авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |

«ВВЕДЕНИЕ Ошибочно говорить, что есть что-то, что представляет собой ...»

-- [ Страница 9 ] --

образе языка и лингвистической компетенции, которые следуют из Центрального Проекта (речь идет о лингвистическом проекте Хомского. – В.Л.): в образе языка как вида синтактико-семантического механизма, бессознательное, по большей части, познание которого дает нам возможность вычислять то содержание, которое, независимо от нас и наперед каких-либо наших ответов, данный механизм дарует каждому составному предложению1.

Крипке в своей книге тоже не обошел стороной Хомского и после формулировки скептического парадокса относительно следования правилу заключил, что витгенштейновская мысль упраздняет идею генеративной грамматики.

Естественно, что рано или поздно Хомский не мог не отреагировать на бурные дискуссии о следовании правилу, развернувшиеся в аналитической философии после выхода в свет крипкевской книги. Он сделал это как в упомянутой выше работе, так и в ответах на комментарии к ней, появившиеся в конце 80-х гг.:

Я очень заинтересовался крипкевским утверждением, что, поскольку центральное понятие ‘познание языка’ является ‘зависимым от нашего понимания идеи ‘следования правилу’’ (Хомский в этом пассаже несколько раз цитирует Крипке. – В.Л.) и ‘если высказывания, приписывающие следование правилу, не соотносятся ни с фактами, ни с мыслями, наше поведение…’, то выработанная мной объясняющими исследовательская программа могла быть подорвана;

как замечает Крипке, генеративная грамматика ‘как кажется, дает объяснение того типа, который не мог бы позволить себе Витгенштейн’. В частности, ставится под сомнение каркас ‘индивидуальной психологии’, внутри которой эта программа развита, если принять витгенштейновское решение скептического парадокса (как его представляет Крипке), так как ‘если человек рассматривается в изоляции, то понятие правила, как направляющее человека, который адоптирует его, не может иметь субстантивного содержания’… Пытаясь отвести угрозу от своего проекта, Хомский выдвигает несколько аргументов. Причем, некоторые из них носят наступательный характер: это те, в которых он пытается указать на несостоятельность крипкевского хода мысли, в то время как другие являются аргументами Wright C. Wittgenstein's Rule-following Considerations and the Central Project of Theoretical Linguistics // Reflections on Chomsky. Oxford: Blackwell, 1989. P. 245.

Chomsky N. Replies to George’s and Bredy’s reviews of Knowledge of Language // Mind and Language. Sum 1987. 2. P. 189.

оборонительного плана, т.е. теми, в которых Хомский пытается оправдать свою позицию.

В частности, Хомский критикует Крипке за то, что последний считает критерием следования правилу согласие лингвистической практики агента речи с практиками, принятыми в сообществе. То есть мы судим, что Джонс следует правилу сложения тогда, когда его ответы на частные арифметические вопросы не отличаются от наших. Хомский возражает:

этот отчет очень далек от того, чтобы быть дескриптивно адекватным;

он просто не работает для стандартных случаев приписывания следования правилу1.

В противовес этому утверждается противоположная позиция. Хомский считает, что ситуация, в которой мы обычно желаем предписать следование правилу людям, настоять на следовании правилу, возникает тогда, когда их поведение отличается от нашего. Например, когда человек, изучающий английский, неверно воспроизводит форму прошедшего времени неправильного глагола, говоря ‘sleeped’ вместо ‘slept’.

Другой критический аргумент концентрируется уже не на общественном согласии, а на самом концепте общественного. Хомский утверждает, что позиция сообщества оказывается бессодержательной в силу непроясненности понятия сообщество, которое здесь должно играть центральную роль. Кто входит в сообщество? Тот, кто действует по тем же правилам? Но как это установить? Нужно смотреть на то, что он делает, как он употребляет язык, как он реагирует на мои употребления. Но где гарантия того, что я даю правильные интерпретации его реакций? В итоге следует вывод:

Понятие ‘сообщество’, фактически, требует прояснения, которое никогда не давалось… Обращение к этому понятию со стороны Витгенштейна, Тайлера, Бурге и многих других предполагает, что оно должно быть достаточно ясным, но это не так. … Вообще, все эти дискуссии, которые используют неанализируемое понятие сообщества при рассмотрении норм, конвенций, ‘злоупотреблений языка’ и т.д., должны быть серьезно пересмотрены. С моей точки зрения, сомнительно, что они могут быть Chomsky N. Replies to George’s and Bredy’s reviews of Knowledge of Language P. 227.

согласованы каким-либо релевантным образом с обсуждаемыми вопросами1.

Два указанных аргумента не могут нанести существенный урон позиции крипкевского скептика. Во-первых, в обсуждениях темы следования правилу и Витгенштейном, и его интерпретаторами рассматриваются не только случаи молчаливого согласия, но и, напротив, ситуации девиантного поведения, препятствующие осуществлению правилосообразной деятельности. Наиболее известный крипкевский пример говорит сам за себя: проблема следования возникает в тот момент, когда вычисляющий дает девиантный ответ ‘5’ на вопрос ‘68+57=?’ Естественно, что сообщество склонно к тому, чтобы расценить этот ответ как неправильный и предписать данному субъекту корректное следование правилу сложения. В противовес Хомскому, понятия согласия и несогласия у Витгенштейна и его интерпретаторов пребывают, скорее, в определенном диалектическом единстве. Дискуссия вокруг следования правилу не может сконцентрироваться лишь на одном из них, исключая другое.

На второй из указанных аргументов Витгенштейн или Крипке (заметим, что Хомский указывает на то, что он не обсуждает вопросы о соответствии крипкевской интерпретации реальному Витгенштейну и просто принимает крипкевское рассмотрение проблемы как корректное изложение и развитие витгенштейновских идей, поэтому различение позиций Витгенштейна и Крипке при обсуждении взглядов Хомского несущественно) могли бы ответить, что понятие сообщества и не нуждается в каком-либо строгом определении. Сообщество представляет собой своеобразную динамическую структуру. Оно определяется постепенно, в процессе лингвистических практик. Оно претерпевает различные трансформации за время своего существования. Поэтому указание на то, что Витгенштейн здесь опирается на какое-то нестрогое понятие, оказывается совершенно нерелевантным его образу мысли. Сообщество и не должно определяться строго, как и вообще все у позднего Витгенштейна.

Но главный аргумент Хомского состоит не в демонстрации несостоятельности позиции Витгенштейна, а, скорее, в попытке оправдания собственной теории. На крипкевский скептический вызов, заключающийся в том, что мы не способны обнаружить ни в сознании, ни в его материальном носителе – мозге, никакого факта, который мог бы выступить подтверждением того, что Джонс подразумевает под ‘+’ Ibid. P. 190.

плюс, а не квус, Хомский дает предельно натуралистический и научно оптимистичекий ответ. Какие-либо скептические воззрения производят сильное впечатление на нас в настоящий момент только потому, что наука еще недостаточно развита. При достижении надлежащего развития нейрофизиологии, которая является натуралистическим основанием психологии, мы, в конце концов, сможем фиксировать и на ментальном, и даже на физическом уровне, как функционирование глубинных грамматических структур языка, так и все их трансформационные проявления на поверхностных уровнях, включая значения выражений повседневного языка:

…он [Хомский] настаивает, что тот курс исследования, который был намечен, включающий рассмотрение ‘психологии, психологического эксперимента, мозговых повреждений, биохимии и так далее’ (здесь Джордж цитирует книгу Хомского ‘Knowledge of Language – Р. 238. – В.Л.), является единственным, который мог бы ‘привести к подтверждаемым теориям о том, следует ли Джонс’ известному правилу сложения… До тех пор, пока мы не осведомлены о данных ‘финального’ исследования человеческой природы, наши ответы будут оставаться рационально беспочвенными2.

В ответе на данный аргумент у нас еще раз появляется повод подчеркнуть радикализм крипкевского скепсиса. Крипке говорит, что даже если бы Бог заглянул в мое сознание или в мой мозг, то и в этом случае невозможно было бы обнаружить фактов значения. Конечное по своим ментальным и физиологическим (сознание) (мозг) характеристикам существо принципиально не способно созерцать такую бесконечную функцию, как сложение, которая должна являться значением знака ‘+’. Нет никаких мыслимых эпистемологических приемов, чтобы преодолеть эту пропасть между конечным и бесконечным.

Сколь бы различными по своим онтологическим установкам ни были программы Хомского и Фреге, – первый натуралист, второй, напротив, идеалист, платоник, – тем не менее в методологическом плане они оказываются подобными. Оба в своем доказательстве универсального содержания в познании движутся ‘от противного’. Они не предоставляют нам фактов фиксации универсального и не осуществляют ясного описания процесса этой фиксации, они, скорее, George A. Op. cit. P. 161.

Ibid. P. 162.

говорят о том, что если мы не будем допускать универсальное содержание в познании, то мы не сможем объяснить того, что с нами происходит, наш опыт. Фреге указывает на то, что если мы не будем признавать объективный универсальный характер мысли, то мы не объясним феномен науки. Не будет теоремы Пифагора как некоторого независимого от какого-либо субъекта стационарного содержания.

Останется только моя теорема Пифагора, твоя теорема Пифагора и т.д. Подобным образом и Хомский заявляет, что если мы не предположим существование врожденных универсальных языковых структур, то не сможем объяснить схватывание значений новых для лингвистического субъекта предложений.

Такой способ рассуждения был бы оправдан, если бы не одно, с первого взгляда, почти невероятное обстоятельство. Вдруг появится смельчак, который задаст вопрос: а что если науки как объективного универсального содержания, на самом деле, действительно нет? Что если у предложений – неважно, новых или хорошо знакомых старых – на самом деле, нет значений? Что если в процессе жизненных практик у нас только создается впечатление о наличии значений, иллюзия? И после постановки подобных вопросов становится понятным, что существование универсальных содержаний в познании было принято в рассуждение в качестве необоснованной предпосылки:

Самой поразительной вещью в рамках настоящего рассмотрения является то, что трудно быть более восприимчивым к Центральному Проекту (речь идет о лингвистическом проекте Хомского. – В.Л.), нежели к Скептическому Аргументу Крипке. Центральный Проект снабжен требованием глубинного объяснения нашей способности распознавать значения новых выражений. Скептический Аргумент настаивает, что нет такой способности, так как нечего распознавать. Поэтому требование глубинного объяснения неуместно;

и в той мере, в какой кандидаты на глубинные объяснения ссылаются на завуалированные структуры молчаливо познаваемых правил, они не отсылают ни к чему реальному2.

Очевидно, что в роли такого смельчака-скептика и выступил проинтерпретированный Крипке Витгенштейн. Более того, он не просто поставил данные скептические вопросы, но и предложил решение.

Витгенштейн объяснил, как можно понять наш опыт так, чтобы не Фреге Г. Логические исследования. Томск: Водолей, 1997. С. 37.

Wright C. Wittgenstein's Rule-following Considerations and the Central Project of Theoretical Linguistics // Reflections on Chomsky. Oxford: Blackwell, 1989. P. 245.

использовать при этом никаких представлений об объективных универсальных содержаниях.

Исходя из вышесказанного, нужно признать, что теория Хомского не в силах побороть скептическое рассуждение.

4.2. Реальность следования правилу Ф. Петита Ф. Петит в работе ‘The Reality of Rule-following’1 сделал еще одну, достаточно подробно обсуждавшуюся среди специалистов попытку дать прямое решение крипкевской проблеме, заявив:

Мы показали, во-первых, что факт того, что конечное число примеров иллюстрируется бесконечным числом правил, не означает, что он не может репрезентировать определенного правила для данного субъекта… Однако аргументация в защиту этого тезиса оказалась у Ф. Петита, прямо скажем, не блестящей, если ориентироваться, в первую очередь, на ясность изложения, и еще более странными выглядят выводы, которые он делает в итоге:

…предприятие следования правилу и все, что с ним связано, оказывается рискованным. Оно основывается на случайности того, что определенные ответы могут оказаться корректными с определенной степенью вероятности3.

…следование правилу не только рискованно, но, в определенном смысле, интерактивно. Оно требует того, чтобы следующий правилу субъект находился в позиции взаимодействия с другими носителями тенденции к действию… Очевидно, что вероятностность и интерактивность – это как раз те основные характеристики следования правилу, которые вытекают из скептического решения проблемы, прямое решение должно утверждать неограниченную стабильность следования, без отсылок к сообществу.

Petit P. The Reality of Rule-Following // Mind. January, Vol. XCIX, № 393. 1990. P. 1– 21.

Ibid. P. 13.

Petit P. The Reality of Rule-Following. P. 16.

Ibid. P. 17.

Могут ли подобные выводы позиционироваться как прямое решение?

Да, но только в том случае, если содержание термина ‘прямое решение’ будет изменено на прямо противоположное.

4.3. Прямое решение П. Хорвича Десятая глава монографии ‘Meaning’ П. Хорвича1 – одного из ведущих аналитиков, работающих в области теории значения в настоящий момент – так и называется: ‘Прямое решение скептического парадокса Крипке’. Квинтэссенция мысли Хорвича сосредоточена в следующем пассаже:

Так, Крипке утверждает, что мы имеем право сказать: “Джонс подразумевает под ‘плюс’ сложение”, всякий раз, когда мы имеем право утверждать, что его ответы более или менее созвучны с нашими – т.е. что его диспозиции к употреблению этого термина соответствуют нашим.

Другими словами, мы можем заключить, что Джонс подразумевает под ‘плюс’ сложение, исходя из нашей уверенности, что его базовое употребление этого термина точно такое же, как и наше. Таким образом, условия истинности ‘с точки зрения теории употребления’ для приписывания значения оправдываются – но ни в коей мере не устраняются – теми условиями утверждаемости, которые поддерживает Крипке2.

Здесь Хорвич говорит, что факты, относящиеся к условиям утверждаемости, сами по себе играют роль тех референтов, к которым отсылают условия истинности. Просто под истинными условиями здесь понимаются не факты природы или психические переживания субъекта, а факты корреляции субъектных диспозиций. Этот факт сам является фактом мира в некотором смысле, а потому может выступать основанием условий истинности суждения в привычной трактовке корреспондентной теории истины.

Хорвич демонстрирует линию аргументации, подобную Фреге и Хомскому. Он тоже движется ‘от противного’, но его аргумент мощнее, нежели аргументы Фреге и Хомского. Хорвич показывает, что на самом деле крипкевский Витгенштейн стоит на той же позиции, которую собирается отрицать. Он в качестве предпосылки использует то, что отрицает в выводе, когда проводит скептическое рассуждение, а именно корреспондентное отношение к факту. И у Витгенштейна уже больше нет скептических ресурсов, чтобы ответить на этот аргумент.

Horwich P. Meaning. Oxford: Oxford University Press, 1998.

Horwich P. P. 222–223.

Стоит заметить, что подобная аргументация уже была представлена нами в пункте ‘Эпистемологическая несостоятельность скептического решения’, где мы сделали такие же выводы, опираясь, в свою очередь, на идеи А. Айера. Нам представляется, что выводы эти, бесспорно, верны. И все же, несмотря на весомость данной позиции, мы не вправе называть ее прямым решением, ибо она, скорее, показывает несостоятельность скептического решения, но это приводит нас eo ipso к прямому ответу. Суждение, что не существует фактов, на основании которых можно расценить суждение как истинное или как ложное, абсурдно по своим следствиям, но данный вывод еще не открывает нам непосредственным образом эти факты. Прямое решение должно заключаться не в том, что мы показываем ущербность скептической позиции, а в том, мы обосновываем нашу способность при вычислении 68+57 подразумевать под ‘+’ плюс, т.е. следовать правилу сложения.

4.4. Прямое решение С. Блэкберна Оригинальную критику крипкевского скептицизма предлагает кембриджский философ – С. Блэкберн. Он призывает не спешить с признанием неудовлетворительности диспозиционного отчета о значении:

Замаскированный адепт дефект-правила зачастую мыслится как ничем не выдающий себя до тех пор, пока не возникнет случай дефектного применения. Но это ошибочно. Тот, кто действительно не понял функтор, заметен, и его отличие может быть обнаружено совершенно ‘отдельно от случаев применения’1.

В подтверждение этого тезиса Блэкберн приводит следующий пример. Допустим, бригадир дает задание каменщику выдерживать темп работы в течение дня в соответствии с планом ‘+2 кирпича в стене за 5 минут’. Однако если каменщик понимает функцию ‘+2’ как ‘+2 до и +4 после’, в отличие от стандартного понимания бригадира: ‘+2 до и +2 после’, то он может выказать свою необычную интерпретацию знака ‘+’ еще до того, в противовес Крипке, когда возникнет определяющий момент t (т.е. укладка сотого кирпича в стену), после которого стандартная и нестандратная интерпретации начнут расходиться. Например, каменщик может выразить возмущение таким планом сразу же, еще не приступая к работе, ибо класть по 4 кирпича за 5 минут – задание достаточно сложное. Он может потребовать Blackburn S. The Individual Strikes Back // Synthese. 1984. 58. P. 291.

повышения заработной платы, увеличения социальных льгот и т.д.

Бригадир, слушая его, почувствует здесь что-то неладное. Он знает, что план ‘+2 кирпича в стене за 5 минут’ вполне распространен и не вызывает возмущения у рабочих. Значит, либо этот каменщик необоснованно завышает свои требования и может быть уволен без риска для дела, так как за его работу с желанием возьмутся другие квалифицированные каменщики, либо он как-то нестандартно, не так, как другие, понимает саму директиву ‘клади 2 кирпича в стену за минут’. Он нестандартно интерпретирует функцию сложения, на которую указывает знак ‘+’. Исходя из этого Блэкберн заключает:

…я не думаю, что диспозиционный отчет не применим ни к одному из крипкевских возражений1.

Рассуждение Блэкберна в самом деле значимо и создает некоторую интригу в противостоянии скептика и диспозициониста. Крипке утверждал, что скептический аргумент применим по отношению к любой попытке диспозиционного обоснования стабильности значения.

Наши предрасположенности к употреблению знака исходя из прошлого опыта будут идентичны, если различие в правилах сможет обнаружиться только в какой-то момент в будущем. Пока не настал момент укладки 101-го кирпича в стену, ни каменщик, ни бригадир, говорит нам Крипке, не заметят разницы в своем понимании значения правила ‘+2’. И вот Блэкберн приводит внятный, вполне представимый в реальной практике пример, когда различие в понимании значения знака ‘+’ обнаруживается с самого начала коммуникации, задолго до того, как наступит тот критический момент, в котором стандартная и нестандартная интерпретации правила начнут расходиться. Отсюда кембриджский философ спешит сделать вывод, который претендует быть прямым решением проблемы следования правилу:

Так в самом ли деле истинно то, что мы располагаем правильным правилом для ‘+’? Мой ответ мог бы состоять в том, что мы действительно имеем диспозиции к такому суждению2.

Поскольку бригадир сразу видит разницу между своей интерпретацией ‘+’ и интерпретацией каменщика, постольку он отдает себе отчет в том, какому именно правилу следует он сам.

Ibid. P. 298.

Blackburn S. The Individual Strikes Back. P. 291.

Решение Блэкберна половинчато. Его оригинальность заключается в том, что он высказывает значимый критический аргумент по отношению к скептической позиции, заявляя, что Крипке не прав в своем утверждении, что скепсис всегда существует. Однако указание на сомнительность позиции Крипке еще не дает нам автоматически прямого решения. Законченное прямое решение должно состоять в утверждении нашей способности в любом возможном случае фиксировать значение выражения. Но блэкберновский пример показывает, что и прямое решение существует тоже не всегда. Иногда имеется прямое решение проблемы фиксации значения, иногда имеется скепсис. Например, мы можем представить, что в бригадира и каменщика играют дети. Каменщик складывает стену из игрушечных кубиков. Тогда задание бригадира ‘+2 кубика в стене за 5 минут’ может и не показаться каменщику-ребенку тяжелым даже в том случае, если он интерпретирует его как ‘+2 до 100 и +4 после’, поскольку укладка кубиков не требует приложения значительных физических сил, в отличие от укладки кирпичей. В таком случае каменщик-ребенок не выскажет своего возмущения и никак не выкажет своей нестандартной интерпретации правила ‘+2’.

Однако есть и еще более существенный контраргумент. Мы установили в качестве итога второй главы нашей работы, что проблема следования правилу заключается не в кросстемпоральной неразличенности двух понятий (правил) и даже не в одномоментной неразличенности двух понятий, а в том, что мы, в определенный момент, не способны зафиксировать содержание даже одного единственного понятия. Возможно, каменщик понимает правило ‘+2’ как ‘+2 до 100 и +4 после’ и поэтому выразит свое возмущение тем заданием, которое ему дает бригадир. Но мы можем спросить: понимает ли он правило ‘+2’ как ‘+2 до 100, +4 после 100 и +4 после 1000’ или как ‘+2 до 100, +4 после 100 и +8 после 1000’, если предположить, что каменщик никогда не актуализировал для себя этот вопрос, поскольку никогда ранее не получал столь масштабных заданий – выкладывание стены из 1000 кирпичей? Очевидно, что проблема возвращается вновь.

Даже демонстрируя специфическое поведение в своих диспозициях по поводу рубежа 100 кирпичей, каменщик все равно не понимает, что есть функция сложения (или квожения, если он использует ‘+’ нестандартно) во всем своем распространении. Этого не понимает и бригадир. И в этом смысле скептический аргумент оказывается неразрешимым для Блэкберна. Впечатление, что кембриджскому философу удалось найти уязвимое место в скептической аргументации возникает из-за того, что он сам переформулировал проблему так, чтобы она не выглядела слишком радикальной. Он обсуждает ситуацию, в которой рубеж специфической нестандартной интерпретации правила знаком и ожидаем для субъекта, и потому он может каким-то образом заявить об этой специфике своего понимания еще до начала деятельности. Но стоит нам сформулировать проблему более радикально, предположив, что дивергенция в следовании может обнаружиться только в неопределенном будущем, как скептик снова получит возможность настаивать на всеобщности своих сомнений.

4.5. Дифференциация естественного языка и языка математики Х. Патнема Когда Х. Патнем обсуждает скептический тезис Крипке1, он отдает себе отчет в том, что существует два возможных способа решения проблемы. Либо мы соглашаемся, что аргументация скептика неопровержима, либо мы должны принять точку зрения платонизма и утверждать возможность непосредственного схватывания значения в качестве некой универсальной сущности. Патнему претит любой из элементов данной альтернативы. Если согласиться со скептиком, то придется признать неустранимое иррациональное основание математического мышления, что разрушает идею строгого знания. Если признать правомерным платонизм, то не будет другого пути, кроме возвращения от здравого смысла и позитивно-научного мировоззрения к самым откровенным формам метафизики, от которой аналитическая философия всегда старалась держаться в стороне.

Патнем пытается проторить серединный путь, снять проблему, заявляя, что все дело в неправомерном смешении специфического формального языка математики и естественного языка. Те сложности, с которыми можно столкнуться при исследовании естественного языка, можно обойти стороной в области математики, если допустить, что математический язык функционирует совершенно особым образом, отличным от обыденного употребления языковых выражений:

Проблемы философии математики не являются точно такими же, как и проблемы метаэтики или проблемы неопределенности перевода, потому что Putnam H. On Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // Proceedings of Aristotelian Society. 1996. Supp. Vol. 70. P. 243–264.

способ, каким работают понятия, не является тем же самым в этих разных областях… Если оставить в стороне вопрос об иррациональном, паническом страхе многих аналитических философов перед платонизмом, который мы не разделяем, то следует, конечно, признать оригинальность и, возможно, продуктивность данного хода мысли. Главная проблема в недостаточной ясности указанной позиции. Дальше заявлений общего характера Патнем не идет, подробного исследования демаркации математического и естественного языков не проводит, что вынуждает нас сделать вывод о недостаточной разработанности данного решения проблемы2. Кроме того, даже предполагаемое снятие проблемы следования правилу для языка математики не устраняет ее значимости для естественного языка и для эпистемологии в целом.

4.6. Элиминация крипкевской проблемы К. Райтом К. Райт тоже пытается снять крипкевскую проблему через демонстрацию некорректности ее формулировки3. Крипке, как мы выяснили в первой главе работы, постоянно делает акцент на темпоральном различии. Его скепсис сосредоточивается на дистанцировании настоящего от прошлого. Скептик спрашивает: могу ли я в настоящем следовать тому же правилу употребления выражения, какому он следовал и в прошлом? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к своему прошлому опыту и попытаться отдать себе отчет, какому именно правилу я следовал. Для этого нужно установить факт в прошлом, который бы мне показал, какое именно значение я подразумевал под выражением. И вот крипкевская проблема заключалась в том, что такой факт обнаружить невозможно.

Райт утверждает, что на самом деле никакой кросстемпоральной корреляции употреблений не существует. Скорее, я сейчас, в настоящем, выношу решение о том, что подразумевал в прошлом. То есть в Putnam H. On Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics. P. 263–264.

Идею разграничения математического и естественного языков достаточно подробно развивает В.В. Целищев. См.: Целищев В.В. Философия математики. Новосибирск: Наука, 2002.

Ч. 1. Однако ответ на вопрос о том, как данная демаркация позволила бы разрешить проблему следования правилу хотя бы в области математики, по-прежнему остается открытым.

Wright C. Wittgenstein’s Rule-following Considerations and the Central Project of Theoretical Linguistics // Reflections on Chomsky. Edited by Alexander George. Oxford:

Blackwell, 1989. P. 233–264.

настоящий момент я не пассивно воспринимаю факты прошлого, а, напротив, сам устанавливаю их. Позицию Райта лаконично формулирует Д. Финкельштейн:

Крипкевский скептик призывает своего собеседника установить факт относительно его прошлой жизни, что его значением ‘плюс’ был плюс.

Скептик предполагает, что если его собеседник подразумевал что-либо определенное под ‘плюс’ в прошлом, то должны быть такие факты. Райт отвергает эту предпосылку. С его точки зрения, то, что кто-то подразумевал в прошлом, может учреждаться посредством суждений, которые он производит в настоящем. В соответствии с Райтом, когда я отвечаю скептику прямым образом – когда я делаю признание: “Я подразумевал под ‘плюс’ плюс” – я выражают вид ‘лучшего’ мнения, которое скорее задает, нежели отражает то, что является истинным;

я устанавливаю, что в прошлом я подразумевал под ‘плюс’ плюс1.

Это тонкое замечание Райта можно было бы расценить как решение проблемы следования правилу, если ее крипкевская формулировка была бы окончательной и наиболее адекватной. Однако во второй главе нашей работы мы установили, что это не так. На самом деле кросстемпоральность вообще не представляет собой существо проблемы. Дело не в кросстемпоральных неопределенностях, а в том, что мы оказываемся не способны на одномоментное схватывание правила. И в этом случае райтовское замечание не устраняет проблему, ибо можно поставить вопрос, что именно я устанавливаю сейчас, в настоящем, как факт прошлого, какое именно правило? Если я не способен зафиксировать содержание правила во всей полноте в настоящий момент, то я не могу отдать себе отчет в том, что я устанавливаю.

Примечательно, что уже в своей монографии о философии математики Витгенштейна, опубликованной ранее крипкевской книги, Райт2 обсуждает витгенштейновскую проблему таким образом, что появляется возможность ее более радикальной формулировки, нежели в тексте Крипке, чем мы собственно и воспользовались во второй главе нашей работы, когда уточняли крипкевскую формулировку проблемы.

Элиминируя эпстемическое затруднение в интерпртеации Крипке, Райт не разрешает проблему следования правилу, ибо она может быть Finkelstein D.H. Wittgenstein on Rules and Platonism // The New Wittgenstein. London:

Routledge, 2000. P. 59.

Wright C. Wittgenstein on the Foundations of Mathematics. Cambridge: Harvard University Press, 1980.

сформулирована на более фундаментальном уровне, что сам же шотландский философ и показал ранее.

4.7. Прямое решение Д. Макдауэлла Д. Макдауэлл утверждает, что в тексте § 201 ‘Философских исследований’ можно усмотреть прямое решение проблемы следования правилу:

Это похоже на план не ‘скептического решения’ ‘скептического парадокса’, запертого неразрешимым аргументом, как это прочитывает Крипке, а ‘прямого решения’: то есть тот, кто работает, обнаруживая неудачи в обосновании, приходит к парадоксу1.

Но когда в другом месте он проясняет свое понимание витгенштейновского хода мысли:

…позиция Витгенштейна состоит в том, что эта дилемма (Макдауэлл имеет в виду скептический парадокс. – В.Л.) кажется непреодолимой только на основе предположения, что понимание всегда является интерпретацией;

его цель состоит в том… чтобы убедить нас отвергнуть эту дилемму посредством отказа от той предпосылки, на которой она выстроена2, становится понятным, что этот питсбургский философ не имеет какой то особой, отличной от Крипке, интерпретации витгенштейновского пассажа. Прямое решение должно заключаться в отчетливом ответе скептику, в указании на факты значения, которые способны фиксировать будущие употребления, а не в отказе от поиска этих фактов. Конечно, Макдауэлл вправе употреблять термин ‘прямое решение’ как ему вздумается, но только необходимо делать оговорку, что понимает он его теперь уже совсем иначе, чем Крипке: как то, что в работе ‘Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке’ именуется как раз скептическим решением проблемы следования правилу.

Вообще рассуждение Макдауэлла напоминает ту дискуссию, которую мы обсуждали в третьей главе нашего исследования.

Справедливо ли Крипке назвал витгенштейновский ход мысли ‘скептическим решением’, был ли Витгенштейн скептиком? Тогда мы пришли к выводу, что большинство современных интерпретаторов, критикуя Крипке, на самом деле не высказывают каких-то радикально McDowell J. Meaning and Intentionality in Wittgenstein's Later Philosophy // Midwest Studies in Philosophy. Notre Dame: Notre Dame Press, 1992. P. 43.

McDowell J. Wittgenstein on Following a Rule // Synthese. 1984. 58. P. 272.

новых взглядов, их позиция похожа на крипкевское скептическое решение, они просто недовольны тем, как Крипке именовал этот ход мысли. Мы же со своей стороны, признавая, что вопрос о скептицизме является достаточно тонким, все же утверждали, что само именование еще ничего не изменяет в сути излагаемой позиции.

Витгенштейновскую концепцию значения можно называть скептической, можно не соглашаться с этим и выражать ее в других терминах, тем не менее ее содержание от этого не изменится. Не лучше ли тогда выбрать более простой путь и следовать терминологии Крипке?

4.8. Принцип простоты Последней крупной работой о проблеме следования правилу стала книга кембриджского философа – Мартина Куша1, в которой он подробно разбирает попытки ответов на скептическое сомнение относительно значений и правил употреблений языковых выражений.

Мы воспользуемся структурой изложения Куша и рассмотрим нижеследующие варианты ответов в той последовательности, в которой это делает кембриджский философ.

Одной из попыток дать какой-либо вразумительный ответ скептику является обращение к известному куайновскому принципу простоты.

Куайн являет собой пример своего рода ‘пессимистического прагматизма’, который, в отличие от взглядов У. Джеймса, готов был бы руководствоваться корреспондентными критериями истины, но в виду неразрешимости проблемы концептуальных каркасов вынужден обращаться к прагматистским установкам:

Мы можем совершенствовать свою концептуальную схему, свою философию шаг за шагом, продолжая при этом зависеть от нее как от опоры;

но мы не можем отделить себя от нее и объективно сравнить ее с неконцептуализированной реальностью. Поэтому я считаю бессмысленным исследовать абсолютную корректность концептуальной схемы как зеркала реальности. Нашим стандартом для оценки основных изменений концептуальной схемы должен быть не реалистический стандарт, стандарт соответствия с реальностью, а стандарт прагматический2.

Здесь и вступает в действие так называемый принцип простоты.

Если у нас нет реалистских критериев выбора истинной теории, если мы Kusch M. A Sceptical Guide to Mening and Rules. Cambridge: Acumen, 2006.

Куайн У.В.О. Тождество, остенсия и гипостазирование // Куайн У.В.О. С точки зрения логики. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. С. 78.

не можем сказать однозначно, какая из теорий соответствует фактам, то нам не остается ничего иного, как руководствоваться прагматическим критерием и выбирать в качестве истинной ту теорию, которая является наиболее простой и удобной в описании реальности.

Этот же способ рассуждения можно было бы попытаться применить и к скептической проблеме относительно следования правилу. Если мы не можем однозначно решить, что является значением знака ‘+’ – плюс или квус, то в соответствии с принципом простоты, мы выберем наиболее привычную, употребимую, недевиантную гипотезу. Мы договоримся считать, что знак ‘+’ обозначает плюс, сложение, а не какую-то экстравагантную, более сложную для понимания в реальной арифметической практике функцию.

Когда Куайн формулирует этот прагматический критерий истины, он не сомневается в том, что субъект познания имеет в распоряжении, по крайней мере, конкурирующие гипотезы, что он отдает себе отчет в их содержании, его проблема только в том, что он не может применить корреспондентную отсылку к фактам для проверки этих гипотез. Однако проблема следования правилу, в том виде, в каком мы ее сформулировали во второй главе нашей работы, представляет собой еще более сложную эпистемическую ситуацию. Мы показали, что дело даже не в том, что мы не можем выбрать между двумя гипотезами (подразумеванием плюса и подразумеванием квуса при употреблении знака ‘+’), основываясь на корреспондентном принципе, ибо у нас отсутствуют факты, с которыми мы могли бы соотнести наши предположения, а, скорее, в том, что мы не понимаем даже одной единственной гипотезы значения знака ‘+’ – плюса. Содержание функции сложения оказывается для нас недоступным во всей полноте, мы не понимаем, с чем собственно имеем дело. И в этой ситуации возникает законный вопрос: как мы могли бы использовать даже прагматический принцип простоты и выбрать менее проблематичную плюс-гипотезу, если мы не отдаем себе отчета в том, что собираемся выбрать? Принцип простоты в данном случае не работает, поскольку содержание конкурирующих гипотез не прояснено.

Впрочем, и в случае своей предполагаемой реализации куайновский принцип вряд ли бы мог претендовать на роль прямого решения проблемы следования правилу, несмотря на то, что даже сам Крипке обсуждает его в качестве предполагаемого ответа скептику1. Данный Крипке С. Указ. соч. С. 40–41.

прагматически ориентированный ход мысли с неизбежностью привел бы нас к эпистемологическому скептицизму, потому представлял бы, скорее, одну из разновидностей скептического решения.

4.9. Алгоритмические решения К. Пикока и Н. Теннанта Крипкевский скепсис относительно значения ‘+’ был основан на финитности вычислительных действий. Предполагалась ситуация, что вычисляющий никогда раньше не добирался до числа 57, после которого дает о себе знать расхождение функций плюса и квуса, поэтому относительно его прошлого опыта вычислений невозможно установить того факта, что он вычислял именно в соответствии с операцией сложения, а не квожения.

К. Пикок утверждает, что такой подход принципиально не верен. С его точки зрения, абсурдно говорить, что мы понимаем, что значит складывать до 57, а после – нет. Понимать сложение – это не значит выдавать правильный ответ на какой-то частный вопрос, скорее, это значит схватывать алгоритм, находить очевидным переход от одной формы к другой в общем виде. Понимать сложение – это значит находить очевидным, что если сумма C двух чисел m и k есть число n, то сумма m и следующего за k числа – k1 – будет следующим за n числом – n1:

Плюс есть такое понятие С, чтобы обладать которым, мыслящий должен находить переходы от формы mCk = n к mCk1 = n1 примитивно очевид ными… Пикок подчеркивает, что выполняя любое частное вычисление, мы уже переступаем его пределы, мы можем его осуществить только благодаря тому, что мыслим саму алгоритмическую форму перехода в общем виде.

Наиболее уязвимым в такой интерпретации оказывается выражение ‘в общем виде’. Крипкевский скептик ответит Пикоку, что смысл этого выражения мы все равно обретаем на основании частных примеров и потому не можем быть уверенными в стабильности нашей мысли для сколь угодно больших чисел. По сути скептик мог бы сказать, что сама замена конкретного числа, допустим числа 2, переменной m является некорректной. Именно в этот момент производится скачок от конечного к бесконечному, который не имеет обоснования. Когда Пикок утверждает, что мы мыслим алгоритмическими формами с Peacocke C. Content and Norms in a Natural World // Information, Semantics and Epistemology / Ed. by E. Villanueva. Oxford: Blackwell. P. 66.

переменными m и k, скептик ответит ему в номиналистическом духе, что это только видимость, ловушки языка, порождающие впечатление универсализации, на самом же деле мы под m и k продолжаем мыслить только конкретные числовые единства, с которыми мы имели дело в опыте. Раз так, то мыслимой оказывается ситуация, когда осуществляется переход от mCk = n к mCk1 = 5, при условии, что m и k в тот момент имеют содержание, которое превышает нашу настоящую интерпретацию этих переменных.

Н. Теннант1 выдвигает любопытный аргумент со стороны алгоритмического подхода. Он указывает на то, что для пятерки мы имеем в распоряжении только шесть возможных вариантов суммирования, а именно:

0 + 5 = 5, 1 + 4 = 5, 2 + 3 = 5, 3 + 2 = 5, 4 + 1 = 5, 5 + 0 = 5.

Поэтому для определения того, что вычисляющий не складывает, а сквадывает, нам не нужно схватывание функции сложения на всей бесконечной области определения, нам достаточно лишь мыслить конечное число вариантов суммирования, при которых значением функции оказывается пятерка, и если мы заметим, что данное значение появляется в седьмой раз, то мы с полной уверенностью сможем сказать, что, по крайней мере, точно не складываем, а, возможно, сквадываем.

Парируя этот аргумент, скептик может спросить, достаточно ли прояснено значение термина ‘вариант суммирования’? Может быть, под ‘вариант суммирования’ имеется в виду такое образование, в котором ни один из элементов не равен и не превышает 57? В таком случае, и для квожения будет верно, что для пятерки существует только шесть вариантов суммирования. Проблема сдвигается на уровень обсуждения значения термина ‘вариант суммирования’. Возможно, мы интерпретируем его только по отношению к числам до 57, если мы раньше никогда не продвигались в наших арифметических операциях далее.

Если детерминист возразит, что это правило – ‘для пятерки существует только шесть возможных вариантов суммирования’ – истинно для любых чисел натурального ряда, то скептик возразит уже известное: термин ‘любой’ оказывается непроясненным, ибо мы имели дело только с конечным количеством чисел.

Tennant N. The Taming of the Truth. Oxford: Crarendon Press, 1997.

4.10. Каузальная теория референции М. Куш открывает обсуждение каузальной теории референции следующими словами:

Было бы забавным, если бы каузальная теория референции преуспела там, где все другие ответы на скептический вызов потерпели неудачу… Почему это могло бы показаться забавным? Да потому что автором данной теории является он сам – Сол Крипке2 – тот, кто заострил скептическое сомнение относительно следования правилу и утверждал неоспоримость скептической позиции. Если бы удалось обратить Крипке против Крипке, мы, наверное, имели бы один из наиболее впечатляющих казусов в истории философии. Однако, как показывает нижеследующее рассмотрение, каузальная теория референции все же не может выступить надлежащим средством для решения проблемы следования пра-вилу.

Те аргументы, которые торопится привести в защиту крипкевского скепсиса М. Куш, особо не впечатляют:

Имя ‘Натти’ отсылает к хомяку моей дочери, ибо моя жена и я решили назвать его так. В ситуации первоначального именования мы состояли в перцептуальном контакте с этим хомяком. Мы были каузально аффектированы им. … Моя жена указывала на него и произносила слова:

‘Давайте назовем его Натти’. Я согласился. …...если бы это было все, то мы, в самом деле, могли бы иметь подходящую идею против скептика. Но, конечно, это не все. … Для первоначально именующего недостаточно быть аффектированным каузально;

он должен быть способен индивидуировать соответствующую причину, которую он первоначально именует, как одну вещь, а не другую. Например, в ситуации первоначального именования моя жена и я находились в перцептуальном контакте не с хомяком как целым, но только с его открытой частью (его мордочкой, когда он высовывал свою голову из своего маленького домика).

Означает ли это, что под ‘Натти’ мы реально подразумеваем мордочку хомяка нашей дочери. Очевидно, нет3.

Kusch M. Op. cit. P. 133.

Kripke S.A. Identity and Necessity // Identity and Individuation. New York: New York University Press, 1971. P. 135–164;

Idem. Naming and Necessity // Semantics of Natural Language / Ed. by D. Davidson, G. Harman. Reidel, Dordreht, 1972. P. 253–355;

Idem. Naming and Necessity. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1980.

Kusch M. Op. cit. P. 133–134.

Кембриджский философ хочет подчеркнуть, что в акте именования участвуют не только непосредственные перцептуальные данные, каузально обусловленные объектом восприятия, но и иные ментальные переживания субъекта, которые позволяют интерпретировать перцептуально данное. В настоящем случае они позволяют интерпретировать голову хомяка в качестве хомяка как такового, т.е.

осуществлять соответствующую категоризацию.

Однако данное замечание по отношению к каузальной теории референции выглядит весомым, скорее, со стороны куайновской критики идеи верификации и проблемы неопределенности перевода. Я могу концептуализировать перцептуально данное иначе, нежели мой собеседник, несмотря на то, что мы оказываемся аффектированы одним и тем же объектом. Отсюда возникает неопределенность. Но куайновская проблема, как мы уже указывали выше, отличается от проблемы следования правилу тем, что она может быть сформулирована лишь в ситуации интерсубъективной коммуникации, в то время как скепсис Витгенштейна –Крипке более радикален, он нацелен на субъективный уровень. Утверждается, что субъект познания сам для себя не в состоянии определить, что является значением употребляемых им языковых выражений. И вот по отношению к такой постановке проблемы те аргументы, которые приводит Куш, уже не способны побороть каузальную теорию. Я могу сомневаться, именует ли мой собеседник именно то, что именую я, используя слово языка, но я не могу сомневаться в том, что именую именно то, что именую. На уровне субъективности каузальная теория референции действительно выглядит способной дать скептику отпор.

Такое впечатление возникает потому, что Куш сосредоточил усилия на недостаточно сильном аргументе. По отношению к уровню субъективности более весомым выглядел бы гудменовский темпоральный аргумент. Когда я осуществляю процедуру первоначального именования, могу ли я быть уверен, что нарекаю именем ‘Натти’ хомяка, а не хомяка до времени t и морскую свинку после? В момент именования эти два значения были бы неразличимы.

Когда К. Макгинн пытается использовать каузальную теорию референции в качестве надлежащего ответа скептику,1 он рассуждает уже на основе этого более сильного аргумента. Скептику в ответ на каузальную теорию референции, считает Макгинн, не оставалось бы McGinn C. Wittgenstein on Meaning. Oxford: Blackwell, 1984.

ничего другого, как затянуть свою привычную песню: возможно, в момент своего первоначального употребления имя ‘Крипке’ отсылало не к Крипке, а к Крипнэму, где Крипнэм – это Сол Крипке до времени t и Хилари Патнем после. Что же на самом деле является значением имени ‘Крипке’ – Крипке или Крипнэм? Макгинн полагает, что каузальная теория способна ответить на такой скептический вызов. В ситуации первоначального именования Патнем, как поименованный, никакого участия не принимал. Имя отсылало к тому и только к тому индивиду, который выступал объектом, каузально определяющим наши перцептуальные данные в момент первоначального именования, и этим индивидом был Сол Крипке. Поэтому имя ‘Крипке’ не может означать Крипнэм.

Куш отвечает и на этот аргумент, и вот здесь его рассуждение уже с трудом может быть оспорено. Скептик мог бы поинтересоваться, что именующий подразумевает под словом ‘индивид’? Что если ‘индивид’ отсылает не к индивиду, а к квиндивиду, где квиндивид – это такая сущность, которая способна распределятся во времени между двумя людьми? В такой ситуации именующий в самом деле мог бы наречь именем ‘Крипке’ одного и только одного ‘индивида’, и все же это имя отсылало бы не к Крипке, а к Крипнэму.

Нам представляется, что по отношению к каузальной теории референции может быть высказан более общий контраргумент, нежели тот, который приводит Куш, ориентируясь на крипкевский стиль аргументации. Дело в том, как мы уже заметили это в п. 1.5.4 §1 второй главы нашей работы, что даже в предельно рафинированных случаях остенсивного определения именуемый объект все равно представляет собой специфическое абстрактное образование, в котором аккумулированы как директива к указыванию, так и интерпретация терминов, составляющих эту директиву. Прояснить же окончательно содержание такой абстракции оказывается невозможным для ограниченного познавательного аппарата, которым мы располагаем.

Отсюда и все частные аргументы, которые может выдумать скептик в лице Крипке или Куша.

Пенелопа Мэдди интерпретирует каузальную теорию с сугубо натуралистических позиций1. В ситуации первоначального именования по состоянию мозга мы можем определить, какое именно Maddy P. How Causal Theorist Follows a Rule // Midwest Studies in Philosophy. 1984.

№ 9. P. 457–477.

перцептуальное содержание имеет субъект, когда нарекает что-то именем. Поэтому в перспективе все проблемы значения имеют однозначное решение. Дело лишь в уровне развития научного знания.

Первый из контраргументов, которые приводит Куш по отношению к позиции Мэдди, возникает на основе проблемы сознание-тело – одной из краеугольных тем аналитической философии сознания и когнитивной науки. Этот аргумент прост. Куш утверждает, что Мэдди нигде не объясняет, каким образом нейрофизиологические состояния связаны с ментальными. На каком основании мы можем говорить о существовании четких каузальных связей между определенными активностями в сегментах мозга и ментальными состояниями подразумевания значения?

Однако натуралистическая интерпретация значения Мэдди может быть раскритикована и без обращения к проблеме сознание-тело. Даже если допустить наличие четких связей между нейронным и ментальным уровнями, то по критерию Мэдди мы могли устранить неопределенность значения только на интерсубъективном уровне.

Фиксируя возбуждение нейронов, мы определили бы ‘от третьего лица’, что именно сейчас имеет в виду агент речи. С помощью этого критерия разрешалось бы куайновское затруднение с неопределенностью перевода. Но проблема следования правилу более радикальна и распространяется на субъективный уровень познания. Если момент t, после которого должны расходиться такие значения имени ‘Крипке’, как Крипке и Крипнэм, относится к настолько далекому будущему, что сознание индивида не способно различить его в настоящем, то и никакого нейрофизиологического факта, который был бы отражением ментального состояния, мы также не сможем обнаружить при самом скрупулезном исследовании мозга.

Куш приводит этот второй контраргумент, обращаясь к крипкевскому примеру с предложением “Джонс подразумевает под ‘+’ плюс” и замечая при этом, что если редукция ментального к нейрофизиологическому уровню существует, то она должна касаться не только ситуации со значениями собственных имен, но и всей сферы познания. Допуская теперь, что различие между сложением и квожением устанавливается только для больших чисел, мы должны признать, что “Джонс подразумевает под ‘+’ сложение” с позиции нейрофизиологии означало бы, что если бы мозг Джонса был столь огромен, чтобы вычислять большие числа, то можно было бы зафиксировать возбуждение соответствующего предполагаемого сегмента нейронов. Куш указывает на то, что рассуждая подобным образом, мы попадаем в круг: возбуждение сегмента нейронов должно явиться основой для утверждения, что Джонс подразумевает сложение, но оно, напротив, оказывается предполагаемым следствием из необоснованной предпосылки, что Джонс подразумевает сложение.


Данное рассуждение похоже на некоторые элементы крипкевской критики диспозиционной теории значения, а именно на аргумент, изложенный нами в п. 7.3 §7 первой главы.

Этот же контраргумент по отношению к натуралистической интерпретации каузальной теории можно сформулировать еще проще, по аналогии с неопределенностью значений Крипке и Крипнэм для термина ‘Крипке’ и без обращения к проблеме круга в рассуждении.

Если различия между плюсом и квусом обнаруживаются только в области больших чисел и если наше сознание, основу которого составляют нейрофизиологические процессы головного мозга, не способно осуществлять арифметические операции с большими числами, то очевидно, что и никакого нейрофизиологического факта, который бы показал различие в значениях, нам зафиксировать не удастся.

4.11. Семантический реализм Д. Каца Попытке дать прямое решение проблемы следования правилу с позиции семантического реализма, которая отражена в работах лингвиста из Массачусетского технологического института – Джерольда Каца,1 мы симпатизируем в наибольшей степени. Термин ‘реализм’ Кац употребляет в его классическом средневековом значении, противопоставляя его ‘номинализму’, то есть по сути речь идет о математическом реализме абстрактных объектов или, попросту говоря, о платонизме:

Платонизм не был модной позицией в последние двадцать лет, поэтому защитников платонизма против атаки скептика было мало. Из этих текстов книга Джэрольда Каца 1990 года Metaphisics of Meaning, без сомнения, самая важная. Обсуждение Кацом скептического сомнения есть часть обширной атаки в данной книге на натурализм в аналитической философии двадцатого столетия и крупномасштабная попытка реабилитировать платонизм в лингвистической теории2.

Katz J.J. Language and Other

Abstract

Objects. Oxford: Blckwell, 1981;

Idem. The Metaphysics of Meaning. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1990.

Kusch M. Op. cit. P. 137.

Кац утверждает различие между грамматическими принципами, приводящими в соответствие выражение и значение в случае буквального употребления и прагматическими принципами, задающими данное соответствие в случае небуквального употребления. При этом американский лингвист не отрицает возможность постановки скептической проблемы на прагматическом или психологическом уровне. Что именно я сейчас подразумеваю под словом ‘table’? Конечно же, мои употребления этого слова могут оказаться девиантными. Более того, можно согласиться и с тем, что в моем употреблении имеет место неопределенность того, что именно я подразумеваю в силу конечности моего психологического опыта. Однако, считает Кац, существует также независимый грамматический факт английского языка, что слово ‘table’ имеет в качестве значения стол.

Весь вопрос в этом: существуют ли независимые грамматические факты, которые устанавливают связь слова с тем или иным понятием, которому дается явное логическое определение? Витгенштейн будет утверждать, что не существует таких незыблемых грамматических фактов. Грамматические факты вырастают из конкретных конечных языковых игр, и потому грамматический аспект языка сводим к прагматическому. Такие факты эпистемически невозможны, ибо не существует понятий и правил как универсалий, с которыми можно было бы соотносить выражения. Мы имеем лишь иллюзию грамматических фактов, поддерживаемую той или иной языковой игрой.

В §1 второй главы работы мы уже подробно рассмотрели вопрос, почему крипкевский Витгенштейн отрицает возможность схватывания универсалий. Ведущим контраргументом по отношению к теории Фреге, как главному проявлению платонизма в аналитической традиции, Крипке считает тот, в соответствии с которым утверждается скептическая проблема на уровне размещения универсалии в сознании субъекта. Даже если предположить вслед за Фреге существование объективных смыслов-универсалий, которые могли бы задавать референты слов для бесконечных случаев употреблений, то все равно остается вопрос, как конечное сознание оказывается обладателем этих смыслов? Необходимо признать, что в силу ограниченности своего познавательного аппарата субъект схватывает лишь часть бесконечного смысла. Но здесь тут же возникает скептик с вопросом: можем ли мы в таком случае сказать определенно, частью какого именно смысла владеет субъект? Возможно, что различия в универсалиях могут обнаружиться только в тех их частях, которые в данный момент опыта познания не доступны субъекту. Как конечное может вместить в себя бесконечное? Вопрос повторяется вновь и вновь.

Кац дает оригинальный ответ на указанное возражение. Он, в отличие от Фреге, утверждает, что смыслы тоже конечны, и потому у субъекта не может возникнуть проблем с тем, чтобы разместить их в своем сознании:

Прожективистский аргумент крипкевского скептика не будет работать… Интенсионалистский платонизм вводит новый элемент. В дополнение к бесконечным распространениям, подобным (58, 67, 125), (2, 2, 4)… и открытым распространениям, подобным столам, существуют также их конечные интенсии, т.е. смыслы… Американский лингвист имеет в виду, например, форму: m есть число, следующее за n, в отличие от бесконечного ряда: 2 есть число, следующее за 1, 3, есть число, следующее за 2 и т.д. Сама эта форма - m есть число, следующее за n – конечна и вполне вразумительна для познающего. Она не содержит бесконечный ряд конкретных референтов, которые подпадают под нее, а скорее, ‘подготавливает’ (в терминологии Каца) этот референциальный ряд.

По мнению Куша, данный аргумент не в состоянии нас убедить.

Скептик не замедлит спросить: что именно подготавливает данная форма? На какое распространение, на какой референциальный ряд она указывает? Какую директиву к бесконечным случаям употребления терминов ‘m’ и ‘n’ содержит форма: m есть число, следующее за n?

Данное замечание профессора Куша, конечно же, находится в русле логики скептической аргументации, которая демонстрирует свою весомость и убедительность на протяжении всего нашего исследования.

И тем не менее оно все же не столь безапелляционно, как кажется. В заключительной главе нашей работы мы еще раз обратим на него внимание, когда представим собственный вариант решения проблемы следования правилу.

Katz J.J. The Metaphysics of Meaning. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1990. P. 173.

Глава пятая НОВОЕ РЕШЕНИЕ § 1. Сохранение актуальности поисков решения проблемы Последняя глава нашей работы будет посвящена еще одному варианту решения проблемы следования правилу, который мы намерены сформулировать сами. Однако прежде чем сделать это, будет уместным подвести общий итог проделанной работы, еще раз выделив ключевые моменты и подчеркнув логику развития исследования.

В первой главе был задан историко-философский контекст обсуждения проблемы. Указаны источники, названы имена наиболее известных интерпретаторов. Показано, сколь полемичной является ситуация вокруг интерпретаций витгенштейновского наследия среди современных философов-аналитиков. Проанализирован сам концепт правила и причины его введения Витгенштейном в семантические исследования. Выяснено, почему скептический тезис относительно следования правилу называется парадоксом. Поставлен вопрос об оригинальности витгенштейновской формулировки проблемы по сравнению с известными скептическими проектами в истории философии, в частности, со скептицизмом Д. Юма. Более подробно представлена одна из наиболее известных интерпретаций ‘Философских исследований’ – работа американского логика С. Крипке.

Зафиксированы скептические аргументы Крипке и его ответы на возможные возражения.

Вторая глава была нацелена на окончательную формулировку проблемы следования правилу. Мы настояли на том, что именно крипкевская интерпретация достойна того, чтобы лечь в основу рассмотрения данной проблемы. Тем не менее и в тексте Крипке нами были зафиксированы весьма существенные неточности и неопределенности в изложении проблемной ситуации, которые подвигли нас к дальнейшим исследованиям. Мы уточнили крипкевские аргументы и представили их в соответствующей иерархии, показав, какие из них являются важнейшими, а какие второстепенными. Развивая данную аргументацию, мы представили более развернутую критику известных семантических проектов со стороны скептического тезиса о следовании правилу употребления языкового выражения. Очень подробно была рассмотрена дискуссия об индивидуальном языке, представленная в самых современных исследованиях философов аналитиков. Нами было показано (в отличие от большинства имеющихся интерпретаций), что несмотря на важность данной полемики для философии языка в целом, обсуждение возможности/невозможности индивидуального языка, по сути, никак не влияет на рассмотрение проблемы следования правилу. В итоге нами была представлена окончательная и, по нашему мнению, наиболее точная формулировка проблемы. Она заключалась в следующем.

Значение языкового выражения должно содержать в себе правило его употребления. Правило должно представлять собой специфическое абстрактное образование, универсальную директиву, которая бы задавала диспозицию к употреблению выражения для неограниченных случаев актуальной лингвистической практики. Познавательные ресурсы агентов речи не позволяют им схватывать универсальное содержание правила целиком, скорее, они формируют представление о правиле употребления постепенно, индуктивно, на основании частных лингвистических действий. Если правило употребления языкового выражения является сердцевиной его значения и если агенту речи доподлинно неизвестно это правило, то приходится сделать вывод о том, что он не знает значения слов, которые использует в своей речи.


Слова не имеют значений. Если, в свою очередь, любое знание фокусируется в языке, а слова не имеют значений, то никаких знаний нет, мы не знаем ничего. Очевидно, что такой скептический тезис невозможно оставить без внимания, он представляет собой проблему.

Во избежание глобального эпистемического коллапса необходимо искать выход из создавшейся ситуации.

В третьей главе на основании крипкевской интерпретации мы сформулировали два возможных варианта решения проблемы. Прямым решением было бы то, в котором удалось бы продемонстрировать ошибочность скептического рассуждения и указать на имеющиеся факты значения. Скептическое решение должно было бы признать правоту скептика, но вместе с тем указать на непродуктивность и бессмысленность самого поиска фактов значения. Далее мы подробно изложили крипкевское скептическое решение проблемы следования правилу, в соответствии с которым критерием осмысленности выражений являются не устойчивые экстралингвистические факты в качестве значений, а условия утверждаемости, способы использования этих выражений в актуальных практиках лингвистического сообщества.

В этих лингвистических практиках употребления генерируются не значения, а, скорее, лишь впечатления о значениях, иллюзии значений, которых, тем не менее, оказывается вполне достаточно для успешного функционирования языка. Затем мы провели подробный анализ других интерпретаций, в том числе тех, которые были критически настроены по отношению к Крипке, и показали, что расхождения между интерпретаторами являются лишь формальными, терминологическими, но по сути их позиции схожи. Даже те, кто не соглашался со скептическим решением Крипке и критиковал его, на самом деле предлагали взамен только определенные вариации этого же решения.

Таким образом, крипкевская интерпретация Витгенштейна была признана нами корректной. Мы зафиксировали, что и сам Витгенштейн, и Крипке, и подавляющее большинство современных интерпретаторов витгенштейновского наследия позиционируют в качестве выхода из скептического затруднения относительно следования правилу то, что можно было бы обозначить как скептическое решение. В конце третьей главы мы поместили скептическое решение в историко-философский контекст, показав, что ход мысли позднего Витгенштейна не был маргинальным по отношению к магистральному развитию аналитической философии. Напротив, мы увидели, что скептические тенденции в эпистемологии, философии языка и философии сознания являются наиболее распространенными и пронизывают всю аналитическую традицию со середины ХХ в. по настоящий момент.

Признание правоты крипкевской интерпретации Витгенштейна и помещение текста Крипке в основание нашей работы не означало молчаливого согласия с его позицией. Главный пафос нашего исследования состоял в том, чтобы критически отнестись и к позднему Витгенштейну, и к Крипке и к другим известным интерпретаторам, адаптирующим новую витгенштейновскую концепцию значения.

Четвертая глава была посвящена демонстрации несостоятельности скептического решения проблемы следования правилу. Было показано, что данное решение имеет в качестве следствий непреодолимые трудности логического и эпистемологического характера, которые заводят в тупик какую-либо теоретическую работу, какое-либо рассуждение в принципе. Пользуясь ресурсами самой аналитической традиции и опираясь на критику скептических и релятивистских способов рассуждений, выраженную в работах Х. Патнема и Д.

Дэвидсона, мы указали на логическую противоречивость и эпистемологическую несостоятельность скептического решения. Мы рассмотрели возможные контраргументы по отношению к нашей позиции и признали их ошибочность. Все это заставило нас обратиться к иному лагерю мыслителей – тех, кто пытался дать прямое решение проблемы следования правилу. Нами были критически проанализированы имеющиеся на сегодняшний попытки прямого решения. Они признаны либо содержательно неясными, так что сложно было вынести вердикт относительно их продуктивности, либо полностью неудовлетворительными, либо недостаточными по силе своих аргументов. Признавая необходимость поиска прямого решения как единственно последовательного, избегающего того эпистемического коллапса, в который с неизбежностью попадает скептическое решение, и вместе с тем убеждаясь в отсутствии приемлемых вариантов прямого ответа скептику, мы должны констатировать актуальность дальнейших исследований по данной проблеме. В пятой, последней главе нашей работы мы попытаемся сформулировать еще один вариант нескептического решения проблемы. Мы назовем это решение умеренным, утверждая, что в самом деле можно дать прямой ответ скептику по крайней мере в той частной проблемной ситуации, которую изложил в своей работе Крипке.

§2. Умеренное решение 2.1. Квантор всеобщности и математическая индукция Во второй главе нашей работы мы выяснили, что вся сумма скептической аргументации может быть сведена к одному, наиболее фундаментальному эпистемологическому тезису: мы не имеем однозначной интерпретации значений терминов, ибо их употребление было конечным, что не позволяло зафиксировать значение как некую абстрактную сущность во всей всеобщности ее содержания. В отношении того примера неопределенности значения знака ‘+’, который представил Крипке, обращаясь к языку математики, можно сказать, что основная проблема сосредоточивается вокруг квантора всеобщности.

Мы говорим: для всяких (любых) натуральных чисел а и b операция сложения такова, что она будет задавать движение по числовой прямой от точки a в правую сторону на b шагов c частотой шага 1.

Употребление квантора всеобщности здесь является, по логике скептического рассуждения, принципиально неясным: в виду ограниченности познавательного опыта конечного существа, невозможно, чтобы оно продуцировало необходимые суждения о бесконечном.

Однако в математике мы сталкиваемся, по крайней мере, с одним достойным внимания примером продуцирования суждений о бесконечном, истинность которых не подвергается сомнению. Это те суждения, которые являются результатом так называемой математической индукции. Операция математической индукции тем более поразительна, что она по сути является разновидностью общей формы индуктивного умозаключения, по отношению к которой скептик и выстраивает критическую аргументацию. И тем не менее, несмотря на то, что индуктивное умозаключение относительно, скажем, цвета яблок, когда мы их вынимаем из ящика, оказывается недостоверным, будучи распространенным на натуральный ряд чисел, оказывается неограниченно истинным.

Например, применяя метод математической индукции, мы можем утверждать, что выражения 12+22+32+…+n2 и n(n+1)(2n+1)/6 равны при любых значениях n. Во-первых, показывается, что данное равенство выполняется при n = 1. Во-вторых, предполагается, что данное равенство выполняется при n = k, и доказывается, что оно будет выполняться для n = k+1. Этот шаг нужен для того, чтобы обосновать, что при продвижении по числовому ряду вправо на единицу (неважно, с какого места), данное равенство будет сохраняться. И наконец, последний шаг представляет собой введение суждения с квантором всеобщности: при соблюдении вышеуказанных условий мы утверждаем, что данные выражения будут равны при любых значениях n. Почему мы можем быть уверены в любом n? Потому что на место k может быть подставлена 1. При этом равенство данных выражений уже доказано как для 1, так и для перехода к k+1, т.е. для 2. Двигаясь по числовому ряду, мы можем последовательно подставлять на место k 2, 3, 4 и т.д. и всегда быть уверены в том, что для следующего за k числа равенство выражений сохранится. Так мы с полной определенностью продуцируем суждение о каком угодно большом n, для которого данное равенство всегда будет выполняться.

Все это говорит о том, что специфика построения натурального ряда, заданная аксиомами Пеано, такова, что она, в самом деле, допускает достоверные суждения с квантором всеобщности. Значимость такого вывода для эпистемологии трудно переоценить: арифметика, действительно, оказывается той специфической областью познания, где конечное по своим познавательным возможностям существо оказывается способным продуцировать суждения о бесконечном.

Если суждения с квантором всеобщности применимы к натуральному ряду чисел в случае операции математической индукции, то почему эта возможность должна отрицаться в случае операции сложения? Операция сложения также применима к натуральному ряду чисел, и если мы признаем однозначность и последовательность построения натурального ряда в соответствии с аксиомами Пеано, то нужно согласиться с тем, что выражение ‘любые положительные числа a и b’ в формулировке правила сложения является вполне осмысленным.

Ибо даже в случае бесконечно удаленных от нашего конечного опыта чисел мы будем точно знать, что данная операция будет состоять в движении в правую сторону от точки a на b шагов с частотой шага 1, и никаких провалов на этой числовой прямой существовать не будет.

2.2. Что мог бы сказать крипкевский скептик об аксиоматике Пеано?

Непросто решить, на что именно наша математика стала бы похожа, если бы мы адаптировали эту ‘антропологическую’ позицию. Могли ли бы аксиомы Пеано остаться неизменными?1– такую проблему ставит М. Даммит, обсуждая воззрения позднего Витгенштейна. И данный вопрос здесь, в самом деле, оказывается наиболее уместным. Единственное, что остается скептику после того, как было установлено, что натуральный ряд чисел является такой специфической областью, которая допускает по отношению к себе суждения неограниченной степени общности, – это поставить под сомнение однозначность самого построения натурального ряда. Следует признать, что операция математической индукции, которая допускает осмысленное применение квантора всеобщности, сама основывается на предпосылке однозначно и последовательно построенного натурального ряда (хотя вопрос о статусе математической индукции не столь очевиден: известно, что данная операция является не просто следствием аксиом Пеано, но и, собственно, одной из аксиом, задающей построение натурального ряда;

и тем не менее можно сказать, что данная операция Dummett M. Wittgenstein’s Philosophy of Mathematics // Dummett M. Truth and Other Enigmas. London: Routledge, 1978. P. 182.

имеет в качестве предпосылки однозначную трактовку тех понятий, которые составляют как ее определение, так и определения остальных аксиом). Скептик может поставить под сомнение однозначность понятий, входящих в аксиоматику Пеано.

Например, скептик может усомниться в значении термина ‘следующее за’. Одна из аксиом гласит: ‘Следующее за натуральным числом есть натуральное число’. Но что значит ‘следующее за’? Идущее сразу после, имеющее перед собой только предыдущее число и ничего более? А что если термин ‘следующее за’ будет проинтерпретирован так, что он подразумевает число, вслед за ним яблоко, а потом снова число? Наше овладение значением ‘следующее за’ происходило на конечных примерах. Мы записывали 1 и говорили, что следующим за является число, большее его на 1, т.е. 2, и т.д. Однако мы никогда не добирались до числа 56. Если бы мы сделали это, далее, возможно, произошло бы вот что: вслед за знаком ‘56’, который отсылал к числу 56, появился бы знак ‘57’, который отсылал к яблоку, а потом знак ‘58’, который бы снова отсылал к числу, а именно, к 58. Тогда следующим за 56 оказывалось бы число 58. Скептик может поставить вопрос: можете ли вы, получившие представление о значении термина ‘следующее за’ на конечном числе примеров, быть уверены в том, что будете однозначно трактовать его для неограниченного количества случаев?

Или можно было бы сформулировать данную скептическую проблему при помощи экстравагантных дефект-правил Крипке (помня о том, что суть дела все же в неясности стандарт-правила). Допустим, что существуют два правила: следующее за и кведущее за. Первое из них не допускает провалов в натуральном ряде, тогда как второе предполагает, что иногда между следующими друг за другом числами могут оказаться яблоки. Тогда скептик спросит: применяя термин ‘следующее за’ по отношению, скажем, к числу 2, вы уверены в том, что обозначаете им понятие-правило следующее за, а не кведущее за?

2.3. Патовая ситуация: ex nihilo nihil fit Нам ничего не остается, как признать весомость данного скептического аргумента. Мы, в самом деле, можем усомниться в ясности значений терминов, составляющих аксиоматику Пеано, а потому и в однозначности построения натурального ряда. В этом смысле скепсис Витгенштейна – Крипке неискореним.

Однако проблема в другом. Как ввести саму скептическую аргументацию? Чтобы сформулировать какую-либо теоретическую позицию, необходимо опереться на позитивное основание. Одно дело утверждать, что при допущении существования определенной предметной области мы можем сформулировать скептический аргумент относительно однозначности наших суждений об этих предметах, и совсем другое дело утверждать, что суждения о предметах не могут быть сформулированы однозначно, ибо сама предметная область оказывается иллюзией, она не существует. В последнем случае скепсис теряет смысл, ибо мы отрицаем существование того, по отношению к чему этот скепсис был выражен.

Признавал ли Крипке открыто несостоятельность радикального скептицизма или же лишь интуитивно чувствовал, что данный ход мысли не позволит сформулировать проблему? Так или иначе, скептическая аргументация американского логика опирается именно на позитивный тезис. Собственно, формулировка скептической проблемы и оказалась столь интригующей как раз потому, что Крипке утверждал невозможность следования фиксированному правилу в однозначно определенной области – арифметике. Утверждая неспособность познающего различить, что стоит за знаком ‘+’ в выражении ’68 + 57’ – правило сложения или квожения, Крипке не ставит под сомнение то, что за знаком ‘57’ стоит число 57, а не яблоко. Если бы он усомнился в последнем, то скепсис относительно значения знака ‘+’ просто потерял бы смысл.

2.4. Решение Крипке признает однозначность построения натурального ряда и утверждает при этом, что мы не способны отличить друг от друга правила сложения и квожения в выражении ’68+57’. Вышеизложенные рассуждения показали, что это не так. При допущении однозначного построения натурального ряда чисел в соответствии с аксиомами Пеано мы способны отдать себе отчет в том, что, употребляя знак ‘+’, следуем правилу сложения. Мы называем данное решение проблемы не прямым, а умеренным по двум соображениям.

Во-первых, мы утверждаем, что разрешимой проблема следования правилу оказывается только в этой частной формулировке Крипке относительно значения знака ‘+’ в выражении ’68+57=?’ Мы не отрицаем того, что скептическая аргументация может быть с успехом возобновлена на новом, более радикальном уровне.

Во-вторых, использование термина ‘умеренное решение’ призвано подчеркнуть, что между прямым и скептическим решениями все же существует вакантное место. Крипке был неправ, устанавливая данную альтернативу и утверждая, что невозможно представить иные способы решения проблемы. Умеренное решение не способно дать окончательный прямой ответ скептику, в котором бы утверждалась возможность ясной фиксации значений каких бы то ни было выражений языка. Тем не менее данное решение позволяет категорично заявить о несостоятельности скептической позиции. Эта несостоятельность демонстрируется не посредством прямого ответа, показывающего ошибочность скептического рассуждения, скорее, посредством указания на абсурдность тех следствий, которые должен принять тот, кто разделяет позицию скептика. Скептическое рассуждение изживает самое себя. Прежде всего, оно устраняет то позитивное основание, на котором само только и может быть построено. Это мы и имели в виду, когда указали в конце предыдущей главы на то, что радикальный скептицизм М. Куша, защищающего Крипке, все же является уязвимым для критики. Мы подтвердили данный тезис в настоящей главе, указав на позитивное основание скептической позиции Крипке и на его разрушение радикальным скептицизмом, который тем самым элиминирует и саму крипкевскую проблему в частной формулировке.

Но главное, наиболее фундаментальное возражение по отношению к скептицизму состояло в том, что подобная позиция не может быть выражена в форме теории вообще, то есть в форме определенной совокупности тезисов с фиксированным содержанием, истинность которых подтверждается соответствующей суммой аргументов. Теория, в которой утверждается, что стабильность и определенность значений языковых выражений являются иллюзией, порождаемой практиками употребления, сама иллюзорна, ибо термины, с помощью которых данная теория сформулирована, не имеют определенных значений.

Теория, в которой утверждается, что соответствие предложения “Джонс подразумевает под ‘+’ плюс” факту действительности является иллюзией, сама иллюзорна. Если истинность предложений языка должна трактоваться только как их утверждаемость в лингвистической практике, поскольку термины, составляющие данные предложения, не имеют стабильных значений, то точно так же должны трактоваться и предложения теории об истине как условиях утверждаемости. Неверно говорить, что истина состоит в условиях утверждаемости, скорее, имеют место лишь лингвистические привычки, которые порождают иллюзию об истине как утверждаемости.

В методическом плане умеренное решение проблемы следования правилу использует способ обоснования ‘от противного’, характерный для Фреге. Как Фреге утверждал, что если наука существует, то необходимо допустить схватывание объективных универсальных содержаний, так и мы формулируем более объемлющее условное суждение: если теоретическое мышление вообще возможно, то мы должны допустить возможность познания значений как общих концептов. Говоря ранее о данном методическом ходе Фреге, мы уже упомянули, что витгенштейнианец мог бы припасти для такого случая соответствующий контрар-гумент, заявляя, что никакой науки на самом деле и нет. Имеет место лишь впечатление о существовании науки, и Витгенштейн нам показывает, как такое впечатление создается. Этот аргумент можно было бы попытаться использовать и для критики в наш адрес. Однако тот уровень всеобщности, который выражен в нашем условном суждении, способен, как нам представляется, побороть Витгенштейна. Если теоретическое мышление вообще есть лишь иллюзия, то нет и никакой витгенштейновской позиции. Его ‘позиция’ уничтожает самое себя, она перестает быть позицией. Но если она перестает быть позицией о том, что не существует универсальных содержаний в познании, тогда что вообще говорит Витгенштейн? С чем мы пытаемся спорить? П. Хорвич высказывает такой же аргумент, только в ‘зеркальном’ отображении. Он говорит, что у Витгенштейна– Крипке есть позиция, но она противоречит своему собственному содержанию. Истинность тезиса об истинности предложения как условиях его утверждаемости в лингвистической практике демонстрируется корреспондентно. Именно в таком виде данный тезис представляет собой внятное теоретическое построение. И вот на этот аргумент, в отличие от аргумента Фреге, у витгенштейнианца, как мы уже заметили при обсуждении позиции Хорвича, не будет ресурсов для ответа.



Pages:     | 1 |   ...   | 7 | 8 || 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.