их употребления и т.д.

Аргумент ‘Правило-фантом’, напротив, настаивал на том, что мы способны к четкой фиксации отдельных понятий. Проблема же возникала из-за того, что в каждом конкретном случае употребления то или иное выражение можно связать, по крайней мере, сразу с двумя понятиями, неразличимыми в данный момент. Для того, чтобы прояснить, из-за чего, в конечном счете, возникает неопределенность значения, нужно ответить на вопрос, какой из этих аргументов не имеет решающей силы и может быть сведен к другому, более фундаментальному. И по этому поводу мы можем сказать следующее.

Более тщательное рассмотрение вопроса показывает, что дефект правила, на самом деле, не способны сбить нас с толку и поставить непреодолимую скептическую проблему. Подтверждением этого тезиса могут служить приводимые ниже мысленные эксперименты.


Представим себе, что мы начинаем движение от точки А по маршруту АD в соответствии со следующей схемой:

А---B-----------------------------С------D Если в точке В нам задать вопрос, куда мы движемся, сможем ли мы с полной определенностью сказать, что нашей целью является D?

Очевидно, сможем, несмотря на то, что в точке В, казалось бы, неразличимы пути АD и АС. При условии, что для нас четко определено местонахождение D (а ведь именно это и утверждает Крипке в аргументации первого типа: “…слово ‘плюс’ обозначает функцию, чье определение совершенно точно…”1), мы можем даже ничего и не знать о С, быть в неведении, может ли оно нам встретиться на нашем пути или нет, и вместе с тем, ничуть не колеблясь, мы окажемся способными Крипке С.А. Указ. соч. С. 79.

ответить, что движемся по маршруту (т.е. в соответствии с правилом перехода) от А к D.

Допустим, мы отправляемся в космическое путешествие по маршруту Земля – Меркурий. При этом принятый коридор движения кораблей таков, что на Меркурий можно попасть только через Венеру.

На Луне наш корабль останавливает космический патруль и задает вопрос: отдаем ли мы себе отчет в том, по какому маршруту движемся, ведь в данной точке пути маршруты Земля – Меркурий и Земля – Венера совпадают? На это мы вполне бы могли ответить: в виду наших посредственных астрономических познаний мы не имеем никакого представления о Венере, о том, где она находится, и какие еще маршруты космических кораблей проходят через Луну. Но нам доподлинно известен план, как добраться до Меркурия, и больше нас, собственно, ничего не волнует – очевидно, что мы способны отдать себе отчет, по какому именно маршруту движемся.

Так и в случае с правилом сложения. Если бы для нас был вполне ясен смысл фразы ‘Сложение двух любых натуральных чисел a и b – это арифметическое действие, задающее движение по числовой прямой…’, то никакое фантомное квожение не способно было бы нам помешать в вычислениях. Вполне допустимо, что существует функция, область значения которой совпадает с функцией сложения, но в случае аргументов, превышающих 56, в ее области значения можно будет обнаружить только одно число: 5. Однако это нисколько не должно нас смущать при вычислении 2+2, ибо мы установили, что знак ‘+’ будет обозначать функцию сложения, которая для любых положительных чисел определяется вполне четко. Может быть, кто-то посчитает высказывание ’68+57=5’ истинным, подразумевая под ‘+’ квожение – это допустимо;

но главное, что мы, обращаясь к своей субъективности, обязательно расценим это высказывание как ложное, ибо, в противовес скептику, мы окажемся способными отдать себе отчет в том, что мы подразумеваем под ‘+’. И в этом смысле скептическая проблема неопределенности значения, неопределенности следования правилу могла бы иметь вполне позитивное – ‘прямое’, в терминологии Крипке, решение.

Иное дело, если само правило сложения оказывается неясным. В виду того, что я усваиваю его индуктивно, на конечном количестве примеров, я не могу иметь абсолютно четкого значения выражения ‘любое число’, входящего в дефиниенс понятия сложения, а значит, я не могу отдать себе отчет о той области определения, на которой действует функция сложения. Тогда и возникает проблема: я начинаю теряться, что именно я подразумеваю под знаком ‘+’, каким будет мой следующий шаг употребления данного знака?

Та же ситуация возникает в нашем мысленном эксперименте. Если сам маршрут Земля – Меркурий оказывается для меня неопределенным, если Меркурий отстоит на столь далеком расстоянии от Земли, что путь до него оказывается недоступным для обозрения, то на вопрос космического патруля на Луне о том, каким маршрутом я двигаюсь и способен ли я различить движение по маршруту Земля – Меркурий и Земля – Венера, я уже не смогу дать определенного ответа. Я скажу, что Меркурий – это где-то там, где и Венера, может быть, эти маршруты вообще совпадают, а может быть, и нет, но пока их различия не даны мне в опыте, возможно, они проявятся в дальнейшем.

Когда К. Райт, сам опираясь на М. Даммита, интерпретирует Витгенштейна как интуициониста, он, как кажется, также видит основополагающий тезис витгенштейновской философии математики, в рамках которой и возникает проблема следования правилу, в отрицании универсалистского подхода к интерпретации математических суждений, отрицании, основанном на признании конечности опыта познания:

Ни один из тех, кто отвергает позицию независимого (от опыта. – В.Л.) исследования разрешимых математических вопросов, не может принять и классического убеждения, что ‘(x)Fx’, где ‘x’ представляет собой бесконечную область, и ‘F’ разрешима для каждого объекта из этой области, должно быть определенно истинным или ложным;

в таком случае (витгенштейновские. – В.Л.) идеи, представленные Даммитом как толкование интуиционистских взглядов на природу математической истины, порождают сомнение не только в том виде математической объективности, в которую обычно верит платонизм, но и в позиции независимого исследования всех разрешимых математических высказываний1.

Суть эпистемических затруднений в философии позднего Витгенштейна, связанных с неясностью значения языкового выражения, состоит в одномоментной неопределенности содержания одного понятия, задающего правило употребления выражения и потому претендующего на роль его значения. В свою очередь, эта одномоментная неопределенность возникает из-за того, что понятие, Wright C. Wittgenstein on the Foundations of Mathematics. Cambridge: Harvard University Press, 1980. Ch. XII. Anti-realism and the Rule-following Considerations. P. 223.

которое должно представлять собой универсальную бесконечную сущность, оказывается недоступным во всей полноте своего содержания для конечного опыта познания субъекта.

Если это так, если мы правы в том, что именно аргумент ‘Ad infinitum’ играет фундаментальную роль в формулировке скептического сомнения относительно следования правилу и стабильности значений языковых выражений, то это приводит нас к обнаружению весьма специфической ситуации, связанной с книгой Крипке. Те самые столь эпатажные крипкевские примеры с дефект-правилами, которые, собственно, и принесли столь широкую известность его интерпретации Витгенштейна в виду ее оригинальности и необычности, на деле оборачиваются лишь красочными риторическими фигурами, присутствие которых вовсе необязательно для фиксации проблемы следования правилу. Главным аргументом скептика должен выступать факт неясности стандарт-правила сложения, а не наличие дефект правила квожения.

Правда, подчеркнем это еще раз, вину за эту неразбериху в самой формулировке проблемы следует возложить, в первую очередь, на ее автора. Сам Витгенштейн оказывается амбивалентным. Он до конца так и не прояснил, почему употребление знака ‘+2’ может вести к построению сразу двух альтернативных рядов ‘20004, 20006’ и ‘20004, 20008’, что оказывается причиной этой неопределенности?

1.10. Какова же основная претензия к теории диспозиций?

Данный параграф был посвящен экспликации существенных, с нашей точки зрения, дополнений к крипкевской критике диспозиционного анализа значения. В ходе проведенного в параграфе исследования мы пришли к следующим результатам.

Во-первых, ответили на вопрос, почему Крипке обращается именно к теории диспозиций. Мы выяснили, что это единственно приемлемый способ задания отчета о значении, если под значением подразумевать правило употребления, ибо правило должно задавать для агента речи предрасположенность употребить выражение так, а не иначе.

Во-вторых, прояснили соотношение диспозиционного и кволитивного анализа значения. Здесь мы показали, что кволитивный анализ можно свести к диспозиционному, подчеркнув тем самым фундаментальность диспозиционного отчета о значении.

В-третьих, показали, что задать диспозиционный отчет не способны ни референциалистская, ни менталистская семантики в виду того, что оба этих вида семантической теории трактуют значение как конкретность, единичность, тогда как правило, составляющее ядро значения, должно представлять собой универсальную сущность, абстракцию.

В-четвертых, провели важные для более отчетливого видения проблемы терминологические различения. Показали, как именно соотносятся между собой термины ‘правило’, ‘понятие-директива’, ‘понятие’.

В-пятых, зафиксировали, что диспозиционный отчет о значении не способны задать и те семантические проекты, которые трактуют значение как некоторую абстрактную сущность. При этом конвенционалистская семантика была сведена к универсалистской, а по отношению к универсализму были высказаны соответствующие критические аргументы, обосновывающие несостоятельность данной позиции.

В-шестых, зафиксировали те неясности в крипкевской аргументации, которые, как нам представляется, сильно мешают отчетливому видению проблемы. Мы показали, что Крипке не имеет однозначной стратегии скептической аргументации, в которой можно было бы выделить фундаментальный и производный уровни;

попытались дать четкую формулировку ведущим крипкевским аргументам;

выяснили, что Крипке подразумевал под термином ‘факт’, указав, на важность этого прояснения для лучшего видения проблемы.

В-седьмых, в опоре на интерпретацию К. Райта мы зафиксировали не только неясности, но и некоторые ошибки аргументации Крипке.

Показали, что крипкевский акцент на кросстемпоральности при формулировке проблемы только затенял отчетливую фиксацию сути скепсиса относительно значения;

разъяснив, какой же из сформулированных Крипке аргументов следует считать наиболее фундаментальным, мы зафиксировали тот небезынтересный историко философский факт, что наиболее яркие и оригинальные пассажи в книге американского логика, по сути, являлись только специфическими риторическими приемами, эпатирующими публику, но не вносящими каких-то существенных дополнений в саму формулировку проблемы.

В итоге мы пришли к выводу, что наиболее фундаментальным для формулировки скепсиса относительно значения выступает аргумент, акцентирующий внимание на конечности опыта познания, и что суть претензии к диспозиционному отчету о значении состоит в том, что он не может обосновать платонистское утверждение о способности субъекта познания в особом интеллектуальном опыте схватывать специфическую универсальную сущность, которая (и только она одна) могла бы стабилизировать правило употребления языкового выражения для неограниченного числа случаев, задав для агента речи надлежащую предрасположенность для корректного использования языка.

То, что суть проблемы состоит именно в этом, в невозможности созерцать абстракцию во всей ее полноте, не является каким-то совершенно новым интерпретативным подходом. При внимательном прочтении данная мысль, хоть и в недостаточно акцентированном виде, обнаруживается уже в имеющихся интерпретациях Витгенштейна и Крипке.

Так, П. ван Инварген в своей статье, которая имеет характерное название ‘Не существует такой вещи, как сложение’, пишет:

…наш символ ‘+’ не схватывает ни одну из бинарных операций, определенных для всех натуральных чисел1.

Автор имеет в виду то, что, например, знак ‘+’, помещенный на клавише моего карманного калькулятора, на самом деле, не означает, что при активации данной клавиши машина будет выполнять функцию сложения. Скорее, здесь можно говорить о выполнении лишь некоторого сегмента сложения, ограниченного разрядностью калькулятора. То же можно сказать и о нас самих, когда мы считаем вручную. В виду конечности нашего опыта, знак ‘+’ также отсылает только к некоторому сегменту функции, и мы неоправданно полагаем, что его значением выступает бинарная функция, определенная для всех натуральных чисел.

Несколькими страницами ниже Инварген делает еще более сильное утверждение, полагая, что некорректно говорить даже об исполнении некоторого сегмента сложения в нашем конечном опыте, ибо сама функция для всех натуральных чисел никогда определена не была. Если понятие сложения в общем виде является неопределенным, то нет смысла говорить и о его частном использовании, ведь мы не понимаем, что именно используем в каком-либо конкретном случае вычисления:

Invargen P. There is No Such Thing As Addition // Midwest Studies in Philosophy.

Notre Dame: Notre Dame Press, 1992. Vol. XVII. P. 146.

Аргументация этого эссе показывает… что человеческая активность, называемая сложением, не может быть расценена как применение к некоторым очень малым числам процедуры, которая однозначно фиксирует операцию, определенную для всех натуральных чисел1.

Очевидно, что суть скептической проблемы относительно неясности значения знака ‘+’ автор обнаруживает именно в неопределенности самого понятия сложения, а не в существовании каких-либо фантомных понятий, создающих двусмысленность в ситуации конкретного употребления данного языкового выражения.

Статья Д. Финкельштейна, опубликованная в одном из самых последних сборников, посвященных философии Витгенштейна, тоже имеет характерное название: ‘Витгенштейн о правилах и платонизме’.

Автор подчеркивает, что Витгенштейн отрицает платонизм, который мог бы выступить попыткой защитить представления о стабильности языкового значения от разрушительной скептической аргументации. И на данном этапе исследования, при попытке задать точную формулировку проблемы следования правилу, нам не важно, как в настоящем случае трактуются позитивные воззрения Витгенштейна, нам важно обратить внимание, в первую очередь, на то, что именно он отрицает. Отрицается платонизм как позиция, вызывающая наиболее устойчивое (а мы бы вообще сказали – единственно возможное) сопротивление скептику:

В целом, мы можем расценить платонизм, в той мере, в какой он входит в витгенштейновское обсуждение следования правилу, как отчаянную попытку избежать регресса интерпретаций, который приводит к парадоксу §201 Исследований2.

К. Гинет, обсуждая витгенштейновский пример со словом ‘куб’ в §139 ‘Философских исследований’, утверждает обратное: будто бы платонизм вообще оказывается нерелевантным аргументации Витгенштейна, и что платоник не мог бы даже предстать в качестве оппонента по отношению к витгенштейновским взглядам:

Красота витгенштейновской мысли здесь заключается в том, что она показывает, что даже если бы платоновские Формы или локковские Ibid. P. 153.

Finkelstein D.H. Wittgenstein on Rules and Platonism // The New Wittgenstein. London:

Routledge, 2000. P. 56.

абстрактные идеи были бы метафизически возможны, они не смогли бы выполнить ту работу, которая требуется1.

В §2 первой главы мы уже указывали на то, что иногда витгенштейновская разработка темы следования правилу трактуется как некая метапозиция по отношению к известным семантическим представлениям и соответствующим им более общим онтоэпистемологическим концепциям. Суждение К. Гинета – проявление как раз такого рода воззрений, ошибочность которых в § первой главы была нами заявлена, а в предыдущих пунктах настоящего параграфа обоснована. Витгенштейн не ‘парит’ каким-то удивительным образом над существующими семантическими теориями. Напротив, он должен противостоять платонизму и универсалистской семантике, обосновывать их несостоятельность, ибо именно универсализм мог бы разрушить тот скепсис в отношении следования правилу, который австрийский философ считает весомым. Что касается непосредственно §139 ‘Философских исследований’, то здесь Витгенштейн если и не говорит отчетливо ничего в подтверждение нашей позиции, то, по крайне мере, в нем невозможно вычитать и того, что вычитывает в нем Гинет:

Так, когда мне говорят слово ‘куб’, я знаю, что оно означает. Но разве при этом, когда я так понимаю слово, в моем сознании возникает его употребление во всем объеме?..

Что же, собственно, нам представляется при понимании слова? – Не напоминает ли оно собой некую картину? Разве оно не может быть картиной?

Ну, предположим, что ты услышал слово ‘куб’ и в твоем сознании возникла картина. Скажем, рисунок куба. Насколько это изображение соответствует или не соответствует употреблению слова куб? – Возможно, ты мне возразишь: ‘Да это же очень просто: – если у меня в сознании возникает эта картина, а я указываю, скажем, на треугольную призму и заявляю, что это куб, то такое употребление слова не соответствует картине’. – А действительно ли не соответствует? Я сознательно подобрал такой пример, чтобы можно было легко представить себе метод проекции, согласно которому образ все-таки будет соответствовать реально видимому.

Образ куба, безусловно, предлагает нам определенное его употребление, но я могу употреблять его и иначе1.

Ginet C. The Dispositionalist Solutions to Wittgenstein’s Problem about Understanding a Rule: Answering Kripke’s Objection // Midwest Studies in Philosophy. Notre Dame: Notre Dame Press, 1992. Vol. XVII. P. 55.

Витгенштейн в данном случае критикует менталистскую семантику, указывая на то, что какой-либо конкретный мысленный образ не способен задать правило для употребления выражения ‘куб’ во всех возможных ситуациях, ибо будет допускать по отношению к себе различные интерпретации (методы проекции) того, какие именно характеристики следует считать существенными в данном образе, на что именно должно указывать слово ‘куб’.

Это рассуждение следовало бы продолжить, сказав, что если бы значением выражения выступала универсальная сущность, понятие, в котором бы однозначно определялся сам метод проекции для неограниченного количества случаев употребления слово ‘куб’, то существующую семантическую дестабилизацию удалось бы пресечь.

Корень проблемы не в том, что конкретный ментальный образ не может претендовать на роль значения, ибо он сам может подпадать под различные интерпретации проекции), создавая (методы двусмысленность употребления, а в том, что при попытке четко зафиксировать одну-единственную интерпретацию принципа употребления выражения мы сталкиваемся с необходимостью задания интерпретаций всем терминам, с помощью которых данная интерпретация выстраивается, и процесс этот уходит в бесконечность.

Г. Бейкер и П. Хакер вообще отрицают то, что Витгенштейн позиционировал себя как скептик, и в этом вопросе нам еще предстоит разобраться более подробно в третьей главе данной работы, однако их указание на то, в чем автор ‘Философских исследований’ видит проблему и какую позицию он критикует, как кажется, полностью совпадает с нашим ходом мысли:

Это приводит к круговому бесконечному регрессу, как Витгенштейн неоднократно замечает. Ни одна интерпретация не могла быть полностью освобождена от дополнительной проверки, т.е. могла возникнуть необходимость в объяснении терминов, употребляемых при формулировке интерпретации, необходимость для дальнейших объяснений терминов, употребляемых в данных объяснениях и т.д. В том, как классифицировать эту критикуемую позицию, у данных оксфордских философов тоже не возникает сомнения. Они приводят в Витгенштейн Л. Указ. соч. С. 134–135.

Baker G.P., Hacker P.M.S. On Misunderstending Wittgenstein: Kripke’s Private Language Argument // Hacker P.M.S. Wittgenstein: Connections and Controversies. Oxford:

Clarendon Press, 2001. P. 277.

пример Г. Фреге как носителя этих взглядов, который является самым известным платоником в аналитической традиции:

И когда мы осознаём, что на самом деле между объяснением значения выражения и употреблением выражения имеется провал, вполне естественно думать, что именно сознание наводит мост над этим провалом, осуществляет связь между правилом и его применением. Это может пониматься по-разному. Фреге мыслил смысл как абстрактную сущность, определяющую референт или представляющую референт определенным способом. Схватывание смысла он мыслил как совершенно загадочный ментальный акт установления контакта с такими сущностями1.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.