авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 25 |

«ОГЛАВЛЕНИЕ Предисловие Хуан-Антонио Льоренте и его книга XV От автора Каталог еще ненапечатанных рукописей Объеснение ...»

-- [ Страница 14 ] --

XVIII. В 1543 году Магдалена серьезно заболела. Тогда она письменно и словесно призналась в своих измышлениях для обмана мирян и общины. Подробности этой исповеди находятся в письме одной монахини этого монастыря, написанном 30 января 1544 года. В нем мы читаем, что врач, отчаявшись помочь ей в ее положении, предупредил, что она должна готовиться к смерти. Когда явился духовник для подготовки ее к принятию таинства, Магдалена была охвачена конвульсивным сотрясением, сила которого испугала всех. Она просила его прийти на другой день утром. Так как конвульсии возобновились и на другой и на третий день, духовник подумал, что эти дрожания имеют сверхъестественную причину, и стал ее отчитывать [716]. Сила заклинания принудила демона говорить устами Магдалены. Он сказал, что он серафим;

у него есть товарищ и несколько легионов, покорных ему;

он обитал в теле Магдалены и обладал ею почти со времени ее рождения, решившись не покидать ее, потому что она ему принадлежала, и он надеялся унести ее с собою в ад. Духовник собрал всех монахинь и в их присутствии обратился с увещанием к больной. Магдалена заявила тогда, что в ней было несколько демонов со времени детства и что она сохраняла их добровольно с тринадцатилетнего возраста вследствие договора, заключенного с дьяволом, причем он обязался помочь ей прослыть святою. Она насказала множество необычайных и изумительных вещей, из которых я передал главные. Духовник записал все это и сообщил прелату провинциалу, который явился к больной в сопровождении нескольких других монахов перед праздником Рождества 1543 года. Кордовские инквизиторы, осведомившись о происшедшем, изъявили претензию, что расследование этого дела принадлежит исключительно им. В это время провинциал, приняв на себя обязанность преподать тайны Магдалене, велел ей подписать в келье показание, в котором она открывала множество своих обманов. Магдалена приняла напутственное причастие (viaticum) и возблагодарила Бога за то, что она могла исполнить это без особенных внешних помех, хотя и сомневалась, чтобы Бог явил к ней милосердие. По удалении монахов Магдалена осталась наедине с монахиней, которая рассказала в письме все происшедшее, и продолжала оставаться с нею для приготовления всего необходимого для соборования [717], которое надле жало ей преподать. Больная сказала ей, что чувствует себя лучше, выразила сильное желание есть и настоятельно просила дать ей чего-нибудь для утоления голода.

Когда монахиня принесла ей несколько кушаний, Магдалена с удовольствием почувствовала, что к ней возвращается жизнь. Когда духовник вошел в ее комнату, она захотела продолжать свою исповедь устно. Духовник расположился записывать в присутствии брата Педро де Вергары, но Магдалена, начав говорить, отреклась от всего сказанного ею раньше. Это побудило монахов удалиться в недовольстве. Монахи стали увещевать Магдалену откровенно высказаться для собственного спокойствия. Она обещала это. Духовник сделал тогда вид, что отослал всех монахинь, между тем как они устроились в месте, откуда могли слышать все, не будучи замечены больною. Магдалена показала многое. Духовник записал ее показания и заставил ее обещать подписать их в присутствии всех монахинь. Монахини тотчас пришли. При их приближении дрожания и конвульсии Магдалены возобновились. Духовник прибег к заклинаниям. Дьявол снова заговорил и уверил, что он еще владеет личностью Магдалены.

Наконец, 24 декабря в присутствии провинциала больная возобновила и спокойно подтвердила признания, сделанные ею. Сбиры инквизиции взяли ее и отвели в секретную тюрьму святого трибунала.

XIX. Магдалена была приговорена к выходу из тюрьмы в одежде монахини, без покрывала, с веревкой на шее, с кляпом во рту, с зажженной свечой в руках. Она должна была отправиться в таком виде в кордовский собор, где был приготовлен помост для церемонии ее аутодафе, на котором ей надлежало выслушать чтение приговора и его мотивов и обычную проповедь. Затем ее должны были заключить в женский монастырь ордена св. Франциска, вне города, где она проведет остаток жизни без покрывала, без права голосования и появления в собраниях общины. Каждую пятницу она должна была есть в трапезной наряду с епитимийными монахинями, никогда ни с кем не говорить, кроме монахинь общины, духовника и прелата, без специального позволения инквизиции. Причащаться ей разрешалось раз в три года, кроме случая тяжкой болезни. Если она не исполнит какой-либо статьи из своего приговора, она должна быть рассматриваема как вновь отрекшаяся от святой католической веры.

XX. Вот приговор, содержание которого не стоит, по моему мнению, ни в каком соответствии с преступлениями, его мотивировавшими, если сравнить его с приговорами, выносимыми иногда против обвиняемого в поддержке еретического предположения, хотя преступление его было плохо доказано, заверено свидетелями, несогласными между собой, и отрицаемо подсудимым.

Эта женщина, уличенная в обмане и в неправильном употреблении доверенных ей приношений, виновная во всех отношениях, ускользает от правосудия без другого наказания, кроме краткого выставления напоказ, - ибо заключение, будучи обыкновенным состоянием монахини, не может рассматриваться как наказание для Магдалены. Между тем много людей, прославившихся своими добродетелями, стали жертвами инквизиции за простое заблуждение разума, которое часто имело ту реальность, какую придало ему невежество квалификаторов.

XXI. Если бы мне надо было голосовать за учреждение трибунала инквизиции с уставами и распорядками, похожими на действовавшие в испанской инквизиции, я признаюсь, что пожелал бы подвергнуть ему только людей, подобных Магдалене Делакрус. В делах такого свойства всегда встречаются, более или менее, те же обстоятельства;

во все времена процессы этого рода кончаются результатами не менее несправедливыми. Если бы я был инквизитором, я подал бы голос за заключение Магдалены в доме женщин дурного поведения, которым бы поручил ежедневно бичевать ее плетью [718], пока не выйдут из нее серафим Бальбан, его товарищ Питон и все легионы дьяволов, которых обманщица даже во время своих признаний имела будто бы внутри себя, между тем как настоящими демонами были два смертных греха ее: гордость и сладострастие.

XXII. Процесс Магдалены Делакрус сделал менее чести совету инквизиции, чем указ, адресованный провинциальным трибуналам 18 июля 1541 года, в котором было сказано: если обвиняемый, приговоренный к выдаче светской власти как нераскаянный, обратится, так что не будет сомнения в его раскаянии, он не будет отпущен, чтобы подвергнуться смертной казни, и инквизиторы допустят его к примирению с Церковью и к епитимье. Эта мера не могла, однако, применяться к осужденным за вторичное отречение, ибо единственная милость, какую уставы даруют кающемуся рецидивисту, ограничивается тем, что его не сжигают живым, а лишают жизни другим способом, который предполагается менее ужасным.

XXIII. Кардинал Тавера, шестой главный инквизитор, умер 1 августа 1545 года. Он был племянником второго великого инквизитора Десы, преемника Торквемады. При его смерти число трибуналов было одинаково с тем, какое было, когда он стал во главе инквизиции.

Действительно, он восстановил хаэнский трибунал, но зато наваррский был упразднен, и его округ был соединен с калаорской инквизицией.

XXIV. Счет жертв инквизиции, установленный для эпохи главного инквизитора Манрике, дает за семь лет службы Таверы семь тысяч семьсот двадцать лиц осужденных и наказанных.

Во семьсот сорок были сожжены живыми и четыреста двадцать в изображении. Остальные, в количестве пяти тысяч четырехсот шестьдесяти, подверглись различным епитимьям. Таким образом, можно допустить приблизительно, что каждый трибунал приговаривал ежегодно восемь человек первой категории, четырех - второй и сорок - третьей. Я не сомневаюсь, что число их было значительно больше. Однако, верный моей системе беспристрастия, я предпочитаю держаться более умеренного счета.

Глава XVII ИНКВИЗИЦИИ НЕАПОЛЯ, СИЦИЛИИ И МАЛЬТЫ И СОБЫТИЯ ЭПОХИ КАРДИНАЛА ЛОАЙСЫ, СЕДЬМОГО ГЛАВНОГО ИНКВИЗИТОРА Статья первая НЕАПОЛЬ I. Карл V назначил преемником кардинала Пардо де Таверы кардинала дома Гарсию де Лоайсу, архиепископа Севильского, который стал седьмым главным инквизитором. Этот прелат достиг почтенного возраста, так как еще в октябре 1517 года он подписывал разные указы как член верховного совета. Он был духовником Карла V, главным приором ордена св.

Доминика, епископом Осмы и Сигуэнсы и апостолическим комиссаром святого крестового похода. Римская курия выслала ему утвердительные буллы 18 февраля 1546 года, но он недолго стоял во главе святого трибунала, так как его смерть произошла 22 апреля того же года.

II. Однако он уже предложил императору вернуть инквизицию к тому, чем она была вначале, до установления ее католическими государями Фердинандом и Изабеллой, его предками. В этом проекте встречаешься с чувствами доминиканского монаха. Но можно сказать уверенно, что инквизиторы не утратили ничего из своей суровости и нельзя было бы вложить больше строгости в репрессивные меры, употребляемые ими против мнимых еретиков. История сообщает нам, что жители Арагона, Каталонии, Валенсии, Майорки, Сицилии и Сардинии, имевшие уже монахов-инквизиторов, противились установлению испанской инквизиции до готовности восстать. Когда она силою восторжествовала над сопротивлением жителей, в разные времена все еще происходили мятежные брожения в этих провинциях, кроме возражений, представленных на нескольких собраниях кортесов нации.

III. В том же 1546 году Карл V решил учредить инквизицию в Неаполе, хотя его дед потерпел поражение в этой попытке в 1504 и 1510 годах, так как, несмотря на свою твердость и упрямство, он принужден был последовать совету, данному главнокомандующим*. Карл V вообразил, что сан императора и славные события его царствования произведут впечатление на неаполитанцев и сделают их более послушными. Он поручил вице-королю дону Педро Толедскому, маркизу де Вильяфранке дель Бьерсо, брату герцога Альбы [719], назначить инквизиторов и должностных лиц из местных жителей и остановить свой выбор на людях, способных исполнить предположенное намерение;

послать правительству список назначенных лиц и все нужные документы, чтобы главный инквизитор мог отправить распоряжения и передать необходимые полномочия новым инквизиторам. Когда эти меры будут приняты, инквизитор, декан Сицилии, должен прибыть в Неаполь с секретарем и другими должностными лицами инквизиции и установить там трибунал и все формы инквизиционной юрисдикции, чтобы члены нового учреждения быстро получили возможность приступить к исполнению своих обязанностей.

IV. Фридрих Мюнтер, профессор богословия в Копенгагенском университете, полагал, что интриги вице-короля дона Педро Толедского послужили введению в Неаполе испанской инквизиции. Этот писатель (в настоящее время член многих литературных академий Европы) оказал большие услуги науке как ученый и всему человечеству в целом как благороднейший благотворитель бедных, какого бы они ни были вероисповедания. Но он не мог навести справки в подлинных книгах, которые были в моих руках. Эта невозможность заставила его впасть в заблуждение, когда он писал историю сицилийской инквизиции. Карл V для успеха предприятия, о котором говорю, не нуждался ни в чьих нашептываниях и советах;

он естественно приходил к решениям этого рода, как можно видеть из сказанного нами об этом государе и как продолжение докажет это еще лучше.

V. Усилия Карла V установить инквизицию в Неаполе и других государствах имели своим поводом успехи лютеранства в Германии и боязнь видеть проникновение заразы в другие страны. Советники инквизиции и кардинал Лоайса, его бывший духовник, разжигали эти склонности. Все участие дона Педро Толедского в этом деле состояло в том, что единственно ему доверил вначале Карл V хлопоты по исполнению его воли, и только он один был достаточно умен для того, чтобы посоветовать *См. гл. X этой Истории.

государю отказаться от его намерения, когда он увидал бедствия, последовавшие за его исполнением. Приказ императора был исполнен без малейшего сопротивления. Но едва узнали, что несколько человек было арестовано по приказу новой инквизиции, как народ восстал;

на улицах раздавались крики: "Да здравствует император! Да погибнет инквизиция!" Неаполитанцы взялись за оружие и принудили испанское войско искать спасения в фортах.

Так как все принимало вид совершенного и всеобщего бунта, Карл V принужден был оставить свое намерение.

VI. Я замечу как нечто достойное внимания, что Павел III открыто покровительствовал неаполитанцам, возмутившимся против своего государя, будучи недоволен тем, что неаполитанская инквизиция должна была зависеть от главного испанского инквизитора, как сардинская и сицилийская, подчинение коих испанскому режиму он едва выносил. Он жаловался на своих предшественников Иннокентия VIII [720], Александра VI и Юлия II, которые, по его словам, наделали много зла, одобряя изъятие инквизиторов из непосредственной зависимости от папы и терпя посредствующую власть, сводившую на нет власть святого престола. Это было заметно в Испании и зависящих от нее государствах, где государи вмешивались в дела инквизиции больше самих пап и делали их решения бесполезными, обязывая уступать против воли часть прав светской власти.

VII. Павел III, не сообщая этих мотивов неаполитанцам, говорил им, что они вправе противостоять воле государя, так как испанская инквизиция была чрезмерно сурова и не пользовалась для большей умеренности в своих действиях примером римской, установленной три года назад. Указывалось, что никто еще не жаловался на римскую инквизицию, потому что она верно сообразовалась с требованиями права, чего не было в Испании, по причине упорства инквизиторов, их привязанности к системе, установленной Сикстом IV [721], и чрезвычайного покровительства, оказываемого Карлом V, который в этом превзошел даже своего деда.

VIII. Вы видите, как мало участвовала религия в этой политике, всегда готовой делать народы жертвами своих интриг и всяких козней, - будет ли идти речь о религии или просто о мирских интересах. В 1563 году Филипп II сделал новую попытку установить в Неаполе свой любимый трибунал;

но жители прибегли к обычному средству, и их повстанческие волнения принудили деспота повернуть вспять, вопреки его обычаю.

Статья вторая СИЦИЛИЯ И МАЛЬТА I. Сицилийская инквизиция в тот же год ликовала еще более, чем в 1543 году. Фердинанд V пытался в июле 1500 года установить в этом королевстве испанскую инквизицию, упразднив папскую, доверенную доминиканским монахам, но все усилия его были тщетны до 1503 года.

Даже в этом году Сицилия волновалась восстаниями, которые возобновлялись в 1510, 1516 и других годах*. В 1520 году Карл V написал папе, чтобы склонить его не принимать апелляции от жителей острова, которые могли быть осуждены сицилийской инквизицией, потому что им можно будет обращаться в этом случае к главному инквизитору Испании в силу апостолических пожалований, сделанных его предшественниками и подтвержденных им самим.

II. Это выступление императора и много других свидетельств специального покровительства, оказываемого им инквизиции, необыкновенно усилили гордость инквизиторов и дерзость, с которою они злоупотребляли тайной судопроизводства. Ненависть сицилийского населения соответственно возросла, особенно у жителей Палермо, и в 1535 году дело зашло так далеко, что народ поднялся против святого трибунала, и Карл V вынужден был написать инквизиторам, что отменяет подтверждение и расширение привилегий, дарованных им 18 января того же года, и приостанавливает пользование ими на пять лет. В течение этого срока инквизиторы не могут ни позволять себе какого-либо действия гражданской юрисдикции, ни возбуждать преследования судом светских лиц, кроме дел о формальной и явной ереси.

III. Эта мера императора особенно смирила инквизиторов. Они нашли, однако, средство восстановить свою власть в 1538 году, когда должность вице-короля острова была поручена временно инквизитору дому Арнольдо Альбертино, который был затем назначен на епархию Пати в этом королевстве**. Его присутствие дало им смелость преследовать всякого, кто имел несчастие им не понравиться. Хорошо, что их деспотизм продолжался недолго, так как вице король вернулся в Сицилию. Узнав, что отвращение жителей к инквизиции неизменно, он сообщил об этом императору, который в 1540 году продлил приостановку привилегий как необходимую меру на новый пятилетний срок. Не без законного мотива такое учреждение, как инквизиция, внушало ужас. Я докажу это, расска _ *См. гл. XI этого сочинения.

**Я говорил об этом инквизиторе в гл. XI этого сочинения.

зывая об одном деле, случившемся в 1532 году, за три года до мятежа сицилийцев.

IV. Антонио Наполес, богатый житель острова, был заключен в секретную тюрьму святого трибунала. Его сын Франческо прибег к папе и выдал Его Святейшеству это действие власти за презренную интригу нескольких людей из народа, которыми были одурачены инквизиторы, оказывая им ничем не оправдываемое доверие, потому что его отец вел себя с самого детства как хороший католик. Он сказал, что декан инквизиторов связался с врагами отца и держал его в тюрьме в течение пяти месяцев, к соблазну и недовольству жителей Палермо, не давая ему никакого средства к защите. Франческо умолял Его Святейшество не допускать инквизитора произносить приговор об участи его отца. Папа направил дело к дому Томасу Герреро и дому Себастиану Мартине-су, каноникам и его комиссарам в Сицилии. Едва мадридские инквизиторы узнали о папском решении, как поторопили императора и кардинала Манрике написать папе, что существование этой комиссии, как они жаловались в своем представлении, уничтожает привилегии святого трибунала Испании, от которого зависит Сицилия. Слабый Климент VII поспешил упразднить ее своим бреве, данным 25 июня 1532 года, и через Герреро переслал все документы процесса главному испанскому инквизитору. Последний для продолжения судопроизводства назначил по обязанности службы доктора дома Агустино Камарго, сицилийского инквизитора, или вместо него какого либо другого члена той же инквизиции, так что Наполес очутился в руках своего преследователя. Он был осужден как еретик, лишен имущества, но допущен к примирению с Церковью с епитимьей пожизненного тюремного заключения. Кто осмелится предпринять оправдание поведения папы, кардинала и судей?

V. Сицилийские инквизиторы всегда рассчитывали на покровительство мадридского двора. Они были убеждены, что, распорядившись приостановить привилегии, он поступил так менее по политическому принципу, чем по снисхождению к сицилийцам. Они полагали с полным удовлетворением, что по прекращении опасений испанское правительство вернет им благосклонность, которой они раньше пользовались. Это произошло на самом деле, когда февраля 1543 года император подписал королевский указ, аннулировавший в конце десятого года приостановку привилегий без предварительной меры особого декрета. Это событие восстановило в душе инквизиторов доверие и надежду на поддержку кардинала Таверы (который был все еще во главе государственного совета Испанской монархии, управляемой тогда принцем Астурийским, едва достигшим шестнадцатилетнего возраста). Они возымели смелость объявить маркизу де Терранове, о котором мы уже упоминали, об исполнении епитимьи, к которой его приговорили.

VI. Убеждаясь, что инквизиторы одержали победу, которую столько веских мотивов должны были делать, по крайней мере, сомнительной, не станешь удивляться, что они с радостью поджидали срока приостановки и нового декрета, который возобновлял прежние пожалования и даровал новые. Этот государев акт появился 16 июня 1546 года. Инквизиция решила достойно отпраздновать свою победу. Все было приготовлено для празднования величайшего из аутодафе, когда-либо виденного, и четверо заочно осужденных были сожжены фигурально. Подобная церемония происходила также в 1549 и в 1551 годах.

VII. Инквизиторы, ставши вновь заносчивыми, как некогда, беспощадно обращались с сицилийцами всех классов. Отсюда возникло новое возмущение против святого трибунала в Палермо в 1562 году, в момент, когда собирались обнародовать эдикт веры, который налагал на каждого жителя обязанность доносить на людей, виновных или подозреваемых в ереси, под страхом смертного греха, верховного отлучения или какой-либо другой епитимьи, установленной законами. Когда вице-королю удалось восстановить спокойствие, инквизиторы показали себя умереннее, по крайней мере пока ими владел страх. Вместо торжественных аутодафе, возбудивших негодование народа, они довольствовались в течение некоторого времени отравлением частных аутодафе в зале суда. Однако в 1569 году они распорядились устроить одно общее аутодафе, подавшее повод к маленькой истории, которая достойна упоминания.

VIII. Среди узников инквизиции находился один несчастный, пробудивший особый интерес к себе со стороны маркизы де Пескара, супруги вице-короля. Инквизиторы, убежденные, что в известных чрезвычайных обстоятельствах само благо инквизиции требовало угождения первому и могущественнейшему должностному лицу острова, даровали вице-королеве милость, не приводя в исполнение по отношению к обвиняемому решения трибунала. Но в то же время они уведомили главного инквизитора, чтобы избежать его упрека.

Верховный совет, обсудив происшедшее, адресовал инквизиторам весьма энергичный выговор за присвоение не принадлежащего им права, принимая во внимание, что в делах этого свойства заступничество не может быть допущено. Разве не действовали вопреки закону бесчисленное множество раз эти советники? Сколько раз их преемники давали такому нарушению множество примеров? Хорошо было бы, если бы они постоянно так поступали!

Человечество приветствовало бы эту благожелательность, которая слишком часто бывала благосклонна к убийцам и публичным ворам.

IX. Пока остров Мальта [722] составлял часть Испанской монархии, он был подчинен сицилийской инквизиции, и инквизиторы этой страны имели здесь своего уполномоченного, секретаря суда, альгвасила [723] и чиновников, которым были поручены судебные дела. Когда Мальта была уступлена рыцарям св. Иоанна Иерусалимского, которые только что потеряли остров Родос [724], гроссмейстер учредил здесь свое управление. Было бы противно его достоинству дозволить в стране (в которой он имел верховную власть) практику иноземной юрисдикции, особенно когда он получил от римской курии право духовной власти через посредство священников, которых он выбирал из своего ордена и которым передавал как генеральным викариям власть почти епископскую, особенную.

X. Один человек был арестован на острове как еретик. Известно, что сицилийская инквизиция получила сведения на его счет. Гроссмейстер письменно потребовал их.

Инквизиторы обратились к верховному совету. Последний, 17 мая 1575 года, предписал им не только не посылать их, но и потребовать себе заключенного. Несправедливость подобной претензии очевидна. Она является новым доказательством духа честолюбия, старавшегося шириться и властвовать везде. Гроссмейстер, решившись защищать свои права, велел расследовать процесс обвиняемого на самом острове и только по поводу происшедших здесь фактов;

по окончании следствия он приказал судить обвиняемого, который был оправдан.

Этот энергичный поступок не понравился сицилийской инквизиции, которая в целях мести воспользовалась на следующий год представившимся ей случаем.

XI. Дон Педро де ла Рока, испанец, рыцарь Мальтийского ордена, убил в Мессине [725] первого альгвасила сицилийской инквизиции. Он был арестован и посажен в секретную тюрьму святого трибунала. Гроссмейстер потребовал к себе рыцаря, так как только он имел право его судить. Совет, запрошенный инквизиторами, приказал постановить приговор об участи обвиняемого и покарать его как человекоубийцу. Главный инквизитор сообщил эту резолюцию Филиппу II, который написал гроссмейстеру, чтобы покончить с этим разногласием.

XII. Распри между светской властью и инквизицией свирепствовали в Сицилии в не меньшей степени, чем в других странах, где была установлена инквизиция. В 1580 и 1597 годах были приняты меры для их прекращения. Но это было тщетно, и сицилийцы лицезрели скандал преследования инквизиторами по суду в 1606 году и поражения их цензурами герцога де Фриаса, коннетабля Кастилии, вице-короля и генерал-губернатора острова. Множество дел такого рода, всегда возбуждавших волнение и удивление в народе, обязало правительство прибегать к различ ным средствам примирения, откуда возникли конкордаты 1631 и 1636 годов, которые не были удачнее уже подписанных.

XIII. В 1592 году герцог Альба, бывший тогда вице-королем, употребил косвенное средство для обуздания дерзости инквизиторов. Видя, что герцоги, маркизы, графы, виконты, бароны, кавалеры разных орденов, генералы и другие военные лица вступили в конгрегацию чиновников святого трибунала по подстрекательству инквизиторов, чтобы пользоваться привилегиями и держать народ в подчинении и страхе, герцог Альба представил королю, что могущество государя и власть наместника почти ничтожны на острове и останутся таковыми и дальше, пока эти разные общественные слои будут пользоваться привилегиями, действие коих состоит в нейтрализации мер правительства и в обращении против самой администрации ее бессилия заставить повиноваться себе. Карл II сознал, насколько этот порядок вещей противоречит достоинству его короны, и запретил каждому королевскому служащему пользоваться этими прерогативами даже в случае, если он приобрел бы титул чиновника или должностного лица инквизиции. Народ начал тогда менее уважать трибунал, и эта эпоха была началом его падения.

XIV. В 1713 году Сицилия перестала принадлежать короне Испании, и Карл Бурбон [726] получил в 1739 году папскую буллу, создававшую для этой страны должность главного инквизитора, независимого от испанского. Новое правительство не удовольствовалось этой полезной реформой, и Фердинанд IV [727], наследовавший Карлу, упразднил ненавистный трибунал в 1782 году.

XV. В течение двухсот семидесяти девяти лет своего существования трибунал декретировал торжественные общие аутодафе, о которых говорил Мюнтер, и другие частные, справлявшиеся в самой зале его заседаний. Аутодафе первых времен его основания устраивались против новохристиан, иудействовавших или возвращавшихся к магометанству;

было несколько аутодафе против содомитов или двоеженцев. Впоследствии аутодафе подобного рода были менее многочисленны, и трибунал судил по преимуществу лютеран, колдунов и священников, злоупотреблявших исповедью для обольщения и развращения женщин. Наконец, в последнюю эпоху, кроме отмеченных мною виновных, инквизиция карала приверженцев Молиноса [728], философов, подозреваемых в неверии, и сторонников разных осужденных мнений.

XVI. Совершенно не соответствует истине, согласно документам архивов испанской инквизиции, будто сицилийская инквизиция, как это утверждал Мюнтер, карала политические заблуждения и будто этот трибунал, подобно всем другим, был установлен с этой целью. Нельзя найти ни одного примера лица, арестованного за политические убеждения, какими бы опасными их ни считали, раньше царствования Филиппа II. Политике этого государя удалось выдать за заподозренных в ереси всех испанцев, позволявших себе или осмеливавшихся браться за вещи, которым правительство имело особенный повод противиться. Эта мера казалась ему предпочтительнее вмешательства других судов.

Действительно, она помогала лучше узнавать виновных, делая из доноса обязанность, и страх, внушаемый святым трибуналом, был гораздо более способен импонировать. Следует, однако, сознаться, что к такому средству прибегали редко, даже в царствование этого государя.

XVII. Карл IV [729] следовал правилу Филиппа II запрещать косвенным путем книги, имевшие предметом французскую революцию;

он объявил указом 1789 года, что преступление ереси содержится во всем том, что стремится или способствует пропаганде революционных идей. Эти идеи квалифицировались как своего рода догматическое заблуждение, противное учению св. Петра и св. Павла, которые обязывают христиан подчиняться и повиноваться даже дурным государям не только за страх, но и за совесть [730].

XVIII. Из любви к истине и из долга чести, который она вызывает, я должен заявить, что не видал, не читал и не слыхал, чтобы кто-либо был арестован со времени обнародования указа за чтение запрещенных книг, если только он в то же время не поддерживал, не писал и не распространял высказываний и мыслей, объявленных еретическими и признанных таковыми. В этом пункте истории и политики обманулись иноземные писатели, трактовавшие об испанской инквизиции и утверждавшие, что в последнее время она была шпионским трибуналом, находившимся в полном распоряжении правительства для борьбы с политическими убеждениями, внушавшими правительству подозрение. Эти философы (я повторяю) были плохо осведомлены. Их промах произошел оттого, что по прекращении общих аутодафе инквизиторы почти только и занимались обнародованием указов против чтения и обращения книг, брошюр (известных в Испании под именем листовок - folletos) и сочинений, в которых говорилось о философских изречениях, о естественном праве, о международном праве, о публичном праве. Они могли бы увериться из свидетельства послов их правительств, что не проходило ни одного года без того, чтобы не было двух или нескольких малых публичных аутодафе, справлявшихся в залах суда инквизиции, при открытых дверях и в присутствии множества приглашенных свидетелей, кроме четырех или пяти малых тайных аутодафе, которые имели свидетелями в тех же залах только должностных лиц и служащих суда, обязанных присягой по свойству их службы. Когда я буду говорить об инквизиции нашего века, я приведу некоторые из этих аутодафе того и другого вида. Я уже говорил об аутодафе одного марсель ского француза, ходатайствовавшего о чести служить испанскому королю в качестве телохранителя*.

XIX. Мюнтер признает, что сицилийская инквизиция сожгла за время ее существования двести одного человека живьем и двести семьдесят девять фигурально, что доводит число казненных до четырехсот восьмидесяти. Но к этому числу следует прибавить около трех тысяч обвиняемых, присужденных к епитимьям, потому что в Испании численность последних всегда была, по крайней мере, в шесть раз больше количества осужденных на смертную казнь.

И если в Сицилии не осудили большого числа крещеных евреев за отступничество и ложное обращение, можно быть уверенным, что было возбуждено много процессов против мавров и ренегатов, которых разные побуждения заставляли переходить из Африки в Сицилию, где они просили крещения, а потом возвращались в магометанство. Я не учитываю чрезвычайной пропорции, представляемой картиной первых лет испанской инквизиции. Из этой истории уже видно, что на одного приговоренного к сожжению приходилось более пятисот подвергнутых епитимьям и что число последних было в отношении шести к одному в позднейшие времена в севильском списке.

XX. Мюнтер не назвал преступления, за которое каждый был осужден. Всякий раз, как бывало общее или частное аутодафе, обвиняемому читался приговор с его обвинениями. В этом изложении оповещается, какова природа преступления. Оно затем обозначалось в надписи на санбенито. Ее вывешивали в приходской церкви обвиняемого, чтобы каждый мог ее прочесть, и она излагалась в следующем виде: Франсиско де Севилья, житель Севильи, осужденный как иудействующий еретик в 1483 году. Вместо слова осужденный употребляют слово епитимийный в соответствии с свойством наказания и вместо слова иудействующий ставят название ереси, за которую обвиняемый был наказан.

XXI. В 1546 году, соответствующем службе кардинала Лоайсы, насчитывается на каждую испанскую инквизицию восемь человек, сожженных живьем, четыре - фигурально и сорок присужденных к епитимьям. Все это дает для пятнадцати трибуналов итог в семьсот восемьдесят человек, настигнутых законами инквизиции, то есть сто двадцать человек первого класса, шестьдесят - второго и шестьсот - третьего.

*См. гл. IX этого сочинения.

Глава XVIII ВАЖНЫЕ ДЕЛА, ПРОИСШЕДШИЕ В ТЕЧЕНИЕ ПЕРВЫХ ЛЕТ СЛУЖБЫ ВОСЬМОГО ГЛАВНОГО ИНКВИЗИТОРА.

РЕЛИГИЯ КАРЛА V В ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЕГО ЖИЗНИ Статья первая ПРОЦЕССЫ, РЕШЕННЫЕ ИНКВИЗИЦИЕЙ В ТЕЧЕНИЕ ПЕРВЫХ ЛЕТ СЛУЖБЫ ВАЛЬДЕСА I. Дом Фернандо Вальдес был преемником кардинала Лоайсы в должности архиепископа Севильи и главного инквизитора. В момент своего нового назначения он был епископом Сигенсы и председателем королевского совета Кастилии, раньше пробыв последовательно членом большой коллегии св. Варфоломея в Саламанке, административного совета архиепископии Толедо вместо кардинала Хименеса де Сиснероса, инспектором инквизиции [731] в Куэнсе и членом королевского совета Наварры, каноником митрополичьей церкви Сант-Яго в Галисии, членом верховного совета инквизиции, членом государственного совета, епископом Эльны, Оренсе, Овьедо и Леона и председателем королевского апелляционного суда в Вальядолиде. Вальдес достиг шестидесяти четырех лет в 1547 году, пройдя все эти места и должности. Столько почестей не могли сделать его нечувствительным к огорчению по причине того, что он не получил кардинальской шляпы, как его предшественники, а кафедру Толедо занял дом Бартоломео Карранса. Ощущаемая им досада была истинным мотивом жестокого преследования, которому он подверг Каррансу. Если обратить внимание, что ему было шестьдесят шесть лет, когда он обнаружил столько ненависти, гордости и злобы, нельзя воздержаться от подозрения, вопреки его наружному усердию к религии и интересам инквизиции, что он не имел горячей веры в бессмертие души, потому что его не остановил страх близкой смерти.

II. Папа одобрил назначение Вальдеса 20 января 1547 года, и новый главный инквизитор вступил в должность в субботу 19 февраля того же года, в присутствии двух секретарей совета, одним из которых был знаменитый Херонимо Сурита, точный и правдивый автор Летописи Арагона. Вальдес сильно занялся запрещением книг и приложил величайшее старание к воспрепятствованию ввоза тех, которые могли распространить заблуждения Лютера и его протестантских комментаторов*.

III. Я думаю, что Вальдес был первым и истинным виновником дурного вкуса, установившегося в церковной науке. Распространение этого дурного вкуса было так повсеместно, что, за исключением небольшого числа умных людей, сумевших от него уберечься, его господство было заметно в Испании со времени царствования Филиппа II и учреждения ордена иезуитов до их изгнания. Множество костров Вальядолида, Севильи, Толедо, Мурсии и нескольких других городов и указы Фернандо Вальдеса устрашили умы людей и дали торжество системе невежества, поддерживаемого инквизицией. Поэтому из немалого числа испанских ученых, присутствовавших на Тридентском соборе [732], никто не оставил по смерти наследника хорошего вкуса. Многие были преследуемы инквизицией, потому что для подозрения в лютеранстве достаточно было знать восточные языки, особенно греческий и еврейский, и утверждать, что нельзя без их знания быть богословом, глубоко сведущим в Священном Писании, подлинники которого написаны на этих двух языках. Разве не естественно, что в результате системы, столь способной привести в уныние, должно было явиться желание посвятить себя такому роду занятий, который не подвергает человека опасности быть преследуемым?

IV. Тогда-то увидали богословов, которые добивались славы прослыть учеными, прикрепиться к схоластическому богословию [733] и составлять (по правилам этого презренного метода) курсы, итоги и сокращения морали, основанием которых служили для них одни лишь папские буллы. Если некоторые из этих горе-богословов писали по канонической дисциплине или по церковной истории, то их труды, насыщенные ультрамонтанским [734] духом, устанавливали верховенство папы над Вселенскими соборами, насилуя бесчисленное множество текстов и авторитетов первых семи веков церкви, когда факты и мнения на этот счет были совершенно иные и когда сами папы в своих трудах и в своем образе действий признавали принципы, совершенно противоположные. Тогда-то расцвело это множество итогов (summa), сокращений (compendium) и небольших трактатов о морали, которые, так сказать, наводнили XVII и первую половину *См. гл. XIII этого сочинения.

XVIII века, пока события понтификата Климента XIII [735], относящиеся к государям из дома Бурбонов, царствовавшим тогда в Испании, во Франции, в Неаполе и в Парме [736], и изгнание иезуитов при Клименте XIV [737] не открыли глаза и не вернули умы к истинным источникам, то есть к соборам, к творениям первых Отцов Церкви и к таким действительно классическим авторам, как Ван-Эспен [738] и др.

V. Главный инквизитор Фернандо Вальдес постоянно обнаруживал почти кровожадные инстинкты во время своего управления. Они привели его к ходатайству пред папой о позволении приговаривать лютеран к сожжению, хотя бы они не были вторично впавшими в ересь и просили о примирении с Церковью. Если бы он предпочел метод точной критики, он не дерзнул бы считать еретическими такие предположения, которые формально не противоречили определенным членам веры. Правоверные богословы этого века, углубивши догматическую теологию при помощи восточных языков, распространили бы вкус к хорошим исследованиям и дали бы торжествовать естественному богословию, принципы которого суть правила здравого смысла и которое служит в настоящее время основанием трактатов и решений каждого богослова и канониста, наделенного рассудительностью и одаренного здравой критикой.

VI. Презрение этих правил заставило течь потоки крови и привело в ужас Испанию во время управления Вальдеса;

о характере его управления достаточно говорят число и достоинство жертв. Я приведу только самые знаменитые, сожженные до времени отречения Карла V от престола, потому что считаю нужным написать отдельную статью о событиях этого рода, принадлежащих к эпохе царствования Филиппа II, государя, которого божественное Провидение избрало бичом человечества под названием, столь недостойно узурпированным, неутомимого защитника католической религии.

VII. История считает 8 марта 1550 года днем смерти св. Иоанна Божия [739], основателя в Гранаде ордена братьев милосердия, члены которого должны были посвящать себя заботе и призрению бедных больных. До сих пор в Европе была еще неизвестна система управления общественным попечением в пользу разных классов неимущих, которая с того времени принята правительствами. Св. Иоанн Божий решил основать общину монахов, сведущих в медицине, хирургии и приготовлении лекарств и способных взять на себя это почтенное служение. Духовным руководителем св. Иоанна Божия долгое время был достопочтенный Хуан д'Авила*, которого мы видели заключенным в тюрьму инквизиции. Ученик, будучи арестован в Фуэнта-Овехуне, готовился *См. гл. XIV этого сочинения.

быть заключенным в тюрьму святого трибунала в Кордове как подозреваемый в магии и некромантии, когда его невиновность была доказана*.

VIII. Среди осужденных, появившихся на аутодафе Севильи в 1552 году, находился Хуан Хилъ, уроженец Ольверы в Арагоне, каноник-учитель митрополичьей церкви того же города.

Он более известен под именем доктора Эгидия [740]. Сначала он был приговорен как сильно заподозренный к отречению от лютеранской ереси и к епитимье. Четыре года спустя после его смерти, происшедшей в 1556 году, он был предан суду по обвинению в рецидиве;

его труп был вырыт и сожжен вместе с изображением в 1560 году. Его память объявили лишенною чести и имущество конфискованным за то, что он умер в чувствах лютеранина. Товарищем по несчастью в его тюремном заключении был Райнальдо Гонсалес де Монтес, которому удалось бежать, и он был сожжен фигурально как лютеранин и заочно осужденный. Под именем Регинальда Гонсалъвия Монтануса он опубликовал в Гейдельберге в 1567 году труд об испанской инквизиции, поместив там несколько деталей о докторе Хуане Хиле. Он захвачен лютеранскими мнениями в такой же степени, как и большинство католических богословов университетов и школ своими собственными системами, когда ими овладевает предубеждение и дух партийности. Он передает нам, что Эгидий учился богословию в Алькала-де-Энаресе [741] и получил там степень доктора. Он приобрел столь блестящую репутацию, что его сравнивали с Пьером Ломбаром [742], св. Фомой Аквинатом [743], Иоанном Скоттом [744] и другими заслуженными богословами. Его таланты побудили севильский капитул предложить ему в 1537 году единогласно и без предварительного конкурса место каноника по кафедре соборного проповедника, вакантной по смерти доктора Александра. Эгидий очень мало был способен к тому, чтобы стать хорошим проповедником: он надоел слушателям, и каноники раскаивались в его назначении.

IX. Родриго де Валеро (о котором я скажу впоследствии) сказал Эгидию, что книги, в которых он почерпнул свои no-знания, ничего не стоят, принципы, излагаемые им с кафедры, не доставят удовольствия и он не станет действительно просвещенным и сильным в учении, если не будет день и ночь изучать Библию. Эгидий последовал совету Родриго и обрадовался избранию своего нового метода, подружившись с доктором Константином Пенсе де ла Фуэнте и учителем Варгасом, о которых будет речь в другом месте этой истории как о личностях, очень известных среди лютеран. Со временем Эгидий нашел особый *Болланд. Деяния святых (Acta sanctorum). Т. I, под 8-м числом марта.

прием проповеди, который был настолько приятен народу и образованным людям, что вскоре забыли о той скуке, которую раньше причиняли его проповеди, и слушатели удивлялись блестящим качествам, которые не только были приобретены Эгидием, но, казалось, увеличивались со дня на день. Успехи и знаки одобрения, награждавшие его заслуги, доставили ему тем более опасных врагов, что его поведение не давало никакого повода к жалобам и ропоту.

X. Император Карл V назначил его епископом Тортосы в 1550 году. Это усилило ненависть завистников, которые донесли на него севильской инквизиции как на еретика-лютеранина за некоторые мысли, высказанные в его проповедях и выделенные завистниками из других частей текста, чтобы придать словам смысл, которого они на самом деле не имели. Мысли эти касались сущности оправдания, чистилища, глухой исповеди [745], почитания икон и мощей и призывания святых. Его противники использовали (с целью ему повредить) благожелательный прием, который он выказал в 1540 году по отношению к Родриго де Валеро во время его "процесса, а также и некоторые другие обстоятельства.

XI. Эгидий был заключен в 1550 году в секретную тюрьму святого трибунала. Он употребил это время на пользу, составляя свою апологию, которая усилила угрозу, навлеченную врагами на его голову. Прямота души привела его к установлению в апологии как достоверных принципов некоторых предположений, считаемых схоластическими богословами за ошибочные и ведущие к ереси. Образ действия и поведение каноника были так чисты, что сам император, приняв на себя его защиту, написал в его пользу. Севильский капитул последовал этому примеру, и (может быть, это еще больше достойно замечания) лиценциат Корреа, декан инквизиторов, был тронут его невиновностью и взялся его защищать против своего собственного коллеги Педро Диаса, проникшегося глубокой ненавистью к обвиняемому. Это расположение духа причинило тем более горя Эгидию, что его враг некогда исповедовал те же убеждения, почерпнув их, как и Эгидий, в школе Родриго Валеро.

XII. Проявившееся со всех сторон старание отклонить удары, готовые упасть на Эгидия, заставило принять сделанное им предложение коллоквиума [746] между ним и самым искусным богословом. Эта мера доказывает, что еще не был установлен обычай призывать в суд богословов для квалифицирования по обязанностям службы сомнительных предположений, касающихся вопросов, недостаточно изученных судьями-канонистами.

Пригласили брата Гарсию де Ариаса, иеронимита из монастыря Св. Исидора в Севилье. Его мнение не было признано удовлетворительным, и Хуан Хиль потребовал и добился приглашения для собеседования доминиканца, брата Доминго Сото, профессора Саламанки. Этот инцидент сильно замедлил заключение процесса;

наконец Сото прибыл в Севилью.

XIII. Согласно Гонсалесу де Монтесу, этот богослов мыслил подобно избранному епископу Тортосы насчет предположений, которые были склонны осудить;

чтобы отклонить подозрение в возможности возникновения этих обстоятельств, Сото убедил Эгидия, что было бы удобно составить и опубликовать род исповедания веры или изложение их понятий о предметах, о которых идет речь. Было условлено, что каждый напишет свое и что они сообщат свои исповедания взаимно друг другу, чтобы установить между ними самое точное однообразие;

затем они опубликуют их для того, чтобы каждый признал тожество их учения и вернул Эгидию все доверие, которым он некогда пользовался. Автор, передающий этот факт, прибавляет, что они написали, каждый отдельно, свое исповедание веры;

что они были сравнены и признаны вполне согласными.

XIV. Инквизиторы, узнав об этом, объявили: так как речь идет о деле, затрагивающем особенно репутацию епископа, то им кажется наиболее приличным созвать публичное и торжественное собрание в митрополичьей церкви, где брат Доминго Сото изложит в проповеди мотив и цель созыва;

он подробно побеседует об этом с верными и прочтет свое исповедание католической веры, а затем доктор Эгидий прочтет свое, чтобы вся аудитория могла судить о единообразии их мнений. Инквизиторы велели приготовить для этого две кафедры;

но - или было дано секретное распоряжение, или это было делом случая - кафедры находились в таком отдалении друг от друга, что Хиль не слыхал того, что говорил Сото. Это, казалось, впрочем, неизбежным вследствие огромного стечения лиц, наполнявших церковь и привлеченных ожиданием совершенно нового для всех зрелища, задолго анонсированного на этот праздничный день.

XV. Сото (продолжает Гонсалес де Монтес) прочел изложение принципов, совершенно противоположных тем, о которых условились на частных собеседованиях. Так как доктор Эгидий не слыхал этого и думал, что Сото верно прочел буквальный текст, который был намечен, то сделал знак головой и рукой, что он одобряет эти мысли, чтобы все присутствующие были свидетелями одобрения их и были удовлетворены его образом мыслей, когда услышат его исповедание веры. Когда Сото окончил чтение своего изложения, Эгидий стал читать свое. Но знавшие сущность этих вопросов заметили, что не только не было ни малейшего соответствия между двумя исповеданиями веры, но что исповедание Эгидия содержало несколько членов, противоположных положениям, прочитанным братом Доминго Сото и признанным за догматические трибуналом веры. Это явилось причиной того, что благоприятное впечатление, достигнутое жестами Хиля, сменилось совершенно другим настроением. Инквизиторы присоединили два эти документа к процессу и произнесли, по заключению Сото, приговор канонику Эгидию. Он был объявлен в сильном подозрении в лютеранской ереси и присужден на три года к тюремному заключению. Ему запретили в продолжение десяти лет проповедовать, писать и толковать богословие и когда-либо выезжать из пределов королевства под страхом быть признанным и наказанным в качестве формального еретика и рецидивиста. Эгидий оставался в тюрьме до 1555 года, вначале с удивлением видя себя в положении, мотива которого он не мог угадать, так как он совершенно точно выполнил все требования по соглашению, которое подписал с доминиканцем относительно пунктов учения. Он перестал заблуждаться только тогда, когда некоторые из его товарищей по несчастию обратили его внимание на различие членов исповедания Сото с его исповеданием и на подлог этого монаха.

XVI. Эгидий воспользовался кратким промежутком свободы, последовавшим за тюрьмой, чтобы проехать в Вальядолид, где он переговорил с доктором Касальей и другими лютеранами этого города. По возвращении в Севилью он опасно расхворался и умер в 1556 году. Трибунал, осведомившись о сношении, которое он имел с еретиками, и о согласии его мнений с мнениями лютеран, возбудил против него новый процесс и постановил, что он умер еретиком.

Трибунал приказал вырыть его труп и сжечь вместе с изображением на публичном и торжественном аутодафе;

он объявил также его память лишенною чести и имущество конфискованным. Этот приговор был исполнен 22 декабря 1560 года.

XVII. Гонсалес де Монтес говорит, что, будучи заключен в одну тюрьму с Эгидием, он сообщил Эгидию об измене брата Доминго Сото и обо всем происшедшем. Он прибавляет, что Эгидий написал комментарии на Книгу Бытия, на Послание св. Павла к Колоссянам, на некоторые псалмы и на Песнь Песней;

хотя большая часть этих трудов была составлена в тюрьме, они были исполнены знания и дышали евангельским благочестием.

XVIII. Относительно квалификации, сделанной Доминго Сото, полезно привести письмо, которое архиепископ Толедо дом Бартоломее Карранса написал из Толедо 10 сентября года брату Луису де ла Крусу, доминиканскому монаху, своему ученику. Архиепископ припоминал в этом письме как дело, хорошо известное, что, когда его катехизис был передан в святой трибунал, его поручили просмотреть брату Мельхиору Кано и брату Доминго Сото, его прежним собратьям, и они отнеслись недоброжелательно к его труду. Он горячо жаловался на такое поведение Сото и на признание вредными двухсот его предположений. Он не мог объяснить такой щепетильности со стороны человека, который, по его словам, был так снисходителен относительно доктора Эгидия из Севильи, считавшегося еретиком, и который хорошо знает, что автор катехизиса, наоборот, определенно боролся с еретиками Англии и Фландрии. Сото не менее благожелательно был расположен к книге францисканского монаха, тогда как он отнесся без уважения к труду архиепископа, которого должен был уважать в силу его сана и чистоты намерений. Цензура рассмотрела положения, как они лежат (prout jacent), то есть вырванные из текста и рассмотренные независимо от предшествующих и последующих мыслей, - а эта манера способна сделать подозрительными творения Отцов Церкви и даже св.

Павла и св. Иоанна Евангелиста. Не так были осуждены мнения Ария [747] и Магомета.

Вследствие чего он написал в Рим и во Фландрию, где, как он надеялся, будут судить его предположения иначе, чем в Вальядолиде. Но во всяком случае брат Педро де Сото, духовник императора, напишет своему брату Доминго, и он надеется, что Бог укротит бурю, если это полезно для его славы.


XIX. Брат Педро, действительно, написал своему брату Доминго де Сото, и отсюда возникла переписка между последним и архиепископом Каррансой насчет цензур катехизиса и некоторых других трудов. Она была найдена среди бумаг архиепископа, когда тот был арестован по указу инквизиции. Одно из писем, из Саламанки, датировано 30 октября, три писаны из Вальядолида 8 и 20 ноября и 14 декабря 1558 года, одно из Медины-дель-Кампо июля 1559 года. Все эти письма доказывают, что брат Доминго Сото был виновен в коллюзии [748] по отношению к двум сторонам, которые он обманывал, то одну, то другую, а то и обе вместе.

XX. Эта политика не могла избавить его от преследования вальядолидской инквизиции, которая велела арестовать его за только что упомянутые письма. Они доставили доказательство, что Сото нарушил тайну, в которой был обязан присягой перед инквизицией, и в них нашли некоторые особенные указания на произведенное над ним насилие для того, чтобы катехизис Каррансы был осужден. Он предлагал несколько способов предупредить это последствие и затем представил благоприятный отзыв о труде, не упомянув о первом. Нельзя удержаться от удовлетворения невзгодой, которую провидение предназначило брату Доминго Сото, чтобы она послужила уроком для людей его характера.

XXI. Теперь, если сопоставить этот эпизод с историей доктора Эгидия, окажется согласно письму архиепископа, что цензура брата Доминго Сото была мягка и примирительна, что не согласуется с подстановкой ложного изложения принципов Эгидия насчет веры, которая, по словам Гонсалеса де Монтеса, была совершена тем же Сото. Впрочем, я должен заметить, что Гонсалес де Монтес пишет в ослеплении ненавистью к своим врагам, которых он называет папистами, лицемерами, идолопоклонниками и суеверами. Он доводит свой фанатизм до того, что смотрит как на особенное действие божественной справедливости на смерть трех судей Эгидия при его жизни, то есть инквизитора Педро Диаса, духовника Эсбаройи, доминиканского монаха, и Педро Мехни, от которого осталось несколько ценных литературных трудов, - как будто не было бы более справедливо в людских глазах, чтобы Провидение привело к смерти брата Доминго Сото, измена которого, по мнению Гонсалеса, причинила несчастия епископу Тортосы. Этот автор считает себя настолько уверенным в лютеранстве Эгидия, что этот довод заставляет Гонсалеса видеть его уже на Небе среди древних мучеников, сидящих одесную Бога Отца, в то время как его гонители со-жигают его смертную оболочку и обрекают имя на бесчестие.

XXII. Так как дело Хуана Хиля имеет некоторую связь с делом Родриго де Валеро, я помещаю здесь историю последнего. Он родился в Лебрихе и происходил из зажиточной семьи. Его юность была крайне разнузданна и бурна. Но внезапно его поведение изменилось, он покинул свет, чтобы посвятить все часы дня и часть ночи чтению и размышлению о Священном Писании с таким рвением и старанием, что его разговоры, неопрятность одежды и пренебрежение к хорошей пище сделали его помешанным в глазах многих. Он принялся отыскивать священников и монахов, чтобы убедить их, что римская Церковь удалилась от чистого учения Евангелия, и стал наконец одним из апостолов учения Лютера и других реформаторов. Его приверженность к новой секте была так жива, что на чей-то вопрос, кем он послан, он ответил, что послан самим Богом по внушению Святого Духа, который не взирает на то, будет ли посланный в качестве миссионера священником или монахом.

XXIII. На этого фанатика донесли святому трибуналу, который не придал значения доносу, считая Родриго помешанным. Но так как он продолжал проповедовать на улицах, в публичных местах и среди частных кружков в пользу лютеранства, так как ничто не обнаруживало, что он одержим действительным безумием, и его поведение было строгое и сообразное с его принципами, а доносы умножились, то он был арестован по приказу инквизиторов. Они осудили бы его на выдачу светскому правосудию, если бы они не упорствовали в признании его умалишенным и если бы он не имел защитником Эгидия, своего ученика, чьи принципы были еще неизвестны и который пользовался репутацией ученого и доброго человека. Однако Родриго был приго ворен в 1540 году как еретик-лютеранин, отступник и лжеапостол. Он был допущен к примирению с Церковью, лишен своего имущества, осужден на санбенито, вечное тюремное заключение и на присутствие во все воскресные дни с другими примиренными за торжественной мессой в церкви Спасителя в Севилье.

XXIV. Несколько раз, слыша, как проповедник выдвигает предположения, противные его мнению, Родриго возвышал голос и горячо упрекал проповедника за его учение. Такая смелость утвердила инквизиторов в мнении, что он потерял рассудок. Они заключили его в монастырь города Сан-Лукар-де-Баррамеда [749], где он умер пятидесяти лет от роду.

Райнальдо Гонсалес де Монтес считает его в числе людей, чудесно посланных Богом в мир для возвещения истины. Он прибавляет, что его санбенито висело в митрополичьей церкви Севильи и возбуждало любопытство многих лиц, приходивших лишь для чтения надписи на нем, потому что оно принадлежало человеку, впервые осужденному как лжеапостол.

XXV. Хотя в эпоху, о которой я рассказываю, процессы по делу об иудаизме были менее многочисленны, их представлялось, однако, гораздо больше, чем можно было думать. К этому числу принадлежал процесс Марии Бургонской, заслуживающий быть упомянутым. Эта женщина родилась в Сарагосе от французского отца, бургундца, еврейской расы. Раб, новохристианин (он отрекся от религии Моисея, чтобы стать свободным;

вернувшись впоследствии к иудаизму, он был осужден на сожжение), донес в 1552 году на Марию Бургонскую, жившую в городе Мурсии и достигшую восьмидесятилетнего возраста. Он показал, что до своего обращения на чей-то вопрос, христианин ли он, ответил, что еврей, и что тогда Мария сказала: "Ты прав, потому что у христиан нет ни веры, ни закона". Это покажется, несомненно, невероятным;

но процесс доказывает, что в 1557 году она была еще в тюрьме, в ожидании получения достаточного числа обвинений для осуждения. Тщетно прождавши улик, инквизиторы назначили пытку для Марии, которой было тогда девяносто лет и которую даже законы инквизиции охраняли от этой меры, потому что совет в подобном случае разрешал не пытку, а только угрозу ею в уважение преклонного возраста лиц, которых приводили в камеру пыток, и приготовляли все для пытки в их присутствии, чтобы напугать их. Известно также, что инквизитор Кано говорит, что Мария подверглась умеренной пытке и выдержала ее, несмотря на преклонный возраст. Но таковы были последствия пытки, столь кротко примененной, по выражению инквизитора, что несчастная Мария перестала жить и страдать несколько дней спустя в своей тюрьме.

XXVI. Инквизиция, всегда слепая в своем мнимом усердии к вере, воспользовалась несколькими словами, вырвавшимися у Марии Бургонской во время пытки, чтобы покончить с мучениями, и затем подтвержденными ею, для продолжения процесса против ее памяти, ее трупа и имущества, которое было довольно значительно. Трибунал укрепился в этом решении после сообщений некоторых лиц и постановил 8 сентября 1560 года аутодафе Марии;

он объявил ее еретичкой иудействующей, умершей в уклонении от суда, и приговорил ее память, ее детей и потомков по мужской линии к бесчестию, ее кости и изображение к сожжению, а имущество к конфискации в пользу государственной казны. Я спрашиваю у сторонников инквизиции, можно ли сравнить ярость тигров с яростью инквизиторов Мурсии?

XXVII. Верховный совет дал доказательство некоторой умеренности в другом деле, бывшем на рассмотрении толедской инквизиции. Мигель Санчес, обвиняемый, умер в тюрьме, будучи приговорен к примирению с Церковью и к уплате денежного штрафа;

но ему не успели объявить приговор. Инквизиторы, неуверенные в том, должен ли падать этот штраф на имущество Санчеса, запросили совет, который ответил отрицательно. Они подчинились этому решению с тем большим огорчением, что все трибуналы налагали денежные штрафы вопреки духу апостольских булл, уставов святого трибунала, королевских указов и даже указов верховного совета. Система провинциальных трибуналов постоянно клонилась к независимости и деспотизму во всех процессах, которые надеялись скрыть от ведения совета.

Это обстоятельство побуждало совет возобновлять несколько раз то одному, то другому трибуналу запрещение приказывать задержание какого-либо монаха (без разрешения совета) в силу важных последствий, которые могли отсюда возникнуть для чести учреждения, членом которого он был. Этот принцип должен был бы заставить совет принять эту меру и для всех других лиц, которые имеют не меньше интереса в защите своей чести и чести семьи. Позже эта истина была осознана, и из нее сделали общее правило.

XXVIII. Среди еретиков, которых преследовал трибунал инквизиции, я не нахожу в истории этой эпохи тех, о которых упоминается в булле Павла IV от 7 августа 1555 года. Булла упоминала о тех, которые отрицали троичность лиц в Боге, божественную природу Иисуса Христа, его смерть на кресте для искупления человеческого рода, приснодевство Марии и некоторые другие члены веры, заключающиеся в этих тайнах [750]. Папа поручал испанским инквизиторам издать указ против еретиков, дать им три месяца льготы для покаяния и добровольного самообвинения, разрешить их и допустить к примирению с Церковью без другого наказания, кроме тайной епитимьи, но преследовать тех, которые не отдались бы в распоряжение трибунала, как других еретиков, вплоть до осуждения на смертную казнь. Давно уже этот вид ереси был известен в Риме, потому что мы видели, что доктор Эухенио Торальба слышал проповедь о ней от своих учителей*. Это часть учения философов- деистов [751] нашего века.


XXIX. Я оканчиваю здесь картину главных событий и знаменитейших процессов инквизиции в царствование Карла V. После сорокалетнего царствования этот государь января 1556 года отрекся от престола в пользу своего сына Филиппа II, находясь еще во Фландрском государстве. Недолго прожил он после отречения ставши товарищем монахов иеронимитов Юста в провинции Эстремадура 24 февраля 1557 года, он умер среди них сентября 1558 года, пятидесяти семи лет и двадцати одного дня от роду. Он составил духовное завещание в Брюсселе 16 июня 1554 года и приписку к нему в монастыре Югта 9 сентября года, то есть за двенадцать дней до смерти.

Статья вторая РЕЛИГИЯ КАРЛАУ I. Некоторые историки утверждали, что Карл V усвоил в уединении мнения немецких протестантов;

в предсмертной болезни он исповедовался у Константина Понсе де ла Фуэнте, каноника-учителя Севильи, своего проповедника, который впоследствии был признан за определенного лютеранина. После его смерти Филипп II поручил инквизиторам расследовать это дело, и святой трибунал завладел духовным завещанием Карла для рассмотрения, не содержит ли оно чего-либо противного вере. Это обязывает меня войти в некоторые детали, которые осветят этот пункт истории.

II. Для того чтобы увериться, что распространившаяся молва о религии Карла V не более как изобретение протестантов и врагов Филиппа II, достаточно прочесть жизнеописания этого государя и его отца, составленные Грегорио Лети [752]. Хотя этот историк пользовался для своего труда мемуарами, менее всего достоверными, он сохранил глубокое молчание относительно пункта, о котором идет речь. Он входит в большие подробности о жизни, делах, чувствах и занятиях Карла V в его уединении. Он как бы сам присутствует в монастыре Юста, и он доставляет доказательства, многочисленные и решающие, постоянной привязанности государя к католической религии и стремления к ее триумфу над лютеровой ересью. Хотя нельзя полагаться на то, что он говорит по неясным документам, касающимся бесед императора с архиепископом Каррансой (потому что об этом не было поднято вопроса в прочитанном мною процессе этого прелата), однако нельзя отрицать, что его рассказ очень точен относи *См. гл. XV этого сочинения.

тельно того, что он сообщает о вере, благочестии и религии монарха.

III. Ложь, что Константин Понсе де ла Фуэнте присутствовал при последних минутах Карла V как его проповедник, хотя он и исполнял эту должность в Германии;

ложь, что он это делал в качестве епископа, так как он таковым вовсе не был, хотя иноземные авторы и писали об этом, но без всякого основания;

наконец, ложью является утверждение, что он был Королевским духовником [753], потому что он никогда не руководил совестью Карла V, хотя государь постоянно смотрел на него как на самого просвещенного и уважаемого священника в своих государствах. Наконец, как мог Понсе де ла Фуэнте присутствовать при предсмертной болезни Карла V, если из истории его процесса перед инквизицией вытекает, что он находился в секретной тюрьме святого трибунала задолго до болезни императора? Так, дом Пруденте де Сандовал, епископ Туи и Памплоны (говоря о последних обстоятельствах жизни Карла V), рассказывает, что этот государь, услыхав, что Понсе в тюрьме, сказал: "Если Константин еретик, то он великий еретик". Выражение, весьма отличающееся от того, которое он произнес, узнав, что монах, брат Доминго де Гусман, был также арестован в этом городе. "Его могли заключить скорее как дурака, чем как еретика", - заметил по этому случаю император.

IV. В приписке к духовному завещанию, написанной за два дня [754] до смерти, Карл V выражался в манере, противоположной приписываемым ему чувствам. "Когда я узнал, - писал он, - что в нескольких провинциях уже арестовали много лиц и должны были арестовать еще других по обвинению в лютеранстве, я написал принцессе, моей дочери, каким образом следовало карать виновных и залечивать зло, нанесенное ими. Я писал об этом позже также Луису Кихаде и уполномочил его действовать от моего имени в этом же деле. Хотя я убежден, что король, мой сын, принцесса, моя дочь, уже сделали и еще сделают все возможные усилия для уничтожения такого великого зла со всею суровостью и быстротой, которых требует дело, тем не менее, рассматривая свой долг по отношению к службе нашему Господу, к торжеству его веры и к сохранению его Церкви и религии христианской (для защиты которой я совершил столько тяжелых трудов, рискуя собственной жизнью, как каждый это знает), в особенности, желая внушить моему сыну, католические чувства коего я знаю, стремление подражать моему поведению, что, как надеюсь, он исполнит, зная, наконец, его добродетель и его благочестие, я прошу и советую определеннейшим образом, как могу и обязан, и - более того - приказываю как отец, в силу повиновения, которое он мне обязан оказывать, заботливо стараться, как в существенном деле, особенно ему интересном, чтобы еретики были преследуемы и наказаны со всей яростью и суровостью, которых заслуживает их преступление, и чтобы не позволялось делать исключения ни для какого виновного, невзирая на чьи-либо просьбы, ранг или сан. Чтобы мои намерения могли возыметь полное и всецелое действие, я обязываю его повсюду покровительствовать святому трибуналу инквизиции по причине множества преступлений, которые он предотвращает или карает, а также хорошо помнить, что я поручил ему делать в своем завещании для того, чтобы он исполнил свой долг государя и сделался достойным того, чтобы наш Господь упрочил благоденствие его царствования, руководил сам его делами и покровительствовал ему против врагов, к моему великому утешению"*.

V. Эта особенная забота Карла V для поддержания чистого учения заставила Сандовала сказать, что "заметно было, как в этом государе блещет пылкое усердие к одушевляющей его вере. Однажды, беседуя с приором Юста, некоторыми из старших братии монастыря и своим духовником об аресте Касальи и нескольких других еретиков, он сказал им: "Одно только было бы способно заставить меня покинуть монастырь, это - дела еретиков, если бы они требовали моего присутствия в другом месте;

но для нескольких темных людей, каковы лица этого разряда, я не вижу в этом необходимости. Я уже повелел Хуану де Веге** вести эти дела с возможной энергией, а инквизиторам - употреблять все их старания, чтобы сжечь всех еретиков, потрудившись сначала, чтобы сделать их христианами до казни, потому что я был убежден, что в будущем никто из них не будет искренним католиком по причине их склонности к догматизированию. Если бы их не приговаривали к сожжению, то совершили бы крупную ошибку, как я сам ее сделал, оставив жизнь Лютеру. В самом деле (хотя я пощадил его вследствие данного ему пропуска и обещания, полученного им от меня, когда я надеялся покончить с еретиками при помощи других средств), я признаюсь, что виноват в этом, потому что не обещал держать свое обещание ввиду того, что этот еретик оскорбил владыку более великого, чем я, - самого Бога. Итак, я мог, я даже должен был забыть мое слово и отомстить за оскорбление, нанесенное Богу***. Если _ *Сандовал. История Карла V. Т. II, в прибавлениях, где помещено также его завещание.

**Хуан де Бега был председателем совета Кастилии.

***Как мог Карл V знать, что Бог поручил ему карать за оскорбления, нанесенные одному Богу и не приносящие никакого ущерба обществу? Разве Бог не сказал: "Мне отмщение, и Аз воздам"? (см. Второзаконие, XXXII, 35, повторено у ап. Павла, Рим, XII, 19). Итак, пусть он предоставит Богу наказывать того, кто не делает никакого зла людям. Это великое существо знает, что подобает его славе.

бы он оскорбил только меня, я верно исполнил бы то, что обещал. Я не дал ему умереть, и ересь не перестала делать успехи, между тем как я уверен, что его смерть заглушила бы ее в самом начале".

VI. "Очень опасно, - говорил еще император, - спорить с еретиками: их рассуждения так настойчивы и они представляют их с такой ловкостью, что легко могут произвести впечатление на человека;

это всегда и отклоняло меня от желания послушать их соображения и мнения. В то время как я готовился напасть на ландграфа [755], герцога Саксонского и других протестантских князей, пришли ко мне четверо из них и сказали: "Государь, мы приходим к Вашему Величеству не врагами. Мы не намерены воевать с Вами или отказать в должном Вам повиновении, но хотим побеседовать о наших симпатиях, вследствие которых мы слывем еретиками, хотя мы и не еретики. Мы умоляем Ваше Величество соизволить разрешить нам предстать перед Вами с богословами и согласиться, чтобы они защищали нашу веру в Вашем присутствии;

когда Ваше Величество нас услышит, мы обязуемся подчиниться всему, что Вам будет угодно приказать". Я ответил им, что у меня нет познаний, необходимых для допущения их состязания передо мной, что об этих вопросах могут рассуждать только ученые и что они должны снестись по поводу их с моими богословами, которые мне дадут отчет. Дело, действительно, так и произошло. Мое образование незначительно, потому что, едва я в детстве начал изучение грамматики, как меня приставили к делам, и с этого времени мне нельзя было продолжать занятия. Если бы им удалось убедить меня своими предположениями, кто мог бы их разрушить в моем уме и открыть мне глаза? Этот повод помешал мне их выслушать, хотя они обещали, если бы я пожелал это дозволить им, пойти со всеми своими войсками против французского короля, перешедшего уже Рейн, и вторгнуться в его государства, чтобы покорить их". Император прибавил, что едва он оставил Морица [756] с его свитой из шести всадников, как к нему присоединились два других германских князя, которые пришли от его имени и от имени некоторых других местных государей умолять выслушать их насчет верований и не считать и не называть их еретиками.

Они обещали от имени всей империи обратить оружие против турок, которые продвинулись в Венгрию, и вернуться к себе домой лишь после того, как передадут в его владение Константинополь или погибнут в этой экспедиции. Карл отвечал им: "Я не добиваюсь царств, которые надо покупать такой дорогой ценой, и не желал бы на этом условии видеть себя властителем Германии, Франции, Италии и Испании. Я желаю только Иисуса Христа распятого" [757]. Император оставил их без другого ответа. Он рассказывал другие подробности в этом роде братиям монастыря, и можно думать, что он говорил искренне и что самолюбие не принимало никакого участия в этих разговорах"*.

VII. Я уже сказал, что эти причины не позволяют думать, что Карл V имел с архиепископом Толедским домом Барто-ломео Каррансой де Мирандой беседы, которые приписывает ему Грегорио Лети. Я распространяюсь насчет этого пункта истории, потому что он является новым доказательством отдаления государя в последние годы жизни от новых мнений, установившихся в Германии. Достоверно, что император питал большое уважение к Каррансе;

это привело к назначению Каррансы епископом Куско [758] в Америке в 1542 году и Канарских островов в 1549 году;

к отправлению его в качестве императорского богослова на Тридентский собор в 1545 и 1551 годах;

к посылке его в Лондон с сыном императора Филиппом II, королем Неаполя и Англии, в 1554 году для проповедования там против лютеран. Однако, узнав в своем уединении в Юсте, что Карранса принял во Фландрии Толедское архиепископство, на которое назначил его Филипп II, он стал меньше уважать его, потому что ему было неизвестно, что Карранса отказался от этого сана и указал трех лиц с большими заслугами, как более достойных занять это место. Филипп II не только был недоволен отказом Каррансы, но приказал ему подчиниться воле государя и написал об этом папе, который подтвердил его решение отдельным бреве, адресованным брату Бартоломео, и подтвердительными буллами, которых тот не просил.

VIII. В ту эпоху, о которой я говорю, Карл V имел духовником брата Хуана де Реглу, иеронимита, ученого богослова, присутствовавшего на Тридентском соборе одновременно с Каррансой, которого он третировал как врага, потому что завидовал большой известности Каррансы и его авторитету среди кардиналов и епископов, которым было поручено этим собранием обсуждение критических пунктов. Я впоследствии докажу, что таково на самом деле было настроение Хуана де Реглы относительно брата Бартоломео. Я ограничиваюсь в настоящее время замечанием, что Хуан де Регла принимал участие в немилости Каррансы у императора как подозреваемого в исповедании тех же верований, какие исповедовали доктора Эгидий, Константин, Касалья и многие другие. Регла стал более фанатичным, чем милосердным, во время преследования, которое вынес от сарагосской инквизиции, когда был приором монастыря Санта-Фе. Он был присужден к отречению от восемнадцати лютеранских положений, в которых инквизиторы объявили его подозреваемым. Я буду иметь случай отметить жестокость этого *Сандовая. История Карла V. Т. II. 9 и 10.

монаха, который после Карла V стал духовником Филиппа II. Император был осведомлен из тайной переписки со своими детьми, что инквизиция старалась предать суду архиепископа как подозреваемого в ереси, когда во время предсмертной болезни последний явился повидаться с ним. Присутствие Каррансы было так неприятно императору, что вместо беседы с ним, как рассказывает Лети, император не произнес ни одного слова. С большим правом Сандовал выражается так: "Вечером архиепископ Толедский Карранса прибыл, но не мог говорить с императором. Государь поджидал его с большим нетерпением после того, как он покинул Англию, потому что желал объясниться с ним о некоторых делах, ему доложенных и, по видимому, делавших подозрительной его веру. Вера императора была очень жива, и все казавшееся ему противоположным здравому учению причиняло ему величайшее горе. Когда архиепископ пришел на другой день для беседы с ним, император, сильно желавший его послушать, велел ему войти и сесть, но не говорил ничего, а в эту самую ночь его состояние ухудшилось"*.

IX. Вражда брата Хуана де Реглы, духовника Карла V, к архиепископу Толедскому обнаружилась вскоре двумя добровольными доносами, представленными им главному инквизитору Вальдесу против Каррансы 9 и 23 декабря 1558 года в Вальядолиде, где уже распространился слух (среди священников, монахов и членов духовных орденов), будто Карранса предан суду, что не позволило ему сомневаться в близкой опале архиепископа. Я изложу в свое время все пункты двух доносов брата Хуана де Реглы, но не могу освободить себя от забегания вперед относительно этого обстоятельства, поскольку то, что я должен сказать, подтвердит мысль, что Карл V не был нисколько расположен к Каррансе в последнее время своей жизни и боялся иметь дело с этим лютеранином;

это доказывает, насколько государь был далек от верований Каррансы.

X. Первый донос был представлен 9 декабря. Он гласил, что накануне смерти императора архиепископ Толедский, поцеловав руку Его Величества, вышел из его комнаты и не замедлил туда вернуться, что он входил несколько раз, хотя император изъявлял мало желания его видеть, и что он дал ему отпущение, не исповедавши его (это брат Хуан де Регла вменял дому Бартоломео в знак пренебрежения или в злоупотребление таинством), что в одно из посещений он сказал императору: "Пусть Ваше Величество не сомневается, ибо нет и не было греха, так как смерть Иисуса Христа достаточна для его искупления";

эта речь показалась ему неблагонадежной и при этом присутствовали свидетели: брат Педро де Сотомайор и брат *Сандовал. История Карла V. Т. II. 16.

Диего Хименес, доминиканские монахи, брат Марко Ориоль де Кардона и брат Франсиско Вильальба, иеронимиты, из которых последний был проповедником Его Величества;

граф де Оропеса и его брат, дон Диего Толедский;

он, Луис д' Авила-и-Суньига [759], великий командор военного ордена Алькантары [760], и дон Луис де Кихада, мажордом императора.

XI. Этот донос (оставив в стороне значение, которое он мог иметь в процессе) показывает нам расположение духа, в каком находился тогда Карл V по отношению к Каррансе.

Рассмотрим теперь, точны ли указанные факты. Главный инквизитор не разрешил выслушать двух доминиканских монахов, потому что предположил их подчиненное отношение к архиепископу, при котором они могли не высказать истины;

равным образом он отказался от показаний графа Оропесы и его брата, на которых смотрел как на друзей Каррансы.

Иеронимит брат Марко де Кардона ответил, подтверждая более или менее ясно то, что от него требовали, считая гибель архиепископа уже неминуемой. Однако он не мог подкрепить улику вместе с доносчиком, потому что их показания не имели требуемого единообразия. Он сообщил, что архиепископ прибыл в монастырь Св. Юста в воскресенье, за два дня до смерти императора. Государь не желал ни пустить его к себе, ни видеть, но его мажордом, дон Луис Мендес де Кихада, взял на себя ответственность за допуск его. Карранса встал на колени в комнате, и император, не говоря ему ни слова, устремил на него взгляд, как делает тот, кто хочет объясниться глазами. Присутствовавшие удалились, желая оставить их наедине. Выходя, архиепископ имел недовольный вид, и он, свидетель, полагает, что это было на самом деле, так как слышал от Гильема, императорского цирюльника, как в тот день, когда пришло известие о назначении Каррансы толедским архиепископом, Его Величество сказал: "Когда я дал ему епископство Канарских островов, он отказался;

теперь он принимает архиепископство Толедское;

посмотрим, что следует думать о его добродетели". Эта частная аудиенция продолжалась около четверти часа;

затем император дал знак позвать вдех, и архиепископ уведомил их. Когда они вошли, прелат встал на колени, и Его Величество дал ему знак сесть и сказал несколько слов утешения. Архиепископ снова встал на колени и прочитал для императора четыре первых стиха псалма. Из глубины [761], не буквально, но парафразируя выражения текста. Его Величество дал ему знак остановиться, и Карранса тогда удалился со всеми вместе. На другой день в десять часов вечера, когда император уже умирал, Карранса снова посетил государя, потому что его известили о состоянии, в коем тот находился, и помог императору хорошо умереть, дав ему целовать распятие и обратив к нему слова утешения, и некоторые из этих слов возмутили братьев Хуана де Решу, Франсиско Вильальбу, Франсиско Ангуло, приора, и Луиса де Сан-Грегорио, братии монастыря. Эти монахи говорили потом вместе об этих словах и сказали, что архиепископ не должен был говорить так. Свидетель не мог, однако, припомнить слов, которые слышал. Ему напомнили их, и он сказал, что считает их теми самыми, но не осмелится этого утверждать, потому что, когда они произносились, он читал страсти Иисуса по Евангелию от Луки и не обратил особого внимания на слова архиепископа. Он заметил только, что монахи обменялись взглядами с таинственным видом.

XII. Ни брата Франсиско Ангуло, ни брата Луиса де Сен-Грегорио не спрашивали;

может быть, они умерли. Брат Франсиско де Вильальба, проповедник Карла V, показал, что он ничего не заметил из сказанного в королевской комнате, что заслуживало бы быть донесенным инквизиции. На вопрос, что он думает о поведении и речах, которые толедский архиепископ говорил в императорской комнате во время последних двух дней жизни императора, он отвечал, что был там только один раз, когда туда пришел Карранса;

что архиепископ прочел несколько стихов из псалма Из глубины;



Pages:     | 1 |   ...   | 12 | 13 || 15 | 16 |   ...   | 25 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.