авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |

«ВВЕДЕНИЕ Ошибочно говорить, что есть что-то, что представляет собой ...»

-- [ Страница 4 ] --

И, в конце концов, они, обсуждая последовательность мысли Витгенштейна при переходе от ‘Трактата’ к ‘Исследованиям’, прямо называют ту позицию, на которую нацелена витгенштейновская критика, платонизмом:

Критика образной теории значения (требования изоморфизма и идентичности логического многообразия), заключающаяся в том, что она абсурдным образом пыталась ввести технику проецирования в образ, имеет неясный отзвук в критике идеи, что правило должно, в некотором смысле, содержать свои применения, что действительное правило ряда четных чисел должно содержать, например ‘1000, 1002, 1004...’, как нечто, возможно, заключённое в общей формуле правила, в некоторой платонистской области или в сознании2.

§ 2. Дискуссия об индивидуальном языке Если проблему следования правилу по количеству материалов, публикуемых на эту тему, можно расценить как одну из центральных в новейшей аналитической философии, то дискуссию об индивидуальном языке по этим же показателям с полным правом можно считать ядром данной проблемы. Обсуждение вопроса о возможности/невозможности индивидуального языка не просто представлено в многочисленных публикациях, об этом не просто высказались многие наиболее авторитетные представители традиции, примечательно прежде всего то, с каким особым полемическим запалом исследователи пускались в эту дискуссию, создавая хитросплетения аргументов, контраргументов и ответов на них. В самом деле, библиографические ссылки, касающиеся Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 92–93.

Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 192–193.

спора вокруг индивидуального языка, по остроте противостояния сторон напоминают порой сводки боевых действий.

В 1976 г. Р. Фогелин впервые связал проблему следования правилу с вопросом о существовании индивидуального языка, утверждая невозможность последнего1. Позднее к этой позиции присоединились К. Райт2 и К. Пикок3. Но наибольшую известность данному воззрению вновь принесла книга С. Крипке, который также настаивал на том, что индивидуальный язык невозможен4. В 1984 г. сначала К. Макгинн выразил сомнение по поводу того, что тема следования правилу у Витгенштейна напрямую связывается с социальной практикой и отрицанием языка Робинзона5, а затем уже защитники индивидуального языка подтянули ‘тяжелую артиллерию’ в лице Г.

Бейкера и П. Хакера, которые в двух своих работах ‘Скептицизм, правила и язык’6 и ‘Витгенштейн: правила, грамматика и необходимость’7 обрушили шквальную критику как в адрес крипкевской интерпретации витгенштейновского аргумента индивидуального языка, так и в целом в адрес тех, кто считает язык Робинзона невозможным. Н. Малколм в монографии 1986 г.8 высказал сходные с Крипке взгляды. П. Хакер в своей рецензии на данную работу9 назвал интерпретацию Малколма совершенно ошибочной. Малколм не остался в долгу и в статье ‘Витгенштейн о языке и правилах’10 раскритиковал воззрения оскфордских витгенштейноведов. Бейкер и Хакер ответили ударом на удар в работе ‘Малколм о языке и правилах’11. Другие ‘тяжеловесы’ также оказались по разные стороны баррикад: Д. Дэвидсон, хотя и по другим основаниям, нежели Крипке, утверждал, что социальный Fogelin R.J. Wittgenstein. London: Routledge, 1976.

Wright C. Wittgenstein on the Foundations of Mathematics. Cambridge: Harvard University Press, 1980.

Peacocke C. Rule-Following: The Nature of Wittgenstein’s Arguments // Wittgenstein: to Follow a Rule / Ed. S.H. Holtzman, C.M. Leich. London: Routledge and Kegan Paul, 1981.

P. 72–95.

Крипке С.А. Указ. соч.

McGinn C. Wittgenstein on Meaning. Oxford: Blackwell, 1984.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Scepticism, Rules and Language. Oxford: Blackwell, 1984.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Rules, Grammar and Necessity. Oxford:

Blackwell, 1985.Vol. 2 of an Analytical Commentary on the Philosophical Investigations.

Malcolm N. Nothing is Hidden. Oxford: Blackwell, 1986.

Hacker P.M.S. Critical Notice // Philosophical Investigation. April. 1987. 10, № 2.

P. 142–150.

Malcolm N. Wittgenstein on Language and Rules // Philosophy. 1989. 64. P. 5–28.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Malcolm on Language and Rules // Philosophy. 1990. 65.

P. 167–179.

компонент является необходимой составляющей успешного функционирования языка1, Х. Патнем, напротив, выказал уверенность в логической возможности языка Робинзона2. Внушительная группа и менее крупных мыслителей также сопровождала данную дискуссию на всем ее протяжении. Среди них работы: С. Блэкберна3, М. Бадда4, Д. Макдауэлла5, П. Мозера6, Э. фон Савини7, Т. Чамплина8, Г.

Робинсона9, Д. Штерна10, Д. Кэнфилда11, П. Фрасколлы12, Ф.

Бенжамина, Дж. Армстронга13, Г. Маунса14, П. Хорвича15, Д. Хамфри16 и др.

На фоне столь внушительного списка авторов, принявших участие в баталиях вокруг аргумента индивидуального языка, позиция, которую мы будем отстаивать в нашем исследовании, может показаться обескураживающей. Мы будем утверждать, что дискуссия об индивидуальном языке вообще не релевантна проблеме следования правилу в том смысле, что ни положительный, ни отрицательный ответ Davidson D. The Second Person // Midwest Studies in Philosophy. Notre Dame: Notre Dame Press, 1992. Vol. XVII. P. 255–267.

Putnam H. On Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // Proceedings of Aristotelian Society. Supp. 1996. Vol. 70. P. 243–264.

Blackburn S. The Individual Strikes Back // Synthese. 1984. 58. P. 281–301.

Budd M. Wittgenstein on Meaning, Interpretation and Rules // Synthese. 1984. 58.

P. 303–323.

McDowell D. Wittgenstein on Following a Rule // Synthese. 1984. 58. P. 325–363.

Moser P. Malcolm on Wittgenstein on Rules // Philosophy. 1991. 66. P. 101–105.

Savigny E. Self-Conscious Individual versus Social Soul: The Rationale ofWittgenstein's Discussion of Rule Following // Philosophy and Phenomenological Research. 1991. 51. P. 67–84.

Champlin T.S. Solitary Rule-Following // Philosophy. 1992. 67. P. 285–306.

Robinson G. Language and the Society of Others // Philosophy. 1992. 67. P. 329–41.

Stern D.G. Review Essay: Recent Work on Wittgenstein, 1980–1990 // Synthese. 1994.

98. P. 415–58.

Canfield J.V. The Community View // The Philosophical Review. October. 1996.

Vol. 105, № 4, P. 469–488.

Frascolla P. Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics. London: Routladge. 1994.

Benjamin F., Armstrong J. Wittgenstein on Private Languages: It Takes Two to Talk // Philosophical Investigations. January. 1984. № 1. P. 46–62.

Mounce H.O. Following a Rule // Philosophical Investigation. July, 1986. 9, № 3. P.

187–198.

Horwich P. Wittgenstein and Kripke on the Nature of Meaning // Mind and Language.

Summer, 1990. Vol. 2. P. 105–121.

Humphrey J. Kripke's Wittgenstein and the Impossibility of Private Language: The Same Old Story? // Journal of Philosophical Research. 1996. Vol. XXI. P. 197–207.

на вопрос о языке Робинзона прямого решения проблемы все равно не дают, а скептического решения все равно не отменяют.

Однако, поскольку почти все из тех исследователей, кто когда-либо обращался к проблеме следования правилу, так или иначе связывали ее с аргументом индивидуального языка, постольку мы, конечно же, должны со всей тщательностью проанализировать данную дискуссию, зафиксировав воззрения каждой из сторон.

2.1. Истоки: А. Айер, Р. Рис Но началось все гораздо раньше. Первое значимое обсуждение проблемы индивидуального языка случилось между А. Айером1 и Р.

Рисом2 в 1954 г., т.е. практически сразу после первой публикации ‘Философских исследований’. В данной дискуссии можно выделить два важных момента для последующего рассмотрения этого вопроса.

Во-первых, как мы уже отметили выше в §4 первой главы, Айер акцентировал внимание общественности на радикализме витгенштейновской постановки проблемы. Процитируем этот небольшой пассаж еще раз:

В ‘Философских исследованиях’ Витгенштейн идет намного дальше. Он считает, что тот, кто намерен использовать язык индивидуальным образом, не просто не сможет передать его значение другим, но не сможет донести его значение и до себя самого… И, во-вторых, данное обсуждение показало определенную амбивалентность позиции самого Витгенштейна. В том воззрении, которое настаивает на невозможности индивидуального языка, обнаруживаются весьма существенные затруднения, свидетельствующие, скорее, в пользу противоположной позиции.

Причем, затруднения эти можно сформулировать, основываясь на тексте ‘Философских исследований’.

Наиболее простой, распространенный вид сомнения в существовании индивидуального языка связан с трудностью фиксации тех или иных субъективных ощущений как тождественных. Чтобы Ayer A.J. Can there be a Private Language? // Proceedings of the Aristotelian Society.

1954. Supp. Vol. 28. P. 63–76.

Rhees R. Can there be a Private Language? // Proceedings of the Aristotelian Society.

1954. Supp. Vol. 28. P. 77–94.

Цит. по: Ayer A.J. Can There Be a Private Language? // Philosophy of Language. Oxford:

Oxford University Press, 1985. P. 454.

удостовериться в тождественности нового ощущения прошлому;

необходимо иметь в наличии еще одно, своего рода критериальное ощущение, которое будет подтверждать данную тождественность.

Однако относительно этого ощущения могут быть поставлены скептические вопросы о том, насколько оно соответствует статусу критериального. Является ли это критериальное ощущение тем же самым критериальным ощущением, что я испытывал ранее?

Допустим, у меня болит голова. Я хочу связать сейчас данное ощущение с языковым выражением ‘головная боль’. Но для того, чтобы употребить его так, как я это делал в своем предшествующем опыте, я должен удостовериться, является ли это новое ощущение тем же самым, что я переживал ранее, когда у меня болела голова. Я говорю себе: “Да, я испытываю то же, что и раньше, это очевидно”. Такое чувство очевидности я переживаю как раз в том ощущении, которое мы назвали критериальным, обеспечивающим тождественность ощущений головной боли. Однако по поводу этого нового переживания скептик может задать вопрос, является ли оно тем самым чувством очевидности, что ты переживал и ранее? Где гарантии этого? Чтобы ответить на этот вопрос, мне нужно будет сравнить два критериальных ощущения и в новом критериальном ощущении второго уровня вновь подтвердить правомерность отождествления. Но ясно, что скептик сможет поставить свой вопрос и на следующем уровне.

Отсюда напрашивается вывод, что язык для своего успешного функционирования обязательно должен иметь опору в чем-то внешнем, выходящим за пределы отдельного субъекта, и потому индивидуальный язык как полностью изолированный язык субъективных ощущений невозможен.

Айер усматривает в таком рассуждении circulus vitiosus. Дело в том, что, если даже мы выберем в качестве окончательного критерия корректности употребления некоторое внешнее действие, событие, суждение, идущее к нам из сообщества носителей языка, то как иначе мы сможем идентифицировать его, если не посредством наших же субъективных ощущений?

Допустим, я теряюсь в употреблении выражения ‘У меня болит голова’. Я не знаю точно, следует ли мне сейчас, по отношению к моему настоящему ощущению применить это выражение, и будет ли это применение соответствовать тому, как я употреблял данное выражение ранее. Я, следуя призыву тех, кто ратует за невозможность индивидуального языка, могу обратиться за подмогой вовне. Я могу, скажем, открыть медицинский справочник и прочитать пример описания ощущений человека, по отношению к которому говорят, что у него болит голова, или просто попросить знакомого описать те ощущения, по отношению к которым он будет использовать выражение ‘головная боль’. Но проблема в том, что воспринять эту речь знакомого и содержащиеся в ней образы я все равно должен в своих собственных ощущениях, которые затем мне понадобится, к примеру, сравнить с теми, что я получил при прочтении медицинского справочника. Тогда вопрос скептика об идентификации своих собственных ощущений возникнет вновь. Могу ли я свои ощущения от восприятия описания различных вариантов головной боли рассматривать как тождественные?

Если да, то каков критерий этого? Насколько критериальное ощущение очевидности совпадает с теми критериальными ощущениями, что я испытывал ранее? И так далее. Айер ссылается на §265 ‘Философских исследований’:

Представим себе таблицу вроде словаря, существующую лишь в нашем воображении. С помощью словаря можно обосновывать перевод слова X словом Y. Но следует ли считать таким основанием и нашу таблицу, если обращаться к ней можно только в воображении? – ‘Ну да, в таком случае это субъективное основание’. – Но ведь обоснование состоит в апелляции к независимой инстанции. – ‘Однако могу же я апеллировать и от одного воспоминания к другому. Например, я не знаю, правильно ли я запомнил время отправления поезда, и для проверки вызываю в памяти образ страницы расписания поездов. Разве вышеприведенный случай, не того же рода?’ – Нет, ибо этот процесс предполагает действительно правильное воспоминание.

Разве мысленный образ расписания мог бы подтвердить правильность первого воспоминания, если бы он сам не подлежал проверке на правильность? (Это было бы равноценно тому, что кто-то накупил множество экземпляров сегодняшней утренней газеты, чтобы удостовериться, пишет ли она правду.) Обращение к воображаемой таблице соответствует получению справок из реальной таблицы не более, чем воображаемый результат воображаемого эксперимента соответствует результату действительного эксперимента1.

и комментирует этот пассаж следующим образом:

Но если нет ничего такого, что допускается опознать, то никакая проверка не могла бы быть завершена;

вообще не будет никакого оправдания употребления какого-либо знака. Я проверяю свою память относительно времени отправления поезда, визуализируя страницу расписания, но в свою Витгенштейн Л. Указ. соч. С. 176.

очередь мне требуется проверить ее, глядя на страницу. Но если я не могу в этот пункте доверять своему зрению, если я не могу распознать числа, которые вижу записанными, я все еще в не лучшем положении. Верно, что если я не верю своим глазам, я могу проконсультироваться у других людей;

но тогда я должен понимать их свидетельства, я должен корректно идентифицировать знаки, которые они продуцируют. Пусть объект, на который я пытаюсь указать, будет сколь угодно публичным, пусть слово, которое я использую для этой цели, принадлежит некоторому публичному языку, моя уверенность в том, что я корректно употребляю слово, что я использую его, чтобы указать на «правильный» объект, должна в конечном счете основываться на свидетельстве моих чувств. Слыша, что говорят другие, видя, что они пишут, или наблюдая за их движениями, я способен сделать вывод, что их употребление слова согласуется с моим. Но если без дальнейших хлопот я могу распознать такие звуки, очертания или движения, почему я не могу также распознать индивидуальное ощущение? Несмотря на то, что крипкевская интерпретация аргумента индивидуального языка гораздо радикальнее, нежели та, что представлена в вышеприведенном рассуждении, и несмотря на то, что сам Крипке был невысокого мнения о данном ходе мысли:

Если допустить, что аргумент об индивидуальном языке представлен просто в этой форме, то данное возражение кажется убедительным. Когда то и мне на сходном основании казалось, что аргумент против индивидуального языка не мог быть правильным. Традиционные взгляды, которые вполне вероятны, если они решительно не отвергнуты, держатся того, что все идентификации основываются на идентификации ощущений.

Скептическая интерпретация данного аргумента в этом очерке (здесь Крипке говорит о своем исследовании. – В.Л.), которая не позволяет считать понятие идентификации само собой разумеющимся, ставит проблему совершенно иначе2, тем не менее следует признать, что в контраргументе Айера по отношению к противникам индивидуального языка есть очень здравое зерно, которым мы еще воспользуемся при демонстрации эпистемологической несостоятельности скептического решения проблемы следования правилу в четвертой главе нашей работы.

2.2. Позиция С. Крипке Ayer A. Op. cit. P. 455–456.

Крипке С.А. Указ. соч. С. 61–62.

Эксплицируя позицию Крипке по вопросу об индивидуальном языке, мы, в некоторой степени, забегаем вперед в нашем исследовании.

Дело в том, что раскрытие этой позиции неразрывно связано с самим решением проблемы следования правилу, которое предлагает Крипке.

Поэтому нам придется здесь, в данной главе, посвященной формулировке проблемы, уже коснуться и предлагаемого решения. Но иного выхода нет, ибо утверждение невозможности индивидуального языка для Крипке, по сути, и было решением проблемы. Другое дело, что мы не разделяем эту позицию. Мы не считаем, что невозможность индивидуального языка влечет за собой решение обсуждаемой проблемы. Но, естественно, что для того, чтобы яснее показать, почему мы отстаиваем такую точку зрения, для того, чтобы задать максимально четкую формулировку проблемы следования правилу в нашем понимании, мы должны сначала представить те позиции понимания проблемы, которые считаем не совсем корректными.

Оригинальность крипкевского видения аргумента индивидуального языка состояла в том, что он иначе, нежели большинство витгенштейноведов, прочел соответствующие параграфы ‘Философских исследований’. Крипке посчитал, что суть аргумента содержится не в параграфах, следующих за §243, которые по обыкновению считались посвященными аргументу индивидуального языка, а, напротив, в более ранних пассажах. Так, он предполагал, что в §§201–202, которые, с его точки зрения, вообще представляют собой квинтэссенцию главной темы ‘Философских исследований’, уже представлен вывод относительно проблемы индивидуального языка. А пассажи, следующие за §243, являются, скорее, только следствиями этих более фундаментальных положений. Вот как сам Крипке описывает эту ситуацию во введении к своей книге:

Общепринятый взгляд на ‘аргумент индивидуального языка’ в ‘Философских исследованиях’ предполагает, что он начинается с раздела 243 и продолжается в разделах, непосредственно следующих за ним.

Согласно этой точке зрения данный аргумент имеет дело прежде всего с проблемой, касающейся ‘языка ощущений’. Дальнейшее обсуждение аргумента в рамках этой традиции, как в поддержку, так и с критикой, акцентирует внимание на следующих вопросах: Принимает ли данный аргумент форму принципа верификации? Оправдана ли эта форма?

Применяется ли она корректно к языку ощущений? Основывается ли данный аргумент на чрезмерном скептицизме относительно памяти и т.д.?

Некоторые решающие пассажи, следующие за §243 – например, такие знаменитые разделы, как §258 и §265 – в известной степени остались тёмными для комментаторов, и считалось, что их надлежащая интерпретация должна обеспечить ключ к ‘аргументу индивидуального языка’.

С моей точки зрения, действительный ‘аргумент индивидуального языка’ нужно искать в разделах, предшествующих §243. В самом деле, уже в §202 вывод делается в явной форме: “Следовательно, невозможно подчиниться правилу ‘индивидуально’, иначе мысль о подчинении правилу была бы тем же, что и само подчинение”. Я не думаю, что Витгенштейн здесь осознанно предвосхитил аргумент, который он должен был дать в деталях позднее. Напротив, все решающие размышления содержались в обсуждении, постепенно подготавливающим вывод, сделанный в §202.

Разделы, следующие за §243, должны прочитываться в свете предшествующего обсуждения, ибо трудные в любом случае, они оказываются гораздо менее понятными, если прочитываются в изоляции.

Применённый к ощущениям ‘аргумент индивидуального языка’ является только специальным случаем более общих рассуждений о языке, заявленных ранее… На содержательном уровне оригинальность подобной интерпретации заключалась в том, что Крипке напрямую связал аргумент индивидуального языка с проблемой следования правилу, и из за этого сам аргумент начал звучать по-иному. Он перестал быть лишь аргументом о языке индивидуальных субъективных ощущений. Именно так его рассматривали до Крипке, именно этот взгляд был представлен в дискуссии Айера и Риса. Теперь же понятие индивидуального языка стало значительно шире. Референтами языковых выражений в данном случае теперь могли выступать не только ощущения, но и внешние вещи, абстрактные сущности, события, короче говоря, вся совокупность предметностей, которая обычно соотносится с использованием языка.

Главной спецификой новой интерпретации данного аргумента явилось то, что агент речи должен употреблять языковые выражения в качестве своеобразного Робинзона, изолированного от какой-либо связи с сообществом. И вот здесь в отношении индивидуального языка как раз и возникает та проблема, которая формулируется Крипке как проблема следования правилу. По сути, невозможность индивидуального языка для Крипке возникает из-за наличия проблемы следования правилу в той ее формулировке, которую он изложил в своей книге.

Напомним, в чем состояло скептическое затруднение в связи с употреблением языковых выражений у Крипке. Сейчас, в данный Крипке С.А. Указ. соч. С. 10–11.

момент употребления знака ‘+’ в выражении ‘2+2’, я оказываюсь в затруднении относительно того, какое значение приписать этому знаку.

Казалось бы, значением ‘+’ должен выступать плюс, арифметическая функция сложения. Но дело в том, что из-за конечности моего опыта познания я не имею в своем распоряжении, не созерцаю целиком всю функцию сразу. По этой причине логически допустимой оказывается следующая эпистемологическая коллизия. Возможно, в данном конкретном примере я употребляю ‘+’ для обозначения иной функции, скажем, квус, которая отличается от плюса в области больших чисел, но здесь, по отношению к числу 2, она оказывается совершенно идентичной плюсу. Возникает радикальная двусмысленность. В данном частном применении знака ‘+’ мое употребление этого выражения подпадает сразу, по крайней мере, под два правила, и нет ничего в опыте моего сознания, чтобы могло разрешить это затруднение.

Таким образом, употребляя слово, мы не фиксируем его значения.

Самое большое, на что мы можем надеяться, – это ухватиться за созданную нами самими иллюзию стабильности, впечатление того, что мы все же понимаем, что имеем в виду, используя выражения языка. И вот эту иллюзию, по мысли Крипке, как раз и не способен продуцировать и поддерживать изолированный Робинзон, использующий язык индивидуально. Он, подобно буриданову ослу, постоянно будет находиться в ситуации радикальной неопределенности выбора между теми альтернативными правилами, которым он может следовать в своем словоупотреблении.

Единственной спасительной соломинкой, за которую может ухватиться агент речи, считает Крипке, выступает сообщество. Именно оно способно генерировать и поддерживать ту иллюзию относительной стабильности значений, которая столь необходима для успешного использования языка. Эта иллюзия стабильности порождается в субъекте за счет того, что он наблюдает одобрения своих словоупотреблений в реальной практике использования языка со стороны других участников коммуникации. Получая подобные одобрения, агент речи подкрепляет свою уверенность в корректности той интерпретации значений слов, которой он придерживается в данный момент. Так возникает впечатление стабильного и ясного употребления языковых выражений. Крипке понимает, что таким образом генерируются не сами значения, не сами правила, а лишь иллюзии значений, ибо за счет своей причастности к сообществу говорящих со мной на одном языке ни я, ни другие члены данной лингвистической группы не приобретают каким-то чудесным образом способность созерцать правило как определенную универсальную сущность целиком.

Тем не менее постоянные перекрестные ссылки друг на друга среди членов сообщества делают свое нужное дело. Они вселяют уверенность в то, что агенты речи правы, корректны в своих лингвистических действиях. И эта, в буквальном смысле, языковая игра является единственным возможным выходом из создавшейся скептической ситуации, ибо данное условие – генерация иллюзии значения в коммуникации – оказывается необходимым и, главное, достаточным для успешного функционирования языка.

Индивидуальный же язык оказывается в принципе невозможным именно по этой причине. В нем не выполняется данное необходимое условие функционирования языка. В нем отсутствует даже иллюзия относительной стабильности значений слов. В нем царит полный хаос и неопределенность.

2.3. Г. Бейкер, П. Хакер: Робинзон возможен Оксфордские витгенштейноведы пошли по другому пути. В противовес распространившейся в середине 80-х гг. так называемой позиции сообщества (‘community view’) в отношении вопроса об индивидуальном языке они утверждали, что Робинзон как лингвистический субъект, способный следовать правилам употребления выражений, вполне возможен. Во втором томе своего объемного ‘Аналитического комментария’ они обращают внимание на совершенно иной аспект практики следования правилу и успешного функционирования языка:

Понятие следования правилу здесь связано с понятием регулярности, а не с понятием сообщества следующих правилу…1, хотя и не акцентируют столь настойчиво свое противопоставление позиции сообщества. Иногда их точка зрения даже представляется двусмысленной:

Было бы абсурдным считать, что условие этого действия… быть соответствующим этому правилу… состоит в том, что люди находятся в общем согласии по поводу применения правил, или что люди соглашаются, что запись этого соответствует тому. Конечно, если бы не существовало Wittgenstein: Rules, Grammar and Necessity. Oxford:

Baker G.P., Hacker P.M.S.

Blackwell, 1985. P. 140.

согласия, не было бы общего понятия сложения, прибавления 2, последовательных рядов целых чисел. Но было бы ошибкой помещать общественное согласие между правилом и тем, что ему соответствует. Ибо если правило дано, то также дано его ‘распространение’1.

Позже определенная парадоксальность данного пассажа, в котором одновременно и критикуется социальная составляющая следования правилу и признается необходимость согласия для существования понятий, даст повод Н. Малколму остановиться на тщательной трактовке этой позиции и показать, почему, по его мнению, возникает данная двусмысленность.

Но в работе, которая конкретно посвящена критике книги Крипке, тон замечаний оксфордских философов оказывается более резким и однозначным:

…следование правилу есть деятельность, Praxis. Неверной интерпретацией было бы принять, что здесь ‘Praxis’ обозначает социальную практику2.

Надо сказать, что соответствующие пассажи Витгенштейна, где он обсуждает проблему Робинзона (например, §199 ‘Философских выглядят откровенно амбивалентными, исследований’), провоцирующими на конфликт интерпретаций:

Является ли то, что мы называем ‘следованием правилу’, чем-то таким, что мог бы совершить лишь один человек, и только раз в жизни? … Невозможно, чтобы правилу следовал только один человек, и всего лишь однажды. Не может быть, чтобы лишь однажды делалось сообщение, давалось или понималось задание и т.д. Следовать правилу, делать сообщение, давать задание, играть партию в шахматы – все это практики (применения, институты)3.

Непонятно, на что здесь в первую очередь следует обратить внимание:

на ‘лишь один человек’ или на ‘только раз в жизни’? Но Бейкер и Хакер не сомневаются в том, как правильно расставить акценты, и готовы поспорить с любым, кто пытается интерпретировать Витгенштейна иначе:

Отметим, что в этом обсуждении ничего не говорит о каких-либо обязательствах относительно множественности агентов. Весь акцент – на регулярности, на множественности обстоятельств действия. Ключевым Ibid. P. 243.

Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 49.

Витгенштейн Л. Указ. соч. С. 162.

для понятия следования правилу является периодически повторяющееся действие в соответствующих контекстах, действие, которое расценивается как следование правилу1.

По сути позиция Бейкера и Хакера сводится к следующему. Для распознания правил, для стабильного следования им, для успешного функционирования языка, значения выражений которого должны содержать в себе правила их употребления, вовсе необязательно наличие коммуникативного сообщества, достаточно лишь субъективной регулярности, повторяемости действий. Когда лингвистические действия Робинзона регулярны, когда он из раза в раз употребляет языковые выражения по отношению к одним и тем же предметам, фактам, событиям, когда такое употребление входит для него в привычку, тогда, считают оксфордские философы, у нас нет никаких оснований отказывать ему, во-первых, в определенной стабильности использования языка, и во-вторых, в том, что он понимает, в каком смысле употребляет слова, каким правилам следует. Собственная субъективная регулярность лингвистических действий будет дисциплинировать Робинзона, он окажется способным сверять свои нынешние употребления с предыдущими и выбирать в качестве правильных те, регулярность которых выше.

Для иллюстрации данной позиции воспользуемся мысленным экспериментом Д. Кэнфилда2. Допустим, что Робинзон на своем острове собрал урожай пшеницы, рассортировал его в мешки, разложил их на полки в построенном амбаре и для подведения итогов своей работы занялся пересчетом мешков. Предположим, что он останавливается при пересчете на слове ‘десятый’ по отношению к последнему мешку, расположенному на второй полке (мы допускаем, что на каждой полке лежит ровно по пять мешков), в тот момент, когда на крышу амбара падает ветка и отвлекает его. Робинзон решает проверить, в чем дело, взбирается на крышу, видит, что ничего страшного не произошло, спускается и вновь обращается к своему прежнему занятию. Однако слово ‘одиннадцатый’ он, по невнимательности, применяет к первому мешку не на третьей, а на четвертой полке. Завершив подсчет, Робинзон решает проверить себя и повторить процедуру. Естественно, что результат проверки оказывается отличным от первоначальных данных.

Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 49–50.

Canfield J.V. The Community View // The Philosophical Review. October. 1996.

Vol. 105. № 4. P. 487.

Это смущает нашего героя. Он предполагает, что где-то ошибся в употреблении числительных и повторяет проверку еще несколько раз.

Если результаты третьего и четвертого вариантов пересчета мешков совпадут со вторым и будут отличаться от первого, то Робинзон, выявив определенную регулярность в своих действиях, и положившись на нее как на критерий корректности употребления языковых выражений, расценит второй вариант пересчета как правильный, а первый как ошибочный. Возможно, он даже точно определит, в чем причина ошибки. Он заметит, что употребил выражение ‘одиннадцатый’ к мешку, который, на самом деле, был по счету шестнадцатым. Однако последнее соображение уже не играет решающей роли. Главное, что Робинзон на основании оценки регулярности своих действий окажется способным заподозрить ошибку и выбрать в итоге корректный способ следования тому правилу, на которое он решил полагаться в процессе счета.

Еще одним важным аргументом против позиции сообщества для Бейкера и Хакера выступил тот факт, что правило и его применение в таком случае соотносились бы между собой внешним образом:

Центральная позиция в витгенштейновских пассажах о следовании правилам состоит в том, что правило внутренне соотнесено с соответствующими ему действиями. Правило и только правило определяет, что является корректным. Эта идея несовместима с определением ‘корректности’ в терминах того, что является нормальной или стандартной практикой в сообществе. Сделать поведение большинства критерием корректности в применении правил значит аннулировать внутреннее отношение правила к соответствующим с ним действиям1.

Утверждение общественного согласия в качестве критерия корректности применения правил означало бы привнесение в процесс употребления языковых выражений агентом речи неких независимых от него стабильных смысловых сущностей, на которые он должен был бы ориентироваться в своей речевой деятельности. Эти смысловые сущности хоть и в значительной мере отличны от платоновских идей, ибо существуют не в особом объективном метафизическом мире, а только в локальных мирах коммуникативных сообществ, тем не менее все же имеют с платоновскими универсалиями ряд схожих характеристик: они стабильны, независимы от опыта того или иного Wittgenstein: Rules, Grammar and Necessity. Oxford:

Baker G.P., Hacker P.M.S.

Blackwell, 1985. P. 171–172.

субъекта, абстрактны в том смысле, что не связаны ни с одним конкретным случаем словоупотребления, и всеобщи, поскольку претендуют на то, чтобы покрывать все возможные частные коммуникативные ситуации в данном лингвистическом сообществе.

Все это, считают Бейкер и Хакер, идет вразрез с основной стратегией мысли позднего Витгенштейна и совершенно недопустимо для него. Скорее, правило и его применение имеют характер внутреннего отношения, когда одно не существует без другого. Правило мыслится только на основе тех конкретных действий, которые являются его проявлением, оно поддерживается этими действиями и не выходит за их пределы. Правило числового ряда ‘+2’ обретает смысл в тех конкретных шагах, которые осуществляет субъект при построении этого ряда, т.е. когда он записывает ‘1000’ вслед за ‘998’. Правило не дано изначально в качестве устойчивой сущности, в которой закодированы все возможные шаги, репрезентирующие его применение, скорее, оно само проясняется постепенно, на основе этих конкретных действий.

Возможно, более-менее адекватной метафорой данного хода мыслей мог бы служить следующий образ. Представим, что нам нужно взобраться на крышу дома. Однако лестница, при помощи который мы собираемся осуществить это действие, не находится у нас под рукой в готовом виде. Скорее, мы мастерим ее постепенно, ступенька за ступенькой, по мере того, как взбираемся все выше и выше. В данном случае мы, как носители принципа построения этого сооружения, сами оказываемся зависимы от тех конкретных действий, которые нами осуществляются. Точнее, от конкретных и уже осуществленных действий оказывается зависимой возможность применения нами принципа построения, ибо, чтобы смастерить следующую ступеньку, мы должны прочно стоять на предыдущей и т.д.

Так вот на осуществление и поддержание этого специфического внутреннего отношения между правилом и его применением, по мысли Бейкера и Хакера, вполне способен изолированный Робинзон. Он в состоянии использовать язык индивидуально, основываясь на регулярности, на единообразии своих действий, точно так же, как он способен на своем необитаемом острове смастерить лестницу указанным выше способом.

2.4. Контраргументы Н. Малколма Если задаться целью классифицировать критические аргументы Н. Малколма по отношению к позиции оксфордских витгенштейноведов, то можно обнаружить, по крайней мере, три главных мыслительных хода. Ниже рассмотрим каждый из них.

2.4.1. Робинзон по несчастью и Робинзон по рождению Во-первых, Малколм указывает на то, что о Робинзоне можно говорить в разных смыслах. Он вводит различение между физически изолированным Робинзоном, который большую часть своей жизни провел в человеческом сообществе, но однажды либо по воле случая, либо в связи с неотвратимыми роковыми событиями оказался в одиночестве, и изначально изолированным Робинзоном, который все свою жизнь прожил вне коммуникации с другими людьми. Для краткости обозначения мы будем называть этих двух мыслимых субъектов ‘Робинзон по несчастью’ и ‘Робинзон по рождению’. Можно вообразить различные случаи появления Робинзона по несчастью.

Например, так, как это делает Д. Дефо в своем знаменитом романе – изоляция человека возникает в результате кораблекрушения. Г. Бейкер и П. Хакер, утверждая возможность языка Робинзона, также как и Дефо, представляют себе катастрофу только глобального масштаба:

Поскольку Робинзон Крузо мог говорить сам с собой, ведя дневник, следуя правилам, утратил бы он эту способность, если бы по не зависящим от него обстоятельствам весь человеческий род вымер от эпидемии? Очевидно, нет1.

Н. Малколм воображает монашеский орден:

Легко предложить фоновое основание, которое не предполагает, что эти люди говорили только в монологе всю свою жизнь. Например, после нормального воспитания они могли стать членами монашеского ордена, который запрещает его членам говорить друг с другом2.

Х. Маунс придумывает более изощренную мистическую ситуацию:

…положим, что некое ужасное несчастье постигло все население, такое, что люди теперь говорят только сами с собой, потеряв всякий интерес друг к другу3.

Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 50.

Malcolm N. Wittgenstein on Language and Rules // Philosophy. 1989. 64. P. 19.

Mounce H.O. Op. cit. P. 198.

Инвариантным во всех этих примерах остается одно: человек находился среди людей, использовал для коммуникации с другими членами социума общий язык, но наступил момент, когда эти связи внезапно оборвались, и человек остался один.

Критикуя позицию оксфордских витгенштейноведов, Малколм, в первую очередь, замечает, что из их текстов не удается уяснить, понимают ли они указанное различие между Робинзоном по несчастью и Робинзоном по рождению. И надо сказать, что если ориентироваться, например, на только что процитированный пассаж Бейкера и Хакера, то данное суждение Малколма можно признать небезосновательным.

Далее американский философ делает еще более важное замечание. По его мнению, Робинзон по несчастью, бесспорно, возможен. Нет никакого смысла вступать в дискуссию по этому вопросу в виду очевидной возможности следования правилам и индивидуального использования языка таким агентом речи. В самом деле, каждый из нас по многу раз на дню сам оказывается в уединении и при этом не теряет способности говорить осмысленно, например репетируя вслух свой предстоящий доклад на научной конференции. Школьник может с успехом выполнять домашнее задание по математике, производя вычисления в соответствии с арифметическими правилами и находясь в этот момент в одиночестве в своей комнате. В дискуссии о возможности / невозможности индивидуального языка речь должна идти не об этом.

Способен ли прирожденный Робинзон использовать свой собственный, изобретенный им язык? Вот в чем вопрос.

Малколм обращает наше внимание на следующий пассаж из книги оксфордских витгенштейноведов:

Он [Витгенштейн] сознавал опасность того, что его замечания о согласии могли быть неверно интерпретированы на этот счет. Он совершенно открыто утверждал, что не исключает возможности того, чтобы уединенный индивид мог бы следовать правилу или говорить на языке с самим собой1.

и замечает по этому поводу следующее:

Далеко не все ясно, что здесь имеется в виду. Может ли ‘уединенный индивид’ следовать правилу? Большинство из нас следует правилам, когда мы находимся одни. Я вычисляю свой подоходный налог в одиночестве. Я пишу письма, читаю, думаю, когда я один. Я вырос в англоязычной среде и Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Rules, Grammar and Necessity. Vol. 2 of an Analytical Commentary on the Philosophical Investigations. Oxford: Blackwell, 1985. P. 172.

несу ее с собой, где бы я не был. Если бы я потерпел кораблекрушение, подобно Робинзону Крузо, на необитаемом острове, я бы мог припомнить (по крайней мере, на время) мое знание английского или арифметику. Это естественно для людей производить вычисления, следовать инструкциям, подготавливать планы в одиночестве. В этом смысле каждый из нас является ‘уединенным индивидом’ достаточное количество времени.

Конечно, каждый из нас потратил много лет на изучение речи, письма и вычислений. Мы выросли в сообществах носителей языка и тех, кто следует правилу. Философская проблема относительно ‘тех, кто следует правилу уединенно’ должна состоять в вопросе, смог ли бы тот, кто вырос в полной изоляции от людей, создать язык для своих собственных нужд. Мог ли существовать Крузо, который (в отличие от Крузо Дефо) никогда бы не был членом человеческого общества, и тем не менее который придумал бы язык для своей повседневной жизни? И признает ли Витгенштейн такую возможность? Поскольку Малколм находится в оппозиции Бейкеру и Хакеру по вопросу об индивидуальном языке, то вполне понятно, что он, во первых, сам дает отрицательный ответ на эту, как он подчеркивает, философскую проблему, и во-вторых, Малколм считает, что и Витгенштейн также высказался против возможности существования прирожденного Робинзона. Общественное согласие для Малколма является тем необходимым основообразующим фоном, на котором может возникнуть язык и практика следования правилу. Робинзон по рождению изначально лишен возможности быть вписанным в это коммуникативное сообщество, поэтому его предполагаемые попытки создать свой язык и следовать правилам самостоятельно обречены на провал в виду отсутствия тех критериев, по которым он мог бы оценить корректность своих действий. Прирожденный Робинзон, по мысли Малколма, не был бы способен провести различие между своей убежденностью в следовании правилу и действительным следованием, различие, на важность которого указывал Витгенштейн в § ‘Философских исследований’:

Стало быть, ‘следование правилу’ – некая практика. Полагать же, что следуешь правилу, не значит следовать правилу. Выходит, правилу нельзя следовать лишь ‘приватно’;

иначе думать, что следуешь правилу, и следовать правилу было бы одним и тем же2.

Malcolm N. Op. cit. P. 17.

Витгенштейн Л. Указ. соч. С. 163.

Замечания оксфордских аналитиков о том, что Витгенштейн постоянно актуализирует тему Робинзона в своих работах:

Заслуживает внимания, что Витгенштейн открыто обсуждал Робинзона Крузо1, Малколм парирует следующим образом:

Это могло бы заслуживать внимания только в том случае, если бы Витгенштейн представлял ‘Робинзона Крузо’ тем, кто (в отличие от вымысла Дефо) никогда не сталкивался с другими людьми и тем не менее в своей полной жизненной изоляции создал язык. Но, конечно, Витгенштейн не представлял такого Крузо. Он воображает Крузо, который говорит сам с собой (здесь Малколм ссылается на текст манускрипта Витгенштейна MS 165, 103. – В.Л.);

но нет указания на то, что он представляет кого-то другого, нежели ‘Крузо Дефо’2.

Основную массу критических замечаний в адрес позиции Малколма мы представим в п. 2.5 настоящего параграфа, но уже сейчас сложно удержаться от того, чтобы показать курьезность той ситуации, в которую попадает американский философ в связи с содержанием последнего процитированного нами пассажа его работы. Зачем Витгенштейну раз за разом обсуждать Крузо Дефо, как выражается Малколм, или Робинзона по несчастью, как выражаемся мы, если обсуждать здесь, собственно, нечего, ибо случай этот тривиален?

Малколм сам говорит нам о том, что ситуация с Робинзоном по несчастью не представляет никакой философской ценности, и вместе с тем указывает, что Витгенштейн обсуждает именно ее. Может быть, Витгенштейн все же имеет в виду что-то иное?

2.4.2. Совместные правила и правила как таковые В п. 2.3 мы цитировали достаточно двусмысленный пассаж из работы Бейкера и Хакера, где авторы, с одной стороны, отрицают необходимую роль общественного согласия для следования правилу, а с другой – говорят, что без согласия в суждениях не существовало бы общего понятия сложения. Мы также анонсировали малколмовский анализ данного пассажа, который должен был устранить указанную двусмысленность и ясно зафиксировать позицию оксфордских философов. Теперь обратимся к этой теме подробнее.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Op. cit. P. 173.

Malcolm N. Op. cit. P. 24.

Малколм обращает наше внимание на то, что Бейкер и Хакер пытаются провести различие между правилами нашего общего языка, который мы используем ежедневно, находясь в сообществе, и правилами языка как такового, безотносительно к тому, функционирует ли он в рамках сообщества или нет. Так вот для нашего повседневного совместного языка, поскольку он с очевидностью реализуется в коммуникации, согласие, считают оксфордские витгенштейноведы, конечно же, необходимо. Именно на основе согласия во мнениях, в действиях, в употреблениях слов мы вырабатываем общие, ясные для большинства членов сообщества понятия, способы действия, значения выражений. Наше общее понятие сложения в совместном языке, который мы используем, было получено на основе многочисленных перекрестных ссылок на вычисления друг друга, на основе постоянно действующей корреляции в следованиях этому арифметическому правилу. Однако то, что характерно для нашего совместного языка, может не быть присуще другим формам лингвистической активности.

Понятие совместного языка, полагают Бейкер и Хакер, не исчерпывает понятие языка как такового. И другие случаи функционирования языка могут не включать в себя в качестве своего необходимого свойства общественное согласие. Это соображение как раз касается Робинзона по рождению, который, будучи изолированным от коммуникации с другими людьми в течение всей своей жизни, тем не менее смог бы создать свой собственный язык и следовать принятым в нем правилам связи слов и объектов, предложений и фактов, опираясь на стабильную регулярность своих лингвистических действий.

На основании такого анализа становится понятным, из-за чего цитируемый выше пассаж Бейкера и Хакера выглядел двусмысленным.

Они признают необходимым элемент согласия для нашего актуального совместного языка, но отрицают важность этой характеристики для языка вообще.

Общий критический настрой работы Малколма не позволяет усомниться в том, что он не согласится с указанной позицией. Так и происходит. Американский философ считает, что Витгенштейн в тех своих пассажах, в которых он вел речь о важности общественного согласия для успешного осуществления лингвистических действий, имел в виду не наш частный совместный язык, не язык какого бы то ни было другого конкретного сообщества, а именно язык как таковой.

Различение, которое пытались провести Бейкер и Хакер, нерелевантно, считает Малколм, витгенштейновской мысли, ибо сам автор проблематики следования правилу никогда его не проводил.

Витгенштейн всегда говорил о языке вообще, об условиях возможности лингвистической деятельности в принципе:

Ссылаясь на воображаемый случай, в котором люди больше бы не соглашались со своими действиями, соответствующими правилу, и не могли бы договориться касаемо позиций друг друга, он говорит, что итогом могло бы быть то, что ‘язык бы исчез’ (здесь Малколм имеет в виду манускрипт MS 165, 94 из ‘Nachlass’. – В.Л.) – не ‘совместный’ язык1.

Малколм несколько раз подчеркивает именно этот момент, указывая на ошибочность интерпретации оксфордских философов:

…Бэйкер и Хакер допускают ограниченную важность ‘согласия’, когда они говорят, что, ‘если бы не было согласия, то не было бы общего понятия сложения…’2 Излишне доверчивый читатель мог бы подумать, что они интерпретировали Витгенштейна так же, как и я. Но акцент здесь следует сделать на ‘общем’. Бэйкер и Хакер думают, что без согласия могли бы быть понятия, и не было бы только общих понятий, могли бы быть правила, и не было бы только совместных правил, мог бы быть язык, и не было бы только совместного языка. Таково их толкование Витгеншейна.

Однако, сам Витгенштейн не квалифицирует таким образом свою тему.

Он говорит, например, что ‘Если бы не существовало совпадения в том, что мы называем ‘красным’ и т.д. и т.д., язык перестал бы существовать’3 – язык, а не ‘совместный язык’4.

2.4.3. ‘Внешнее отношение’ между правилом и его применением Один из основных критических аргументов Г. Бейкера и П. Хакера, касающихся позиции сообщества, состоял в том, что утверждение коммуникативного согласия как необходимого элемента процесса следования правилу делает отношение между правилом и его применением внешним, тогда как суть этой связи состоит в ее внутреннем характере. Малколм не соглашается с такой трактовкой позиции сообщества и утверждает, что возникновение внешнего Malcolm N. Op. cit. P. 12.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Op. cit. P. 243.

Витгенштейн Л. Философские работы. М.: Гнозис, 1994. Ч. II. С. 103.

Malcolm N. Op. cit. P. 12.

отношения между правилом и его применением в данном случае иллюзорно. Может возникнуть впечатление, что согласие сообщества разрывает внутреннюю связь, но на самом деле этого не происходит, ибо языковая игра устроена так, что согласие присутствует лишь латентно, является фоном лингвистических практик и не дает о себе знать явно и непосредственно. Этот момент, считает Малколм, подчеркивал и сам Витгенштейн:

Данная позиция, как она подразумевалась Витгенштейном, не предполагает, что правила и то, что им соответствует, ‘соотнесены внешним образом’.

Ибо, если ‘быть соотнесенным внешним образом’ означает, что общее согласие оказывается ‘помещенным между правилом и тем, что ему соответствует’, или означает, что кто-то определяет, соответствует ли это действие тому правилу посредством обсуждения мнений людей – тогда, конечно, Витгенштейн не имел в виду, что правило и то, что ему соответствует, являются ‘соотнесенными внешним образом’. Его позиция кратко выражена в Z 4301: наши языковые следования правилам арифметики, суждениям цвета, измерениям и т.д., и т.п. не могли бы работать без фона общего согласия – однако, обсуждение и проверка согласия не входят в актуальное осуществление языковых игр2.


Малколм полагает, что внешний характер отношений между правилом и его применением возникал бы в том случае, если бы мы при осуществлении каких-либо практик постоянно справлялись о правомерности наших действий у других членов сообщества. Например, если бы, совершая поездку по Лондону на автобусе, я мог стать свидетелем ситуации, в которой водитель, увидев перед собой дорожный знак, всякий раз бы останавливал машину, чтобы справиться у других участников движения о референте этого знака. Очевидно, что этого не происходит. В подавляющем большинстве случаев водитель никоим образом не ставит под сомнение свое знание правил дорожного движения, несмотря на то, что он не проводит никаких непосредственных консультаций ни с коллегами по цеху, ни с официальными государственными органами, которые эти правила Wittgenstein L. Zettel. Oxford: Blackwell, 1967. P. 75. Стоит отметить, что в этом пассаже Витгенштейн не использует термин ‘правило’, и поэтому изложение Малколма оказывается весьма вольным. Вот как точно выглядит фрагмент 430 данных заметок:

“Слова-цвета объясняются так: ‘Это – красное’, например – Конечно, наша языковая игра работает только тогда, когда преобладает определенное согласие, но понятие согласия не входит в языковую игру. Если бы согласие было бы всеобщим, нам вообще ничего не нужно было бы знать об этом понятии”.

Malcolm N. Op. cit. P. 15.

устанавливают. Тем не менее именно общественное согласие незримым, латентным образом вносит стабильность в интерпретации значений дорожных знаков. Это молчаливое согласие относительно использования ‘дорожного языка’ проявляет себя, к примеру, в том, что водитель автобуса, приблизившись к знаку, предписывающему, как он думает, поворот налево, замечает, что движущиеся впереди него автомобили совершили как раз этот поворот. Данный факт укрепляет его уверенность в правомерности той интерпретации, в соответствии с которой, он предполагает осуществить сейчас определенное действие на дороге. Если бы один из находящихся впереди автомобилей вдруг повернул направо, водитель автобуса справедливо счел бы его нарушающим правила, но если бы вся вереница машин после проезда обсуждаемого знака начала бы поворачивать направо, то в сознание нашего водителя уже закралось бы сомнение в правомерности своих действий и, соответственно, мысль о возможной корректировке своей интерпретации значения знака. Именно молчаливый, фоновый характер общественного согласия, по мысли Малколма, обеспечивает сохранение внутренних отношений между правилом и его применением.

Осуществляя следование правилу, мы не запинаемся на каждом своем шаге, находясь в поисках эксплицитной поддержки со стороны других членов коммуникативного сообщества, напротив, мы свободно, без какого-либо замешательства совершаем поступки, употребляем слова и интерпретируем их значения, удерживая лишь ‘боковым зрением’ действия других людей в подобных ситуациях.

2.4.4. Итоги Спор между оксфордскими витгенштейноведами и Н. Малколмом разворачивается вокруг понятий регулярности и общественного согласия. Каждая из сторон выбирает одно из них в качестве фундаментального для описания процесса следования правилу. Г.

Бейкер и П. Хакер считали, что наличие субъективной регулярности в действиях является необходимым и достаточным условием возможности стабильного следования правилу. Н. Малколм также признавал важность регулярности, однако считал ее наличие хоть и необходимым, но недостаточным условием осуществления следования правилу.

Фундаментальную роль здесь, по его мнению, должно играть общественное согласие:

…ясно, что должна быть некоторая регулярность в действии… Но регулярность не достаточна. Другим измерением понятия следования правилу является согласие между различными людьми в применении правила1.

А что же сам Витгенштейн? Он, как и во многих других вопросах, амбивалентен. В его текстах можно вычитать основания как для одной, так и для другой интерпретаций. Неудивительно, что две противоборствующие стороны ‘тянут на себя одеяло’ наиболее двусмысленных витгенштейновских пассажей. В пункте о Бейкере и Хакере мы уже приводили в пример §199 ‘Философских исследований’, где Витгенштейн говорит о невозможности следования правилу только одним человеком и только раз в жизни. При обсуждении этого пассажа оксфордские витгенштейноведы не преминули сделать акцент именно на единственности, неповторяемости, нерегулярности действия, интерпретируя этот факт как главное препятствие для осуществления следования правилу. Н. Малколм выбирает не менее двусмысленный пассаж из VI раздела ‘Заметок по основаниям математики’, где Витгенштейн снова говорит как о регулярности, так и о согласии:

…Но явления языка основываются на регулярности, на согласии в действии.

Здесь величайшую важность имеет то, что мы все или подавляющее большинство из нас согласны в определённых вещах. Я могу, например, быть вполне уверен, что цвет этого предмета называется ‘зелёным’ большинством людей, которые его видят2.

И, конечно же, Малколм видит в этом фрагменте в первую очередь то, что он считает наиболее значимым:

Витгенштейн утверждает, что ‘величайшую важность’ имеет то, что существует согласие в применении слов и в том, что то или иное действие оценивается как соответствующее этому правилу. Он говорит, что это согласие необходимо для существования языка… Так или иначе, именно позиция сообщества в вопросе о возможности/невозможности индивидуального языка, как уже указывалось выше, является доминирующей в аналитической философии на сегодняшний день. И кроме Крипке и Малколма многие другие философы высказали подобные взгляды. Например, в работе К.

Malcolm N. Op. cit. P. 20.

Wittgenstein L. Remarks on the Foundation of Mathematics. 3 ed., revised and reset.

Oxford: Blackwell, 1978. P. 342.

Malcolm N. Op. cit. P. 10.

Райта ‘Витгенштейн об основаниях математики’ можно прочесть следующее:

Не может быть такой вещи, как привилегированное признание решений о понимании выражения от первого лица;

безотносительно того, является ли это понимание совместимым… и еще:

Никто из нас не может сделать осмысленной идею корректного употребления языка, не сохранив отсылку к авторитету надежного общественного согласия по этому вопросу2.

К. Пикок высказывает сходные взгляды:

То, что значит для субъекта следовать правилу, даже индивидуально, не может быть, в конечном счете, объяснено без отсылки к некоторому сообществу.

…только посредством апелляции к факту, что подлинный следующий правилу согласен в своих реакциях на обстоятельства с членами некоторого сообщества, мы можем сказать, что отличает его от того, кто ложно думает, что следует правилу3.

П. Фрасколла, как и Н. Малколм, обращается с критикой конкретно к исследованиям Г. Бейкера и П. Хакера:

Я считаю, что их отвержение позиции сообщества ошибочно. По моему мнению, концепция позднего Витгенштейна, фактически, может быть описана как позиция сообщества по вопросу о внутреннем отношении (между правилом и его применением. – В.Л.)4.

2.5. Кто прав?

В настоящем пункте зафиксируем те ответы на возражения Н.

Малколма, которые, оксфордские аналитики дают или могли бы дать, Wright C. Wittgenstein on the Foundations of Mathematics. Cambridge: Harvard University Press, 1980. P. 217.

Ibid. P. 220.

Peacocke C. Rule-Following: The Nature of Wittgenstein’s Arguments // Wittgenstein: to Follow a Rule / Ed. S.H. Holtzman and C.M. Leich. London: Routledge and Kegan Paul, 1981.

P. 73.

Frascolla P. Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics. London: Routladge, 1994.

P. 182.

следуя логике своих размышлений, а также представим собственные соображения о том, кто же выглядит предпочтительнее в этих баталиях о Робинзоне.

2.5.1. Ответы на возражения Первая из отмеченных нами претензий Малколма касалась того, что из текстов Бейкера и Хакера остается неясным, понимают ли они различие между Робинзоном по несчастью и Робинзоном по рождению.

Признавая, что оксфордские философы действительно не стремились здесь провести четкой демаркации, мы бы все-таки не спешили вслед за Малколмом задать следующую импликацию: если различие не выражено, то оно не понятно. Более вероятным выглядит совсем иное суждение, а именно, что Бейкер и Хакер считали это различение настолько банальным, что просто не видели смысла уделять ему пристальное внимание. И если Малколм решил, что он в этом пункте ‘открыл Америку’, то он явно ошибался, ибо обсуждаемое различение легко можно обнаружить уже в тексте Крипке:

Подразумевает ли это, что о Робинзоне Крузо, изолированном на острове, нельзя сказать, что он следует каким-либо правилам, и при этом безразлично, что он делает? Я не вижу, что это следует. Следует то, что, если мы мыслим Крузо как следующего правилу, то мы принимаем его в наше сообщество и применяем к нему наши критерии следования правилу.

Индивидуальная модель недостоверна не потому, что о физически изолированном индивиде нельзя говорить как о следующем правилам, скорее, потому что нельзя как о следующем правилу говорить об индивиде, рассматриваемом в изоляции (вне зависимости от того, является он физически изолированным или же нет)1.

Крипке подчеркивает, что простая физическая изоляция агента речи, вызванная, скажем, кораблекрушением, не лишает его способности следовать правилам. С трудом верится, что Бейкер и Хакер, посвятив отдельную книгу тщательной критике крипкевской интерпретации Витгенштейна, не заметили этого момента в рассуждении. В конце концов, в своем ответе на критику Малколма оксфордские витгенштейноведы открыто признают тривиальность Робинзона по несчастью:

…вопрос, могут ли уединенные люди, добровольные отшельники или потерпевшие кораблекрушение на необитаемых островах, следовать Крипке С.А. Указ. соч. С. 102.

правилам или нет, тривиален. Ибо мы все следуем правилам не только в компании, но также и в одиночестве, и необитаемые островитяне могут вести дневники в изоляции1.


И все же, еще раз подчеркнем это, претензии Малколма не выглядят совершенно безосновательными. Вместо того, чтобы оставить Робинзона по несчастью в стороне и обратиться для утверждения своей позиции к тем примерам, которые характеризуют Робинзона по рождению, Бейкер и Хакер только запутывают читателя, раз за разом описывая ситуации, которые они сами признают банальными:

Робинзон Крузо будет продолжать говорить по-английски вне зависимости от того, существуют ли где-либо еще англоговорящие люди. Если англоговорящие будут уничтожены в катастрофе, высказывания Крузо не станут бессвязной речью и далее:

Чингачгук не перестанет узнавать язык Могикан просто потому, что никто больше не сможет говорить с ним или понимать его3.

В этом, действительно, можно увидеть недостаточную последовательность в изложении проблемы. Мы надеемся, что наши собственные рефлексии по этому вопросу, выраженные в данном пункте, прояснят ситуацию.

Второе из отмеченных нами возражений Малколма касалось того, что Бейкер и Хакер признавали необходимость общественного согласия для функционирования лишь совместных правил и понятий, вырабатываемых в реальном коммуникативном пространстве, в то время как Витгенштейн, обсуждая эти вопросы, всегда говорил о языке как таковом, о принципиальной возможности лингвистической деятельности, а не только о языках реально существующих сообществ.

По этому пункту оксфордские философы признают, что Малколм верно изложил их мысль, но они не соглашаются с малколмовской интерпретацией Витгенштейна. По их мнению, Малколм, пытаясь привести в защиту своего тезиса текстуальные подтверждения, игнорирует тот контекст, из которого он вырывает витгенштейновские пассажи. Учет же этого контекста все расставляет на свои места:

Baker G.P., Hacker P.M.S. Malcolm on Language and Rules // Philosophy. 1990. 65.

P. 315.

Ibid. P. 321.

Ibid. P. 321.

…мы отрицали, что социальная практика логически необходима. Малколм считает это ошибочной и некорректной интерпретацией Витгенштейна. Он цитирует широкий спектр пассажей из Витгенштейна (которые цитировали мы) и подчеркивает, что ни в одном из них Витгенштейн не говорит, что согласие, общественный консенсус и т.д. выступают предпосылками совместного языка, но говорит, что они являются предпосылками языка как такового. Однако Малколм неверно оценивает контекст витгенштейновских заметок, которые никогда не должны были продемонстрировать то, что понятия, правила и язык предполагают общественное согласие, но, скорее, то, что наши понятия и наш язык таков. Несколько примеров прояснят это.

Малколм цитирует пассаж ‘Если бы не существовало совпадения в том, что мы называем ‘красным’ и т.д. и т.д., язык перестал бы существовать’ (RFM 196), подчеркивая, что Витгенштейн не писал ‘совместный язык’. Но Малколм не замечает, что это разрабатывается в предыдущем пассаже – а именно ‘Наше согласие проявляется в одинаковых действиях, но мы не используем это тождество только для того, чтобы предсказать, что примут люди’. Следовательно, очевидна ссылка на совместный язык. Подобным образом Малколм подчеркивает, что молчаливое согласие ‘принадлежит строительным лесам, на которых действует наш язык’ (RFM 323) – ‘наш’ язык, подчеркивает Малколм, а не ‘совместный язык’. Но это есть распространение утверждения, что ‘Величайшую важность имеет то, что между людьми почти никогда не возникает спор о том, является ли цвет этого предмета таким же, как и цвет того’ и что ‘Не возникает спора о том, действовали согласно правилу или же нет’. Очевидно, что здесь наш язык значит совместный язык1.

Третье возражение Малколма касалось понятия внешних отношений. Он утверждал, что правило и его распространение не находятся во внешних отношениях в случае принятия позиции сообщества, как это хотели представить Бейкер и Хакер, если под ‘внешним’ в данном случае подразумевать необходимость актуальной эксплицитной проверки корректности действий субъекта в совещаниях и консультациях с другими членами сообщества. Очевидно, говорил Малколм, этого не происходит. Согласие сообщества присутствует латентно, невыраженно. Оно является молчаливым согласием.

В данном случае критика Малколма не имеет успеха в виду того, что он совершенно иначе трактует понятие внешнего отношения, нежели оксфордские аналитики. Бейкер и Хакер не говорили, что внешнее отношение заключается в том, что мы должны актуально, эксплицитно поверять свое следование правилу на корректность с другими людьми.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Malcolm on Language and Rules. P. 314–315.

Внешнее отношение между правилом и его применением, по их мнению, возникает из-за того, что в случае принятия позиции сообщества мы обращаемся к правилу как к некой объективной стационарной сущности, пусть и задаваемой в интерсубъективности.

Утверждение существования таких правил представляется обсуждаемым философам в корне неверным. И если мы вспомним наше рассмотрение соотношения воззрений конвенционализма (а ведь позиция сообщества репрезентирует именно конвенционалистскую семантику) и универсализма, где утверждалось, что конвенционализм предстает как редуцированный к интерсубъективности универсализм, то можем признать вполне обоснованным мнение Бейкера и Хакера по данному вопросу. Конечно же, Витгенштейн не принимал универсалистскую семантику как и онтоэпистемологическую позицию платонизма в целом.

Поэтому он считал, что правил как устойчивых абстрактных сущностей не существует.

2.5.2. Сообщество как индивидуальный эпистемологический субъект Немного трансформируем пример Д. Джиллета1, который мы уже обсуждали в §5 первой главы. Ранее мы вносили допущение, что все туземцы племени, кроме одного, по причине болезни вдруг перестали различать цвета. Скептик, выждав этот момент, подсел к оставшемуся в ‘цветовом одиночестве’ человеку и начал задавать свои вопросы о том, уверен ли туземец, что в горшке с красной полоской лежат съедобные, а не ядовитые плоды. В результате непродолжительной беседы скептику удалось ввести одинокого туземца в полное замешательство, так что тот уже не решался опустить руку в горшок с красной полоской, боясь вынуть оттуда ядовитый плод. Причем главной тактической уловкой, с помощью которой скептику удалось разыграть свою партию, явилась, по мысли Джиллета, который сам опирался на крипкевскую интерпретацию проблемы, именно изоляция туземца. Оставшись в одиночестве, он уже не мог опереться на мнения своих соплеменников, которые подтвердили бы или опровергли корректность его понимания знака ‘красная полоска’.

В свете введенного Малколмом различения между Робинзоном по несчастью и Робинзоном по рождению пример Джиллета уже может и не показаться слишком убедительным. Чтобы более точно репрезентировать позицию сообщества по вопросу о невозможности Gillett G. Humpty Dumpty and the Night of the Triffids: Individualism and Rule Following // Synthese. November, 1995. Vol. 105, № 2. P. 191–206.

индивидуального языка, следовало бы, наверное, предполагать рожденного в одиночестве туземца, который решил использовать знаки в своей практической деятельности. Однако мы хотели бы сейчас показать, как пример Джиллета, даже усовершенствованный при помощи малколмовского различения, все равно не способен обосновать правомерность позиции сообщества.

Предположим, что наш скептик не был столь коварен, чтобы подкараулить вдруг оказавшегося в одиночестве человека или же отыскать в джунглях одинокого от рождения Робинзона. Напротив, пусть скептик соберет совет племени и поставит перед всем сообществом тот же самый вопрос: уверены ли вы, что в горшке с красной полоской содержатся съедобные плоды? Получив положительный ответ, скептик продолжит: а на чем основана ваша уверенность? Разделяющие позицию сообщества скажут, что туземцы имеют возможность ссылаться в своих действиях друг на друга, пусть не эксплицитно, латентно, но именно эта молчаливая перекрестная система ссылок обеспечивает уверенность каждого конкретного агента речи в корректности своих лингвистических действий. Но скептик может радикализировать вопрос: и все же, если спросить сейчас вас всех вместе, какой критерий корректности ваша лингвистическая группа могла бы привести, кроме внутренних ссылок друг на друга? Разве в целом мнение вашего сообщества по поводу значения выражения ‘красная полоска’ не повисает в воздухе? Пусть так – могут ответить туземцы, если будут способны следить за логикой рассуждения, – но нас мало волнует, как наше племя смотрится извне, для успешного осуществления стабильной речевой практики нам вполне достаточно опоры на повторяемость, на регулярность действий внутри племени.

Данный мысленный эксперимент показывает, что если сообщество в целом рассмотреть как единый эпистемологический субъект, то, во первых, оно повисает в такой же коммуникативной пустоте, как и одинокий Робинзон, оно само становится специфическим Робинзоном.

Этот момент хорошо подчеркивает Х. Патнем:

Я утверждаю не только то, что нет ничего относительно понимания любого ‘рассматриваемого в изоляции’ индивида, что определяло бы правильный ответ на все, связанные со сложением, проблемы. Но и то, что, когда мы рассматриваем необходимую конечность ответов всего сообщества, аргумент Крипкенштейна приводит к результату, что нет факта относительно всего сообщества, который бы определял ответ на все возможные, связанные со сложением, проблемы1.

На это же справедливо указывают Бейкер и Хакер:

При условии, что никто ранее не складывал 57 и 68, откуда мы знаем, что наша нынешняя, разделяемая сообществом склонность отвечать ‘125’, соответствует тому, что мы (сообщество. – В.Л.) ранее подразумевали под ‘плюс’, – т.е. соответствует тому, что мы были бы склонны сказать, будучи спрошены о том, сколько будет 57+68?2.

Однако, во-вторых, в нем не происходит каких-либо функциональных сбоев, ибо для поддержания относительной стабильности своих лингвистических практик ему достаточно опереться на внутреннюю повторяемость, регулярность своих действий. Если все сообщество рассмотреть как Робинзона, то действия его отдельных членов можно представить как конкретные проявления активности одного единственного субъекта, и этот субъект не окажется в замешательстве в виду отсутствия согласия со своими действиями извне, он с успехом будет опираться лишь на регулярность своих собственных практик.

Чтобы сторонникам позиции сообщества попытаться представить здесь соответствующий контраргумент, им понадобится допустить существование множества сообществ, которые бы поддерживали друг друга и т.д. до бесконечности. Но это, очевидно, противоречит уже не каким-либо мысленным экспериментам, а самым что ни на есть реальным фактам, ибо количество сообществ людей в мире ограничено, и тем не менее они продолжают функционировать успешно. Это означает лишь то, что идея общественного согласия оказывается избыточной для фиксации оснований успешности лингвистический действий. Как и в сообществе, так и в индивидуальной жизни уединенного Робинзона относительную стабильность значений языковых выражений можно вполне объяснить с помощью идеи регулярности. Но поскольку на осуществление регулярных действий способна не только группа, но и отдельный индивид, постольку различие между сообществом и индивидом в вопросе о возможности следования правилу вообще оказывается несущественным. Подобно тому, как сообщество говорящих будет устранять любые нестандартные интерпретации выражения языка, в виду того, что они не соответствуют Putnam H. On Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics. P. 257.

Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 73.

регулярной для социума практике употребления, так и уединенный индивид способен проводить такую же семантическую терапию, основываясь на регулярности собственных действий. Идея регулярности, таким образом, оказывается более фундаментальной для осуществления правилосообразной деятельности, нежели идея согласия.

И в этом, как представляется, Бейкер и Хакер оказываются более прозорливы, нежели их оппоненты.

Малколм записывает себе в союзники Ф. Бенжамина и Дж. Армстронга, которые лаконично сформулировали аргумент об ошибке, подчеркивающий, как может показаться, правомерность позиции сообщества:

Слова, если они являются словами, не могут означать всего, что индивиду ‘придет в голову считать, что они означают’;

корректное употребление не может быть всем тем, что индивиду вздумается сделать с этим знаком.

Должна быть возможность для индивида употреблять знак некорректно, если это слово, т.е. если оно означает одну вещь, а не другую1.

Но что нам мешает указателем некорректности считать сбой в регулярности индивидуальных действий? Выше, в пункте о Бейкере и Хакере, мы уже привели пример вычислительной практики изолированного Робинзона, показав, что ошибка может быть выявлена и исправлена на основании отслеживания повторяемости, единообразия своих собственных речевых актов.

Однако наиболее слабое место в армстронговском аргументе даже не в этом. Дело в том, что данный аргумент о некорректном употреблении знака по отношению к некоторому объективному (интерсубъективному) стандарту может быть направлен как на защиту, так и на критику позиции сообщества. С одной стороны, если следование правилу агента речи расходится с общественной позицией, это указывает на то, что эта интерсубъективная позиция, которая признается корректной, существует. Но ведь с этим не спорят и оксфордские витгенштейноведы, говоря о существовании совместных языков. Но, с другой стороны, если имеется расхождение, значит, нужно признать и тот факт, что индивид способен выработать свою собственную стратегию следования правилам и придерживаться ее. Если бы была верна позиция сообщества, то индивид онтологически не был бы способен перечить сообществу, ибо только оно одно задавало бы ему Benjamin F., Armstrong J. Wittgenstein on Private Languages: It Takes Two to Talk // Philosophical Investigations. January, 1984. № 1. P. 54.

стратегию следования правилам и употребления языка. Как же он оказывается в ситуации противостояния? А ведь такие факты имеют место. Порой, человек идет наперекор принятым в социуме взглядам, не соглашается с ними, отвергает их. Было бы слишком неправдоподобным утверждать, что, вступая в спор, он, на самом деле, не отстаивает никакой позиции, ибо является безнадежно потерянным в семантическом хаосе без руководства со стороны сообщества. Скорее, эта возможность противостояния у него появляется только потому, что он способен на самостоятельное следование выработанным им самим правилам. Джордано Бруно не переставал твердо придерживаться собственного взгляда на семантику слова ‘Земля’ даже в тот момент, когда сообщество решило применить к нему крайне жестокие репрессивные меры за его отступничество от принятых в культуре правил.

2.5.3. В самом ли деле философская проблема появляется только на уровне Робинзона по рождению?

Наш пример с Бруно Малколм мог бы счесть некорректным в виду того, что в нем, как и в примерах Бейкера и Хакера, четко не устанавливается важнейшее, с его точки зрения, различие между Робинзоном по рождению и Робинзоном по несчастью. Рассмотрим данное различие снова, но теперь уже в критическом ключе.

На поверку оказывается, что подчеркиваемое Малколмом различие не играет решающей роли в дискуссии об индивидуальном языке.

Малколм утверждал, что разговор о Робинзоне по несчастью тривиален в том смысле, что такой человек будет продолжать пользоваться общим языком, которым он овладел во время своей жизни в сообществе, точно так же, как каждый из нас много раз на дню выпадает из актуальной общественной практики и не лишается по этой причине способности к речевой деятельности. Но какими средствами такой Робинзон будет пользоваться, чтобы продолжать генерировать элементы общественной практики следования правилам? На самом деле, он будет обращаться не к актуальным общественным правилам, поскольку доступ к ним для него оказывается теперь закрыт, а, скорее, к своим воспоминаниям об этих правилах. Он будет вызывать в своей памяти принятое в сообществе правило употребления слова ‘красный’, ‘плюс’ и т.д. Но где гарантии того, что его сегодняшнее воспоминание о значении знака ‘+’ будет идентичным его завтрашнему воспоминанию, если предположить, что сегодня Робинзон считал мешки с зерном, а на завтра запланировал учет урожая бобов? Единственную гарантию может дать его собственная субъективность. Обратившись к самому себе, он будет фиксировать регулярность, повторяемость воспоминания, и именно это действие будет поддерживать в нем убеждение в идентичности значения ‘+’. Малколм предполагал, что Робинзон по несчастью опирается на усвоенные им когда-то ранее общественные практики. Но более тщательный анализ показывает, что актуальное воспроизведение этого накопленного в сообществе опыта возможно только через посредство субъективности, через фиксацию субъективной регулярности содержания своих воспоминаний. Субъективная регулярность опыта даже здесь, на уровне Робинзона по несчастью, оказывается более фундаментальной для осуществления правилосообразной деятельности, нежели общественное согласие. Но если мы признаем это, а Малколм признает, что Робинзон по несчастью способен следовать правилам, то у нас не возникнет никаких препятствий приписать данную способность и Робинзону по рождению, ибо он при осуществлении своей деятельности тоже будет опираться на субъективную регулярность. Разница только в том, что в своей субъективности такой Робинзон будет фиксировать не регулярность воспоминаний о содержании значений слов, а, скорее, регулярность собственных, выработанных им самим полаганий значений.

И наоборот, если мы вслед за Малколом откажем Робинзону по рождению в способности следовать правилам, то это же нужно будет сделать и в отношении Робинзона по несчастью, ибо и тот и другой осуществляют свою правилосообразную деятельность на основании одного и того же принципа – фиксации субъективной регулярности своих действий. По сути, между этими двумя Робинзонами нет того существенного концептуального различия, о котором говорил Малколм, и философская проблема может быть обсуждаема как на примерах, касающихся прирожденного Робинзона, так и на примерах человека, волей судьбы оказавшегося в одиночестве.

Представляется, что введенное нами в данном подпункте пояснение позволяет проникнуть в содержание неоднократно упоминаемого Бейкером и Хакером в своих работах, но весьма замысловатого на первый взгляд, различия между генезисом способности и ее актуальным осуществлением. Оксфордские философы подчеркивают, что нельзя смешивать данные уровни исследования. Обсуждение генезиса способности следовать правилам не может быть продублировано в качестве релевантного при обсуждении актуальной реализации этой способности. И наоборот, рассмотрение того, как способность к следованию реализуется в настоящий момент, можно проводить без внимания к факторам приобретения этой способности. Это, как кажется, означает лишь то, что, если даже Робинзон по несчастью и приобрел свои навыки следования правилам в сообществе, то при актуальном использовании этих навыков он уже не может опереться на ту структуру, которая обеспечивала их генезис. Генезис не влечет за собой актуального осуществления. Чтобы пользоваться способностью к следованию правилам, если даже она и была приобретена при помощи сообщества, необходимо задействовать собственный, субъективный уровень фиксации регулярности своих действий. В свою очередь, чтобы яснее зафиксировать специфику следования, необходимо рассматривать срез деятельности субъекта в ее актуальном осуществлении, а не в генетическом наполнении. И если анализировать только актуальное осуществление, то различие между Робинзоном по рождению и Робинзоном по несчастью попросту исчезнет.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.