авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«ВВЕДЕНИЕ Ошибочно говорить, что есть что-то, что представляет собой ...»

-- [ Страница 6 ] --

Априорное обоснование индуктивного рассуждения и анализ каузального отношения как подлинной необходимой связи или соединения пар событий были бы прямыми решениями юмианских проблем индукции и причинности соответственно2.

Можно было бы сказать, что ‘Критика чистого разума’ Канта явилась попыткой прямого решения скепсиса Юма, ибо как раз предлагала искомое априорное обоснование необходимой природы каузальных отношений. Однако необходимость в суждениях в данном случае Крипке С.А. Указ. соч. С. 65.

Там же. С. 65.

обосновывалась не признанием существования особого интеллектуального опыта, в котором бы фиксировалось объективное положение дел, а, напротив, спецификой познавательного аппарата субъекта. Насколько это решение было удачным, мы не будем здесь обсуждать.

Попытки прямого решения витгенштейновской скептической проблемы относительно следования правилу тоже существовали, хотя и были куда менее заметны в исследовательской литературе, нежели разработки различных версий скептического решения.

1.2. Скептическое решение Скептическое решение проблемы следования правилу исходит из принципиально иного основания. Разработчики данного вида решения признают, что рассуждения скептика, по сути, правильны, неопровержимы. Если юмовский скептик утверждал, что рассуждения посредством индукции и высказывания о каузальных связях никогда не смогут обрести законченного теоретического обоснования, то вряд ли нам стоит пытаться опровергнуть этот тезис. Опровергнуть его невозможно, ибо так оно и есть: индукция в самом деле не дает необходимого знания. Если крипкевский скептик утверждал, что, употребляя слово, мы действуем слепо, не будучи способными зафиксировать правило употребления, то вряд ли нам стоит сомневаться в истинности данного утверждения. Выражения языка, как считают разработчики скептического решения, действительно не связывают в качестве своих значений нас с чем-то таким, что содержало бы в себе стабильные правила использования этих выражений в условиях их неограниченного употребления в будущем опыте. Как же тогда разрешить проблему и не допустить полного эпистемического коллапса, в котором прекращается как функционирование языка, так и успешное осуществление какой-либо познавательной деятельности вообще?

Формулируя вслед за Витгенштейном иной, отличный от прямого, способ решения проблемы следования правилу, Крипке вновь ссылается на Юма, обращая наше внимание на то, что в ‘Исследовании о человеческом познании’ шотландский философ говорит как раз о скептическом разрешении своих сомнений1. В виду того, что юмовский вариант решения скептической проблемы, по мысли Крипке, явно Юм Д. Исследование о человеческом познании // Юм. Д. Сочинения: В 2 т. М.:

Мысль, 1996. Т. 2. С. 34–48.

подобен витгенштейновскому, он предлагает и результаты исследований Витгенштейна по данному вопросу также назвать скептическим решением проблемы, закрепляя таким образом идейную связь Витгенштейна и Юма. Мы уже упоминали, сколь дискуссионным в кругах витгенштейноведов оказалось такое видение ‘Философских исследований’, ведь сам автор проблематики следования правилу не использовал термин ‘скептический’ по отношению к своим разработкам.

Был ли корректен Крипке, осуществляя такую рискованную терминологическую экстраполяцию, или нет – предмет обсуждения нижеследующих параграфов. На настоящий же момент можно констатировать, по крайней мере, следующее. Пусть не строго терминологически, но по существу, по способу рассуждения и выводам витгенштейновский образ мыслей, в самом деле, был явно коррелятивен юмовскому.

Скептический подход к разрешению скептических сомнений относительно познавательной деятельности состоит в смещении исследовательского акцента с поиска ошибок в рассуждении скептика на поиск новой формулировки принципов функционирования познания.

Так, Юм предлагал следующий выход из затруднения, вызванного скептической аргументацией. Пусть наше знание, основанное на индукции, никогда не является абсолютно достоверным, но это не мешает осуществлению всего многообразия практической деятельности человека в мире, ибо такая деятельность и не требует предельного уровня достоверности. Познающий субъект ничего не знает наверняка, но это не дискредитирует его, ибо познание, во-первых, по сути не может быть достоверным, и во-вторых, что самое главное, человек вовсе не нуждается в достоверных знаниях. Вот как сам Юм формулирует свою позицию в ‘Трактате о человеческой природе’:

Если бы меня спросили теперь, искренне ли мое согласие с аргументом, который я, по-видимому, так стараюсь внедрить, и действительно ли я принадлежу к числу скептиков, считающих, что все недостоверно и наш рассудок ни к чему не может применять никаких мерил истинности и ложности, то я ответил бы, что вопрос этот совершенно излишен и ни я, ни кто-либо другой никогда не придерживался этого мнения искренне и постоянно. Природа в силу абсолютной и непреложной необходимости предписала нам высказывать суждения, так же как она предписала нам дышать и чувствовать, и мы столь же мало можем воздержаться от того, чтобы представить некоторые объекты в более отчетливом и ясном виде в силу их привычного соединения с некоторым наличным впечатлением, как и от того, чтобы мыслить, когда мы находимся в состоянии бодрствования, и видеть окружающие нас тела, когда мы обращаем на них взор при ярком солнечном свете. Всякий, кто старался опровергнуть ухищрения этого полного скептицизма, на самом деле спорил с несуществующим противником и пытался установить с помощью аргументов наличие такой способности, которую природа с самого начала вселила в наш ум, сделав ее необходимой для нас1.

Невозможность достижения достоверного знания не означает, по Юму, что мы, в соответствии с принципами античных скептиков, должны отказаться от каких-либо суждений о вещах и событиях, фиксируемых в опыте. Наши суждения и наша убежденность в их истинности или ложности остаются в силе, как и раньше. После проведения скептического рассуждения мы должны принять лишь одну поправку:

мы имеем в своем распоряжении не истины, а, скорее, то, что мы называем ‘истинами’. Тем не менее этого вполне достаточно для успешного осуществления нашей жизнедеятельности.

В плане общего стратегического замысла витгенштейновское решение эпистемологической коллизии относительно следования правилу оказывается точно таким же. Вывод о том, что слова языка не имеют значений, ибо не связываются с какими-либо устойчивыми правилами в неограниченных случаях их употребления, не должен приводить нас к ошеломительному агностицизму, в котором бы утверждалась смерть языка и полная потеря ориентации в практической жизни. Скорее, следует изменить наш взгляд на сам принцип функционирования языка. Язык не работает по-августиновски, то есть его выражения вовсе не являются своего рода ярлыками, которые были бы призваны отсылать к каким-либо устойчивым сущностям (и лингвистический платонизм, с которым спорит Витгенштейн, является в данном случае разновидностью августинианского образа языка). Слова не имеют значений в августиновском смысле, но от этого язык не умирает, ибо его успешное функционирование и не нуждается в такого рода значениях.

§ 2. Скептическое решение С. Крипке Юм Д. Трактат о человеческой природе // Юм. Д. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1996. Т. 1. С. 235.

Крипке трактует Витгенштейна как предлагающего скептический выход из скептического затруднения. Язык не нуждается в концепте стабильного значения. Слова языка не имеют в качестве значений универсальные сущности, которые содержали бы в себе правила употребления, задающие стабильную связь слов и вещей. Язык вообще не предназначен для того, чтобы именовать вещи. Назначение языка состоит в обеспечении успешной коммуникации между субъектами в процессе совместной деятельности, а для этого, по мысли американского логика, достаточно иметь лишь имитацию устойчивого референциального отношения, которая держится на иллюзии правила значения.

Как же создается иллюзия значения и как формируется имитация устойчивого референциального отношения языка и мира? Специфика скептического решения Крипке состоит в утверждении уже упоминавшейся нами ранее ‘позиции сообщества’. Язык может успешно функционировать только как социальное явление. Именно совместная речевая практика членов лингвистической группы приводит к тому, что постепенно формируются убеждения об устойчивых правилах употребления языковых выражений, порождающих необходимую для успешной коммуникации иллюзию значений.

На страницах ‘Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке’ Крипке демонстрирует скептическое решение скептического затруднения относительно следования правилу сразу на двух уровнях, зачастую смешивая их между собой. Рассмотрим последовательно каждый из двух аспектов этой демонстрации.

2.1. Атомарный уровень демонстрации скептического решения Атомарный уровень демонстрации скептического решения касается формирования значений отдельных слов и выражений. Агент речи постоянно находится в коммуникации с другими членами сообщества и наблюдает за тем, как и в каких случаях употребляется то или иное выражение языка. Скептическое решение предполагает, что скептический тезис неопровержим, поэтому на самом деле у слова нет никакого стабильного, универсального значения, которое бы содержало в себе правило его употребления для неограниченного числа случаев.

Однако в процессе совместной коммуникативной практики возникает впечатление стабильности, которое генерируется постоянно подпитывающимся взаимным согласием между членами лингвистической группы относительно корректности употребления того или иного выражения. Скептик утверждает, что реально не существует однозначно определенного значения слова ‘дерево’. Но в процессе многократного наблюдения за тем, как употребляют это слово другие члены сообщества, в процессе фиксации того, что они считают корректным употреблением, в процессе восприятия определенной репрессирующей функции сообщества, указывающей на ошибки в употреблении и задающей надлежащий путь лингвистической активности, агент речи постепенно формирует в себе более-менее отчетливый образ значения данного слова, он в общих чертах понимает, когда, при каких обстоятельствах и как следует его использовать. Сам Крипке говорит об этом следующим образом:

Скептическое решение Витгенштейном своей проблемы зависит от согласия и проверяемости – от способности человека проверить, использует ли другой человек термин так, как использует его он. Каким образом осуществляется это согласие в нашей собственной форме жизни? В случае термина типа ‘стол’ ситуация, по крайней мере в элементарных случаях, проста. О ребёнке, который говорит ‘стол’ или ‘Это – стол’, когда взрослые находят стол в поле зрения (и не говорит так в противных случаях), говорится, что он овладел термином ‘стол’. Основываясь на своем наблюдении, он говорит ‘Это – стол’ в согласии с употреблением взрослых, которые основываются на своих наблюдениях. То есть в подобных обстоятельствах они говорят: ‘Это – стол’ и подтверждают корректность того, что произносит ребёнок1.

То же касается и ситуации с самым распространенным в тексте Крипке примером из области языка арифметики. Мы должны согласиться со скептическим тезисом, в котором утверждается, что у нас даже по отношению к своему собственному словоупотреблению нет возможности однозначно определить, что означает знак ‘+’ – арифметическую функцию плюс или квус. Однако в процессе многократной совместной лингвистической деятельности мы, производя арифметические вычисления, в которых фигурирует знак ‘+’, и получая положительные отклики от других членов лингвистического сообщества относительно корректности предоставляемых нами результатов, укрепляем в себе уверенность в том, что мы подразумеваем под ‘+’ именно то, что подразумевают и другие. И если они считают значением данного знака функцию сложения, то и мы убеждаем себя в том, что Крипке С.А. Указ. соч. С. 93.

связываем в своих употреблениях знак ‘+’ именно с данной арифметической операцией.

При этом Крипке все время подчеркивает, что скептическое решение подвергает ‘инверсии’1 наши привычные представления о функционировании языка. Мы не потому выдаем ответ 125 на вопрос “68+57=?”, что подразумеваем под ‘+’ сложение. Скорее, мы тешим себя иллюзией, что подразумеваем под ‘+’ сложение потому, что обычно отвечаем на данный вопрос 125, то есть именно так, как отвечают на него подавляющее большинство участников нашей математической языковой игры, которые убеждены, что подразумевают под ‘+’ именно сложение.

2.2. Молекулярный уровень демонстрации скептического решния На молекулярном уровне за анализируемую семантическую единицу принимается значение не отдельного слова или выражения, а предложения языка, которое содержит ту или иную пропозицию. И в данном случае Крипке трактует представления о значении предложений, выраженное в ‘Философских исследованиях’, как переход от традиционной семантики условий истинности к семантике условий утверждаемости или обоснованности. Причем обе данных концепции значения предложения, по мысли американского логика, ярче всего в традиции аналитической философии представлены как раз у Витгенштейна: одна в ранний период его творчества, другая – в поздний.

В ‘Трактате’ Витгенштейн занимается разработкой так называемой изобразительной теории языка, построенной на идее логического изоморфизма языка и мира. Предполагается, что выраженная в предложении пропозиция на лингвистическом уровне повторяет или изображает тот или иной факт. И если данный факт, представление о котором фиксируется в предложении, действительно имеет место в мире, в таком случае это предложение признается истинным, и наоборот. Сам Крипке высказывается о ‘Трактате’ так:

Ранняя работа Витгенштейна за само собой разумеющееся принимала естественное отношение интерпретации между мыслью в чьём-то сознании и ‘фактом’, который она ‘изображает’. Предполагалось, что это отношение состоит в изоморфизме между одним фактом (фактом, что ментальные Там же. С. 97.

элементы упорядочены определенным образом) и другим фактом (фактом в-мире, который ‘изображается’)1.

И хотя такая интерпретация может показаться несколько натянутой, ибо в ‘Трактате’ практически ничего не говорится о ментальном, о мышлении, речь идет именно об отношении языка и мира2, тем не менее уяснению сути условие-истинностной концепции значения это не мешает. Значение предложения состоит в пропозиции, в которой зафиксированы условия истинности данного предложения. В этой пропозиции изображен факт, наличие которого в мире делает предложение истинным. Таким образом, с точки зрения условие истинностной концепции значения, чтобы вынести суждение об истинности или ложности того или иного предложения, всегда необходимо обращаться к экстралингвистической реальности, фиксируя в ней наличие или отсутствие фактов, изображенных в языке.

Однако после формулировки скептического сомнения относительно следования правилу и вытекающего отсюда сомнения относительно стабильности значений языковых выражений условие-истинностная концепция значения оказывается не у дел, с ее помощью больше невозможно обосновать истинность или ложность того или иного предложения. Дело не в том, что не существует такого факта-в-мире, который изображен в предложении “Джонс подразумевает под ‘+’ плюс” (кстати, используя данный пример, Крипке переводит рассуждение на метауровень по отношению к своему собственному изложению изобразительной теории ‘Трактата’, ведь теперь фактом-в мире становится сама ментальная реальность сознания Джонса). Если бы это было так, то мы, используя условие-истинностную концепцию значения, признали бы данное предложение ложным. Дело в том, как утверждает скептик, что в силу радикальной семантической неопределенности входящих в это предложение выражений мы никогда не сможем точно сказать, имеет место этот факт или нет. В таком случае само обращение к поиску наличия или отсутствия фактов в экстралингвистической реальности теряет всякий смысл. С его помощью больше невозможно обосновать истинность или ложность предложения языка.

Крипке С.А. Указ. соч. С. 81.

См. об этом: Суровцев В.А. Автономия логики: Источники, генезис и система философии раннего Витгенштейна. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2001.

Выход, по мысли Крипке, состоит в формулировке новой семантической теории, в которой иным образом трактуется связь между значением предложения и его истинностью. При обосновании истинности предложения в семантике условий утверждаемости нет нужды обращаться к поиску тех или иных реальных фактов.

Пропозиция, выраженная в предложении, будет считаться истинной тогда, когда подавляющее большинство речевых агентов лингвистической группы будут расценивать ее как истинную, правильную, соответствующую реальности. Никакого действительного соответствия здесь, исходя из результатов скептического сомнения, конечно, нет. Однако единодушное согласие среди участников коммуникации, утверждающих истинность данного предложения, будет рождать вполне приемлемую для стабильного функционирования лингвистического сообщества иллюзию соответствия. Таким образом, с точки зрения семантики условий утверждаемости предложение “Джонс подразумевает под ‘+’ плюс” в коммуникативном пространстве, скажем, трех носителей языка А, В, С будет истинным тогда, когда и А, и В, и С будут утверждать его истинность. В свою очередь, исследование условий утверждаемости как условий истинности теперь будет нацелено не на поиск фактов в экстралингвистической реальности, а на экспликацию социально-психологических факторов, возникающих в лингвистическом сообществе, которые склоняют агента речи к признанию истинности данного предложения.

Валидность семантики условий утверждаемости хорошо иллюстрирует, считает Крипке, анализ функционирования языка ощущений. Американский логик посвящает этой теме отдельное приложение к своей работе ‘Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке’. Само существование языка ощущений в нашей лингвистической практике только и можно объяснить посредством семантики условий утверждаемости. Ведь в случае с предложениями типа: “Джонс испытывает боль” мы всегда сталкиваемся с ситуацией неопределенности фактов. Сознание и психическая жизнь другого в их непосредственном исполнении для нас недоступна. Опять же, дело не в том, имеет ли место на самом деле такой факт, как боль Джонса, или нет. Дело в том, что пускаться на поиски этих фактов – пустое занятие, ибо доступ к чужой психике закрыт принципиально. Получается, что с точки зрения условие-истинностной семантики нет никакой возможности оценить логическую валентность данного предложения, но это, в рамках настоящей концепции, означает, что такое предложение вообще должно квалифицироваться как бессмысленное. Почему же тогда мы используем язык ощущений в нашей лингвистической практике, и почему он вовсе не кажется нам бессмысленным? В ответе на этот вопрос Крипке снова апеллирует к семантике условий утверждаемости:

Мы не можем спрашивать – в некотором смысле, заданном посредством ‘воображения ощущений других по образу и подобию со своими собственными’ – действительно ли он ‘чувствует то же’, что и я. Нам не нужно беспокоиться, затемняет ли наше высказывание об ощущениях других ‘факты’, которые мы ищем. Но нехватка таких ‘соответствующих фактов’ ни в коем случае не является фатальной для осмысленности концепции приписывания ощущений другим. Чтобы видеть её осмысленность, мы ищем не ‘соответствующие факты’, а условия, при которых мы вводим эту терминологию, и роль, которую она играет1.

Мы отказываемся от представления об истинности предложения как о соответствии выраженной в нем пропозиции реальному факту. Мы, скорее, делаем акцент на том, что в нашей форме жизни такие предложения признаются легитимными. Их осмысленность и истинностная оценка будут определяться успешностью коммуникативного действия по применению этих предложений в языковой игре. Если коммуникативное действие успешно, если другие члены лингвистического сообщества соглашаются со мной по поводу правильности употребления данного предложения, то будем считать его истинным.

2.3. Радикальная интерпретация концепции ‘значение как употребление’ Скептическое решение проблемы следования правилу, предлагаемое Крипке, признает правомерным скептический тезис о дестабилизации значений языковых выражений. Слова не имеют значений в качестве таких лексических единиц, которые содержат в себе правила их употребления для неограниченного числа случаев. Если значение слова не представляет собой правило употребления, если нет никаких правил, то остается одно – квалифицировать значение как само употребление слова в конкретной коммуникативной ситуации. На это и нацеливается Витгенштейн в ‘Философских исследованиях’. Однако этот тезис тоже Крипке С.А. Указ. соч. С. 123.

может быть интерпретирован по-разному, и крипкевская трактовка Витгенштейна позволяет это сделать наиболее радикально.

Значение предстает как употребление не в том смысле, что нет раз и навсегда данного внеконтекстного значения, и не в смысле, что какая-то лингвистическая группа договорилась употреблять слово так, а другая иначе. И даже не в том смысле, что все интерпретируют выражение как хотят, когда я его произношу, как если бы каждый фиксировал какое-то специфическое значение, понятное только ему одному. Значение отсутствует принципиально, даже на уровне субъективности. Семантика в привычном понимании исчезает вообще. Что тогда остается? Само произнесение. Употребление слова в буквальном смысле – произнесение фонемы в конкретной речевой ситуации. Вот только это теперь и можно квалифицировать как значение. Как это понять? Проведем небольшой мысленный эксперимент. Представим себе курс обучения иностранному языку по методу крипкевского Витгенштейна. Как бы выглядела методика освоения лексики языка с точки зрения радикальным образом проинтерпретированной концепции ‘значение есть употребление’?

2.3.1. Изучение иностранного языка по методу Витгенштейна – Крипке Русскому человеку, решившему изучать английский, не следует выяснять, к каким именно референтам отсылает то или иное слово. Его задача не должна заключаться и в построении рядов синонимий, когда бы он при помощи словаря научился транслировать английские слова в русские и, таким образом, исходя уже из внимания к русскому слову, определял соответствующий референт. Все эти процедуры оказываются неэвристичными, ибо в соответствии со скептическим тезисом существует не только проблема неопределенности перевода с одного языка на другой (проблема Куайна;

более подробно о ней будет сказано ниже), но и проблема радикальной дестабилизации значения в субъективности, т.е. и в том языке, который для обучающегося является родным. Когда русский слышит ‘a table’, ему не следует ни стремиться узреть референт в английской языковой среде, ни заниматься поиском соответствующей словарной статьи, которая отсылала бы его к русскому эквиваленту-синониму ‘стол’, ибо русское слово ‘стол’ само, для носителя этого языка, оказывается референциально неопределенным.

Скорее, витгенштейновские директивы к изучению английского состояли бы в следующем. Просто запоминай звуки и те ситуации, в которых их следует употребить. Смотри на реакцию вступающего с тобой в коммуникацию субъекта и оценивай ее успешность. Например, запомни комбинацию звуков ‘How are you?’ и употребляй их в той ситуации, когда ты идешь по улице и случайно встречаешь знакомого. Если в ответ на твое выражение знакомый улыбнется и произнесет: ‘I’m fine!’, считай, что данное коммуникативное действие совершено успешно. Сделай из этого вывод, что ты освоил значение выражения ‘How are you?’.

Кстати, такая методика не является уж слишком невероятной и не имеющей никакого отношения к действительности. Известно, например, что на советских радиолокационных базах, следящих за соблюдением воздушных границ иностранными самолетами, дежурным офицерам, которые не владели английским, раздавали особые словари разговорники для возможных переговоров с экипажем иностранного воздушного судна. В этих словарях кириллицей были выписаны определенные выражения, к которым прилагалась инструкция ситуаций их употребления. Если продолжать наш пример, здесь можно представить такую же простую ситуацию приветствия. В словаре написано выражение ‘Хелоу! Хау а ю?’ и дана инструкция по его применению: “Выйдя на связь с экипажем иностранного самолета, первым делом произнеси данный набор звуков. Услышав в ответ:

‘Хелоу! Ви а файн!’, считай данный коммуникативный акт приветствия успешно завершенным и переходи к следующему вопросу”. При этом в обязанности дежурного офицера не входило овладение рядами синонимий английских и русских слов. Ему вовсе не обязательно было знать, что набор звуков ‘хэлоу’ означает то же, что означает набор звуков ‘здравствуйте’, что ‘ю’ означает то же, что и ‘вы’ и т.д. Его задача ограничивалась запоминанием звукового ряда и той ситуации, в которой его следует употребить.

Если, к примеру, с позиции Д. Серла – одного из авторитетных современных аналитических философов, данная ситуация показывала бы лишь имитацию обучения языку, ибо здесь полностью был бы редуцирован уровень субъективных интенциональных содержаний сознания, к которым должны отсылать слова (об этом говорит широко известный ‘аргумент китайской комнаты’;

см. ниже), то для крипкевского Витгенштейна данное положение дел указывало бы на овладение языком в буквальном смысле. Скептический тезис настаивает на невозможности какой-либо фиксированной связи слова и субъективного интенционального содержания сознания, представляющего собой некую идеальную сущность. Следовательно, понятие об установлении таких связей нельзя приравнивать к понятию овладения языком. Все, что нам остается в такой ситуации – это простое употребление звуков и ориентация на коммуникативную успешность наших действий. И только на основании такой деятельности будет возникать иллюзия интенциональной стабильности, которая тем не менее оказывается достаточной для практических целей.

§ 3. Другие варианты скептического решения Сочетание названия данного параграфа ‘Другие варианты скептического решения’ и имен некоторых философов (например, оксфордских витгенштейноведов – Г. Бейкера и П. Хакера), обсуждаемых здесь, может вызвать недоумение, ибо они настроены по отношению к крипкевскому решению проблемы очень критично. Мы же собираемся представить их воззрения как своего рода вариации на тему скептического решения, тем самым указывая на их содержательное родство с аргументацией Крипке. На первых порах это может внести неприятную концептуальную неразбериху в сознание того, кто стремится сформировать для себя ясное представление об обсуждении проблемы следования правилу. Тем не менее мы настаиваем именно на такой форме изложения материала. В процессе исследования современных интерпретаций позднего Витгенштейна мы пришли к выводу, что большинство из них, в самом деле, ничуть не противоречат скептическому решению, несмотря на то, что на словах активно его критикуют. В данном параграфе мы попытаемся подкрепить этот тезис соответствующими аргументами.

3.1. У. Тэйт: формулировал ли Витгенштейн парадокс?

Определенная группа исследователей сконцентрировалась вокруг вопроса о том, формулировал ли Витгенштейн в §201 ‘Философских исследований’ какой-либо парадокс? Крипке был раскритикован за то, что дал положительный ответ на этот вопрос. Воззрения профессора чикагского университета Уильяма Тэйта представляют собой яркий пример критики такого рода.

Тэйт утверждает1, что в §201 никакого парадокса нет. Парадокс в формулировке Крипке состоял в следующем. Значение выражения, содержащее в себе правило его употребления, должно представлять Tait W.W. Wittgenstein and the 'Skeptical Paradoxes' // Journal of Philosophy. Sept.

1986. 9. P. 475–488.

собой факт сознания. Если этого не будет, то язык умрет, не будет никакой стабильности в словоупотреблении. Значение не есть факт, но язык продолжает функционировать. Почему так происходит?

Скептическое решение состояло в том, что следует изменить взгляд на значение. Значение есть употребление, овладение техникой употребления и ничего больше. Тэйт настаивает на том, что в §201 нет парадокса потому, что Витгенштейн в более ранних параграфах своей работы уже провозгласил тезис, что значение выражения (понимание правила) не есть факт сознания. Значение есть овладение техникой. На основе этого утверждения Тэйт делает вывод, что крипкевская интерпретация искажает логику исследований Витгенштейна и приводит к неверному пониманию замысла ‘Философских исследований’.

Нельзя сказать, что данные скрупулезные историко-философские штудии не правомерны и не важны. Отдавая должное тщательности проработки главного витгенштейновского текста позднего периода со стороны таких исследователей, как У. Тэйт, мы готовы допустить, что Крипке не совсем точно воспроизвел логику рассуждения данной работы. Возможно, более правильным, в самом деле, было бы считать, что в §201 Витгенштейн говорит о парадоксе не в настоящем, а в прошедшем времени, и что средства для разрешения парадокса были представлены автором ‘Философских исследований’ задолго до §201, собственно, с самых первых параграфов данной работы. В соответствующем историко-философском жанре такие упреки в адрес Крипке выглядят очень значимыми, поскольку выражают заботу о том, чтобы мысль выдающегося философа осталась неискаженной вплоть до мельчайших деталей.

Однако, работая в жанре систематического исследования, нацеливаясь на обсуждение самой проблемы без отношения к персоналиям, мы не можем не признать, что мыслители, подобные У.

Тэйту, что называется, размениваются по мелочам. Не так уж и важно, формулирует ли Витгенштейн проблему следования правилу в качестве парадокса или нет, дает ли он решение этой проблемы до §201 или после него. Важно то, в чем, собственно, состоит проблема и ее решение. И здесь Тэйт не предоставляет нам никаких весомых аргументов, которые бы показали неправомерность крипкевской интерпретации. По сути, чикагский профессор, интерпретируя текст ‘Философских исследований’, говорит то же, что и Крипке: Витгенштейн изменил взгляд на значение слова, представив новые характеристики в качестве существенных затем, чтобы показать, как язык может работать даже в случае радикальной семантической дестабилизации.

Единственное отличие Тэйта от Крипке состоит в том, что последний назвал этот тезис решением парадокса, сформулированного в §201, тогда как первый утверждает, что он является отправной точкой ‘Философских исследований’.

Указывая на данный факт, мы не стремимся во что бы то ни стало обелить Крипке, оградить его от критических стрел. Ниже мы сами повернем наше исследование против американского логика, указывая на гораздо более существенные, по нашему мнению, недостатки демонстрируемой им и самим Витгенштейном) (как эпистемологической позиции. Сейчас же нам важно показать, что сколь бы разношерстной ни выглядела на первый взгляд компания современных интерпретаторов ‘Философских исследований’, по сути они высказывают очень похожие взгляды, и позицию Крипке вполне можно расценивать как одну из наиболее внятных и репрезентативных в отношении прояснения философских воззрений позднего Витгенштейна.

3.2. Й. Бен-Менахем: предлагал ли Витгенштейн решение парадокса?

Йемима Бен-Менахем начинает с того, что признает наличие парадокса, а также невозможность его разрешения в виде какого-либо внятного ответа скептику. Однако далее, в отличие от крипкевской интерпретации, он утверждает не то, что необходимо дать какое-то новое нестандартное ‘скептическое решение’, а то, что разрешать этот парадокс просто не нужно:

Витгенштейн не предлагает решения парадокса. Он считает, что разрешить его невозможно;

но более важно то, что нет никакой нужды его разрешать1.

В подтверждение такого хода мысли израильский философ предлагает следующую аргументацию. Нужно понять, что, когда мы фиксируем ситуацию, в соответствии с которой следуем правилу слепо, нам нет нужды описывать ее именно таким образом. Напротив, мы должны продолжать говорить, что имеются значения, содержащие стабильные правила, что следование этим правилам носит необходимый характер.

Ben-Menahem Y. Explanation and Description: Wittgenstein on Convention // Sinthese.

1998. 115. P. 116.

Все остается как прежде. Витгенштейн лишь помог нам прояснить то, что мы подразумеваем, когда используем в языке выражение ‘необходимый’. Крипке забил тревогу из-за того, что следование правилу носит случайный, анархический характер. Но это, с точки зрения Бен-Менахема, неверное описание ситуации. Характер следования по-прежнему является необходимым. Просто единственный смысл, в каком мы употребляем слово ‘необходимый’ в языке, может быть задан с помощью таких его синонимов, как ‘случайный’, ‘конечный’, ‘ограниченный’, ‘вероятный’.

Когда мы употребляем термин ‘необходимость’, то оказывается, что на самом деле мы имеем в виду случайность, когда мы употребляем термины ‘обоснование’ и ‘оправданность употребления’, то на самом деле мы имеем в виду анархическую безосновность. Такова грамматика языка, утверждает израильский философ:

Точно так же, когда о вычислении говорится как о корректном или об убеждении как об обоснованном, эти замечания могут иллюстрировать грамматику слов ‘корректный’ и ‘обоснованный’1.

Бен-Менахем настаивает на том, что мы не можем подразумевать под термином ‘всеобщность’ иного смысла, нежели ограниченность, ибо мы, в силу наших познавательных способностей, постигали смысл данного термина всегда только в ограниченном опыте, охватывая лишь некоторые сегменты той или иной предметной области. Мыслить иначе, оценивать наше познание с точки зрения платонистских метафизических представлений – это … симптом патологической тяги выйти за пределы языка, от которой Витгенштейн стремится нас излечить2.

Данную позицию можно было бы подвергнуть сомнению за счет точно такого же лингвистического подхода. Ведь мы, употребляя вышеназванные термины в языке, все же делаем между ними различия.

Мы склонны говорить, что необходимость – это все же не есть случайность. Мы способны понять концепт строгой необходимости, иначе нам была бы недоступна сама мысль крипкевского скептика, который формулировал скептическое затруднение с точки зрения именно платонистского понимания термина ‘необходимость’, настаивая, Ibid. P. 118.

Ben-Menahem Y. Explanation and Description: Wittgenstein on Convention. P. 119.

что значения языковых выражений не содержат структур, которые бы обладали соответствующими универсалистскими характеристиками.

В ответ на это Бен-Менахем вновь и вновь будет разъяснять нам суть витгенштейновской позиции. Если мы говорим, что ‘58+67=125 – это корректное вычисление’, то мы делаем так не потому, что знаем достоверно о корректности процедуры сложения или о корректности именования знаком ‘+’ процедуры сложения, а потому, что вот в этом суждении для нас и обретает смысл сам концепт корректности. На поверку этот концепт сам оказывается примерным, релятивным, отталкивающимся от суммы частных случаев, индуктивным.

Но крипкевский скептик, конечно, спрашивает о корректности в другом смысле, в смысле абсолютной универсальной необходимости.

Откуда у него этот смысл? Если Бен-Менахем заявляет, что в языке повседневности, как его обнаруживает исследователь, исходя из чисто дескриптивной перспективы, за словом ‘необходимость’ не стоит никакой платоновской сущности, и что подобная универсализация семантики есть выдумка философов, то все же остается вопрос, из каких источников (если наш опыт полностью фундирован обыденным языком) такая интерпретация приходит философам на ум? И если уж такая семантическая интерпретация термина ‘необходимость’ была когда-то введена в философский дискурс, следует ли теперь закрывать на нее глаза и делать вид, что ее не существует?

Бен-Менахем снова бы повторил, что данное различие иллюзорно.

Нет никакого противопоставления, ибо не существует противоположной стороны, и философское понимание ‘необходимости’ оборачивается тем же самым обыденным пониманием.

И все же разве здесь мы уже не используем выражение ‘необходимость’ в двух смыслах? Ведь в этом суть исследования – показать иллюзорность философского смысла этого термина. Но чтобы показать, что его нет, нужно понимать, о чем мы говорим. Получается, что показать его отсутствие мы можем, только признав его присутствие.

Исходя из логики работы израильского философа на этот предельный контраргумент пропонент витгенштейновского образа мыслей ответил бы следующее. Витгенштейн не занимается противопоставлением, но лишь прояснением, дескрипцией, устранением семантической путаницы. Философия – это лингвистическая терапия, дескрипция, прояснение значений слов. Витгенштейн описывает, что подразумевается, и главное, что в принципе может подразумеваться под термином ‘необходимость’. И результатом этой лингвистической дескрипции выступает то, что под ним подразумевается локальность, ограниченность. Так будет происходить потому, что таковы пределы грамматики нашей общей языковой игры.

Данная дискуссия Бен-Менахема с воображаемым оппонентом, которую в форме мысленного эксперимента мы провели по ходу изложения позиции израильского философа, показывает, сколь, в самом деле, весомыми могут выглядеть упеки в адрес тех, кто пытается представить Витгенштейна как формулирующего в описываемой эпистемологической ситуации проблему, требующую решения.

И тем не менее мы будем утверждать, что позиция Бен-Менахема ничуть не противоречит крипкевской, напротив, она созвучна с ней.

Израильский философ не спорит с тем, что имеет место ситуация, которую Крипке описывает как ‘мы следуем правилам слепо’. Он лишь указывает на то, что неверно описывать эту ситуацию таким образом.

Взамен он предлагает другое описание: ‘мы следуем правилу с необходимостью’, и раскрывает нам специфический смысл этой фразы.

Спор (а точнее, расхождение во взглядах, ибо Бен-Менахем и не пытается представить свою позицию, как критику крипкевской интерпретации) по сути идет о словах, о том, в каких терминах описать данное положение дел. Мы не говорим, что этот вопрос лишен смысла.

Мы лишь подчеркиваем, что относительно экспликации самой позиции наблюдается полное единодушие. Дискуссия ведется только относительно того, какой титул к ней применить.

Спором о словах является также и то, что Крипке переформулировку принципа работы языка, при которой мы оказываемся способны осмысленно употреблять языковые выражения при, казалось бы, полной семантической дестабилизации, называет ‘скептическим решением парадокса’, тогда как Бен-Менахем, указывая на точно такой же новый принцип при помощи специфической аргументации, говорит, что он приводит нас к снятию парадокса, к пониманию, что нет необходимости его разрешать. В таком случае, ‘скептическое решение’ и ‘снятие парадокса’ суть одно и то же.

3.3. Х. Залабардо: еще раз о позиции сообщества Хосе Залабардо критикует Крипке за недостаточно тщательную дескрипцию осуществления нормативной функции сообщества, которая стабилизирует значения языковых выражений. Он пытается разобраться более подробно, как происходит этот процесс1.

Нормативность, по мысли этого мексиканского интерпретатора Витгенштейна, не наличествует в сообществе в виде устойчивых общепринятых форм, с которыми говорящий сообразует свою речь.

Залабардо считает, что Крипке придерживается как раз такого взгляда и потому не имеет возможности эксплицировать более тонкие и подвижные процессы, протекающие в сообществе. Агент речи действует слепо, нормативность возникает в тот момент, когда интерпретирующий, пытаясь понять говорящего или действующего, набрасывает на него концептуальную сеть, то есть пытается представить дело так, что вот именно в таком стабильном значении говорящий и употребляет выражение. Все это, конечно, искажение более свободного поведения агента, но зато это единственный путь привнесения какой либо стабильности и смысла в наши действия. Чем больше в жизни свободы, тем в ней меньше смысла, и нам приходится выбирать одно из двух.

Заявленную позицию можно представить более конкретно на основании следующего примера. Допустим, я подаю через прилавок монету, достоинством в 50 копеек и прошу дать мне коробку спичек. Я необязательно в этот момент могу следовать правилу, которое построено на основании схватывания понятия монеты. Возможно, в дальнейшем я совершенно перестану использовать данные предметы таким образом и буду их просто катать по столу, как ребенок, основываясь на правиле, вытекающем из понятия колеса. То есть я сам в магазине действую лишь в соответствии со своей слепой склонностью поступить сейчас вот таким образом. Но продавец, замечая мое действие, тут же набрасывает на меня маску стандарта, он думает: ‘вот именно в соответствии с данным правилом, с данным понятием покупатель выполняет сейчас это действие’. Здесь и возникает нормативность.

Однако проблема в том, что и сами интерпретаторы, при более тщательном рассмотрении, не в состоянии сказать, что они имеют в виду. Их подразумевание не есть фиксированная сущность, способная быть правилом для дальнейший употреблений. Их подразумевание – это частное употребление. Таким образом, концептуальная сеть Zalabardo J.L. Rules, Communities and Judgement // Critica. December 1989 21 (63).

P. 33–58.

интерпретирующего оказывается не столь уж и прочной. Скорее, интерпретирующий создает лишь иллюзию, что он ловит агента речи в сети. Причем иллюзорность данного обладания имеет в своей основе не только то, что интерпретируемый, на самом деле, не употреблял выражение в соответствии с каким-либо фиксированным правилом концептом, но и то, что интерпретирующий, как оказывается, сам не может отдать себе отчет, какой именно концепт он набрасывает.

Из вышесказанного видно, что проект Залабардо, несмотря на попытку занять критическую позицию по отношению к Крипке, представляет собой лишь небольшие вариации на тему ‘позиции сообщества’, которую мы уже достаточно подробно обсудили в других параграфах, и никакого радикально нового подхода к решению проблемы следования правилу не представляет.

3.4. С. Лэндерс: проблемы не существует Позиция американца Скотта Лэндерса также созвучна рассмотренным выше интерпретациям, и прежде всего, идеям Й. Бен Менахема. Лэндерс, также как и израильский мыслитель, ставит вопрос в чисто лингвистическом ключе: отдаем ли мы себе отчет о том, что в принципе можно подразумевать под термином ‘правило’? Вот как Лэндерс формулирует один из основных своих тезисов:

Обычно происходит не то, что мы неправильно понимаем правила, но то, что мы неправильно понимаем наше понимание правил1.

Употребляя такие выражения, как ‘правило’, ‘следовать определенному правилу’ и т.д., мы никогда не подразумеваем некоего завершенного стационарного концепта, смысл которого нам бы раскрывался в четкой, однозначной формулировке. И когда мы пытаемся следовать правилу – это, по мысли Лэндерса, вовсе не означает, что мы соотносим свои действия с таким концептом:

Если кто-то (ошибочно) уравнивает правило с его формулировкой, то он, естественно (и также ошибочно), думает, что субъект следовал правилу только тогда, когда он выстраивал соответствующее отношение (например, консультируясь) к определенной формулировке правила2.

Landers S. Wittgenstein, Realism, and CLS: Undermining Rule Scepticism // Law and Philosophy. May 1990. 9 (2). P. 179.

Ibid. P. 197.

Тем самым американский философ подчеркивает, что скептическая проблема возникает только тогда, когда мы пытаемся задать четкую формулировку правила и потом удивляемся тому, что не знаем, соответствует ей наше действие или нет. Вместо этого Лэндерс предлагает отказаться от желания фиксировать строгую формулировку.

Правило дает о себе знать не так, говорит Лэндерс, оно постигается на практике.

Но заявить такую позицию – значит предложить еще один вариант непрямого, обходного решения проблемы следования правилу. Мы не пытаемся прямо ответить на вопрос, в соответствии с каким четко сформулированным правилом агент речи осуществляет свое лингвистическое действие. Мы говорим, что поставить такой вопрос можно было только в рамках неверного взгляда на значение термина ‘правило’. Если мы изменим наши фундирующие представления, то проблема исчезнет сама собой.

3.5. Н. Малколм: был ли Витгенштейн скептиком?

В §1 первой главы мы уже упоминали, что изрядная доля критики со стороны противников крипкевской интерпретации касалась вопроса о том, правомерно ли вообще рассматривать позицию позднего Витгенштейна как скептическую. И даже Норман Малколм, известный своим лояльным отношением к крипкевской работе, критикует его в этом пункте, указывая на то, что Витгенштейн никогда не называл себя скептиком и вообще без какого-либо энтузиазма относился к данной философской позиции. При этом Малколм очень точно схватывает ход мысли Крипке и не говорит о его ошибочности:

То, что Крипке утверждал, выглядит, кажется, следующим образом:

1. Для того, чтобы слово имело значение, должно быть что-то в сознании, что направляет применение этого слова.

2. Витгенштейн показал, что в сознании нет ничего, что бы направляло применение слова.

3. Следовательно, Витгенштейн должен был сделать вывод, что первая посылка этого рассуждения ложна1.

Американский ученик Витгенштейна недоволен лишь тем, чтобы такой вывод называть скептической позицией. Скепсис возникал из-за того, что мы принимали первую посылку данного рассуждения как истинную Malcolm N. Nothing is Hidden. Oxford: Blackwell, 1986. P. 162.

и никак не могли обосновать ложность второй посылки. Но признать ложность первой посылки – значит лишить скептическую позицию своего основания. Ведь крипкевский скептик вводил нас в замешательство указанием на то, что мы не можем обнаружить в своем сознании никакого устойчивого концепта, с которым мы могли бы соотнести какое-либо частное словоупотребление. Но эта ситуация предстает как скептическая проблема только тогда, когда мы принимаем в качестве неоспоримого, что такой концепт в нашем сознании вообще нужно искать, чтобы прояснить значение употребляемого слова. Если же мы вслед за Витгенштейном скажем, что первая посылка не верна в принципе, что слова вообще не отсылают к каким-либо четко очерченным, стабильным, универсальным концептам, то аргументация крипкевского скептика больше не будет нас беспокоить, нам не нужно даже пытаться дать скептику какой-либо ответ.

С таким рассуждением, которым можно резюмировать позицию Малколма, трудно не согласиться. Однако мы вновь здесь должны констатировать, что дискуссия, по сути, ведется вхолостую.

Рассуждения, приводимые Малколмом, полностью соответствуют позиции Крипке. Разница между ними только в том, что последний решил назвать вывод, который мы делаем из двух указанных выше посылок, ‘скептическим решением’, тогда как первый недоволен этим именованием.

Крипке в своей интерпретации движется вслед за Юмом.

Шотландский философ, принимая во внимание позицию классического рационализма, выдвигает по отношению к ней скептические аргументы, утверждая, что человек в своем познании вряд ли способен достичь какого-либо необходимого знания. Суть же скептического решения данной скептической проблемы заключается в том, чтобы не сокрушаться от невозможности ее явного преодоления. Следует признать, что и в нашей повседневной жизни, и даже в науке, мы вполне можем обойтись (и всегда обходились) лишь вероятностным индуктивным знанием. Также и Крипке формулирует скептическое сомнение по отношению к классической семантике, указывая, что вряд ли можно найти за словом какую-либо устойчивую сущность в качестве его значения. И по аналогии с Юмом формулирует скептическое решение, говоря о том, что мы вполне можем пользоваться языком и без того, чтобы пытаться связывать со словами какие-либо четкие, универсальные концепты.

Тот, кто не желает называть Витгенштейна скептиком, должны, по видимому, настаивать, что не следует вообще принимать во внимание ни позицию классического рационализма, ни классические взгляды на семантику языка, ведь только со стороны этих взглядов новую витгенштейновскую концепцию языка можно расценивать как скептическую. Если же признать, что язык всегда работал именно в соответствии с тем принципом, который фиксирует Витгенштейн в своих поздних сочинениях и что классический августинианский образ языка просто иллюзорен, то и скепсис оказывается бессмыслен, ибо уже нет того, по отношению к чему он мог бы быть высказан.

Окончательное решение вопроса о том, можно ли называть Витгенштейна и его последователей скептиками, отложим до последнего пункта настоящего параграфа. В данный момент лишь снова подчеркнем, что споры ведутся только относительно именований. По сути же рассматриваемые в данном параграфе интерпретаторы Витгенштейна высказывают, очевидно, подобные взгляды.

3.6. К. Райт: преодоление ‘мифологии бесконечного’ В статье, посвященной обсуждению крипкевской работы, Криспин Райт делает заявление, которое с первого взгляда идет вразрез с малколмовской интерпретацией, признанной нами корректной. Он говорит, что Витгенштейн не разделял тех взглядов, в соответствии с которыми в сознании невозможно обнаружить никакого факта, служащего диспозицией к употреблению выражения, фиксирующего намерение использовать слово так, а не иначе:

Однако, витгенштейновский вывод ни в коем случае не состоял в том, что нет такого события, как исполнение априорного намерения – вывод, в действительности, крипкевского скептика1.

Этого эпизода Райту достаточно, чтобы пустить стрелу критики в адрес Крипке за его представление Витгенштейна как скептика. В отличие от Малколма Райт утверждает, что Витгенштейн не является скептиком не потому, что отказывается от первой посылки, указанной в рассуждении, приведенном нами в предыдущем пункте (речь идет о положении, в соответствии с которым слово имеет значение в том случае, если в сознании имеется что-то такое, что направляет его применение), скорее, Wright C. Kripke’s Account of the Argument Against Private Language // Journal of Philosophy. 1984. 81. P. 760.


Райт делает акцент на второй посылке, утверждая ее ложность: неверно говорить, что в сознании невозможно обнаружить ничего, чтобы направляло применение слова, поэтому Витгенштейн не скептик. И здесь у нас вполне резонно могло бы возникнуть желание представить Райта как адепта прямого решения проблемы следования правилу.

Крипкевский скептик ставит перед нами проблему: попробуйте найти что-то в сознании, что бы могло претендовать на статус значения выражения;

и Райт на это отвечает, что мы способны это сделать.

Однако далее шотландский философ делает недвусмысленное заявление, которое все расставляет на свои места:

Скорее, удовлетворительная философия намерения должна придать законную силу нашему требованию конечных полномочий для наших настоящих (и прошлых) намерений, без того, чтобы поддаваться мифологии бесконечного эксплицитного интроспективного содержания1.

Соответствующие факты в качестве намерений, предрасположенностей к употреблению мы в своем сознании обнаружить можем, но только нужно признать, что эти намерения не имеют и не могут иметь универсалистских претензий, они не могут отвечать за бесконечное распространение применения языкового выражения – вот тезис Райта.

И здесь мы снова замечаем, сколь сильным в современных дискуссиях по обсуждаемой нами проблеме оказывается понятийная неразбериха, которая приводит к элементарным логическим амфиболиям – ошибкам, связанным с тем, что один и тот же термин начинает употребляться в процессе рассуждения в разных смыслах.

Очевидно, что когда Малколм, интерпретируя Крипке, утверждал, что в сознании невозможно обнаружить такого факта, который бы направлял применение слова, он имел в виду что-то такое, что обладает универсалистскими характеристиками, некий концепт, который распространял бы свое действие на неограниченное число случаев. Райт же, настаивая на том, что в сознании можно обнаружить факты в качестве намерений, которые бы регулировали употребление слова, использует термин ‘факт’ уже в ином смысле. Он подчеркивает, что никакими универсалистскими характеристиками такие факты не обладают, более того, ошибкой, возникающей из нашей приверженности к мифологии бесконечного, является то, что мы вообще нацеливаемся на поиск в сознании общих концептов для фиксации значений слов. Но это Ibid. P. 778.

последнее заявление Райта, после осуществления соответствующих терминологических коррекций, вне сомнений, оказывается аналогичным отрицанию первой посылки в рассуждении Малколма, из чего мы делаем вывод, что К. Райт также предлагает один из вариантов скептического решения проблемы следования правилу.

3.7. К. Даймонд: ‘реалистический дух’ Витгенштейна Еще одну попытку освободить Витгенштейна от скептических одеяний демонстрирует американская исследовательница Кора Даймонд, аргументацию которой Х. Патнем считал “в некотором роде ответом Крипке”1. Даймонд обсуждает вопрос о правомерности называть определенные теории поздней аналитической философии скептическими, правда, вместо терминологии Крипке здесь дискуссия ведется в рамках широко распространенной в последние десятилетия оппозиции реализм-антиреализм. При этом антиреализм вполне естественно трактуется как синоним скептицизма и эпистемологического релятивизма. Даймонд, ссылаясь на Ф.П. Рамсея и заимствуя у него понятие ‘реалистического духа’2, утверждает, что подлинным реалистическим духом пронизана как раз позиция эмпиризма, констатирующая ограниченность, конечность опыта, а так называемый философский или математический реализм просто с давних времён некорректным образом присвоил себе это название. И именно поэтому, как мы могли бы продолжить рассуждение Даймонд, философия позднего Витгенштейна только по недоразумению именуется антиреализмом, хотя на самом деле она являет собой образец подлинного реализма.

К. Даймонд показывает еще один пример дискуссии в чисто лингвистическом ключе. Правомерно ли платоники, обсуждающие онтологический статус математических предметностей, когда-то назвали себя реалистами или нет? Наш ответ на этот вопрос не изменяет самих воззрений платонизма. Правомерно ли Витгенштейна расценивать как скептика или нет? Ответ на этот вопрос не изменяет сути тех воззрений на функционирование языка, которые представлены в ‘Философских исследованиях’.

Diamond С. Realism and Realistic Spirit. Cambridge: Cambridge University Press, 1991.

P. 39.

Рамсей Ф.П. Философские работы. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. С. 198.

3.8. Г. Бейкер, П. Хакер: споры о скептицизме, парадоксе и условиях утверждаемости Гордон Бейкер и Питер Хакер осуществили массированную критическую атаку на крипкевскую интерпретацию Витгенштейна, что называется, ‘по всем фронтам’. Рассмотрим последовательно важнейшие элементы данной критики и, в свою очередь, критически оценим их.

3.8.1. О скептицизме Оксфордские витгенштейноведы выступают с резким осуждением крипкевского воззрения на Витгенштейна как на скептика:

Крипке настаивает, что Витгенштейн изобрел новую форму скептицизма… Это наблюдение не только неверно представляет характер забот и достижений Витгенштейна, но также ложно оценивает снижающееся значение скептицизма в философии1.

Оставив в стороне очень спорный тезис об уменьшающемся значении скептицизма в современной философии, стоит признать, что аргументация оксфордских аналитиков против понимания Витгенштейна как скептика является наиболее разработанной, последовательной и внятной по сравнению с позициями других критиков крипкевкой работы. Те соображения против скептицизма, которыми мы резюмировали пункт о Малколме в настоящем параграфе по сути являются аргументами ‘из Оксфорда’. Именно Бейкер и Хакер сформулировали их наиболее отчетливо, и теперь нам остается чуть в более подробном изложении снова представить их. Суть этих аргументов сводится к следующему. Скептической позиция позднего Витгенштейна может быть названа только в отношении августинианского образа языка, представляющего языковые выражения как метки, за которыми стоят некие объективные, устойчивые сущности, принимаемые за значения выражений. Причем августинианский образ языка оказывается валидным в отношении самых различных семантических теорий. Под него подпадает и универсалистская, и референциалистская, и менталистская, и даже ортодоксальная конвенционалистская семантики. Но поскольку в той позиции, с которой спорят оксфордские философы, речь заходит о правиле как о некоторой идеальной сущности, содержащей в себе всеобщий и необходимый Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 94.

критерий корректности конкретных словоупотреблений, постольку в качестве проявления данного образа языка здесь упоминается, прежде всего, универсалистская семантика или, попросту говоря, платонизм.

Взгляды позднего Витгенштейна может назвать скептическими только платоник. Неслучайно Бейкер и Хакер упоминают эти два термина – ‘скептицизм’ и ‘платонизм’ – в данном контексте практически как синонимы:

… не просто формулировка правила, определенная форма слов загадочным образом ‘определяет’ такие-то и такие-то действия как корректные. Такая мысль непосредственно ведёт к платонизму и скептицизму1.

Против этой точки зрения, по мнению Бейкера и Хакера, прежде всего и выступает поздний Витгенштейн. Он признает этот распространённый взгляд на язык принципиально ошибочным. И если мы соглашаемся с этим, то не у дел должны остаться и попытки обосновать понимание и функционирование языка посредством ссылки на объективные, существующие до и помимо конкретной речевой практики значения. То обстоятельство, что значение выражения не есть факт, который может быть твердо установлен посредством тех или иных эпистемологических процедур, не должно шокировать, вызывая пугающие образы огульного скептицизма, ибо само это опасение возможно только тогда, когда мы наивно полагаем, что нахождение таких фактов вообще является целью исследования. Позицию, в соответствии с которой значение выражения не является устойчивой объективной сущностью, можно назвать скептической только в том случае, если признавать оправданным сам поиск этих сущностей. Если же, вслед за автором ‘Философских исследований’, отказаться от общепринятых взглядов, закрепившихся в августинианском образе языка, то приписывание Витгенштейну скептицизма становится просто абсурдным.

Немаловажным фактором, влияющим на возможность скептической интерпретации позиции позднего Витгенштейна, является и то, что отношение между правилами и их применениями трактуется как имеющее внешний характер. Только в этом случае, считают оксфордские философы, для правил употребления, как и для правил соответствия, требуется новое правило для интерпретации правила и т.д.

до бесконечности, что, в конечном счёте, и приводит к парадоксу Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 147–148.

Крипке. Понимание правила как внешнего критерия правильности употребления выражения впадает в ту же ошибку что и образная теория значения ‘Трактата’. Подобно тому, как не существует никакой объективной сущности, являющейся значением выражения, которая сохраняется одной и той же во всех возможных его употреблениях, точно так же не существует независимого от конкретного употребления выражения правила его корректного применения, правила, которое может быть эксплицировано до и помимо речевой деятельности здесь и сейчас. Бейкер и Хакер говорят, что ошибка Крипке …включает неспособность постичь употребление правила как стандарт корректности, технику применения правила. Мы не способны видеть, что понять формулировку правила, это значит не схватить нечто такое, что таинственно содержит образ своего собственного применения, но схватить технику применения1.


Адекватное понимание правила требует рассматривать его с точки зрения внутреннего отношения между самим этим правилом и его применением, что как раз и реализуется в следовании правилу, в демонстрации техники его применения, которая не требует апелляции к чему-то внешнему по отношению к самому этому применению. Правило – это то, что связывает выражение и его применение в конкретной речевой ситуации, и любая попытка оторвать правила от этой ситуации приводит к их мистификации, к приданию им статуса особых сущностей, которые каким-то непостижимым образом должен знать носитель языка до и помимо речевой деятельности. Надлежащее понимание правила, по мысли Бейкера и Хакера, устраняет саму возможность скептического аргумента, поскольку в этом случае последовательный скептицизм будет лишь демонстрировать непонимание специфики внутренних отношений.

Тема внутренних отношений между правилом и его применениями связывается оксфордскими философами не только с вопросом о скептицизме, но и с вопросом о том, можно ли поместить мысль позднего Витгенштейна в рамки оппозиции условие-истинностной семантики и семантики условий утверждаемости (см. ниже).

Однако, отказываясь рассматривать позицию Витгенштейна как скептическую на основании достаточно убедительной аргументации, Бейкер и Хакер идут гораздо дальше и объявляют о полном Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 193.

непонимании Крипке замысла исследований’.

‘Философских Правомерно ли это? Никто из тех, кто критиковал Крипке за обозначение позиции Витгенштейна как скептической, не обратил внимание на тот простой факт, что он, возможно, сам сыграл в определенную ‘языковую игру’. Если Витгенштейн и не был скептиком, то это не отменяет возможность самого скептического хода мысли, как его развивает Крипке. Он встает на платонистскую позицию в отношении правила и использует скептическую аргументацию с тем, чтобы заострить проблему, чтобы вызвать в читателе изумление (что ему, надо сказать, удалось сделать с блеском) от возникающего эпистемологического затруднения, чтобы показать всю радикальность нового подхода Витгенштейна. Вряд ли стоит сомневаться в том, что Крипке понимает необходимость преобразования привычных представлений о языке, что, в свою очередь, должно привести к отказу от старых эпистемологических установок. Крипке лишь разыграл роль скептика, продумав до конца её эвристические возможности в разрушении всех аргументов в пользу августинианского образа языка в целом и его платонистского проявления в частности, что позволило ярче представить оригинальность позиции ‘Философских исследований’.

Проанализированная таким образом позиция Крипке в ее наиболее существенных тезисах оказывается вполне созвучной с мнением оксфордских оппонентов американского логика. Дело не в том, называть ли Витгенштейна скептиком. Главное, что он изменил взгляд на принцип функционирования языка. Язык вообще не предназначен для того, чтобы обозначать некие устойчивые сущности, имеющие место до и помимо конкретной речевой ситуации. Функция языка состоит либо в обеспечении коммуникации между индивидами в процессе совместной деятельности (это - позиция сообщества, отрицающая индивидуальный язык), либо в обеспечении связности субъективного опыта отдельного индивида в процессе осуществления той или иной практики (это – позиция тех, кто считает эмпирически случайный индивидуальный язык возможным), и для выполнения данных задач обращение к объективным значениям, внешним по отношению к совместной деятельности или субъективной практике, оказывается совершенно излишним.

3.8.2. О парадоксе Вступая в дискуссию о парадоксе, который Крипке усматривает у Витгенштейна, оксфордские философы продолжают настаивать на том, что американский логик демонстрирует полное непонимание замысла ‘Философских исследований’. Они называют парадокс абсурдным и утверждают, что Витгенштейн, если и говорил о нем, то говорил именно в этом смысле:

Абсурдный парадокс, что правила не могут направлять, показывает, что понимание правила не нуждается в интерпретации, но проявляется в действии, в том, что мы называем ‘следованием правилу’1.

Конечно же, скептическое решение Крипке приходит, в конце концов, именно к этом тезису: понимание правила не нуждается в интерпретации. Однако Бейкер и Хакер не считают такое положение решением какого-то реального парадокса, они полагают, что сама попытка сформулировать парадокс и тем более выдать его за витгенштейновский парадокс абсурдна.

Возможно, все точки над i в этом мнимом противостоянии интерпретаций, эксплицируемых в данном параграфе, сможет расставить обсуждение термина ‘правило’, смысла и цели его введения в дискуссию о значении. Оксфордские витгенштейноведы, как кажется, уверены в том, что Витгенштейн с самого начала построения своей новой концепции значения вводил термин ‘правило’ в позитивном для себя ключе. То есть он не предлагал представить правило как то ядро значения, которое при ближайшем рассмотрении оказывается иллюзорным, порождая скептическую проблему. Скорее, употребив данный термин, Витгенштейн и не подразумевал, что правило должно опираться на некоторый универсальный концепт, который может быть зафиксирован в четкой формулировке. Вводя в семантические исследования термин ‘правило’, Витгенштейн как раз хотел противопоставить свое понимание значения классическим взглядам.

Правило употребления языкового выражения изначально понималось Витгенштейном как нечто конечное, несводимое к универсальному концепту платонистского типа, фиксируемое не в привычной логической формулировке в виде явного определения понятия, а в практике, в сфере эмпирии.

Крипке же, напротив, интерпретирует смысл термина ‘правило’ с классических платонистских позиций. Правилом употребления выражения, составляющим ядро значения, должно быть то, что задает критерий его корректного применения для неограниченного числа Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 40.

лингвистических ситуаций. Далее, он прочитывает §201 ‘Философских исследований’ в скептическом ключе, утверждая вслед за Витгенштейном, что таких правил-концептов в нашем лингвистическом опыте мы обнаружить не в состоянии. Это и приводит Крипке к формулировке скептического парадокса. После того, как мы установили, что, употребляя слова, мы не можем зафиксировать правила, в соответствии с которыми совершаем данные лингвистические действия, а значит, не можем зафиксировать значения слов, язык должен оказаться лишь хаотическим нагромождением фонем и графем, полностью лишенным какой-либо семантической определенности. Однако язык не предстает перед нами в таком неприглядном виде. Он продолжает функционировать, позволяя нам добиваться как успешности коммуникативных действий между агентами речи в лингвистическом сообществе, так и связности переживаний сознания субъективного опыта. Решением этого парадокса, по мысли Крипке, является то, что мы отказываемся признавать, что для успешного функционирования языка нам вообще требуется схватывание правил в платонистском смысле, то есть содержащих в своей основе универсальные концепты, общие понятия. Мы используем язык без правил, однако это нисколько не мешает осуществлению нашей практической жизни.

И Крипке, и оксфордские витгенштейноведы приходят в итоге к утверждению одних и тех же положений, разница состоит только в способах изложения, в подходах к экспликации новой семантической теории. Крипке считает, что Витгенштейн, формулируя свои новые взгляды, противопоставляет их классическим воззрениям в тот момент, когда фиксирует скептическое затруднение, связанное со схватыванием правил-концептов. Бейкер и Хакер также считают, что Витгенштейн противопоставляет свою теорию привычным представлениям, но что он делает это с самого начала своей работы, не формулируя никакого парадокса и не предлагая никакого решения, призывая термин ‘правило’ себе в союзники для формулировки новых взглядов, а не критикуя то, как он мог бы быть использован в классической семантике.

Интерпретативная стратегия оксфордских философов заслуживает восхищения тщательностью проработки материалов и страстным желанием сохранить мысль Витгенштейна в первозданной чистоте. И мы готовы признать, что, возможно, их подход к изложению новой теории значения, в самом деле, ближе к Витгенштейну, чем крипкевская интерпретация. Но мы снова и снова будем настаивать на том, что данные историко-философские разногласия не имеют никакого решающего значения для обсуждения самой проблемы следования правилу. Важно то, что новые витгенштейновские воззрения на функционирование языка формулируются адекватно, что предоставляет нам основание для дальнейшего критического исследования. А то, как развивалась мысль философа, каким именно путем он пришел к формулировке тезисов своей теории – тема пристального интереса, скорее, для историка философии, нежели для эпистемолога.

Остается лишь еще раз заметить, что в нашем исследовании мы взяли за основу именно крипкевское изложение проблемы. В §2 первой главы мы интерпретируем значение термина ‘правило’ и его введение в семантику так, как этого требует логика развития мысли Крипке. Задача же настоящего параграфа состоит в том, чтобы показать, что крипкевская интерпретация, в противовес взглядам многих современных философов-аналитиков, не деформирует позицию Витгенштейна, и потому наше использование работы Крипке в качестве определяющей стратегической линии в обсуждении проблемы следования правилу не искажает сути вопроса и является вполне правомерным.

3.8.3. Об условиях утверждаемости В §4 первой главы мы уже говорили о том, что Бейкер и Хакер, в противовес Крипке, отказываются расценивать концепцию значения позднего Витгенштейна как семантику условий утверждаемости.

На их взгляд, понятие внутреннего отношения, в которое вступают правило и его применение, выводит мысль Витгенштейна за пределы оппозиции условие-истинностной семантики и семантики условий утверждаемости, так как оба этих семантических проекта основываются на идее внешнего отношения. Условия утверждаемости по-прежнему представляют собой некую объективированную стабильную сущность, как и объективный факт в качестве значения в условие-истинностной семантике. Даже если она возникает в результате конвенции, тем не менее интерпретируется исходя из августинианского образа языка, в соответствии с которым выражение указывает на некоторый внелингвистический факт в мире (и в данном случае неважно, в мире природы или в мире культуры).

Внутреннее же отношение, по мысли оксфордских философов, должно представлять связь правила употребления выражения и конкретного исполнения этого употребления совершенно иначе.

Однако в момент, когда вслед за негативными определениями Бейкер и Хакер переходят, наконец, к попытке позитивной фиксации специфики внутреннего отношения, тот, кто попытается проследить за ходом их мысли, должен будет оказаться в состоянии недоумения, ибо они снова заговаривают о конвенции:

Внутренние отношения не объясняются обращением за помощью к тайнам сознания, не объяснимы они и призывом к надфизическим механизмам платонистского типа. Внутренние отношения – это продукт грамматики, лингвистических конвенций1.

Но чем лингвистическая конвенция отличается от ‘точки зрения сообщества’, которая основывается на семантике условий утверждаемости? Можно было бы предположить, что дело здесь в том, что на основании критики внешнего отношения между правилом и его применениями мы способны, как было показано в §4 первой главы, ввести более тонкие различения видов конвенционализма и смыслов, в которых может использоваться выражение ‘условия утверждаемости’.

Однако критикуемая Бейкером и Хакером точка зрения сообщества вовсе не представляет собой пример банального ортодоксального конвенционализма, который можно было бы обвинить в использовании августинианского образа языка. Позиция Крипке более тонка. Она является примером как раз наиболее радикального специфического конвенционализма, в соответствии с которым конвенции сообщества не генерируют значений вообще, они создают лишь иллюзии значений.

Наиболее радикальная интерпретация понятия условий утверждаемости точно так же освобождает исследование языка от трактовок августинианского типа как и использование понятия внутреннего отношения оксфордскими философами. Отсюда можно заключить, что поздний Витгенштейн, вопреки мнению Бейкера и Хакера, не выходит за рамки семантики условий утверждаемости. Нужно лишь помнить, что само это понятие допускает различные толкования, и в наиболее радикальном из них оно оказывается созвучным понятию внутреннего отношения, за которое ратуют Бейкер и Хакер.

Если же наша догадка неверна, и, определяя внутреннее отношение как лингвистическую конвенцию, Бейкер и Хакер идут по более простому пути и предполагают принимаемые в сообществе устойчивые интерсубъективные формы, пронизывающие язык, то не возвращаются ли они посредством этого к ранее раскритикованному ими же самими Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Указ. соч. С. 186.

ортодоксальному конвенционализму и наиболее тривиальной интерпретации понятия условий утверждаемости?

Впрочем, этот вопрос мы можем оставить открытым, ибо ни один из возможных ответов на него не сможет повлиять на общую оценку работ Бейкера и Хакера в обсуждаемом нами контексте. Дело в том, что и ортодоксальный, и оба варианта специфического конвенционализма все равно остаются в границах теорий когерентности, отрицающих фиксацию истинности пропозиции через ее соотнесение с фактами реальности. Причем радикальный специфический конвенционализм оказывается наиболее последовательным примером построения когерентной теории, освобождающим последнюю от каких-либо ‘призраков объективизма’, которые обнаруживали в ортодоксальном конвенционализме оксфордские аналитики. Все эти виды конвенционализма являются различными вариантами антиреализма – господствующей парадигмы современной мировой философии, культивирующей принципы эпистемологического релятивизма. И в этом смысле интерпретация ‘Философских исследований’ ‘из Оксфорда’ принципиально не отличается от их интерпретации ‘из Принстона’.

3.9. Д. Уильсон: в защиту Крипке В нашей классификации оценок работы Крипке современными аналитическими философами Джордж Уильсон по праву попал в число однозначных сторонников интерпретации американского логика. Он утверждал, что Крипке вполне адекватно воспроизводит мысль Витгенштейна. Дальнейшие рассуждения Уильсона о сути крипкевских воззрений лишний раз подтверждают, что оппозиционно настроенные по отношению к Крипке мыслители делают слишком много шума из ничего:

Крипкевский Витгенштейн… соглашается со скептиком, что не существует фактов того типа, которые скептик имеет в виду, но он не разделяет предпосылки, что такие факты сущностно необходимы для приписывания значений1.

Скептическое решение только по видимости оставляет в силе скептический тезис. По сути же, как только мы признаем, что факты, о которых говорит скептик, не являются необходимыми элементами для формирования представлений о значении, мы разрушаем и саму Wilson G.M. Semantic Realism and Kripke’s Wittgenstein // Philosophy and Phenomenological Research. 58 (1), Mr (98). P. 116.

скептическую позицию. Крипкевские оппозиционеры, как кажется, вполне благодушно отнеслись бы к такой формулировке. Но именно это и имел в виду американский логик. Яблоком раздора оказался лишь его провокационный способ экспозиции темы исследования, в котором Витгенштейн предстал как скептик.

3.10. П. Уинч: что значит ‘задавать значение’?

Питер Уинч критикует Крипке за приписывание Витгенштейну скептицизма, приводя аргументы, во многом напоминающие ‘лингвистическую терапию’ Й. Бен-Менахема, рассмотренную нами выше. Уинч утверждает, что, формулируя скептическую проблему относительно языка математики, Крипке не понимает самой сути витгенштейновского подхода. Витгенштейн не отрицает, что математическая функция, сформулированная в общем виде, наперед задает значения для всех частных случаев ее применения. Проблема лишь в том, что мы не совсем верно понимаем смысл этого действия.

Что значит задавать значение? Что мы имеем в виду, употребляя выражение ‘задавать значение’?

Когда Крипке пишет о Витгенштейне как об отрицающем, что существует какая-либо связь между тем, что кто-либо подразумевал что-то в прошлом, и тем, что он подразумевает сейчас, он, вероятно, намекает на то, что Витгенштейн говорит о шагах, вовлеченных в применение правила как о ‘заданных’ (bestimmt) ‘актом значения’. В §189 Витгенштейн отвечает на вопрос о том, отрицает ли он, что шаги задаются формулой, говоря (курсивом, что необычно для него): ‘Этот вопрос содержит ошибку’1.

И далее Уинч поясняет, какие именно смыслы, стоящие за употреблением выражения значение’, фиксирует ‘задавать Витгенштейн:

В соответствии с Витгенштейном существует смешение между употреблением слова ‘задавать’ (1), чтобы описать людей, которые обучены ‘продуцировать то же самое значение для у, когда они подставляют то же самое число для х’;

и (2) чтобы специфицировать формулу соответствующего математического вида: ту, которая определяет число у для данного значения х2.

Winch P. Critical Study: Facts and Superfacts // The Philosophical Quarterly. Oct. 1983.

Vol. 33, № 133. P. 400–401.

Ibid.

Крипке, представляя скептическую проблему, основывался на понимании выражения ‘задавать’, указанном в пункте (2), утверждая, что можно усомниться в возможности следовать правилу употребления, сформулированному в общем виде. Но суть витгенштейновской позиции состояла не в том, чтобы усомниться в возможности применения правила, а в том, чтобы показать, что, задавая правило в общем виде, мы, на самом деле, употребляем выражение ‘задавать’ в соответствии с пунктом (1). Задать правило – значит обучить на практике выполнять приписывание значения в соответствующих частных случаях употребления. Практика же конечна, поэтому выражение ‘задать значение в общем виде’ также требует соответствующего прояснения.

То, что представляется нам всеобщим, на самом деле является частным.

То, что представляется нам необходимым, на самом деле является случайным.

В итоге мы имеем ту же ситуацию, что и при обсуждении позиции Й. Бен-Менахема. И Крипке, и Уинч эксплицируют одно и то же положение дел, только описывают его по-разному. Крипке говорит, что мы не способны четко следовать правилу употребления выражения из-за того, что невозможно однозначно задать это правило в общем виде.

Уинч говорит, что мы способны это сделать, но при одном условии:

нужно переосмыслить употребление выражения ‘задать правило’.

3.11. Р. Фогелин: поздний Витгенштейн – это пирронизм Р. Фогелин не просто соглашается с Крипке в том, что Витгенштейну можно приписать скептическое решение проблемы следования правилу, но и настаивает на том, как мы уже упоминали ранее, что именно он впервые представил такую интерпретацию исследований’. В противовес многочисленным ‘Философских противникам понимания Витгенштейна как скептика, позиции которых были рассмотрены в данном параграфе, Фогелин расценивает его философию не просто как пример скептицизма, но как пирронизм – наиболее радикальное скептическое учение:

Какое философское движение ближе всего к философии позднего Витгенштейна? Мой ответ – пирронианский скептицизм1.

Правда, когда Фогелин обсуждает отличие витгенштейновского скепсиса от позиции Юма, его ход мысли напоминает уже знакомый нам Fogelin R.J. Wittgenstein. Second ed. London;

New York: Routlegde, 1987. P. 226.

по сочинениям Й. Бен-Менахема и П. Уинча лингвистический аргумент.



Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.