авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

ЮНГ К. Г.

ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ «Я» И БЕССОЗНАТЕЛЬНЫМ

Юнг К. Г. «Отношения между «Я» и бессознательным»: Очерки по аналитический

психологии. Мн.: Харвест, 2003.

http://www.typelogic.ru/jung/i_and_unconsious/part_2_B.html

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие ко второму изданию...................................................................................................2 Часть 1. Воздействие бессознательного на сознание.....................................................................4 Часть 1. А. Личное и коллективное бессознательное.....................................................................4 Часть 1. В. Следствия ассимиляции бессознательного................................................................12 Часть 1. С. Персона как часть коллективной психики................................................................. Часть 1. D. Индивидум в коллективной психике: попытки высвобождения............................. Регрессивное восстановление персоны................................................................................. Идентификация с коллективной психикой............................................................................ Часть 2. Индивидуация.................................................................................................................... Часть 2. А. Функция бессознательного.......................................................................................... Часть 2. В. Анима и анимус............................................................................................................ Часть 2. С. Техника различения «Я» и образов бессознательного.............................................. Часть 2. D. Мана-личность.............................................................................................................. ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ Основные положения этой небольшой книги заключены в докладе, который опубликован мной под названием La Structure de l'Inconsclen1 в Archives de Psychologie в декабре 1916 г. (Bd. XVI, p. 152). Существует также его публикация и под названием The Concept of the Unconscious в моих Collected Papers on Analytical Psychology 2. Упоминаю об этом факте, чтобы дать понять, что данная работа возникла не сразу, а стала выражением растянувшегося на десятилетия стремления уловить и по меньшей мере в главных чертах отобразить своеобразный характер и ход «drame interieur» (фр.

внутренней драмы), процесса трансформации бессознательной души. Эта идея самостоятельности бессознательного, принципиально отличающая мой подход от подхода Фрейда, смутно маячила передо мной уже в 1902 г., когда я занимался историей душевного развития одной молодой пациентки, страдавшей сомнамбулизмом 3. В цюрихском докладе «Содержание психоза» 4, прочитанном мной в ратуше, содержится подход к этой идее с другой стороны. В 1912 г. я показал некоторые основные фрагменты этого процесса трансформации на индивидуальном примере и одновременно выявил исторические и этнические параллели этого поистине универсального психического явления 5. В упомянутом выше эссе La Structure de l'Inconscient я впервые попытался представить весь процесс в его целостности. Это была всего лишь попытка, и ее недостаточность я слишком хорошо сознавал. Но трудности материала оказались настолько большими, что я не мог и представить себе, как можно хотя бы в какой то мере справиться с ними изложив проблему в одном сочинении. Поэтому пришлось довольствоваться «предварительным сообщением» – с твёрдым намерением при первой же возможности вновь обратиться к этой теме. Двенадцать лет работы в данном направлении позволили мне в 1928 г. существенно переработать прежние представления, характерные для 1916 г., а результатом этих усилий стала предлагаемая читателю небольшая книга. На этот раз я главным образом попытался показать отношение «я-сознания» (Ichbewusstsein) к бессознательному процессу. Согласно этому замыслу, я специально занялся исследованием тех феноменов, которые можно считать реакциями сознательной личности на воздействия бессознательного. Тем самым я пытался хотя бы косвенно приблизиться к собственно бессознательному процессу. Эти исследования, разумеется, еще далеки от удовлетворительного завершения, поскольку до сих пор не получен ответ на главный вопрос – о природе и сущности бессознательного процесса. К этой особенно сложной задаче я не отважился приступить, не имея достаточного опытного материала. Ее решение предстоит в будущем.

Да простит мне читатель, если я попрошу его рассматривать эту небольшую книгу как серьезную попытку с моей стороны подвергнуть анализу новую и еще не исследованную сферу опыта. Речь идет не о надуманной мыслительной конструкции, а об определении тех комплексов психических переживаний, которые прежде никогда не выступали в качестве предмета научного исследования. Поскольку душа является иррациональной данностью и, См. Die Struktur des Unbewuten. Ges. Werke, Bd. 7.

AufI. 1920.

См. Zur Psychologie und Pathologie sogenannter occulter Phnomene. Leipzig, 1902. Ges. Werke, Bd. 1.

Опубликован в 1908 г.

См.: Wandlungen und Symbole der Libido, 1912. Переиздание: Symbole der Wandlung, 1952. Ges. Werke, Bd. 5.

конечно, не может, как это бывало встарь, уравниваться в правах с более или менее божественным разумом, то не стоит и удивляться, что психологический опыт необычайно часто сталкивает нас с событиями и переживаниями, которые не соответствуют нашим разумным ожиданиям и потому отвергаются нашим рационалистически ориентированным сознанием. Такая установка сознания, разумеется, не пригодна для психологического наблюдения, так как она в значительной степени ненаучна. Если хочешь наблюдать природу в ее настоящем своеобразии, не стоит пытаться что-либо ей подсказывать.

Здесь я попытался обобщить свой психологический и психиатрический опыт, накопленный за 28 лет, и потому этот мой небольшой труд в известной мере смеет претендовать на серьезное к себе отношение. Естественно, все не могло быть изложено лишь в одном этом сочинении. Продолжение рассуждений последней главы читатель найдет в книге «Тайна золотого цветка» 1, которую я издал совместно с моим, ныне покойным, другом Рихардом Вильхельмом. Я ссылаюсь на эту публикацию потому, что восточная философия вот уже многие тысячелетия занимается глубинными процессами человеческой души и, располагая весьма необходимым нам сравнительным материалом, естественно, имеет для нашего психологического исследования неоценимое значение.

Октябрь 1934 г.

Автор См. комментарий к Das Geheimnis der goldenen Blte. 1929, 6. Aufl. 957, in Bd. 13 der Ges.Werke.

ЧАСТЬ 1. ВОЗДЕЙСТВИЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО НА СОЗНАНИЕ ЧАСТЬ 1. А. ЛИЧНОЕ И КОЛЛЕКТИВНОЕ БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ Как известно, согласно представлениям Фрейда, содержания бессознательного исчерпываются инфантильными тенденциями, которые вытесняются из-за их несовместимости друг с другом. Процесс вытеснения под нравственным влиянием окружения начинается в раннем детстве и продолжается всю жизнь. При помощи анализа вытеснение снимается, а вытесненные желания осознаются.

Согласно этой теории бессознательное, можно сказать, содержит лишь те части личности, которые вполне могли бы быть осознанными и которые подавляются, собственно, только воспитанием. Хотя для определенного подхода эти инфантильные тенденции бессознательного играют важнейшую роль, было бы все же неправильно определять или оценивать по ним бессознательное вообще. Бессознательное имеет еще и другую сторону;

в его объем входят не только вытесненные содержания, но и психический материал, не достигающий пороговой отметки сознания. Невозможно объяснить подпороговость всех этих процессов, исходя только из принципа вытеснения, ведь в противном случае благодаря избавлению от него человек обладал бы феноменальной памятью, из которой ничто не могло бы исчезнуть.

Надо отметить, что кроме вытесненного материала в бессознательном находится и все психическое, ставшее подпороговым, включая сублиминальные чувственные восприятия.

Кроме того, мы знаем, исходя не только из богатого опыта, но и из теоретических оснований, что бессознательное содержит в себе и материал, еще не достигший пороговой отметки сознания. Здесь имеются в виду зародыши будущих сознательных содержаний. Таким образом, мы вправе предполагать, что бессознательное никоим образом не застаивается на месте – в смысле его неактивности а постоянно занято группировкой и перегруппировкой своих содержаний. Эту активность следовало бы посчитать совершенно независимой лишь в патологических случаях, в норме же она координирует сознание в плане компенсирующего отношения. Необходимо также указать, что все эти содержания бессознательного обладают личностной природой, поскольку являются приобретениями индивидуального наличного бытия. А так как наличное бытие ограниченно, то и число приобретений бессознательного тоже должно быть ограниченным, вследствие чего возможность исчерпания бессознательного посредством анализа или составления полного перечня его содержаний надо считать актуальной – в том смысле, что бессознательное не в состоянии производить ничего сверх того, что уже известно и принято сознанием. Здесь следовало бы, как уже отмечалось, сделать вывод о том, что бессознательное продуцирование оказалось бы парализовано, если бы с помощью снятия вытеснения можно было задерживать погружение сознательных содержаний в бессознательное. Но, как мы знаем по опыту, такое возможно лишь в весьма ограниченной степени. Мы приучаем наших пациентов удерживать вытесненные и вновь ассоциированные с сознанием содержания и принимать их в плоскость своей жизни. Однако мы имеем возможность ежедневно убеждаться: эта процедура Впервые это сочинение было напечатано под названием: La Structure de l'Inconsdent в Archives de Psychologie. Предлагаемый труд – существенно дополненный и сильно измененный вариант первоначального текста, никогда не выходивший на немецком языке и публикуемый сейчас впервые в Ges. Werke, Bd. 7.

настолько безразлична для бессознательного, что оно спокойно продолжает продуцировать сновидения и фантазии, которые, согласно первоначальной фрейдовской теории должны основываться на материалах личного вытеснения. Продолжая в таких случаях последовательное и непредвзятое наблюдение, можно выявить образования хотя формально и сходные с более ранними личностными содержаниями, но, очевидно заключающие в себе признаки, которые уводят за пределы личностного.

Чтобы проиллюстрировать сказанное, я приводил пример с пациенткой, страдавшей не слишком тяжелым истерическим неврозом, который, как выражались еще в начале этого столетия, коренился главным образом в «отцовском комплексе». Под этим комплексом подразумевалось своеобразное отношение пациентки к отцу, которое стало помехой на ее пути. Она очень хорошо относилась к своему (тогда уже умершему) отцу. Это было главным образом эмоциональное отношение. В подобных случаях чаше всего развивается интеллектуальная функция, которая в этих условиях такова, что со временем становится мостом, связывающим человека с миром. Моя пациентка как раз решила заняться изучением философии. Энергичный познавательный интерес стал мотивом, побудившим ее выйти из состояния эмоциональной привязанности к отцу. Эта операция может иметь успех лишь в том случае, если на новой ступени, созданной с помощью интеллекта, заработает и чувство, например, таким образом, что реализуется равноценное прежнему эмоциональное отношение к какому-либо подходящему мужчине. Но в данном случае такого переноса не произошло:

чувство молодой женщины застыло в неустойчивом равновесии между отцом и одним не очень-то подходящим мужчиной. Это, естественно, стало помехой развития, из-за чего возник столь характерный для невроза разлад с самой собой. Так называемый нормальный человек может, конечно, приложив мощное волевое усилие, разорвать (с той или другой стороны) эмоциональные оковы или – что, очевидно, дело обыкновенное – бессознательно скользить по накатанной колее инстинкта на другую сторону, не давая себе отчета в том, какой конфликт скрывается за отдельными головными болями или иными физическими недомоганиями. Однако определенной ущербности инстинкта, у которой может быть множество причин, оказывается достаточно для того, чтобы затруднить гладкий бессознательный переход. Тогда продвижение вперед тормозится конфликтом, а вызванное этим замирание жизни равнозначно неврозу. Психическая энергия именно из-за такого замирания растекается по всевозможным направлениям, которые поначалу кажутся бессмысленными: к примеру, возникают чересчур сильные возбуждения симпатической нервной системы, отчего происходят кишечные и желудочные расстройства нервной этиологии;

или возбуждается блуждающий нерв (а тем самым и сердце);

или фантазиям и реминисценциям, которые сами по себе достаточно неинтересны, придается слишком большое значение (из мухи делают слона!), и они становятся навязчивыми для сознания и т. д. В таком состоянии нужен еще какой-либо мотив, сулящий прерывание болезненного равновесия. Если следовать Фрейду, сама природа бессознательно косвенно и ведет к этому посредством феномена переноса. В процессе аналитического лечения пациентка отцовский образ переносит на врача, тем самым в каком-то смысле делая его отцом, но поскольку он отцом все-таки не является, то – эквивалентом мужчины, который оказался для нее недостижимым. Так врач становится в некотором смысле отцом и возлюбленным – иными словами, объектом конфликта. Противоположности в нем объединяются, отчего он представляет собой как бы идеальное разрешение конфликта. Поэтому врач, сам того не желая, становится объектом почти непостижимой для постороннего завышенной оценки пациента, делающей его спасителем и богом. Эта метафора вовсе не так смешна, как может показаться. Действительно, быть одновременно отцом и возлюбленным – это уж слишком.

Такое долго выдержать никому не под силу. Фактически по меньшей мере надо быть полубогом, чтобы все время безупречно играть эту роль;

надо уметь всегда быть дающей стороной. Пациенту, находящемуся в состоянии переноса, поначалу это временное разрешение кажется идеальным. Но через какое-то время данное состояние переходит в стагнацию, что столь же плохо, как и невротический конфликт. На самом деле для настоящего разрешения конфликта еще вообще ничего не сделано. Конфликт просто напросто перенесен. Тем не менее удачный перенос по крайней мере на время – может заставить невроз исчезнуть полностью, и потому он очень верно был признан Фрейдом исцеляющей силой первой величины, но одновременно и просто временным состоянием, которое хотя и сулит возможность излечения, но само исцелением ни в коей мере не является.

Такое, несколько детализированное, разъяснение кажется необходимым, чтобы понять приведенный мной пример: моя пациентка оказалась именно в состоянии переноса и уже достигла верхней границы, где замирание становится неприятным. Естественно, возник вопрос: что дальше? Ведь я уже превратился в ее глазах в спасителя, и сама мысль о том, что она должна от меня отказаться, разумеется, была пациентке не только весьма неприятна, но и просто ужасна. Так называемый «здравый человеческий рассудок» в подобных ситуациях обычно достает на свет божий весь свой репертуар, начиная от «тебе просто надо», «следовало», «ты же не можешь» и т. д. Поскольку здравый человеческий рассудок, к счастью, не слишком редкое и не слишком бесполезное явление (знаю, есть и пессимисты), то именно в состоянии переноса, усиленном хорошим самочувствием, какой-нибудь разумный резон может вызвать столько энтузиазма, что, приложив мощное волевое усилие, человек решается даже на болезненную жертву. Если все заканчивается удачно (а такое и вправду иногда выходит удачно), жертва приносит блаженный плод, так что бывший пациент одним прыжком оказывается практически излеченным. Обычно врач бывает настолько этому рад, что теоретические трудности объяснения этого маленького феномена остаются, как правило, без внимания.

Если же такой прыжок не получается, – а у моей пациентки он не получился, – то приходится вплотную сталкиваться с проблемой снятия переноса. Здесь «психоаналитическая» теория попадает во тьму кромешную. В таком случае кажется, что ставка делается на темную веру в судьбу: все должно как-то утрястись, например, «само пройдет, когда у пациентки закончатся деньги», как заявил мне однажды один несколько циничный коллега. Это могут быть и неумолимые требования жизни, каким-то образом делающие невозможной стагнацию переноса, заставляющие пойти на невольную жертву, иногда с более или менее полным рецидивом. (Описаний таких случаев не найти в книгах, содержащих хвалебные оды психоанализу!) Конечно же, бывают и безнадежные случаи, когда помощь совершенно бесполезна, но есть и такие ситуации, в которых процесс не застревает на мертвой точке, когда не надо с болью и, фигурально говоря, с оторванной ногой выдираться из переноса. Как раз в случае с моей пациенткой я сказал себе, что необходимо найти приемлемый четкий путь, который даже из такого опыта выводил бы человека в полной сохранности и осознанности. Хотя у моей пациентки уже давно закончились деньги (если они у нее вообще когда-нибудь были), мне все же любопытно было узнать, какие же пути выберет природа, чтобы добиться приемлемого разрешения стагнации переноса. Поскольку я никогда не мнил о себе, будто обладаю таким здравым человеческим рассудком, который в любой запутанной ситуации точно знает что надо делать, и поскольку моя пациентка знала об этом не больше меня, я предложил ей по крайней мере отслеживать перемены, исходящие из психической сферы, которая лишена наших всезнайства и преднамеренности.

В первую очередь это оказались сновидения. Ведь они содержат в себе такие образы и мыслительные взаимосвязи, которые мы не создаем с осознанным умыслом. Они возникают спонтанно, без нашей помощи, и тем самым представляют собой непроизвольную психическую деятельность. Поэтому сновидение является, собственно, в высшей степени объективным, естественным продуктом психики, а посему от него можно ожидать по меньшей мере ссылок и намеков на некоторые основные тенденции душевного процесса. Но поскольку процесс психической жизни, как и любой жизненный процесс, представляет собой не просто каузальный ход событий, но еще и конечно ориентированный, целесообразный ход вещей, то от сновидения, которое является не чем иным, как самоотображением процесса психической жизни, можно ожидать показаний как об объективной обусловленности, так и об объективных тенденциях.

Основываясь на этих рассуждениях, мы с пациенткой подвергли ее сновидения тщательному анализу. Должен сказать, что буквальное воспроизведение всех ее сновидений завело бы нас слишком далеко. Достаточно лишь бегло передать их основной характер: в большинстве своем сновидения касались личности, т. е. их персонажами явным образом выступали сама сновидица и ее врач, причем последний редко появлялся в своем естественном облике, а преимущественно представал специфически искаженным. Его облик то обладал сверхъестественными размерами, то выступал под покровом седой старины, позже вновь обретая сходство с отцом пациентки, но при этом странно вплетаясь в природу, как в следующем сновидении: ее отец, который на самом деле был невысокого роста, стоял вместе с ней на холме среди пшеничного поля. Она была крохотной по сравнению с ним, приснившимся почти великаном. Он поднял ее с земли и взял на руки, как ребенка. Ветер вызывал волны на пшеничном поле, и в такт этим волнам он качал ее на руках.

Как в этом, так и в подобных ему сновидениях я увидел различные вещи. Прежде всего, у меня возникло впечатление, что бессознательное пациентки непоколебимо цепляется за представление, будто я – ее отец-возлюбленный, посему эта явно фатальная связка, которую нужно было развязать, всякий раз снова и демонстративно оказывалась закрепленной. Далее, нужно было иметь в виду, что бессознательное накладывает особый отпечаток на сверхчеловеческую, можно даже сказать «божественную» природу отца возлюбленного, из-за чего связанная с переносом завышенная оценка тоже – и всякий раз заново – подчеркивалась. Поэтому я спрашивал себя: неужели пациентка все еще не распознала всю фантастичность своего переноса или же бессознательное вообще не может быть распознано, а слепо и идиотски следует за чем-то бессмысленным и невозможным?

Мысль Фрейда о том, что бессознательное «умеет только желать», слепая и бесцельная первоволя Шопенгауэра, гностический демиург, тщеславно мнящий себя совершенным и слепо и жалко-ограниченно творящий несовершенное, – все это пессимистическое подозрение, падающее на сущностно негативную основу мира и души, оказалось в опасной близости от меня. В такой ситуации у меня сложилось впечатление, что на деле пациентке нельзя предложить ничего иного, кроме доброго совета: «Тебе надо было...», при этом подкрепив его, так сказать, ударом топора, навсегда отсекающим всякие фантазии.

Но еще раз основательно обдумав эти сновидения, я увидел некую иную возможность и сказал себе: нельзя отрицать того, что сновидения продолжают использовать те метафоры, которые отлично известны из наших бесед и пациентке, и мне. Сама пациентка, без сомнения, распознаёт фантастичность своего переноса. Она знает, что я представляю для нее полуобожествленного отца-возлюбленного, и, по крайней мере интеллектуально, умеет отделять этот образ от моей фактической реальности. Итак, сновидения, очевидным образом воспроизводя сознание, вычитают сознательную критику, которая с их стороны полностью игнорируется. Следовательно, они повторяют сознательные содержания, но не in toto (лат. – в целом), а упорно утверждая фантастическую точку зрения в противовес «здравому человеческому рассудку».

Естественно, я задался вопросом: чем же вызвано такое упрямство и какую оно имеет цель? То, что в нем должен быть заключен какой-нибудь конечный смысл, являлось для меня несомненным: ведь не существует по-настоящему жизненных явлений, которые не имеют какой-то осмысленной цели, которые, иначе говоря, становятся объяснимыми, если понимать их как простые пережитки определенных предшествующих фактов. Но энергия переноса оказалась столь сильной, что производила впечатление прямо-таки жизненного порыва. Тут мы подходим ко второй части вопроса: что же является целью таких фантазий?

Внимательно рассмотрев и проанализировав сновидения, особенно то, которое я привел дословно, можно установить явную тенденцию, а именно: если вопреки сознательной критике, способной все сводить к человеческим манерам, наделять личность врача атрибутами сверхчеловека – исполинский, древний как мир, превосходящий отца, проносящийся, словно вихрь над землей, – несомненно он станет каким-либо богом!

Впрочем, возможно, в самом конце все обернется противоположностью: бессознательное попытается сотворить из личности врача бога, в известной степени высвободив восприятие последнего из-под покровов личности, так что, следовательно, перенос на личность врача оказывается ошибкой, присущей сознанию, глупой выходкой «здравого человеческого рассудка». Может быть, напор бессознательного лишь внешне направлен на эту личность, а в более глубинном смысле – на бога? Может ли жажда бога быть страстью, исходящей из ничем не обусловленной темнейшей природы инстинкта, возможно, более глубокой и сильной, чем любовь к человеческой личности, или же самым высоким и подлинным смыслом этой нецелесообразной любви, которую называют переносом? А может быть, образцом настоящей «любви божьей», которая исчезла из сознания после XV века?

Вряд ли стоит подвергать сомнению реальность страстной тоски по человеческой личности. Но тот факт, что во время приема, олицетворяемого прозаической фигурой врача, на поверхность выплывает, очевидно, давно канувший в прошлое образец религиозной психологии – средневековый, так сказать, курьез, – и притом совершенно непосредственно, как живая реальность, этот факт поначалу кажется, пожалуй, слишком фантастическим, чтобы можно было принять его всерьез.

Подлинная научная установка должна быть беспредпосылочной. Единственным критерием значимости гипотезы является наличие у нее эвристической, или объяснительной, ценности, и еще вопрос, можно ли рассматривать представленные выше возможности как значимую гипотезу. Априори нет никакой причины считать невозможным, будто бессознательные тенденции имеют целью нечто лежащее по ту сторону человеческой личности, – с равным успехом можно предположить, что бессознательное умеет «только желать». Только опыт может рассудить, какая из гипотез наиболее подходит.

Моей пациентке, настроенной весьма критически, эта новая гипотеза показалась не совсем ясной, ибо прежняя концепция – что я как отец-возлюбленный представляю собой идеальное разрешение конфликта – была для ее чувства гораздо более притягательной.

Несмотря на это, интеллект молодой женщины был достаточно развит, чтобы понимать теоретическую возможность такой гипотезы. Между тем сновидения пациентки продолжали все более интенсивно и своеобразно препарировать личность врача. В связи с этим случилось нечто, что поначалу вызвало удивление только у меня, – можно сказать, скрытое расширение ее переноса. Отношение к врачу как другу стало заметно более глубоким, хотя в сознании она все еще держалась за свой перенос. И когда по моей инициативе настало время расставания, это было не катастрофой, а совершенно осмысленным прощанием. Обладая привилегией быть единственным зрителем процесса развязки, я мог видеть, как сверхличностная точка наводки – не могу назвать это иначе – породила ведущую функцию и шаг за шагом перекачивала в себя все сверхоценки, бывшие до сих пор личностными, с этим притоком энергии приобретая влияние на сопротивляющееся сознание. Причем сознание пациентки замечало во всем этом не слишком много. Посему мне стало ясно, что эти сновидения были не просто фантазиями, а самопредставлениями бессознательных процессов, дававших психике пациентки возможность медленно перерастать нецелесообразность ее личной привязанности 1.

Указанное изменение произошло, как видим, благодаря тому, что бессознательно развилась сверхличностная точка наводки – в определенной мере виртуальная цель, символически выразившаяся в форме, которую, пожалуй, нельзя назвать иначе, как созерцание бога. Сновидения, так сказать, исказили человеческий образ врача до сверхчеловеческих размеров, до исполинского, древнего, как мир, отца, который к тому же является еще и ветром, отца, в чьих надежных руках сновидица покоится словно грудной младенец. Если осознанное представление пациентки о боге как первопричине считать ответственным за образ бога в сновидениях, то снова надо было бы подчеркнуть свойственный последним искажающий характер. В религиозном отношении пациентка (а она воспитана по-христиански) настроена критически и агностически, и ее идея возможного божественного существа давно разрослась до сферы полной абстракции. Зато образ бога в сновидениях соответствует архаичному представлению о природном демоне, может быть, о каком-нибудь Вотане. – «Бог есть Дух», а если снизить до первичной формы, то, означает «ветер»: Бог есть ветер, более сильный и великий, чем человек, и невидимое существо дыхания. Примерно так же, как в еврейском, в арабском языке слово рух обозначает дыхание и дух 2. Сновидения развивают из личностной формы архаический образ бога, совершенно от личный от осознанного понятия. Можно было бы возразить, что речь идет просто о реминисценции из детства, так сказать, инфантильном образе. Я был бы не против такого предположения ведись речь о старце на золотом троне в небесах. Но речь идет как раз не о сентиментальности такого рода, а о первобытном воззрении, которое может См.: Transzendente Funktion, in: Psychologische Typen, 1950. Ges. Werke, Bd. 6. Paragr. 908.

Подробные сведения см. в: Wandlungen and Symbole der Libido, 1912. Neuauflage: Symbole der Wandlung, 1952. Ges. Werke, Bd. 5.

соответствовать лишь архаической концепции духа. Подобные первобытные воззрения, немало примеров которых приведено в моей книге о превращениях и символах либидо, побуждают к тому, чтобы провести подразделение бессознательных процессов, имеющее иной характер, чем различение «предсознательного» и «бессознательного», или «subconscious» и «unconscious». Здесь не стоит более широко дискутировать о правомочности таких подразделений. Они имеют свою определенную ценность и, пожалуй, достойны того, чтобы развивать их в качестве гипотез. То подразделение, которое меня заставил сделать опыт, претендует лишь на ценность более широкой точки зрения. Из всего выше сказанного следует, что в бессознательном мы должны в определенной степени выделять слой, который можно обозначить как личное бессознательное. Содержащиеся в этом слое материалы обладают личностной природой, поскольку характеризуются отчасти как приобретения индивидуального существования, а отчасти – как психологические факторы, которые с таким же успехом могли бы быть осознанными. Хотя, с одной стороны, понятно, что несовместимые психологические содержания подлежат вытеснению друг другом и потому бессознательны, но, с другой стороны, у вытесненных содержаний тоже имеется возможность быть осознанными, и они должны быть осознаны, если уж узнаны.

Мы узнаём эти материалы как личностные содержания благодаря тому, что можем проследить их влияния, частичное присутствие или возникновение в нашем личном прошлом. Это интегрирующие составные части личности, которые входят в ее имущественную опись и отсутствие которых в сознании означает определенную неполноценность, и притом не ту неполноценность, которая имеет психологический характер органического увечья или врожденного дефекта, а скорее характер лакуны, которую подавленная нравственная неприязнь стремится восполнить. Воспринимаемая нравственно неполноценность всегда указывает на то, что выпавший фрагмент является чем-то таким, что, собственно говоря, в соответствии с чувством не должно бы выпадать или, иными словами, что можно осознать, употребив для этого необходимые усилия. Чувство нравственной неполноценности возникает при этом вовсе не из столкновения со всеобщим в известном смысле произвольным моральным законом, а из конфликта с собственной самостью, исходя из чувства душевного равновесия требующей восполнения дефицита. Где бы ни возникло это чувство неполноценности, оно указывает еще и на то, что здесь наличествует не только побуждение к ассимиляции бессознательного фрагмента, но и возможность такой ассимиляции. В конечном счете это нравственные качества человека, вынуждающие его – то ли через познание необходимости, то ли косвенно, через мучительный невроз – ассимилировать свою бессознательную самость и вести себя осознанно. Тот, кто движется вперед по пути реализации своей бессознательной самости, в силу необходимости переводит содержание личного бессознательного в сознание, благодаря чему объем личности расширяется. Сразу же хочу добавить, что в первую очередь этим «расширением»

затрагивается нравственное сознание, самопознание, так как содержания бессознательного, освобожденные анализом и переведенные в сознание, это, как правило, поначалу неприятные и потому вытесненные содержания, под которыми следует понимать желания, воспоминания, предрасположенности, планы и т. д. Это содержания, которые аналогично, хотя и в более ограниченной степени, выдает, к примеру, правдивая генеральная исповедь.

Дальнейшее выясняется, как правило, с помощью анализа сновидений. Часто весьма интересно наблюдать, как сновидения – фрагмент за фрагментом, с тончайшим чутьем – выносят наружу самые важные пункты. Весь материал, присовокупленный к сознанию, в итоге дает существенное расширение горизонта, углубленное самопознание, о котором имеет смысл предположить, что оно, как ничто другое, пригодно для привития человеку чувства меры и гуманизации его. Но и самопознание, в действенности которого все мудрецы видели самое лучшее, по-разному воздействует на различные характеры. В этом можно убедиться на поучительном опыте практического анализа. Но об этом речь пойдет во второй главе.

Как показывает мой пример с архаичным представлением о боге, бессознательное, вероятно, содержит в себе еще и другие материи, не только личностные приобретения и принадлежности. Моя пациентка была совершенно бессознательна в отношении происхождения «духа» от «ветра» или их параллелизма. Это содержание ею никогда не мыслилось, и ее никогда этому не учили. Критическое место в Новом Завете (греч. – ветер дует, где хочет) 1 было, ей недоступно, так как она не читает по гречески. Если бы это действительно было личностное приобретение, речь могла бы идти о так называемой криптомнезии 2, т. е. о бессознательном припоминании мысли, которую сновидица когда-то где-то уже прочла. Против такой возможности в данном конкретном случае я ничего не могу возразить, но знаю довольно много других случаев, большое количество которых я привел в уже упомянутой книге, когда даже криптомнезию можно суверенностью исключить. А если все же в этом случае – что мне, однако, кажется маловероятным – речь должна идти о криптомнезии, то ведь надо бы еще объяснить, каким было существовавшее прежде положение вещей, благодаря которому именно этот образ закрепился в памяти, а позднее снова был, по терминологии Земона, «экфорирован» (греч. – вынесен, унесен). Во всяком случае – с криптомнезией или без нее – речь идет о подлинном первобытном образе бога, выраставшем в бессознательном современного человека и проявлявшем там активное воздействие, поразмышлять над которым можно было бы рекомендовать в религиозно-психологическом контексте. В этом образе я не смог бы назвать что-либо «личностным»: это полностью коллективный образ, этническое бытие которого нам давно известно. Такой исторический и по все местно распространенный образ вновь становится актуальным благодаря естественной психической функции, что неудивительно, поскольку моя пациентка появилась на свет с человеческим мозгом, который и сегодня, вероятно, функционирует так же, как у древних германцев. Речь идет о вновь ожившем архетипе, как я обозначил эти праобразы в другом месте 3. Это свойственный сновидению первобытный, основанный на аналогии образ мышления, который восстанавливает древние образы. Речь идет не о наследственных представлениях, а о наследственных предрасположенностях. Поэтому упрек в «мистической фантастике», выдвинутый против моего воззрения, бьет мимо цели.

Итак, принимая во внимание такие факты, мы, видимо, должны признать, что бессознательное содержит в себе не только личностное, но и неличностное, коллективное в форме наследственных категорий 4, или архетипов. Поэтому я и выдвинул гипотезу, что бессознательное в своих самых глубинных слоях некоторым образом имеет частично ожившие коллективные содержания. Вот почему я говорю о коллективном бессознательном.

Такой перевод фразы с греческого аналогичен переводу Библии на немецкий. Канонический же перевод на русский язык звучит следующим образом: «Дух дышит, где хочет» (Иоанн. 3;

8).

См. Flournoy. Des Indes rla Plante Mars. tude sur un cas de somnambulisme avec glossoialie. 1900;

Jung.

Zur Psychologie und Pathologie sogenannter occutier Phnomene, 1902, 110 f. Ges. Werke, Bd. 1.Paragr. 138 f.

См. Psychologische Туpen. 1950. Ges. Werke, Bd. 6.

Hubert et M. Mauss, Mtanges d'Histoire des Religions, 1909, p. XIX.

ЧАСТЬ 1. В. СЛЕДСТВИЯ АССИМИЛЯЦИИ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО Процесс ассимиляции бессознательного приводит к интересным явлениям: одни выстраивают в его ходе нерушимое, даже неприятно завышенное самосознание или самоощущение: они все знают и полностью в курсе дела относительно своего бессознательного. Такие люди полагают, что имеют абсолютно точное суждение обо всем, выныривающем из глубин бессознательного. В любом случае с каждым часом они все больше перестраивают врача. Других же содержания бессознательного подавляют, даже угнетают. Уровень их самоощущения снижается, и они со смирением наблюдают всё то необычное, что производит бессознательное. Первые от избытка самоощущения берут на себя ответственность за свое бессознательное, которая выходит слишком далеко за пределы реальных возможностей, вторые, будучи подавлены знанием бессилия «я» перед судьбой, проявляющей свою силу через бессознательное, в конце концов отказываются от какой бы то ни было ответственности за себя.

Проанализировав более пристально обе реакции в их крайних проявлениях, мы увидим, что за оптимистическим самоощущением первой кроется столь же глубокая или, точнее сказать еще более глубокая беспомощность, на фоне которой сознательный оптимизм выглядит плохо удавшейся компенсацией. И напротив, за пессимистической покорностью реакции второго типа скрывается упрямая воля к власти, по самоуверенности многократно превосходящая сознательный оптимизм первого типа реакции.

Двумя этими типами реакций я грубо обозначил только два крайних случая. Более тонкое различение лучше соответствовало бы действительности. Как я уже отмечал, каждый, кто подвергается анализу, бессознательно злоупотребляет вновь приобретенными познаниями, прежде всего в отношении к своей ненормальной невротической установке, если, конечно, уже в начальной стадии лечения он не освободился от своих симптомов настолько, что может обойтись без дальнейшей терапии. Весьма существенным обстоятельством при этом является то, что все в этой стадии понимается еще на ступени объекта, т. е. без различения своего отражения и объекта и, таким образом, путем непосредственного отношения объекту, И вот тот человек, у которого в качестве объектов выступают главным образом «другие», из всего того, что ему довелось отхлебнуть из самопознания на данном отрезке анализа, придет к такому выводу: «Так то – другие!»

Поэтому он, в зависимости от своего склада, терпимо или нетерпимо почувствует обязанность раскрыть всему миру глаза. Другой же, ощущающий, себя объектом своих ближних больше, чем их субъектом, позволит этим познаниям отяготить себя и, соответственно, придет в уныние. (Я, конечно, не беру в расчет те многочисленные весьма поверхностные натуры, которых эти проблемы почти не затрагивают.) В обоих случаях происходит активизация отношения к объекту (в первом – в активном смысле, а во втором – в реактивном) и наступает выраженное усиление коллективного момента. Первый расширяет сферу своего действия, второй – сферу своего терпения.

Для обозначения некоторых главных свойств невротической психологии власти Адлер применил выражение «богоподобие». И если я здесь использую это же понятие, идущее от «Фауста», то главным образом в смысле той знаменитой сцены из первого действия, где Мефистофель делает запись в альбом студенту «Eritis sicut Deus, scientes bonum et malum» (лат. – «И будете как Бог, познавши добро и зло») и затем замечает про себя:

Ты древнему лишь следуй изреченью, Змеи, моей прабабки, И станешь ты когда-нибудь совсем не богоподобным.

Совершенно очевидно, что богоподобие относится к знанию, познанию добра и зла.

Анализ и осмысление бессознательных содержаний ведут к возникновению некой терпимости превосходства, благодаря которой становятся приемлемыми даже достаточно тяжело перевариваемые сюжеты из бессознательной характерологии. Эта терпимость, которая выглядит «превосходной» и мудрой, на деле часто оказывается не чем иным, как красивым жестом, который, однако, влечет за собой всякого рода последствия: ведь речь идет о нелегком сближении двух сфер, которые прежде боязливо держались порознь.

Преодолев нешуточное сопротивление, объединить пары противоположностей удалось – по меньшей мере теоретически. Более полное понимание, упорядоченное расположение прежде разорванного и выраженное этим мнимое преодоление нравственного конфликта дают чувство превосходства, которое, пожалуй, можно назвать «богоподобием». Однако это же упорядочивание добра и зла на иной темперамент может оказывать и иное воздействие.

Носитель такого темперамента совсем необязательно будет держать в руках сосуды с добром и злом с ощущением сверхчеловечности. Он может чувствовать себя беспомощным объектом между молотом и наковальней: вовсе не Геркулесом на распутье, а скорее, неуправляемым кораблем между Сциллой и Харибдой. И поскольку он, сам того не зная, находится в великом и вечном конфликте человеческой природы и, страдая, переживает коллизию вечных начал, то может почувствовать себя неким прикованным к утесу Прометеем или неким распятым. Это будет богоподобием в страдании. Богоподобие, разумеется, не научное понятие, но тем не менее данное выражение прекрасно обозначает психологический факт. Я вовсе не думаю, что каждый из моих читателей сразу поймет специфическую духовную конституцию «богоподобия». Для этого данное выражение слишком беллетристично. Поэтому я лучше постараюсь поточнее описать то состояние, которое здесь имеется в виду: прозрения, приобретенные участником анализа, как правило, открывают для него многое из того, что прежде было бессознательным. Естественно, такие познания он применяет к своему окружению, благодаря этому видит (или думает, что видит) нечто, чего не видел прежде. Считая познания полезными для себя в какой-то мере, он с готовностью предполагает, что эти познания будут полезны и другим. В силу этого он легко становится самоуверенным, вполне возможно, с лучшими намерениями, но к неудовольствию других. Им владеет такое чувство, будто он – обладатель ключа, открывающего многие, а может быть, даже все двери. Сам «психоанализ» имеет эту наивную бессознательную уверенность относительно своих границ, что отчетливо прослеживается по манере, с которой он, к примеру, пытается понять произведения искусства, так сказать, на ощупь.

Поскольку в натуре человека вмещается не только свет, но и довольно густая тьма, то прозрения, полученные в ходе практического анализа, часто бывают мучительны, и, как это регулярно случается, тем мучительней, чем сильнее прежде гордились прямо противоположным. Вот почему некоторые люди слишком близко принимают к сердцу вновь приобретенные прозрения, совершенно забывая при этом, что они не единственные, у кого есть теневые стороны. Чересчур удрученные собой, они склонны сомневаться на свой счет во всем и уже не видеть в себе ничего истинного. Бывают великолепные аналитики с очень интересными идеями, которые никогда не выступали в печати, ибо обнаруженная ими душевная проблема была так подавляюще велика, что казалось вообще невозможным осмыслить ее научно. И если один благодаря своему оптимизму становится экзальтированным, то другой – из-за своего пессимизма – робким и малодушным. В таких примерно формах выражается большой конфликт, если свести его к меньшему масштабу. Но и в этих уменьшенных пропорциях нетрудно разглядеть главное: заносчивость одного и малодушие другого имеют нечто общее, а именно: неопределенность в отношении своих границ. Один чрезмерно увеличивается, другой чрезмерно уменьшается. Их индивидуальные границы где-то размываются. Если теперь принять во внимание, что в силу душевной компенсации великое смирение находится в двух шагах от высокомерия и что высокомерие всегда приходит перед падением, то за заносчивостью легко обнаруживаются черты робости, связанной с чувством неполноценности. Мы даже ясно увидим, как неопределенность экзальтированного принуждает его расхваливать свои истины, которые кажутся ему не очень-то надежными, и для этого вербовать приверженцев, чтобы свита гарантировала ему ценность и надежность его убеждений. Такому индивиду, при всей полноте его познаний, вовсе не так хорошо, чтобы он мог выстоять с ней в одиночку. В сущности, тогда он чувствует себя вне игры, и тайная боязнь, что его тем самым оставят в покое одного, толкает его всюду пристраивать свои мнения и толкования, чтобы вместе с тем и тем самым опять таки повсюду быть защищенным от гложущих сомнений.

Совсем другое дело – малодушный! Чем больше он съеживается и прячется, тем больше в нем растут тайные претензии на понимание и признание. Даже говоря о своей неполноценности, он, в сущности, все-таки не верит в нее. Внутри его переполняет упрямая убежденность в своей непризнанной значительности, из-за чего он становится чувствительным даже к самым легким проявлениям неодобрения и все время принимает вид неправильно понятого и обиженного в своих справедливых притязаниях. Таким образом, он ударяется в болезненную гордость и надменное недовольство, избежать которых он хотел бы больше всего на свете, но с которыми зато тем ближе познакомится его окружение.

Оба этих типа одновременно и слишком малы, и слишком велики, а их индивидуальный нормальный масштаб, который и раньше-то был не совсем четким, теперь еще больше расплылся. Называть это состояние «богоподобием» было бы огромным преувеличением. Но так как оба они – каждый по-своему – вышли за пределы своих человеческих пропорций, то они уже как бы «сверхчеловечны» и потому, фигурально говоря, «богоподобны». Если эту метафору считать негодной к употреблению, то я бы предложил говорить о психической инфляции. Это понятие кажется мне вполне уместным, поскольку описываемое состояние означает расширение личности, выходящее за ее индивидуальные границы, – одним словом, раздутость. В подобном состоянии можно заполнить пространство, чего в нормальном виде сделать не смогли бы. Это возможно, только присвоив себе содержания и качества, которые, существуя в себе и для себя, должны находиться вне наших границ. То, что находится вне нас, принадлежит или кому-то другому, или всем, или никому. Поскольку психическая инфляция не является феноменом, возникающим только в ходе анализа, а также часто встречается и в обычной жизни, то мы можем исследовать ее и в других ситуациях. Совершенно типичный случай – серьезное самоотождествление многих мужчин с занятием или титулом. Конечно, моя служба – это принадлежащая лично мне деятельность, но в то же время это и коллективный фактор, который исторически возник из взаимодействия многих людей и ценность которого своим существованием обязана только коллективной санкции. Поэтому если я идентифицирую себя со своей службой или чином, то веду себя так, словно я и есть весь этот комплексный социальный фактор, который представлен службой, будто я – не только носитель службы, но одновременно и санкция общества. Тем самым я необычайно расширил себя и присвоил качества, существующие отнюдь не во мне, а вне меня. L'etat – c'est moi (фр. – государство – это я) – таков девиз этих людей.

В случае инфляции через познание речь идет о принципиально подобном, но психологически более тонком явлении. Эту инфляцию обусловливают не ценность службы, а знаменательные фантазии. Разъясним на одном примере из практики, что здесь имеется в виду. В качестве иллюстрации я выбрал историю душевнобольного, которого знал лично.

Для этого случая характерна инфляция высокой степени. (У душевнобольных в более грубом и преувеличенном виде можно наблюдать феномены, у нормальных людей присутствующие лишь в тенденции. Припоминаю, как однажды, когда я работал врачом в психиатрической клинике в Цюрихе, довелось водить одного интеллигентного неспециалиста по отделениям.

Прежде ему никогда не приходилось видеть подобное заведение изнутри. Когда мы закончили обход, он воскликнул: «Послушайте, да ведь это Цюрих в миниатюре!

Квинтэссенция общества! Здесь будто собраны все типы, которые каждый день встречаются на улице, в их классической форме – чистые типы и роскошные образчики всего самого низкого и самого высокого!» Я, конечно, никогда не подходил к делу с этой стороны, но тот человек в немалой степени был прав.) Но вернемся к нашему случаю. Больной страдал параноидной деменцией с манией величия. Он «беседовал по телефону» с Богородицей и другими подобными величинами. В жизни он неудачно обучался у слесаря и уже примерно в 19 лет стал неизлечимым душевнобольным. Он никогда не был наделен и духовными благами, но, между прочим, это ему принадлежала грандиозная идея, будто мир – это его книга с картинками, которую он может листать по своему усмотрению. Доказательство этому было весьма простым: ему, дескать, стоило лишь повернуться, чтобы увидеть новую страницу.

Это было словно книга Шопенгауэра «Мир как воля и представление» в неприкрашенно-первобытной наглядности Мысль, в сущности, потрясающая, возникшая из величайшей мечтательности и отрешенности, но выраженная столь наивно и просто, что поначалу ее гротескность может только позабавить.


И все же это первобытное воззрение является важнейшей основой гениального видения мира по Шопенгауэру. Не гениальный и не душевнобольной никогда не сможет настолько выпутаться из включенности в реальность мира, чтобы суметь увидеть этот мир как свой образ. Удалось ли описанному больному развить или построить подобное воззрение? Или оно оказалось недоступным для него? Или в конце концов он впал в него окончательно? Его болезненный распад и инфляция доказывают последнее. Теперь уже не он думает и говорит, а оно думает и говорит в нем – вот почему он слышит голоса. Таким образом, разница между пациентом и Шопенгауэром состоит в том, что у первого это воззрение застыло на стадии простого самопроизвольного произрастания, в то время как Шопенгауэр то же самое воззрение абстрагировал и выразил общепонятным языком, тем самым выведя его из глубинной первозданности на ясный свет дня коллективного сознания. Было бы совершенно неправильно считать, что воззрение этого больного обладает личностными характером и ценностью, или, иначе говоря, является его собственной частью. Ведь тогда он был бы философом. Но гениальный философ лишь тот, кому удалось поднять первобытное и чисто природное видение до абстрактной идеи и до осознанного всеобщего достояния. Только такое свершение представляет его личностную ценность, которую он смеет признать за собой, не впадая при этом в инфляцию. А воззрение больного – неличностная, естественно возросшая ценность, против которой больной не смог себя защитить и которая даже проглотила его и «сдвинула» в еще большее отчуждение от мира. Несомненная грандиозность этого воззрения раздула его до состояния болезненного расширения, в то время как он должен был овладеть этой идеей и расширить ее до философского мировоззрения. Личностная ценность заключается лишь в философском свершении, а не в первичном виднии. Но и для философа таковая является просто возросшей, из всеобщего достояния человечества, в котором в принципе участвует каждый.

Золотые яблоки падают с одного и того же дерева, кто бы ни подбирал их – слабоумный ученик слесаря или кто-то вроде Шопенгауэра.

Из этого примера, однако, мы можем извлечь еще и другой урок: сверхличностные психические содержания – не просто индифферентные или мертвые материалы, которые можно было бы усваивать по своему усмотрению. Скорее речь идет о живых величинах, воздействующих на сознание притягательно. Отождествить себя со службой или чином в чем-то даже соблазнительно, почему столь многие мужчины и являются вообще не чем иным, как их ценностью, санкционированной обществом. Напрасно стали бы вы искать под этой скорлупой личность. После торжественного вскрытия там можно найти лишь жалкого человечишку. Поэтому служба (или чем бы ни была эта наружная скорлупа) так соблазнительна – это вполне доступная компенсация личностных дефектов.

Существуют, однако, не только внешние притягательные понятия, к каковым относятся служба, чины и иные социальные роли, вызывающие инфляцию. Это только неличностные величины, находящиеся вовне, в обществе, в коллективном сознании. Но так же, как по ту сторону индивида имеется общество, так и по ту сторону нашей личной психики имеется коллективная психика, и это как раз коллективное бессознательное, которое, как показывает приведенный выше пример, скрывает в себе столь же притягательные величины. Как в первом случае человека внезапно выталкивает в мир его ценность («Messieurs, r presnt je suis Roy» (фр. – господа, представьте – я король), так же кто-то может столь же внезапно и исчезнуть из него, если ему доведется открыть один из тех великих образов, которые придают миру иной облик. Речь идет о тех колдовских «reprsentations collectives» (фр. – коллективных представлениях), которые лежат в основе лозунга-слогана американцев, модных слов и, на высшей ступени, языка поэзии и религии. Я вспоминаю об одном душевнобольном, который не был ни поэтом, ни сколь-нибудь значительным человеком вообще. Это было просто тихое, слегка мечтательно настроенное создание. Он влюбился в девушку и, как это нередко бывает, совершенно не был уверен в ее взаимности. Его первобытная «participation mystique» (фр. – мистическая сопричастность) заставила юношу без лишних сомнений считать, что его одержимость, само собой разумеется, является и одержимостью девушки, что естественным образом случается в большинстве своем на низших ступенях человеческой психологии. И вот юноша создал мечтательную любовную фантазию, которая, однако, внезапно рухнула, когда он обнаружил, что предмет любви и знать его не хочет. Он был потрясен до такой степени, что тотчас отправился к реке, чтобы утопиться. Дело было поздно ночью, и отражение звезд сверкало ему из темной воды.

Юноше показалось, будто эти звезды парами уплывают вниз по реке, и его охватило странное чувство. Он позабыл о своем намерении покончить с собой и, словно зачарованный, уставился на неземную сладостную картину. И постепенно ему стало ясно, что каждая звезда имеет свое лицо и что эти пары – влюбленные, которые, держа друг друга в объятиях, о чем-то грезя, скользят вдаль. Тут ему открылось нечто совершенно новое: все изменилось, и его судьба, его разочарование, как и его любовь, отступили, воспоминание об отвергшей его возлюбленной стало далеким и безразличным, а взамен – он ясно это ощущал – ему было обещано неслыханное богатство. Юноша уже знал: это неимоверное сокровище ждет его в находившейся неподалеку обсерватории. В четыре часа утра он был взят полицией при попытке вломиться в обсерваторию.

Что же с ним произошло? Бедняге привиделся дантовский образ, красоту которого, выраженную в стихе, он вряд ли когда-либо смог бы ощутить. Но он видел его и, увидев, преобразился. То, что было сильнейшей болью, теперь далеко отступило. В то мгновение, когда он перешагнул через «порог Прозерпины», ему открылся новый мир, о котором он и не подозревал, – мир звезд, что далеко по ту сторону этой скорбной земли проложили свои тихие тропинки. Предчувствие неслыханного богатства – а кому в глубине души об этом не мечтается? – возникло у него как откровение, а для бедной посредственности это было уж слишком. Он утонул, но не в реке, а в вечном образе, красота которого угасла в тот же миг.

Как одни исчезают в какой-нибудь социальной роли, так другие – во внутреннем видении, тем самым пропадая для своего окружения. Некоторые непостижимые изменения личности вроде внезапных обращений или других глубинных духовных изменений основаны на притягательности коллективного образа 1, который, как показывает приведенный пример, может вызывать инфляцию такой высокой степени, что личность вообще растворяется. Это растворение – душевная болезнь, либо преходящая, либо хроническая, «расщепление души», или «шизофрения» (Блейлер 2 ). Болезнетворная инфляция базируется, естественно, по преимуществу на врожденной слабости личности в отношении автономии коллективно бессознательных содержаний.

Пожалуй, мы ближе всего окажемся к истине, если представим себе, что наша сознательная и личная психика покоится на широком фундаменте унаследованной и всеобщей духовности диспозиции, которая как таковая бессознательна, и что наша личная психика относится к психике коллективной примерно так, как индивидуум к обществу.

Но точно так же, как индивидуум является не только уникальным и обособленным, а еще и социальным существом, и психика человека представляет собой не только отдельный и вполне индивидуальный, но и коллективный феномен. И также, как определенные социальные функции и потребности находятся в противоречии с интересами отдельных индивидуумов, так и человеческий дух имеет определенные функции или тенденции, вследствие своей коллективной природы находящиеся в противоречии с индивидуальными потребностями. Этот факт обусловлен тем, что каждый человек от рождения обладает См.: Psychologische Туреn, 1950. Ges Werke, Bd. 6. Леон Доде в своей книге «L'Heredo» (Paris, 1916) называет этот процесс «autofcondation intrieure» (фр. – душевное самооплодотворение), понимая под этим реанимацию души предка.

Eugen Bleuler. Dementia Praecox oder Gruppe der Schizophrenie, in: Handbuch der Psychiatrie, 1911.

(Блейер Эйген – швейцарский психиатр и психолог, описавший шизофрению как самостоятельное заболевание.) высокоразвитым мозгом, обеспечивающим ему возможность вести богатую духовную деятельность, возможность, которую он не приобрел и не развил в процессе личных преобразований в течение всей жизни от рождения. Как мозг у отдельных людей получил сходное развитие, в той же мере духовная функция, возможная благодаря этому сходству, является коллективной и универсальной. Этим обстоятельством объясняется, например, тот факт, что бессознательное самых далеких друг от друга народов и рас характеризуется весьма примечательным соответствием, указывающим, помимо всего прочего, на уже неоднократно отмеченный факт необычайного соответствия мифологических форм и мотивов у разных народов. Из универсального сходства мозга вытекает универсальная возможность для однотипной духовной функции, которая и является коллективной психикой. Поскольку существуют различия, характерные для расы, рода или даже семьи, то имеется также ограниченная расой, родом или семьей коллективная психика, выходящая за пределы «универсальной» коллективной психики. Говоря словами П. Жане 1, коллективная психика охватывает «parties infrieures» (фр. – нижние части) психических функций, прочно установившуюся, так сказать, автоматически действующую, унаследованную и повсеместно наличную, т. е. сверхличностную или неличностную, часть индивидуальной психики.

Сознание и личное бессознательное охватывают «parties suprieures» (фр. – верхние части) психических функций, т. е. те части, которые приобретены и развиты онтогенетически.


Таким образом, тот индивидуум, который включает данную ему a priori и бессознательно коллективную психику в состав своего онтогенетически приобретенного актива как часть этого актива, тем самым неоправданно расширяет объем личности с соответствующими последствиями. Но поскольку коллективная психика – это низ психических функций и потому базис, лежащий в основе каждой личности, она отягощает и обесценивает эту личность, что проявляется в инфляции, т. е. в подавлении самоощущения или в бессознательном усилении самоупоения вплоть до болезненной воли к власти.

Благодаря тому, что анализ делает личное бессознательное осознанным, индивидуум осознает вещи, которые, правда, уже сознавались им – обычно по отношению к другим людям, а не к самому себе. И вот при помощи познания его личное бессознательное становится менее уникальным, превращаясь в более коллективное. Это, так сказать, околлективливание имеет не только негативную сторону, но иногда и позитивную.

Встречаются также люди, которые свои хорошие качества вытесняют, а своим инфантильным желаниям сознательно дают полную волю. Снятие индивидуальных вытеснений сначала переводит чисто личностные содержания в сознание, но там уже прочно закрепились элементы коллективного бессознательного – присутствующие у всех побуждения, качества и идеи (образы), а также все «статистические» частичные взносы как усредненной добродетели, так и усредненного порока. Как говорится, в каждом есть что-то от преступника, гения и святого. Так в конечном счете в действие вступает живой образ, в полной мере содержащий в себе все то, что движется по шахматной доске мира: доброе, так же как и злое, прекрасное, так же как и отвратительное. Таким образом, постепенно подготавливается то уподобление миру, которое многие люди ощущают как весьма Пьер Жане (1859—1947), французский психолог и психопатолог, считавший основой неврозов нарушение равновесия между высшими и низшими психическими функциями. Рассматривая психологию как науку о поведении, разработал сложную иерархическую систему форм поведения от рефлекторных актов до высших интеллектуальных действий. В данной работе цитируется его книга «Les Nvroses» (1909).

позитивное и которое в определенных условиях выступает как решающий момент в лечении неврозов. Я наблюдал, как в некоторых случаях в таком состоянии удавалось впервые в жизни пробудить и самому ощутить любовь, а также решиться на такой прыжок в незнаемое, который включал человека в подходящую ему судьбу. Я видел немало людей, считавших это состояние окончательным и годами пребывавших в своего рода эйфории предприимчивости.

Я также много раз слышал восхваление таких случаев как результатов аналитической терапии и поэтому должен заявить, что как раз в случаях, соответствующих этим состояниям эйфории и предпринимательства, люди страдают недостаточным размежеванием с миром до такой степени, что уж действительно выздоровевшими считаться никак не могут. На мой взгляд, они в равной мере и здоровы, и нездоровы. Ведь я имел возможность проследить таких пациентов на всем их жизненном пути, и, должен сознаться, они частенько демонстрировали симптомы неприспособленности восприятия, и поскольку застыли на этом направлении, то постепенно у них возникали те стерильность и монотонность, которые характерны для всех лишенных «я». Конечно, я снова привожу здесь крайние случаи и не говорю о тех не совсем полноценных, нормальных и вполне посредственных людях, вопрос об адекватной реакции которых имеет более техническую, чем проблематическую природу.

Будь я больше терапевтом, чем исследователем, то, конечно, не смог бы удержаться от известного оптимизма в суждениях, так как мой взгляд покоился бы тогда на числе излечившихся. Но моя исследовательская совесть направлена не на количество, а на качество людей. Ведь природа аристократична, и один полноценный человек тянет на ее весах столько, сколько десятеро других. Мой взгляд, следил за полноценным человеком, и на нем я учился двусмысленности результата чисто личностного анализа и пониманию причин такой двусмысленности.

Если мы по недоразумению из-за ассимиляции бессознательного включаем в список личностных психических функций коллективную психику, то наступает растворение личности в ее противоположности. Наряду с уже обсуждавшейся парой противоположностей «мания величия – чувство неполноценности», столь отчетливо проявляющейся именно в неврозе, существует еще немало других пар противоположностей, из которых мне хочется выделить лишь специфически нравственную пару: добро и зло. Специфические добродетели и пороки людей содержатся в коллективной психике точно также, как и все иное. И вот один причисляет коллективную добродетель к своим персональным заслугам, а другой – коллективный порок к своей личной вине. То и другое так же иллюзорно, как величие и неполноценность, ибо воображаемые добродетели, так же как и воображаемые пороки, представляют собой просто содержащиеся в коллективной психике и почувствованные или искусственно осознанные пары нравственных противоположностей. В какой степени эти пары противоположностей содержатся в коллективной психике, можно наблюдать на примере дикарей, когда одни исследователи восхваляют их величайшую добродетельность, в то время как другие о том же племени выносят наихудшие впечатления. В отношении дикаря, чье личностное развитие, как известно, пребывает на начальных стадиях, верно и то и другое, поскольку его психика существенно коллективна, а потому по большей части бессознательна. Дикарь еще более или менее тождествен коллективной психике и потому обладает коллективными добродетелями и пороками, не засчитывая их себе лично и внутренне им не противореча. Противоречие возникает лишь тогда, когда начинается личностное развитие психики и при этом рациональное мышление познает несовместимую природу противоположностей. Следствием такого познания становится борьба за вытеснение: хочется быть добрым, и потому надо вытеснять злое, в связи с чем раю коллективной психики приходит конец. Вытеснение коллективной психики было просто необходимостью для личностного развития. Личностное развитие у дикаря или, лучше сказать, развитие лица – это вопрос магического престижа. Фигура шамана или вождя является путеводной. И тот и другой выделяются странностью своих нарядов и образа жизни, т. е. выражением их воли. Благодаря внешней отличительности создается отграниченность индивидуума, а благодаря обладанию особыми ритуальными таинствами такое обособление подчеркивается еще сильнее. Такими и подобными этим средствами дикарь создает вокруг себя оболочку, которую можно обозначить как персону (маску). Как известно, у дикарей это и были настоящие маски, которые, например, на тотемных праздниках служили возвышению или изменению личности. Благодаря этому отмеченный индивидуум, казалось бы, покидал сферу коллективной психики, и в той мере, в какой ему удавалось идентифицировать себя со своей персоной, он и впрямь с ней расставался. Это расставание порождает магический престиж. Конечно, проще было бы утверждать, что ведущим мотивом такого развития является замысел обладания властью, но при этом совершенно осталось бы без внимания, что создание престижа всегда бывает продуктом коллективного компромисса, т. е. служит выражением того, что, с одной стороны, кто-то хочет престижем обладать и, с другой – что есть среда, которая ищет, кого бы этим престижем наделить. Учитывая такое положение, было бы неправильным объяснять, будто престиж возникает из индивидуального намерения получить власть, скорее это вопрос абсолютно коллективный. Испытывая потребность в магически действующей персоне, сообщество в целом пользуется этой потребностью в воле к власти одного и в воле к подчинению многих как средством и тем самым содействует осуществлению личного престижа. Последний является феноменом такого рода, который, как показывает история политического становления, имеет наибольшее значение для общественной жизни народов.

Важность личного престижа трудно переоценить, и в силу этого возможность регрессивного растворения в коллективной психике несет с собой опасность, причем не просто для указанного индивида, но и для его приближенных. Такая возможность появляется прежде всего тогда, когда цель престижа, т. е. всеобщее признание, достигнута. Тем самым персона становится коллективной истиной. Это всегда означает начало конца. Ведь создать престиж – позитивное свершение не только для указанного индивида, но и для его клана.

Один отмечен своими деяниями, многие отмечены подчинением власти. Пока эту установку надо отстаивать и защищать от враждебных воздействий, свершение остается позитивным, но как только препятствий больше нет и общезначимость достигнута, престиж теряет позитивную ценность и становится, как правило, caput mortuum (лат. – бесполезным). Тогда возникает движение раскола, и благодаря этому процесс начинается заново.

Поскольку личность исключительно важна для жизни общины, то все, что могло бы нарушить ее развитие, воспринимается как опасность. Но величайшая опасность – преждевременное исчезновение престижа из-за прорыва коллективной психики. Безусловное сохранение тайны – одно из важнейших первобытных средств для заклятия этой опасности.

Коллективное мышление и чувствование, как и коллективное свершение, относительно просты в сравнении с действием и свершением индивида, а поэтому всегда велико искушение позволить коллективной функции заменить собой развитие личности. Когда развившаяся и защищенная магическим престижем личность упрощается и наконец растворяется в коллективной психике (отречение Петра), у отдельного человека возникает ощущение «душевной утраты»: не удалось или сведено на нет некое важное свершение.

Поэтому за нарушением табу следуют драконовские наказания, полностью соответствующие важности ситуации. До тех пор, пока эти явления рассматриваются чисто каузально, как исторические пережитки и метастазы табу на инцест 1, будет совершенно непонятно, для чего все эти меры предназначены. Но если посмотреть на эту проблему с точки зрения результата, то станет ясным многое из того, что прежде казалось покрытым мраком.

Строгое размежевание с коллективной психикой является, таким образом, безусловным требованием развития личности, так как любое недостаточное размежевание вызывает немедленное растворение индивидуального в коллективном. И опасность заключается в том, что в ходе анализа бессознательного коллективная психика сплавляется с личностной, что влечет за собой намечавшиеся уже ранее безрадостные последствия, вредные либо для жизнеощущения, либо для близких пациента, если тот пользуется каким либо влиянием на свое окружение. В своем отождествлении с коллективной психикой он будет непременно пытаться навязывать другим притязания своего бессознательного, ибо отождествление с коллективной психикой вызывает чувство общезначимости («богоподобия»), которое просто не желает считаться с инородной личностной психикой ближнего. (Корни чувства общезначимости, конечно же, гнездятся в универсальности коллективной психики.) Коллективная установка естественным образом предполагает наличие у других той же коллективной психики. Но это означает бесцеремонное игнорирование индивидуальных различий, равно как и различий общего характера, которые наличествуют даже внутри коллективной психики, как, например, расовые различия. Такое игнорирование индивидуального, естественно, означает ухудшение всего уникального, вследствие чего в сообществе искореняется элемент развития, т. е. индивидуум. Все наивысшие достижения добродетели, как и величайшие злодеяния, индивидуальны. Чем крупнее сообщество, чем больше единство коллективных факторов, свойственное каждому крупному сообществу, поддерживается консервативными предубеждениями в противовес индивидуальному, тем больше нравственно и духовно уничтожается индивид, а тем самым перекрывается и единственный источник нравственного и духовного прогресса общества.

Как следствие в отдельном человеке, естественно, развивается только общественное и всякого рода коллективное, а все индивидуальное осуждено на вытеснение, т. е. на гибель.

Тем самым индивидуальное оказывается в бессознательном, где закономерно превращается в нечто принципиально скверное, деструктивное и анархическое, которое, правда, в социальном отношении заметно проявляется в отдельных пророчески настроенных индивидуумах через выдающиеся злодеяния (вроде цареубийств и им подобных), но во всех других остается на заднем плане и обнаруживается лишь косвенно – через неизбежный нравственный закат общества.

Так или иначе очевиден тот факт, что нравственность общества как целого обратно пропорциональна его величине: чем больше скопление индивидов, тем сильнее затухают индивидуальные факторы, а с ними и нравственность, которая целиком зиждется на нравственном чувстве и необходимой для него свободе индивида. Поэтому каждый Freud. Totem und Tabu. Ges. Schriften. 1924. Bd. 10.

отдельный человек, находящийся в общности, бессознательно в определенном смысле хуже, чем человек, совершающий поступки лишь для самого себя, ибо он этой общностью подхвачен и в соответствующей степени лишен своей индивидуальной ответственности.

Большое общество, состоящее исключительно из прекрасных людей, по нравственности и интеллигентности равно большому, тупому и свирепому животному. Ведь чем крупнее организации, тем более неизбежны их аморальность и беспросветная тупость (Senatus bestia, senaiores boni viri, лат. – Сенат – чудовище, сенаторы – мужи добрые). Если общность уже автоматически выделяет в своих отдельных представителях коллективные качества, то тем самым она премирует всякую посредственность, все то, что намеревается произрастать дешевым и безответственным образом. Индивидуальное неизбежно будет приперто к стенке.

Этот процесс начинается в школе и продолжается в университете, завладевая всем, до чего дотягивается рука государства. Чем меньше социальное тело, тем в большей степени ближним гарантирована индивидуальность, тем больше степень их относительной свободы и следовательно, возможность осознанной ответственности. Без свободы нет нравственности.

Мы удивляемся низкому облику великих организаций, но это удивление исчезает, когда мы понимаем, что за изнанка у этого дива. Именно чудовищное накопление и выпячивание в человеке всего первобытного неизбежно уничтожает его индивидуальность в пользу того монстра, которым как раз и является всякая большая организация. Человек нашего времени, более или менее соответствующий нравственному идеалу коллектива, таит в сердце нечто зловещее, что легко можно обнаружить с помощью анализа его бессознательного, даже если он сам совершенно не ощущает это как помеху. И в той степени, в какой он нравственно «вписывается» в свое окружение, даже величайшее проклятие его социальности не помешает ему только потому, что большинство его ближних веруют в высокую нравственность своих общественных организаций, А сказанное мной о влиянии социального на индивида относится и к влиянию коллективного бессознательного на индивидуальную психику. Как следует из моих примеров, последнее влияние, однако, в такой же мере невидимо, в какой очевидно первое. Неудивительно поэтому, что воздействия, идущие изнутри, считаются непостижимыми, а люди, которые это постигают, оказываются патологическими чудаками, если вообще не сумасшедшими. Стань такой «чудак» вдруг действительно гением, это заметят лишь второе и третье поколения. Так же, как нам кажется само собой разумеющимся, что один человек утопает в своей ценности, так же совершенно непонятен для нас человек, ищущий иного, чем то, чего жаждет толпа, и в этом ином исчезает навсегда.

Обоим следовало бы пожелать юмора, этого, как сказал Шопенгауэр, поистине «божественного» человеческого качества, которое только и способно удерживать душу в состоянии свободы.

Коллективные побуждения и основные формы человеческого мышления и чувствования, признанные благодаря анализу бессознательного реально существующими, – это для сознательной личности приобретение, которое она не может принять без серьезного расстройства. Поэтому в практической терапии чрезвычайно важно не выпускать из поля зрения неприкосновенность личности. Если же коллективная психика рассматривается как личная принадлежность индивида, то это равнозначно совращению или обвинению личности, с которой вряд ли следует бороться. По этой причине настоятельно рекомендуем проводить четкое разграничение между личностными содержаниями и содержаниями коллективной психики. Такое разграничение, однако, дается нелегко, поскольку личностное вырастает из коллективной психики и связано с ней теснейшим образом. Поэтому трудно сказать, какие содержания следует обозначать как коллективные, а какие – как личностные.

Например, не подлежит сомнению, что архаические символы, нередко встречающиеся в фантазиях и сновидениях, являются коллективными факторами. Коллективны все основные побуждения и основные формы мышления и чувствования. Коллективно все то, о чем люди договариваются, равно как и все, что всеобще понято, выделено, сказано и сделано. При более внимательном рассмотрении остается только поражаться, сколько же в нашей так называемой индивидуальной психологии собственно коллективного. Его так много, что индивидуальное за ним просто исчезает. Здесь уместно ввести термин 1 индивидуация, т. е.

процесс дифференциации, имеющий целью развитие индивидуальной личности. Так как индивидуум является не только отдельным существом, но и предлагает коллективное отношение к своему существованию, то процесс индивидуации ведет не к обособлению, а к более интенсивной и всеобщей коллективной связи. Но если индивидуация совершенно необходимое психологическое требование, то по факту перевеса коллективного можно судить о том совершенно особом внимании, которое нужно уделять этому нежному растению по имени «индивидуальность», чтобы оно не было начисто задушено коллективным.

У человека есть способность, которая доя коллектива является наиболее ценной, а для индивидуации – наиболее вредной, – это подражание. Общественная психология никак не может обойтись без подражания, так как без него просто невозможны массовые организации, государство и общественный порядок;

ведь не закон создает общественный порядок, а подражание, в понятие которого входят также внушаемость, суггестивность и духовное заражение. Мы каждый день видим, как используется механизм подражания, вернее, каким злоупотребляют ради личностного развития: доя этого просто подражают либо выдающейся личности, либо редкостному свойству или действию, благодаря чему и происходит размежевание с ближайшим окружением, причем в самом поверхностном отношении. В наказание за это – а точнее было бы сказать: вопреки всему – сохраняющаяся духовная уподобляемость окружению перерастает в бессознательно принудительную зависимость от него. Испорченная подражанием попытка индивидуального развития застывает в этом положении, и человек все-таки остается на той же ступени, на которой он находился, но став еще более стерильным, чем прежде. Чтобы обнаружить, что в нас есть собственно индивидуального, необходимо весьма основательно поразмыслить, и тогда мы поймем, как необычайно трудно дается раскрытие индивидуальности.

См.: Psychologische Typen, 1950 Ges. Werke, Bd. 6.



Pages:   || 2 | 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.