авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |

«ВВЕДЕНИЕ Ошибочно говорить, что есть что-то, что представляет собой ...»

-- [ Страница 8 ] --

допускаем, что они отсылают к каким-то реальным фактам, и, формируя соответствующие Т-предложения, мы предполагаем, что схватываем те же референты, что и она, только обозначаем их с помощью других, более привычных для нашего идиолекта выражений. И в данном случае Дэвидсона можно представить как оппонента Патнема: как раз из-за обширной сети истинностных предложений-тавтологий мы и определяем референт, в противовес патнемовской позиции, которая, как мы помним, заключалась в том, что исследование истинностных условий предложений не определяет референцию.

Таким необычным образом Дэвидсон, критикуя традиционную теорию значения, которая чаще всего трактуется как основанная на реалистских позициях в онтологии и эпистемологии (хотя есть и исключения, например патнемовская критика позиции ментализма, которую он расценивает как традиционную теорию значения и которую мы, конечно же, не можем рассматривать как проявление реализма), сам занимает своеобразную реалистскую позицию. Его теория языка подразумевает познание объективной референции, хотя это делается и не столь привычными способами, т.е. не за счет создания стационарной и априорной системы, как это было в традиционной теории.

Дэвидсоновские референты слов подвижны, но они объективны.

Теория значения Дэвидсона оказалась под огнем критики М.

Даммита1, который нападал на референциализм с позиций семантики Фреге, являясь убежденным приверженцем последней.

Даммит утверждает, что в Дэвидсоновской позиции присутствует круг: мы не понимаем значения слова ‘Лондон’, исходя из предложения “‘Лондон’ обозначает Лондон”. Из этого предложения мы только понимаем, что данное слово: 1) что-то обозначает, т.е. этот термин не пустой;

2) обозначает именно то, что оно обозначает. Но для того, чтобы прояснить из этого предложения, что значит Лондон, нужно уже иметь понимание собственного имени ‘Лондон’. Дэвидсоновское предложение должно предполагать то, что собирается объяснить.

Здесь нужно заметить, что Даммит не совсем корректно трактует специфику Т-предложений. Они должны касаться не отдельных терминов, а целостных предложений, которые можно оценить как истинные. Впрочем, сам Дэвидсон признавал, что любой пример из атомарного уровня исследования можно перевести на молекулярный Даммит М. Что такое теория значения? (I) // Логика, онтология, язык. Томск: Изд во Том. ун-та, 2006.

уровень и тогда рассмотреть его с точки зрения теории истины. Более точно даммитовский пример с термином ‘Лондон’ в дэвидсоновской трактовке Т-предложений выглядел бы следующим образом: “‘Это – Лондон’ истинно тогда и только тогда, когда это – Лондон”.

Даммит сравнивает референциалистскую теорию Дэвидсона с элиминацией понятия значения у Куайна и требованием при задании интерпретации терминов исследуемого языка ограничиваться лишь выстраиванием рядов синонимий. Ни теория Дэвидсона, ни теория Куайна, по мнению оксфордского философа, не предоставляют нам какого-либо описания события понимания терминов или предложений, они лишь показывают, как можно переводить термины (предложения) одного языка в термины (предложения) другого. В то время как первостепенная задача теории значения, считает Даммит, состоит в том, чтобы объяснить, в чем именно заключается понимание термина (предложения):

Молекулярная теория значения, основанная на понятии условий истинности должна приписать тому, кто понимает предложение, знание условия, которое должно быть получено, чтобы оно было истинным, а не способность признать, что предложение истинно как раз в том случае, когда это условие имеет место1.

Т-предложение “‘Трава зеленая’ тогда и только тогда, когда трава зеленая’ не дает понимания предложения интерпретируемого языка. Для того чтобы это понимание имело место, мы должны понимать, что значит ‘трава зеленая’ уже в интерпретирующем метаязыке. Простое соотнесение интерпретируемого и интерпретирующего языков с оценкой истинности сформулированных на этих языках предложений не дает понимания этих предложений.

Развивая мысль Даммита, можно было бы сказать, что такие проблемы в теории значения возникают из-за того, что и Куайн, и Дэвидсон избавляются от трехчленной семантики фрегевского типа и отдают предпочтение двучленной семантике Рассела, в то время как медиальные элементы фрегевской семантики – смысл (термина) и мысль (выраженная в предложении) – являются необходимыми для удовлетворительного отчета о понимании значения. Однако данная Даммит М. Что такое теория значения? (I). С. 112–113.

дискуссия уводит нас уже слишком далеко от проблемы следования правилу, поэтому нет особого смысла подробно обсуждать ее в данной работе.

Глава четвертая КРИТИКА СУЩЕСТВУЮЩИХ РЕШЕНИЙ § 1. Необходимость критических исследований В третьей главе работы были представлены существующие варианты решения проблемы следования правилу – прямое и скептическое. Поскольку наибольшее распространение в литературе получило скептическое решение, постольку основное внимание в нашем исследовании было уделено ему. Мы показали, что многочисленные критики скептической мысли Крипке не предлагали взамен каких-либо концепций, которые можно было бы расценить как попытки прямого ответа скептику, а, напротив, при ближайшем рассмотрении сами оказывались в роли сторонников скептического решения в различных его вариациях.

Далее мы поместили крипкевское рассуждение в более общий контекст исследований в традиции аналитической философии второй половины ХХ в., показав подобие аргументации Витгенштейна – Крипке многим другим вариантам теории значения, разработанным в этот период. Этот экскурс в историю аналитической философии продемонстрировал, сколь распространенными оказались скептические и релятивистские взгляды в современной философии языка и какое мощное влияние они оказали не только на логико-семантическую, но и на эпистемологическую проблематику в целом.

Такое положение дел в теории значения и эпистемологии нам представляется неудовлетворительным в виду абсурдности выводов, которые следуют из принятия той или иной скептической позиции. Во втором и третьем параграфах настоящей главы мы попытаемся продемонстрировать, что подобные теории заключают в себе непреодолимые трудности логического и эпистемического характера. В связи с этим в отношении темы нашей работы, мы должны заявить о неудовлетворительности скептического решения проблемы следования правилу и необходимости критических исследований, которые бы обосновали его несостоятельность.

Очевидно, что, отрицая скептическое решение проблемы, мы должны обратиться к поиску прямого ответа скептику. Стремясь добиться ясности и компактности изложения, мы не стали разрывать темы представления конкретных вариантов прямого решения и их критического анализа, который тоже оказывается актуальным, поскольку данные концепции также содержат в себе недостатки и не являются полностью удовлетворительными. Поэтому заключительный, четвертый параграф данной главы будет посвящен как рассмотрению основных тезисов и аргументов авторов, которые претендуют на прямое решение проблемы следования правилу, так и их критической оценке.

§ 2. Логическая несостоятельность скептического решения 2.1. От скептицизма к релятивизму Скептик высказывает сомнение. В отношении вопросов познавательной деятельности в целом он может сомневаться в адекватности ее результатов. В отношении вопросов семантики он может сомневаться в возможности схватывания стабильного значения языкового выражения. Итогом сомнения является либо его разрешение, либо, если признается, что рассеять сомнение невозможно, принятие релятивистской позиции, т.е. утверждения о многообразии вариантов ответа на вопрос, касающийся исследуемого предмета1. В отношении вопросов познания релятивист может заявить, что один и тот же предмет может быть воспринят по-разному в зависимости от субъективных условий опыта, что по поводу тех или иных фактов мира могут быть высказаны различные, даже контрадикторные суждения, но их истинностная оценка, опять же, оказывается зависимой от различных субъективных факторов, и потому однозначного суждения об истинности или ложности высказываний получить невозможно. В отношении более близкой для нас темы значения релятивист может заявить, что стабильного схватывания семантической составляющей того или иного выражения языка не существует, что понимание значения может варьировать в зависимости от языковой игры той или иной лингвистической группы, и что даже один-единственный агент речи, обращаясь к своему опыту употребления языка в конкретной Harr R., Krausz M. Varieties of Relativism. Oxford: Blackwell, 1996.

ситуации, может продуцировать различные интерпретации значений используемых им выражений.

Очевидно, что именно такой ход мысли характерен для новой теории значения, представленной в философии языка позднего Витгенштейна. Значение языкового выражения не есть факт, не есть некое устойчивое, стабильное образование, которое агент речи мог бы удержать в своем сознании. Все, с чем мы имеем дело, это лишь иллюзии стабильности значений, которые генерируются либо посредством коммуникативного согласия, либо посредством регулярностей актуального лингвистического опыта отдельного субъекта. Истинностная оценка предложений языка не определяется их соответствием какому-либо объективному положению дел, а основывается на критериях его утверждаемости в лингвистической группе, либо на критериях его утверждаемости отдельным субъектом, вырабатывающим привычку к такой истинностной оценке в процессе своей жизнедеятельности. Мы не можем спрашивать, что значит слово, мы должны смотреть на то, как оно употребляется в тех или иных практических ситуациях. И ситуации, и, соответственно, употребление, само собой, могут быть различными. Что самое главное – мы не только не можем, но и не должны спрашивать о значении. Оказывается, что сами идеи стабильности, объективности, необходимой истины являются лишь мифами, когда-то придуманными философами. Все они не имеют ничего общего с тем, как человек осуществляет познавательные процедуры в практической жизни и какие цели он при этом преследует.

Любые высказывания в языке оказываются релятивными.

Интерпретация значений входящих в них выражений и оценка их истинности зависит от субъективной или интерсубъективной актуальной и конечной лингво-эпистемической деятельности. Высказывания оказываются соотнесенными только с субъективной активностью, поскольку соотнести их, для оценки истинности, с чем-то внешним, объективным невозможно в виду некорректности представлений о существовании объективности вообще.

2.2. Антиреализм В более общем виде и в более привычной для поздней аналитической традиции терминологии данные теоретические построения можно охарактеризовать как позицию антиреализма. М.

Даммит дает следующее формальное определение реализма:

Сущность реализма в этом: для любого высказывания, которое имеет определенный смысл, должно быть что-то, посредством чего либо оно, либо его отрицание является истинным1.

Очевидно, что в основании такого определения находится объективистская онтоэпистемологическая установка и корреспондентное понимание истины. Предложение языка истинно тогда, когда в реальности существует то, о чем говорится в этом предложении как о существующем.

Мы называем данное определение формальным, имея в виду то, что оно оставляет в стороне очень сложные вопросы относительно онтологического статуса реальности. Реализм утверждает, что объективная реальность существует. Но что именно она представляет собой? Ответы на этот вопрос среди реалистов будут различными.

Например, позиция так называемого научного реализма, ориентированного, прежде всего, на физическую реальность, вряд ли будет принимать тезисы математического реализма, утверждающего объективное существование универсальных сущностей. Реализм, который останавливается на физикализме, можно было бы назвать ‘умеренным’, тогда как для позиции, которая помимо физической реальности признает также и реальность математическую, можно использовать термин ‘полный реализм’. Из текстов Даммита, который посвятил рассмотрению вопросов реализма и антиреализма немало времени и усилий, видно, с каким трудом ему дается обсуждение данной темы2. Она актуальна для этого оксфордского философа еще и тем, что его главный источник вдохновения – семантическая теория Г. Фреге – как раз оказывается двусмысленным в этом отношении. Трехчленная семантика Фреге всегда трактовалась как пример антиреализма из-за того, что между языком и миром Фреге помещал определенную медиальную абстрактную сущность – смысл языкового выражения, посредством которого мир объективных референтов становится доступным для познающего субъекта. И сам Даммит, в конце концов, расценивает свою позицию как антиреалистскую, когда спорит с Дэвидсоном3. Но общим местом является также и совершенно Dummett M. Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // Dummett M. Truth and Other Enigmas. London: Routledge, 1978. P. 175.

Dummett M. Realism and Anti-Realism // Dummett M. The Seas of Language. Oxford:

Oxford University Press, 1996. P. 462–478.

Даммит М. Что такое теория значения? (I) // Логика, онтология, язык. Томск: Изд во Том. ун-та, 2006.

противоположная интерпретация – Фреге, по праву, называют платоником, ибо он утверждал объективное существование этих абстрактных сущностей, несводимое к субъективным представлениям познающего. И в этом смысле Фреге предстает как реалист, математический реалист.

Понятно, что относительно конкретной проблемы нашей работы мы должны были бы сконцентрироваться на оправдании именно полного реализма, включающего в себя реальность математических абстракций, ибо правило как ядро значения языкового выражения должно представлять собой, как мы выяснили, именно абстрактную идеальную сущность. Однако дело в том, что те аргументы, которые мы хотели бы представить в качестве критики антиреалистской позиции, настолько универсальны, что могут быть применены в отношении самых разнообразных антиреалистских воззрений. Поэтому в данном случае мы считаем уместным провести обсуждение на предельно общем уровне, для которого позиция формального реализма, и как ее противоположность – позиция формального антиреализма, оказываются вполне достаточными.

Итак, в противоположность позиции формального реализма, выраженной Даммитом и приведенной выше, мы можем сформулировать позицию формального антиреализма: объективной, самостоятельно существующей реальности нет, и потому нет ничего, никакого объективного факта, существование которого позволило бы нам расценивать наше высказывание как истинное, нет никакого соответствия высказывания миру, поскольку либо самого объективного мира не существует (в наиболее радикальной онтологической трактовке), либо он существует, но никак не может быть дан в своей объективности познающему субъекту (так выглядит антиреализм в чисто эпистемологическом измерении). П. Хакер в одной из своих работ дает похожее формальное определение антиреализма:

Антиреализм утверждает, что, по крайней мере, в отношении определенных видов высказывания не существует объективного ‘факта’, независимого от нашего познания или способности к распознаванию, который определяет некоторую объективную истину, что в реальности не существует ничего такого, ‘посредством чего’ наши высказывания являются истинными независимо от нашей способности распознавать их в качестве таковых1.

Hacker P.M.S. Insight and Illusion. Themes in the Philosophy of Wittgenstein. Bristol:

Thoemmes Press, 1997. P. 324.

Антиреализм – это идея-фикс всей современной философии. Любая форма познания, любой багаж накопленных знаний признаются локальными, зависимыми от фундаментальных предпосылок той или иной культуры, традиции, психологии, языка. Утверждается, что не может быть истинного, объективного видения мира. Любой взгляд, любые суждения эпистемически равноправны, они представляют собой только аспекты видения, зависимые от определяющих парадигм, концептуальных каркасов, вырваться за пределы которых у субъекта познания нет никакой возможности.

Столь распространенные в континентальной философии тенденции мысли (поздняя феноменология Э. Гуссерля, герменевтика Г.-Г.

Гадамера, философия культуры О. Шпенглера, структуралистская философия М. Фуко, деконструкция Ж. Деррида и т.д.) задали умонастроение всей современной эпохи. К сожалению, и аналитической философии не удалось удержаться от соблазнительного образа рефлектирующего культуролога. И новые антиреалистские тезисы в философии языка, примеры которых были приведены нами в последнем параграфе предыдущей главы, характеризуют переход от ранней аналитической традиции к поздней, переход, центральной фигурой в котором выступает поздний Витгенштейн, переход, о котором родоначальник аналитической философии – Б. Рассел – высказался с нескрываемым пренебрежением:

…если она (теория значения позднего Витгенштейна. – В.Л.) истинна, то философия есть, в лучшем случае, слабая помощь составителям словарей, а в худшем праздная болтовня за чашкой чая1.

Рассел был неправ, но не в отношении ‘праздной болтовни’ позднего Витгенштейна, а в отношении возможного допущения истинности данной теории. Главная претензия к теории значения позднего Витгенштейна, впрочем, как и к любому виду антиреалистских концепций, состоит в том, что они не могут быть ни истинными, ни ложными. Они логически противоречивы и эпистемически невозможны.

2.3. ‘Мозги в бочке’ Х. Патнем, как кажется, должен был испытывать не меньшее смятение по поводу крайне полярных тезисов, выдвигаемых им в Russell B. My Philosophical Development. New York: Simon and Schuster, 1959.

P. 216–217.

процессе развития своей мысли, нежели Д. Дэвидсон. С одной стороны, разрабатывая эпистемологические следствия теоремы Левенгейма – Сколема, Патнем сформулировал положение о радикальной неопределенности референции, которое по масштабности скептицизма в отношении всех возможных сфер познания вполне сравнимо со скепсисом относительно следования правилу Витгенштейна – Крипке. С другой стороны, именно Патнем, как никто другой, с особой остротой ощущал общетеоретическую несостоятельность скептицизма, ведущего к глобальному релятивизму и антиреализму в вопросах истины, объективности и необходимого знания. Именно Патнем в своей самой значительной работе ‘Разум, истина и история’1 формулирует наиболее развернутые и продуманные антирелятивистские аргументы в поздней аналитической философии. Из-за этого, как справедливо отмечает Л.Б. Макеева, его позиция выглядит двусмысленной:

Противопоставляя свою концепцию метафизическому реализму, Патнэм так формулирует ее основные положения, что они говорят в пользу понимания им истины как некоторого вида когерентности наших представлений друг с другом. Однако, стремясь избежать обвинения в релятивизме, он, по существу, вносит такие уточнения и дополнения, которые свидетельствуют об отказе понимать истину как простую когерентность и означают внесение определенных объективных компонентов в ее трактовку. Это, безусловно, является серьезным недостатком концепции истины Патнэма2.

Вместе с тем, на основе как раз этой эпистемологической напряженности и рождается новая онтологическая программа Патнема, известная под именем ‘внутреннего реализма’, в которой автор попытался выбрать серединный путь между противостоящими позициями реализма и антиреализма.

Поскольку мы в данном исследовании заняты другой проблемой, мы не будем касаться вопроса о том, в чем именно состояла новая идея Патнема. Нас в большей мере интересует критическая часть его работы, а именно аргументы против релятивизма и антиреализма, которые мы хотели бы использовать в качестве обоснования несостоятельности скептического решения проблемы следования правилу.

Один из таких аргументов представлен в экстравагантном мысленном эксперименте под названием ‘мозги в бочке’3. Мы можем Патнем Х. Указ. соч.

Макеева Л.Б.Философия Х. Патнема. М.: ИФРАН, 1996. С. 132–133.

Патнем Х. Указ. соч. С. 14–37.

представить себе мозг, который генерирует мыслительную деятельность, будучи помещенным в особый питательный раствор для поддержания его жизнедеятельности. Какая-либо связь с внешним миром у этого существа, будь то посредством чувственности или каких либо других источников, по определению, отсутствует. Все данные, с которыми имеет дело мышление, возникшее в таком мозге, получены не из реальности, не от существующих объектов. Они представляют собой внутренние ментальные образы, за которыми стоят не объекты, а лишь определенная последовательность электрических сигналов, посылаемых в мозг при помощи подключенных к нему электродов, создающих иллюзию внешнего воздействия. Если развить мысль Патнема далее и предположить, что такое существо обладало бы внутренней речью и было бы способно на продуцирование монологических высказываний, то мы могли бы сказать, что специфика языковой деятельности такого субъекта состояла бы в том, что в ней, по определению, наложен запрет на осуществление каких-либо референциальных отношений.

Предложения языка этого существа в принципе не могли бы отсылать к каким-либо реальным референтам, их значения бы полностью ограничивались лишь внутренними ментальными образами, возникающими посредством воздействия электродов.

Спрашивается, могло ли бы такое существо понять, что оно – мозги в бочке? Или, если сразу переводить исследование в привычное для аналитической философии логико-семантическое русло, мы могли бы поставить вопрос так: способно ли такое существо высказать предложение: ‘Мы – мозги в бочке?’ Следуя мысли Патнема, мы должны дать отрицательный ответ на этот вопрос. Поскольку мозги в бочке, по определению, не могут сформулировать предложение с реальным референтом, постольку они никогда не смогут выразить то положение дел, которое на деле имеет место, а именно, что они – мозги в бочке. Если же предложение: ‘Мы – мозги в бочке’ все же вдруг случайно встретится во внутренней речи данного существа, то, поскольку референциальные связи в его языке отсутствуют, оно не будет означать, что существуют мозги в бочке, оно не будет указывать на этот факт реальности, оно будет отсылать лишь к внутреннему ментальному представлению о мозгах в бочке. Предложение ‘Мы – мозги в бочке’ не говорит о том, что мы – мозги в бочке.

Патнем сравнивает эту ситуацию с еще одним воображаемым случаем. Допустим, мы видим, как муравей, ползая по песку, оставляет на нем такой след, который полностью идентичен карикатурному изображению Уинстона Черчилля. Можем ли мы сказать, что муравей изображает Черчилля, что Черчилль является референтом тех начертаний, которые муравей оставил на песке? Очевидно, нет. Муравей не продуцирует референциального отношения. У той картинки, которую он случайным образом нарисовал на песке, нет никакого референта.

Подобное происходит и с предложением ‘Мы – мозги в бочке’, высказанным во внутренней речи мозгами в бочке.

Несмотря на столь натуралистическую форму, которая, наверно, априори должна отпугнуть философа-культуролога, очевидно, что данный аргумент может быть применен в качестве критики любого антиреалистского проекта. Если, как считает антиреалист, истина есть лишь культурная конвенция того или иного вида (будь то ортодоксальный конвенционализм, признающий существование устойчивых интерсубъективных сущностей;

специфический конвенционализм, утверждающий существование значения лишь в момент единичного интерсубъективного акта коммуникации;

или же наиболее радикальная в этом отношении позиция Витгенштейна – Крипке, настаивающая на том, что коммуникация порождает лишь видимость значения – так или иначе, все эти виды конвенционализма в вопросе об истине будут согласны в том, что истинность предложения языка определяется не соответствием реальным фактам, а условиями его утверждаемости в лингвистическом сообществе), то либо этот философ вообще не сможет высказать предложение ‘Истина есть культурная конвенция’, либо, если он все же высказывает его, такое предложение – ‘Истина есть культурная конвенция’ – не будет указывать на то, что истина есть культурная конвенция. Такое предложение будет указывать лишь на определенную культурную конвенцию, в соответствии с которой имеет место представление, что истина есть культурная конвенция, но не на факт реальности, что истина есть культурная конвенция. Если принять в качестве допущения, что субъект познания в своей рациональной деятельности не способен высказывать предложения о фактах реальности, то он никогда не сможет построить с помощью предложений своего языка такую теорию, которая будет говорить о том, что субъект познания в своей рациональной деятельности не способен высказывать предложения о фактах реальности. Если бы антиреализм был прав, то мы никогда не смогли бы сформулировать позицию антиреализма. Если же, как мы видим, такая позиция все же имеет место быть, это означает либо то, что высказывание антиреалиста не говорит о том, о чем оно должно говорить, либо что (и, скорее всего, происходит именно это) антиреалист опровергает свое собственное основание и высказывает самый что ни на есть реалистский тезис.

Когда Крипке дает скептическое решение проблеме следования правилу посредством постулирования перехода от условие истинностной концепции значения к концепции значения, формируемого на основе условий утверждаемости, он сам делает это заключение в рамках условие-истинностной концепции. Крипке объявляет нам: вот как обстоят дела со значением знака;

язык работает так, что он не нуждается в опоре на факты мира. Значения выражений и оценку истинности предложений, в состав которых эти выражения входят, можно формировать посредством консенсуса утверждаемости данных предложений в том или ином сообществе. Здесь делается попытка дать окончательный ответ на вопрос, что есть значение выражения и в чем состоит истинность предложения языка. Правота скептического решения демонстрируется Крипке корреспондентно:

имеются объективные факты мира, указывающие на то, что значение и истина именно таковы. Очевидно, что постулирование этого общего тезиса вступает в противоречие с его собственным содержанием: факты мира таковы, что не существует фактов мира;

значение слова ‘значение’ представляет собой ту стабильную сущность, содержанием которой является то, что значение слова не есть какая-то стабильная сущность;

истинность предложения ‘Истинность предложения есть его когерентная утверждаемость в сообществе’ заключается в корреспондентном отношении к факту, что истинность предложения есть его когерентная утверждаемость в сообществе.

Патнем был не одинок в своей критике релятивизма. И другие представители современной аналититической философии, в том числе и те, кто непосредственно касался теории значения позднего Витгенштейна и ее крипкевской интерпретации, обращали внимание на абсурдность следствий антиреалистских проектов. С. Блэкберн, критикуя позицию сообщества и скептическое решение проблемы следования правилу в целом, саркастически заканчивает свое рассуждение, указывая на противоречивость позиции Крипке:

Если мое сообщество внезапно начнет говорить, что 57+68=5, то этот факт не сделает меня ошибающимся, когда я продолжаю утверждать, что ответ 125. Я корректен сегодня, говоря, что Солнце светит и нарциссы желтые, безотносительно к тому, что говорит остальной мир. Очевидно, любое решение этих проблем должно избегать гибельного вывода, что частью истинностных условий любого суждения является то, что вырабатывать их может сообщество (за исключением, разумеется, суждения не о Солнце, не о нарциссах и т.д. а об этом сообществе)1.

Если значение есть употребление, если корректность употребления, в свою очередь, формируется в языковой игре лингвистического сообщества, а языковые игры и сообщества многочисленны и несводимы друг к другу, то значение релятивно, оно не представляет собой какой-то устойчивой объективной сущности. Но если это положение теперь должно быть распространено и на значение такого слова, как ‘значение’, то мы приходим к абсурдному следствию, согласно которому мы не способны создать какую-то общую теорию значения, которая бы предоставляла нам отчет о том, что являет собой значение языкового выражения. С точки зрения К.-О. Апеля, это выступает достаточным основанием для отрицания положения о радикальной дестабилизации значения слова ‘значение’:

Если мы серьезно отрицали бы, что предположение унитарного значения значения и понимания может функционировать как ‘регулятивная идея’ нашего общего исследования, несмотря на возможно различные субъективные интенции и лингвистические конвенции, мы неявно отрицали бы, что наша настоящая попытка прийти к соглашению относительно этих проблем посредством обсуждения могла иметь какой-либо смысл. Мне кажется, что это выступает трансцендентальным аргументом против самой идеи редукции значения значения… Но если мы отказываемся от положения о дестабилизации значения для слова ‘значение’, разве мы не должны, чтобы быть последовательными, распространить нашу позицию и на вопрос о значении всех остальных слов языка?

К. Райт, соглашаясь с Крипке по поводу сравнения Витгенштейна с Юмом и называя юмовскую теорию, в которой высказывается скепсис относительно истинности индуктивных выводов, проджективизмом, также подчеркивает логическое затруднеие данной теории:

Blackburn S. The Individual Strikes Back // Synthese. 1984. 58. P. 294.

Apel K.-O. Intentions, Conventions, and Reference to Things: Dimensions of Understanding Meaning in Hermeneutics and in Analytic Philosophy of Language // Meaning and Understanding / Ed. H. Parret, J. Bouveresse. Berlin;

New York: Walter de Gruyter, 1981.

P. 106.

…положение вывода скептического аргумента, например, само по себе не является проджективным А. Файн не удовлетворен ни позицией реализма, ни позицией антиреализма и пытается, как и Патнем, найти некий серединный путь, но его демонстрация самопротиворечивости антиреалиских воззрений в данном случае тоже показательна:

Конечно, антиреалист совершенно прав в своем диагнозе болезни реализма и в своей терапевтической рекомендации обратить внимание на то, как люди актуально обращаются с совокупностью истинных концепций. Но он ошибается в попытке сформировать на основе этих практик окончательную концепцию истины как что-то субстанциальное, как то, что будет действовать как предел для законных человеческих стремлений. Подобная логическая несостоятельность обнаруживается не только в крипкевской интерертации, но и у других интерпретаторов Витгенштейна, которые резко критиковали Крипке, но на деле, как мы уже выяснили в предыдущей главе, сами разделяли основные положения скептического решения. Если посмотреть на работы оксфордских витгенштейноведов – Г. Бейкера и П. Хакера – под этим углом, то нам не понадобится много времени, чтобы заметить те пассажи, в которых дает о себе знать парадоксальность антиреализма:

Высказывание, что пропозиция истинна, если она соответствует фактам, не является метафизической истиной об отношении языка и реальности;

не является она и ложью (как предполагают те, кто правильно отвергает корреспондентную теорию истины). Скорее оно является грамматическим трюизмом, отражением грамматического правила, что для большинства задач можно заменить фразу ‘истинная пропозиция’ фразой ‘пропозиция, которая соответствует фактам’3.

Бейкер и Хакер настойчиво пытаются вынести исследования Витгенштейна за пределы классической дихотомии ‘корреспонденция когеренция’ в вопросах об истине. Однако, во-первых, ссылка на грамматическое правило не избавляет их от когерентистской позиции, что они сами и демонстрируют далее в своем тексте:

Wright C. Kripke’s Account of the Argument Against Private Language // Journal of Philosophy. 1984. 81. P. 770.

Fine A. And Not Antirealism Either // Fine A. The Shake Game: Einstein, Realism, and the Quantum Theory. – Chicago: The University of Chicago Press, 1986. P. 142.

Baker G.P., Hacker P.M.S. Scepticism, Rules and Language. Oxford: Blackwell, 1984.

P. 125.

Сходным образом высказывание ‘пропозиция, что р, является истинной, если и только если фактически имеет место р’, не проникает в метафизические глубины. Оно просто отражает грамматическое правило, что вместо фразы ‘факт, что р’, мы можем употреблять фразу ‘факт, который делает пропозицию, что р, истинной’. Таким образом, ‘гармония между языком и реальностью’ есть не более чем отражение, тень правила для употребления знаков, грамматическое соглашение1.

Грамматическое соглашение, конвенция, формируемая в лингвистическом сообществе, в локальной языковой игре, – это ли не выражение когерентизма в вопросе об истине?

И, во-вторых, что самое главное, мы можем спросить оксфордских философов, в какой именно теории истины ими сформулировано предложение, цитируемое выше: ‘Высказывание, что пропозиция истинна, если она соответствует фактам, не является метафизической истиной об отношении языка и реальности;

не является она и ложью (как предполагают те, кто правильно отвергает корреспондентную теорию истины)’? Ответ очевиден: Бейкер и Хакер сами пользуются корреспондентной теорией истины при выражении своих взглядов в формулируемых ими предложениях. Они повествуют нам о том, как на самом деле обстоят дела с истинностью высказываний. Высказывания их теории о грамматических трюизмах являются истинными тогда и только тогда, когда существуют такие факты, как грамматические трюизмы в качестве референтов данных высказываний.

Резюмируя претензии Патнема к релятивизму, Л.Б. Макеева пишет:

Тем самым, считает Патнэм, релятивист совершает ‘ментальное самоубийство’, поскольку он упускает из виду, что “предпосылкой самой мысли является существование некоторого вида объективной ‘правильности’” (здесь автор цитирует Патнема ‘Reason, Truth, and History’.

– В.Л.)2.

Скептическое решение проблемы следования правилу как проявление релятивизма, десубстанционализма и антиреализма в познании несостоятельно в виду того, что при последовательном рассуждении оно просто перестает быть мыслимым, оно прекращает мышление как таковое. Любая теория, чтобы претендовать на состоятельность, в основе своей должна содержать корреспондентное понимание истины. Любые высказывания, которые делает философ, Ibid. P. 126.

Макеева Л.Б. Философия Х. Патнема. М.: ИФРАН, 1996. С. 129.

должны произноситься с претензией на соответствие фактам. Любое эпистемологическое исследование должно заканчиваться онтологическим тезисом, т.е. показом того, как обстоят дела в той или иной предметной области, утверждением о том, что есть, что существует. Если скептическое решение, утверждающее десубстанциальность значения и релятивность истины, придерживается этих основ рациональной деятельности вообще, то при позиционировании своего тезиса как истинного оно вступает в противоречие с его содержанием, оно опровергает самое себя. Если же оно, будучи до конца последовательным, соглашается и со своей собственной релятивностью, то оно просто останавливает мышление, не допускает осуществление какой-либо рациональной теоретической деятельности вообще.

2.4. Критика идеи концептуальной схемы Кроме представленного выше, Х. Патнем выдвигает и другие аргументы против релятивизма. В частности, он критикует идею концептуальной схемы, представленную, прежде всего, в работах Т.

Куна1 и П. Фейрабенда2. В основе учения о концептуальных схемах лежит тезис о несоизмеримости различных культур, различных типов рациональной деятельности, различных логико-лингвистических структур. Из этого следует признание локального культурно исторического характера научного типа рациональности Запада, утверждение о существовании альтернативных мировоззрений и невозможности построения какой-либо иерархической лестницы, которая бы указывала на последовательное восхождение от низших форм рациональности к более высоким. Скорее, говорить следует об автономности, самодостаточности и несводимости друг к другу этих различных мировоззренческих проявлений. Л.Б. Макеева замечает:

…предложенная Патнэмом критика тезиса о несоизмеримости по духу очень близка к аргументам К. Поппера, выдвинутым им против релятивизма в статье ‘Миф концептуального каркаса’ (‘The Myth of the Framework’, 1976)3.

Кун Т. Структура научных революций. М.: Наука, 1977.

Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М.: Прогресс, 1986.

Макеева Л.Б. Философия Х. Патнема. М.: ИФРАН, 1996. С. 132.

И мы бы добавили, что эта критика похожа и на аргументы Д.

Дэвидсона, которые он представил в своей известной статье ‘Об идее концептуальной схемы’1.

Патнем, в духе аналитической традиции, сразу переводит разговор о несводимых друг к другу парадигмах рациональности и оценках истинности теорий в логико-лингвистическое русло и говорит, что тезис о несоизмеримости концептуальных схем утверждает то, что семантика отдельных языков является в корне различной. Однако в таком случае, считает Патнем, мы никогда не смогли бы найти возможности перевода с других языков на наш собственный, никогда не смогли бы дать какую либо интерпретацию выражениям чужого языка, а значит, у нас никогда бы не возникло самой идеи о существовании альтернативных языков и форм постижений мира, мы просто никогда не могли бы вообразить существование такого полионтологического мира (кстати, данный критический аргумент можно отнести не только к учениям Куна и Фейерабенда, но и к концепции радикальной неопределенности перевода Куайна). В ответ на это пропоненты теории концептуальных схем должны признать возможность каких-либо алгоритмов перевода, которые, конечно же, искажают первоначальный смысл языковых выражений, поскольку интерпретируют чуждый лингвистический материал в рамках своего концептуального каркаса, но тем не менее каким-то образом могут быть использованы нами для представления альтернативных парадигм. Однако, замечает Патнем, представить указание на искажение оригинального смысла можно только на основе идеи окончательно правильной, адекватной интерпретации, идеи, постулирование которой вступает в противоречие с изначальными тезисами теории концептуальных схем, согласно которым сама эта идея должна быть устранена в виду ее полной несостоятельности.

Критику подобного рода мы обнаруживаем и у Дэвидсона.

Американский философ защищает свой явно реалистский принцип доверия от обвинения, что он является ничем не обоснованной предпосылкой исследования, указанием на то, что именно этот же принцип лежит и в основании позиции концептуального релятивиста, со стороны которого высказываются обвинения подобного рода. Когда концептуальный релятивист говорит о различных схемах, каркасах, Davidson D. On the Very Idea of a Conceptual Scheme // Davidson D. Inquiers into Truth and Interpretation. Oxfprd: Clarendon Press, 1984. P. 183–198. Русский перевод:

Дэвидсон Д. Об идее концептуальной схемы // Дэвидсон Д. Истина и интерпретация. С.

258–277.

языковых играх, парадигмах, то мы вправе ему задать вопрос: разговор ведется о различных концептуальных схемах, но различных относительно чего? Ответ, с точки зрения Дэвидсона, очевиден:

относительно самой реальности. Представления о реальности и об адекватном воззрении на реальность лежат в основании релятивистской дифференциации. Если бы мы не допускали, что способны видеть вещи такими, какие они есть, мы никогда не смогли бы иметь представления о различных языках, ибо в основе этого представления находится убеждение, что одни и те же референты обозначаются разными языковыми выражениями. Если устранить предпосылку о единообразии референции, то исчезнет понимание различия между языками в виду того, что исчезнет основа для этого различия.

2.5. Контраргументы Мы привели важные аргументы, призванные показать логическую несостоятельность общей позиции антиреализма, одним из вариантов которой является скептическое решение проблемы следования правилу.

В данном пункте мы воспроизведем те соображения, которые либо обычно уже выступали, либо могли бы выступить в качестве контраргументов к данной критике. Естественно, мы попытаемся усомниться в состоятельности и этих контрмер.

2.5.1. Стиль Витгенштейна Многие интерпретаторы обращают внимание на особый афористичный стиль, в котором написаны ‘Философские исследования’.

Говорится о том, что автор избрал данную форму изложения неслучайно. Она призвана подчеркнуть, что в данном тексте Витгенштейн не стремится к созданию какой-либо новой теории, к формулировке каких-то общих положений относительно рассматриваемого предмета – значения языкового выражения. В подтверждение приводятся соответствующие пассажи ‘Философских исследований’, например §43:

Для большого числа случаев – хотя не для всех – в которых мы используем слово ‘значение’, его можно определить так: значение слова – это его употребление в языке1.

Витгенштейн Л. Указ. соч. С. 99.

Однако далеко не все равняющиеся на Витгенштейна были в восторге от подобных заявлений, понимая, что тем самым снижается концептуальная весомость его построений. В подобном ключе высказывается М. Даммит:

Я не мог бы отнестись с тем уважением к его работе, которое я имею, если бы я не рассматривал его аргументы и прозрения как основанные на истинности его убеждения1.

Витгенштейн хочет уйти от ответа на вопрос, следует ли нам расценивать его воззрение на значение языкового выражения как истинное, как соответствующее реальному функционированию языка.

Он говорит нам, что язык может работать то так, то иначе. П. Хорвич дает иную интерпретацию этому заявлению Витгенштейна, утверждая, что автор ‘Философских исследований’ не имел в виду то, что значение языкового выражения может быть представлено по-разному, а лишь то, что само слово ‘значение’ не всегда подразумевает семантику языка, но может использоваться и в других контекстах:

Витгенштейн иногда прочитывается как утверждающий, что его отчет о значении как употреблении не применяется ко всем словам. Но я думаю, что он, скорее, имеет в виду то, что этот отчет не покрывает всех смыслов слова ‘значение’ (например, ‘Я хотел [was meaning] послать вам счет’)2.

Очевидно, что таким образом Хорвич пытается вернуть витгенштейновскому тезису есть употребление’ ‘значение универсальную всеобщность. Не вызывает сомнений и ответ на вопрос, почему он стремится это сделать, ведь только так можно придать весомость тем концептуальным построениям, которые можно обнаружить в ‘Философских исследованиях’. Какова была бы ценность исследовательской позиции, если бы в ней утверждалось, что она не претендует на то, чтобы высказать суждение по поводу исследуемого предмета?

Соображение, высказанное в §43 ‘Философских исследований’, никак не согласуется с другими положениями, которые, собственно, и принесли славу учению позднего Витгенштейна. Центральный для темы следования правилу содержит утверждение именно § универсалистского характера:

Dummett M. The Logical Basis of Metaphisics. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1991. P. XI.

Horwich P. Meaning. Oxford: Oxford University Press, 1998. P. 225.

… ни один образ действий не мог бы определяться каким-то правилом… Если бы мы сохранили классический взгляд на функционирование языка, то пришли бы к парадоксальному утверждению, что ни одно конкретное употребление слова не могло бы определяться значением, содержащим в себе правило его употребления. ‘Ни одно’ – разве это выражение естественного языка не подразумевает применение квантора всеобщности в данной предикации: ¬xP(x), где х – употребление слова, P – быть определенным значением, содержащим в себе правило? То же можно сказать относительно высказывания из §16 сборника ‘Zettel’:

Ошибочно говорить, что есть что-то, что представляет собой значение… Должны ли мы сомневаться в том, что Витгенштейн имеет здесь намерение сказать что-то о значении языкового выражения в целом?

Противники придания ‘Философским исследованиям’ формы теории значения, конечно, продолжают стоять на своем, утверждая, что Витгенштейн не строит никаких теорий:

Попытка заставить Витгенштейна занять позицию конструктивизма, интуиционистской семантики, теорий условий утверждаемости – это совершеннейшее заблуждение. Это – ошибка, возникающая из жажды к стремительным обобщениям, глобальным сопоставлениям семантических теорий и крупномасштабным теоретическим построениям. Но Витгенштейн не строит таких теорий. Он не настаивает на том, что язык является монолитной структурой, которая пронизана условиями истинности или условиями утверждаемости, задающими значения предложениям и словам.

Язык не является исчислением правил ни в форме классический логики, ни в форме интуиционистской логики. Язык – это разношёрстные языковые игры, бесконечно вариативные формы человеческой деятельности, вплетенные в нашу жизнь на каждом уровне3.

Тем не менее и они сами, порой, оказываются не в силах удержаться от приписывания универсалистского статуса витгенштейновским положениям:

Его размышления о следовании правилу не только подрывают концепцию языка, распространенную в философии, теоретической лингвистике и Витгенштейн Л. Указ. соч. С. 163.

Wittgenstein L. Zettel. Oxford: Blackwell, 1967. P. 3.

Бейкер Г.П., Хакер П.М,С. Указ. соч. С. 89.

психологии, но также и приводят к новой, более глубокой концепции логической и математической необходимости, нежели любые концепции, когда-либо достигнутые философами1.

И такая двусмысленность в работе оксфордских витгенштейноведов не случайна, ибо не может быть никаких иных достижений в философии, кроме концептуальных достижений, никогда не будет работа философа представлять интереса для интеллектуального мира, если он не имеет претензии высказаться по обсуждаемому предмету в целом. Если воззрения Витгенштейна не касаются всего языка, не касаются сущности значения какого бы то ни было языкового выражения, если они иногда истинны, а иногда ложны, то ценности в них оказывается, в самом деле, не больше, нежели в разговорах за чашкой чая. Если же они все-таки претендуют на то, чтобы отдать отчет о формировании значения, о принципе функционирования языка в целом, если они расценивают классический августинианский образ языка как полностью не соответствующий реальным речевым практикам и вводят вместо него новое представление о том, как работает язык, то они подпадают под те критические антиреалистские аргументы, которые мы зафиксировали выше.

2.5.2. Прагматизм У. Джеймс формулирует два варианта ответа на критические замечания относительно того, что прагматизм эта (а онтоэпистемологическая позиция вполне вписывается в разряд скептических антиреалистских теорий, что подтверждает и сам Джеймс) логически несостоятелен.

Первый из его аргументов имеет явный алогический характер и в этом смысле является показательным для многих современных антиреалистских теорий, которые вообще не желают сразиться с соперником, что называется, на одном поле, одним оружием. Они не пытаются найти логически внятный ответ на предъявленные критические замечания, а говорят, скорее, о несостоятельности самого рационалистического дискурса. Вот как Джеймс формулирует сам аргумент и ответ на него:

Один мой корреспондент высказал данный упрек (в логической несостоятельности прагматизма. – В.Л.) следующим образом: “Когда, Там же. С. 55.

обращаясь, к своей аудитории, вы говорите: ‘Прагматизм есть истина обо всем, что касается истины’, – то слово ‘истина’ употребляется вами в двух различных значениях. По поводу первого ни у вас, ни у ваших читателей вопросов не возникает;

вы не предоставляете им свободу принять или отвергнуть эту ‘истину’, в зависимости от того, насколько хорошо она служит их целям. А вот вторая ‘истина’, которая должна была объяснять и включать в себя первую, как раз и предполагает, по-вашему, такую свободу.

Стало быть, пафос вашего суждения, по-видимому, находится не в ладах с его смыслом”.

Перед нами классический способ, которым всегда пытались опровергнуть разного рода скептицизм. ‘Чтобы выразить свою скептическую позицию, – говорят рационалисты, – вам никак не обойтись без догматизма. Выходит, вы всей своей жизнью противоречите собственным убеждениям’. Казалось бы, неспособность столь древнего аргумента хоть в малейшей степени поубавить в мире тотального скепсиса уже должна была породить сомнение и у самих рационалистов: мол, стоит ли думать, что подобные текущие возражения логического порядка в итоге могут оказаться фатальными для живых склонностей духа? А всякий скептицизм и есть живая духовная склонность – склонность к отказу от окончательного вывода1.

Джеймс выдвигает контраргумент, заявляя, что, несмотря на формулируемое затруднение, данное логическое рассуждение никогда не могло умертвить ‘живых склонностей духа’. Это характерный для антиреализма способ ухода от проблемы: как только нужен четкий логический ответ, тут же антиреалист прибегает к метафоре. Что это за ‘живые склонности духа’? Как только реалист пытается призвать к оппонента к строгости мысли, тот сразу же маскирует свою позицию каким-то подобием поэтического письма.

Однако далее Джеймс все же пытается сформурулировать и какой то более внятный рационалистический ответ на критику его позиции. Он берется утверждать, что тезис прагматизма не является противоречивым, что прагматистское понимание истины подтверждает сам выбор прагматиста именно этой позиции. Прагматист считает, что истина – это верование, находящееся в согласии с критерием удовлетворительности (и этот джеймсовский критерий, конечно же, подобен по своему содержанию критерию условий утверждаемости для истинности предложения в теории значения позднего Витгенштейна) относительно актуальных запросов нашей жизни. Вот и выбор самой Джеймс У. Прагматистский взгляд на истину и его неверные толкования // Джеймс. У. Воля к вере. М.: Республика, 1997. С. 350.


этой концепции истины также есть лишь верование, отвечающее нашим критериям удовлетворительности по поводу запросов нашей жизни.

Поэтому утверждение данной концепции якобы находится в полном согласии с ее содержанием:

…акт суждения прагматиста, в действительности далеко не противоречивый, точнейшим образом иллюстрирует то, о чем, собственно, он говорит. Каково же содержание его высказывания? В частности, речь в нем идет о том, что истина, взятая конкретно, является свойством ваших верований, а верования есть склонности, руководствующиеся критерием удовлетворительности. Идеи, с которыми связано чувство удовлетворения, изначально представляют собой гипотезы, эти гипотезы порождают или вызывают верования, которые как бы надстраиваются над ними.

Прагматистская идея истины и есть пример такого вызова. Принятие его обеспечит нам совершенное удовлетворение, полагает прагматист, потому он и становится на соответствующую позицию1.

Однако такое впечатление внутренней гармонии прагматизма обманчиво. Данное рассуждение Джеймса оказывается противоречивым сразу по двум позициям. С одной стороны, если мы признаем, что прагматистская концепция истины есть лишь верование, то мы, естественно, должны допустить возможность иных верований, основанных на иных критериях удовлетворительности, соответствующих иным жизненным запросам. Получается, что прагматист готов допустить и реалистское понимание истины в качестве одного из возможных, а значит, в самом своем утверждении допустить возможность его собственного отрицания. С другой стороны, – и этот аргумент должен выглядеть еще весомее – утверждение о том, что сама прагматистская концепция истины есть лишь верование, подтверждает претензии прагматизма на то, что вот сейчас ему как раз и удалось нам рассказать о том, как на самом деле обстоят дела. Дела обстоят так, что любая истина есть верование, и даже выбор самой прагматистской концепции тоже есть верование. Такое рассуждение Джеймса подтверждает то, что его понимание истины претендует на общезначимость и соответствует корреспондентной теории истины в своей основе. Джеймс нам поведал истину о том, как на самом деле обстоят дела с истиной. Его концепция пришла в соответствие с объективной реальностью.

Джеймс У. Прагматистский взгляд на истину и его неверные толкования. С. 351.

Наши суждения о логической несостоятельности теоретических положений родоначальника прагматистской традиции в Америке могут быть увенчаны замечанием Х. Патнема о деятельности последнего из великих американских прагматиков – Р. Рорти:

…я думаю, что, несмотря на все внешнее оформление, в рассуждениях Рорти сохраняется попытка сказать, что с точки зрения Божественного Видения его (Божественного Видения) не существует1.

2.5.3. Теория типов и понятие о метаязыке Наиболее внятными в логическом отношении способами оправдания антиреализма могут выглядеть концепция различения языка и метаязыка А. Тарского и определенное эпистемологическое следствие теории типов Б. Рассела (сама теория имеет исключительно формальный характер, и Рассел создавал ее, в первую очередь, для нужд философии математики, тем не менее ее использование в данном контексте представляется нам уместным).

С точки зрения концепции различения языка и метаязыка неправомерной окажется не позиция антиреализма, в которой утверждается, что истинность каких бы то ни было суждений релятивизируется относительно субъективных/интерсубъективных факторов познания (культурных, лингвистических, политических, психических, биологических и т.д.), а как раз обвинение этой позиции в противоречивости (по типу патнемовского). Считать высказывание ‘Все высказывания относительны’ самопротиворечивым можно только исходя из ошибочного смешения различных уровней языка. На деле, само это высказывание относится уже не к языку, который в данном случае предстает объектом, о котором что-то говорится, а к метаязыку, и поэтому никакой противоречивости в утверждении антиреалиста нет.

Его высказывание ‘все высказывания относительны’ вполне может быть абсолютным, и это не приводит нас к некоему мыслительному коллапсу, если только мы не забываем всякий раз проводить различия в уровнях языка, что, кстати говоря, для естественного языка Тарский считал Putnam H. Realism with a Human Face // Putnam H. Realism with a Human Face.

Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1992. P. 25. Цит. по русскому переводу: Патнем Х. Реализм с человеческим лицом // Аналитическая философия:

становление и развитие. М.: ДИК, 1998. С. 490.

Тарский А. Семантическая концепция истины и основания семантики // Аналитическая философия: становление и развитие (антология). М., 1998. С. 90–129.

практически неосуществимым, обращаясь для проведения данных различий к искусственным языкам.

Теория типов Рассела возникла как реакция на парадоксы теории множеств, используемой Фреге в своей логицистской программе обоснования математики. Как известно, в 1902 г. Рассел написал Фреге письмо, в котором указывал на логические затруднения, возникающие при отсутствии каких-либо ограничений на образование множеств (классов):

Вы утверждаете, что функция может быть неопределяемым элементом. Я тоже так считал, но теперь этот взгляд кажется мне сомнительным из-за следующего противоречия: Пусть w будет предикатом ‘быть предикатом, не приложимым к самому себе’. Приложим ли w к самому себе? Из любого ответа вытекает противоречие. Стало быть, мы должны заключить, что w не является предикатом. Также не существует класса (как целого) тех классов, которые, как целое, не являются членами самих себя. Отсюда я заключаю, что при определённых обстоятельствах определяемое множество не образует целого1.

Класс всех классов, не являющихся членами самих себя (такие классы часто именуют стандартными) оказывается противоречив в том смысле, что по отношению к нему мы с одинаковой претензией на истинность можем употребить два противоречащих друг другу суждения. Истинным является как суждение ‘Класс всех стандартных классов есть стандартный класс’, так и противоречащее ему ‘Класс всех стандартных классов есть нестандартный класс’ (под нестандартным классом понимается такой класс, который является членом самого себя). Если мы допустим, что класс всех стандартных классов стандартен, то он должен стать членом самого себя, ведь это класс, включающий в себя все возможные стандартные классы. Но в таком случае, мы приходим к выводу, что этот класс является нестандартным. Если мы допустим, что класс всех стандартных классов является нестандартным, то мы должны рассмотреть его в качестве члена себя самого. Но членами данного класса являются только стандартные классы, и потому мы приходим к выводу, что данный класс тоже является стандартным.

С подачи Рассела в более популярной формулировке данная проблема часто фиксируется в парадоксе под названием ‘Брадобрей’.

Брадобрей – некий деревенский цирюльник, в чьи обязанности входит Frege G. Philosophical and Mathematical Correspondence. Oxford: Basil Blackwell, 1980. P. 130–131.

брить только тех жителей деревни, которые не могут бриться сами.

Встает вопрос, может ли брадобрей брить себя самого? Если мы предполагаем, что может, то он попадает в класс тех людей, которые не могут бриться сами, и потому приходим к выводу, что данное действие в отношении себя он осуществить не в состоянии. Если мы предполагаем, что не может, то он становится членом той группы людей, в отношении которых он осуществляет свою деятельность, и потому мы приходим к выводу, что он может себя побрить.

Во избежание таких парадоксов, которые представляли собой существенную преграду на пути разработки программы логицизма в философии математики, Рассел и сформулировал так называемую теорию типов. Данная теория расценивала понятие класса классов как неудовлетворительное, указывала на необходимость дифференциации классов по типам и запрещала смешение классов разных типов между собой:

Общность классов в мире не может быть классом в том же самом смысле, в котором последние являются классами. Так мы должны различать иерархию классов. Мы будем начинать с классов, которые всецело составлены из индивидов, это будет первым типом классов. Затем мы перейдём к классам, членами которых являются классы первого типа: это будет второй тип. Затем мы перейдём к классам, членами которых являются классы второго типа;

это будет третий тип и т.д. Для класса одного типа никогда невозможно быть или не быть идентичным с классом другого типа1.

Тот факт, что Теория типов становится для Рассела универсальным методом решения парадоксов, не только обнаруженных им самим, но и известных с давних времён2, только подтверждает нашу гипотезу, что данная чисто формальная разработка может быть использована и при рассмотрении более широкого круга эпистемологических проблем. В самом деле, с помощью данной теории мы можем разрешить, например, античный парадокс лжеца, который в формулировке У. Куайна выглядит следующим образом:

Рассел Б. Философия логического атомизма. Томск: Водолей, 1999. С. 90.

Суровцев В.А. Автономия логики: источники, генезис и система философии раннего Витгенштейна. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2001. С. 58.

…критянин Эпименид говорит, что все критяне лгут;

следовательно, его высказывание должно, в случае истинности, быть ложным1.

Используя функциональную трактовку высказываний Фреге, мы можем сказать, что парадокс здесь возникает из-за подстановки функции на ее собственное аргументное место, т.е. в случае, когда F(x) преобразуется в F(F(x)). Если же мы, в соответствии с теорией типов, будет устанавливать запрет на подстановку подобного рода, то парадокс, который является следствием некорректной работы естественного языка, исчезнет. К самому высказыванию Эпименида ‘Все критяне лгут’ нельзя применять ту же самую истинностную оценку, которая используется по отношению к высказываниям критян, о которых идет речь в данном высказывании, ибо …истинностная оценка должна релятивизироваться относительно типа высказанных утверждений. Любое утверждение о высказываниях n-го типа само будет относиться к n+1 типу и не должно включаться в класс оцениваемых высказываний2.


С помощью теории типов мы также можем высказать и критику в адрес тех, кто пытается уличить эпистемологические воззрения антиреализма в противоречивости. Подобно тем выводам, которые мы сделали из концепции метаязыка Тарского, мы могли бы сказать, что данная критика основывается на смешении высказываний разных типов.

Высказывание ‘Все высказывания относительны’ попадает в тип более высокого порядка, нежели те высказывания, о которых в нем идет речь.

Видимость противоречия возникает из-за неоправданного смешения данных типов.

По отношению к представленным в данном пункте позициям мы бы хотели привести два контраргумента.

1. По сути, теория типов Рассела устанавливает запрет на универсалистский дискурс вообще. Нельзя говорить обо всем сразу, всегда следует помнить, что какое бы то ни было суждение может касаться только ограниченной предметной области. Следовательно, и истинностная оценка этого суждения также не может быть универсальной, она всегда должна релятивизироваться относительно того определенного круга предметов, который охватывается в суждении.

Куайн У.В.О. Заметки по теории референции // Куайн У.В.О. С точки зрения логики. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. С. 126.

Суровцев В.А. Указ. соч. С. 59.

Но как быть с самой формулировкой теории типов (этот же вопрос касается и концепции метаязыка)? Относится ли она сама только к определенному типу высказываний, охватывающих определенную, ограниченную предметную область, или все же представляет собой пример высказывания того самого универсального характера, запрет на которые она как раз и пытается установить? Формулируется ли сам принцип различения языка и метаязыка только еще в одном частном языке, по отношению к которому также возможна метапозиция или же здесь используется некий универсальный язык, охватывающий собой все возможные лингвистические события? Когда Рассел произносит:

“Общность классов в мире не может быть классом в том же самом смысле, в котором последние являются классами” (см. цитату выше), разве он не формулирует то свойство, посредством которого можно собрать в некую универсальную общность классов все возможные общности классов, а значит, и саму эту общность? Если это так, то сама формулировка теории типов представляет собой использование понятия класса всех классов, с которым она борется. Если это не так, то формулировка теории типов распространяется не на все возможные общности классов, а только на некоторые, допуская возможность существования иных общностей, находящихся в метапозиции по отношению к ней и руководствующихся иным, отличным от теории типов, принципом отношения между классами. Так описывает ли теория типов принцип отношения между классами в общем виде или нет?

2. Теория типов создается для того, чтобы избавиться от парадоксов.

Но в каких случаях возникают парадоксы? Когда Рассел, используя свой способ аргументации, описывает парадоксальность подстановки функции на место аргумента, он приводит пример с классом всех стандартных классов. Но нигде не говорится о парадоксальности класса всех нестандартных классов. Парадокс ‘Брадобрей’, так же, как и парадокс ‘Лжец’, и тот парадокс, о котором пишет Рассел в письме к Фреге – о предикате ‘быть предикатом, не приложимым к самому себе’, – возникают как аналоги парадокса класса всех стандартных классов. Но дело в том, что имеются случаи, когда подстановка функции на место аргумента и образование класса классов не приводят к парадоксу типа ‘Брадобрей’, т.е. к тому моменту в рассуждении, когда мы приходим к утверждению противоречащих суждений относительно обсуждаемого предмета. Так, например, в случае образования класса всех нестандартных классов мы не приходим к парадоксу, у нас не возникает ситуации, когда бы из предположения, что этот класс стандартен, следовало бы, что он не стандартен, и наоборот. Можно предположить, что сам класс всех нестандартных классов стандартен и что он не должен включать себя в качестве своего элемента, и отсюда не будет следовать, что он не стандартен. Мы можем предположить, что он является нестандартным, но отсюда не будет следовать того, что он стандартен, он просто будет включать себя в качестве собственного элемента, подтверждая свою нестандартность. Класс всех классов, и стандартных, и нестандартных, должен быть нестандартным по определению, ибо объединяет в себе все возможные классы. Но из его нестандартности не следует того, что он стандартен. Он также включает себя в качестве своего элемента, и это включение непротиворечиво, ибо в нем должны содержаться как стандартные, так и нестандартные классы. Если бы Брадобрей в деревне руководствовался директивой ‘брить только тех мужчин, которые могут бриться сами’, то здесь не возникало бы никакого противоречия, этот человек мог бы с успехом побрить и себя самого. Если бы критянин Эпименид высказал суждение ‘Все критяне говорят правду’, то здесь не возникло бы противоречия, ибо само его суждение подтверждало бы то содержание, которое представлено в суждении, а не противоречило ему. Если реалист произносит: ‘Все суждения должны высказываться с претензией на адекватное описание того, что есть’, то в этот момент он не противоречит себе, в отличие от антиреалиста, ибо само продуцирование этого суждения только подтверждает то содержание, которое в нем представлено, т.е. в момент произнесения этого суждения он сам претендует на адекватное описание того положения дел, о котором он говорит. На основании этих соображений Расселу можно было бы задать вопрос, почему он из частных случаев возникновения парадоксальности подстановки функции на место ее аргумента сделал общий вывод о недопустимости такой подстановки? Как быть с теми случаями, когда данная подстановка, по крайней мере, в расселовской системе аргументации, не приводит к парадоксам?1 Случай с позицией последовательного реализма именно таков.

2.6. Итоги Задача данного параграфа заключалась в демонстрации логической несостоятельности скептического решения проблемы следования правилу.

Этот вопрос волновал Ф. Рамсея. См.: Рамсей Ф. Основания математики // Рамсей Ф. Философские работы. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. С. 15–64.

Сначала мы показали, что данное скептическое решение является частным случаем релятивистского способа рассуждения. Затем мы продемонстрировали, что релятивистское рассуждение лежит в основе позиции антиреализма, которая распространена не только в поздней аналитической философии, но и представляет собой доминирующую парадигму современного философского мышления в целом. Далее мы привели аргументы, которые указывают на логическую несостоятельность антиреализма как теоретического построения. Чтобы обеспечить всестороннее рассмотрение данного вопроса, мы также воспроизвели и те способы рассуждения, которые могли бы выступить в качестве контраргументов по отношению к нашей критике. Тем не менее в процессе обсуждения этих контраргументов нам удалось выявить либо их совершенную неубедительность в одних случаях, либо недостаточную обоснованность в других.

§ 3. Эпистемологическая несостоятельность скептического решения Во второй главе нашей работы при обсуждении проблемы индивидуального языка мы уже упоминали о прозорливости позиции А.

Айера, сформулировавшего важный контраргумент по отношению к противникам индивидуального языка. Айер указал на то, что фиксация корректности употребления выражения в сообществе, что представители коммуникативной стратегии называли основанием формирования значения, все равно должна осуществляться в субъективном опыте индивида, и потому вопрос о критериях корректности по-прежнему повисает в воздухе. Ниже мы разовьем этот аргумент более подробно и представим его в качестве критического не только по отношению к коммуникативной трактовке формирования значения в соответствии с новым принципом функционирования языка, но и по отношению к индивидуалистической концепции, которая также, как мы уже установили, представляет собой рецидив скептического решения проблемы следования правилу.

В качестве результата проверки правильности употребления выражения в коммуникативном акте мы сталкиваемся с определенной альтернативой, ни один из членов которой не дает нам удовлетворительного объяснения корректности коммуникации. Либо мы должны признать, что реакция слушающего как раз и представляет собой объективный устойчивый факт мира, который мы способны зафиксировать в познании, либо мы утверждаем, что оценка реакции слушающего сама является результатом интерпретации говорящего.

Первый вариант мы должны отвергнуть сразу, ибо он не соответствует основному тезису концепции как ‘значение употребление’. Значение не есть объективный факт, который можно зафиксировать в познании. Если бы это было так, то для прояснения функционирования языка нам было бы достаточно условие истинностной теории значения в соответствии с которой выражение в качестве своего значения подразумевает некоторый факт, и если мы этот факт действительно обнаруживаем в мире, то мы признаем данное выражение истинным. Теория значения как употребления настаивает на том, что истинность выражения определяется не фактами мира, а его утверждаемостью в процессе совместной коммуникации.

Кстати говоря, позиция Крипке в данном случае все же не выглядит последовательной, ибо условия успешности употребления выражения в лингвистической практике, на которые американский логик призывает нас ориентироваться как на основание формирования значения, сами предстают в качестве некоего подобия объективных фактов. На это обращают внимание многие исследователи. Например, Х. Залабардо замечает:

…приписывание определенного значения выражению (по Крипке. – В.Л.) состоит в употреблении его теми способами, которые лингвистическое сообщество говорящего склонно рассматривать как корректные. Но в таком случае мы, как кажется, не находим никакого смысла в различении между суждениями о мире и суждениями о диспозициях говорящих, в которых мы нуждаемся, чтобы иметь адекватное понятие содержания1.

Тем самым подчеркивается, что в интерпретации Крипке диспозиции членов сообщества выглядят как последняя реальность, которой мы должны соответствовать. И в этом, как говорит Залабардо, смысл понятия значения или содержания высказывания. К. Райт ставит вопрос:

Могло ли вчера быть истинным относительно отдельного индивида, что он ассоциировал с предложением “Джонс подразумевает под ‘+’ сложение” тот вид условий утверждаемости, который описывает Крипке? Zalabardo J.L. Rules, Communities and Judgement // Critica Dec. 1989. 21 (63). P. 41.

Wright C. Kripke’s Account of the Argument Against Private Language // Journal of Philosophy. 1984. 81. P. 770.

И отвечает на него так, как следовало бы ответить в рамках крипкевской логики рассуждения, демонстрируя тем самым, что подобный ход мысли должен отрицать, исходя из своих оснований, те тезисы, которые выдвигает скептическое решение коммуникативного толка:

…не существует истин об условиях утверждаемости, которые кто-либо из нас в данный момент ассоциирует с частным предложением… То же можно было бы сказать и о другом виде скептического решения, который ориентируется не на ‘позицию сообщества’, а на индивидуалистическую речевую практику. Так, Бейкер и Хакер утверждают, что для следования правилу не нужно согласия, а достаточно лишь субъективной регулярности. Но как осуществляется фиксация регулярности? Тоже в субъективности, как и фиксация условий успешности употребления. В качестве чего она осуществляется? Тоже в качестве некоего объективного факта. Субъект фиксирует некое объективное устойчивое положение дел – регулярность употребления. Но в соответствии с изменением принципа функционирования языка мы должны запретить говорить о каких-либо объективных фактах, как условиях формирования значения. Однако условия успешности употребления или распознавание регулярности как раз подобны таким объективным фактам. Бейкер и Хакер также подпадают под данное критическое рассуждение, как и Крипке.

Нам остается признать, что реакция слушающего сама по себе представляет собой интерпретацию говорящего. Но тогда по отношению к этой интерпретации можно выдвинуть то же самое скептическое соображение, какое Витгенштейн высказывал по поводу следования правилу в целом.

Предположим, что я осваиваю значение выражения ‘How are you?’ в ситуации приветствия, когда встречаю на улице знакомого. Он в ответ на звуки, произнесенные мной, улыбается. Я интерпретирую его улыбку как критерий успешности своего коммуникативного действия, я убеждаюсь, что верно употребил сейчас данное выражение. Однако нетрудно видеть, что моя интерпретация сама подчиняется определенному правилу: я предполагаю, что обычно в ситуации приветствия, в ответ на выражение ‘How are you?’, слушающий улыбается, и его улыбка есть знак его расположенности ко мне. Но что если в рассматриваемом случае мой знакомый следовал не правилу Wright C. Kripke’s Account of the Argument Against Private Language. P. 770.

‘улыбка’, а, скажем, перефразируя С. Крипке, правилу ‘квулыбка’, которое заключалось в следующем: всегда выражай улыбкой знак расположенности к знакомым, но в случае если ты встретишь субъекта S, выражай улыбкой неприязнь, пренебрежение по отношению к данному человеку. Возможно, мой знакомый глубоко внутри затаил на меня обиду, воспринимает теперь идущие от меня знаки приветствия ‘How are you?’ как скрытую издевку и в ответ выказывает свое пренебрежение ‘дежурной улыбкой’. Будет ли тогда моя оценка успешности употребления выражения ‘How are you?’ в данном коммуникативном акте корректной? Очевидно, что у нас нет возможности представить однозначный ответ. Критерии успешности коммуникативного акта сами оказываются зависимыми от определенных правил, задающих интерпретацию этих критериев, правил, которые, в свою очередь, оказываются безосновными.

Высказанное критическое соображение ставит под сомнение эпистемологическую вразумительность скептического решения, которое, по мысли Крипке, было предложено Витгенштейном в ответ на сформулированную им проблему следования правилу. Замена условий истинности выражения условиями утверждаемости при прояснении его значения оказывается малоэффективной, ибо утверждаемость предполагает успешность применения выражения в коммуникативном акте. Критерии же такой успешности, по-прежнему, оказываются непроясненными.

И вновь то же самое можно было бы сказать и об индивидуалистической трактовке следования правилу. Как должна быть дана регулярность, если не в качестве объективного устойчивого факта?

Получается, что она сама распознается в особых интерпретативных актах, в основе которых также должна лежать регулярность для подтверждения регулярности первого типа и т.д. Критерии обнаружения регулярности также остаются без прояснения.

Приведенные выше рассуждения приводят нас к выводу, что скептическое решение проблемы следования правилу не только логически противоречиво в своих следствиях, но и, попросту, эпистемически невозможно. Непонятно, как на основании условий утверждаемости – неважно, в коммуникативной или же в индивидуалистической трактовке этого термина – можно сформировать не то что значение, а даже видимость, иллюзию значения, о которой говорят приверженцы скептического решения.

§ 4. Поиски прямого решения. Критика Скептическое решение проблемы следования правилу было признано нами полностью неудовлетворительным. Мы показали его логическую и эпистемологическую несостоятельность. Это означает, что мы должны отправиться на поиски иного решения проблемы, которое было бы свободно от зафиксированных выше противоречий.

Классификация Крипке указывает на то, что таковым могло бы стать только прямое решение, в соответствии с которым нам бы удалось найти адекватный ответ на скептическое сомнение, показать неправомерность утверждения скептика о радикальной дестабилизации значения и оправдать тот самый классический принцип функционирования языка, который подвергся критике в философии позднего Витгенштейна.

Несмотря на то, что в современной литературе по данной проблематике имеет место подавляющий приоритет различных вариаций скептического решения по сравнению с иными формами рассуждения, попытки дать прямое решение все же осуществлялись.

Другое дело, что и они тоже оказывались не безупречными.

Большинство из них можно охарактеризовать не как полностью неудовлетворительные, а, скорее, как недостаточно обоснованные.

Задача настоящего параграфа состоит в том, чтобы изложить основные тезисы данных позиций и представить критические аргументы по отношению к ним.

4.1. Генеративная грамматика Н. Хомского Широко известный лингвистический проект Н. Хомского создается как попытка решения все той же проблемы, которая лежит в основе и витгенштейновского рассмотрения следования правилу – может ли конечное существо обрести знание о бесконечном? Хомский дал положительный ответ на этот вопрос, и именно поэтому его воззрение можно расценить как пример прямого решения как данной общей эпистемологической проблемы, так и ее частного случая – проблемы следования правилу.

У самого Хомского проблема бесконечного принимает следующий вид: как конечное существо, обучавшееся языку только на определенном количестве частных примеров употребления языковых выражений, оказывается способным генерировать бесконечное число новых лингвистических последовательностей и понимать их? Объяснить это непросто, ведь:

По сравнению с числом предложений, которое ребенок может с легкостью построить и понять, число секунд в человеческой жизни до смешного мало1.

А. Джордж, комментируя наиболее важную для нашего исследования книгу Хомского ‘Knowledge of Language: Its Nature, Origin and Use’, обращает внимание на то, как именует автор данную проблему, что снова подтверждает коррелятивность постановки вопроса Хомским и интерпретаторами Витгенштейна:

…задача лингвистики состоит в том, чтобы предложить какой-то более приемлемый ответ на то, что в этой книге Хомский называет ‘Проблемой Платона’: как возможно, что мы знаем так много в столь малом опыте? Натуралистический ответ Хомского хорошо известен. Он предполагает существование врожденного, генетически наследственного знания о формальных грамматических структурах, проявляющихся во всех возможных естественных языках, использование которого дает способность человеку генерировать неограниченное число новых лингвистических последовательностей и однозначно интерпретировать их. Задача генеративной грамматики заключается в открытии этих фундаментальных структур и демонстрации того, как осуществляется их трансформация с глубинного на поверхностные уровни естественных языков.

Очевидно, что скепсис относительно следования правилу и утверждение о непреодолимых сложностях, связных с фиксацией значений языковых выражений, идет вразрез с мыслью Хомского, ставит под вопрос в том числе и его главную идею. Так, К. Райт пишет, что витгенштейновские пассажи о следовании правилу постоянно возникающий, явный дискомфорт …характеризуют относительно определенной концепции автономии правил, образа правила как пути, ведущего в бесконечность, прослеживающего собственный курс на практике совершенно независимо от какого-либо суждения об участниках. И непросто избежать нахождения этой концепции автономии в Хомский Н. Современные исследования по теории врожденных идей // Философия языка / Под ред. Дж. Р. Серла. М.: Едиториал УРСС, 2004. С. 169.

George A. Review of N. Chomsky’s Knowledge of Language: Its Nature, Origin and Use // Mind and Language. Summer 1987. Vol. 2, № 2. P. 156.



Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.