авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«ЮНГ К. Г. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ «Я» И БЕССОЗНАТЕЛЬНЫМ Юнг К. Г. «Отношения между «Я» и бессознательным»: Очерки по аналитический психологии. Мн.: Харвест, 2003. ...»

-- [ Страница 2 ] --

ЧАСТЬ 1. С. ПЕРСОНА КАК ЧАСТЬ КОЛЛЕКТИВНОЙ ПСИХИКИ Этот раздел мы посвятим проблеме, которая, как правило, вызывает величайшую путаницу, если ее не замечают. Я уже упомянул, что посредством анализа личного бессознательного к сознанию подключаются прежде всего личностные содержания, и предложил определить вытесненные, но способные быть осознанными части бессознательного как личное бессознательное. Далее было показано, как благодаря присоединению углубленных слоев бессознательного, которые я рекомендую называть коллективным бессознательным, наступает расширение личности, ведущее к состоянию инфляции. Это состояние достигается простым продолжением аналитической работы, как это происходило в моем предыдущем примере. Продолжив анализ, мы присоединяем пока еще неличностные, всеобщие основные свойства людей к индивидуальному сознанию, благодаря чему происходит та уже обсуждавшаяся инфляция, которую следовало бы в определенной степени рассматривать как прискорбное последствие осознанивания. Это последствие – большая сознательность – никоим образом не является чем-то специфическим для аналитического лечения. Оно существует всюду, где люди оказываются побежденными знанием или познаванием. «Знание надмевает», – пишет апостол Павел в первом послании к коринфянам, ибо новое знание вскружило некоторым из них головы, как это, впрочем, всегда и бывает. Инфляция не имеет ничего общего с родом познания, а лишь с тем фактом, что новое знание может настолько завладеть духовно слабым, что он уже не видит и не слышит ничего другого, гипнотизируется этим знанием и считает, что необходимо тут же раскрыть тайну мироздания. Но это равнозначно самовозвеличиванию. Этот процесс является настолько распространенной реакцией, что уже библейская книга Бытия (2, 17) изображает вкушение от древа познания как грехопадение, ведущее к смерти. Нереально, конечно, чтобы непонимающий сразу понял, отчего излишек сознательности как следствие какого-то самовозвеличивания является таким опасным. Книга Бытия изображает осознавание как нарушение табу, как будто посредством познания нагло перешагивается некий сакральный рубеж. Думается, Книга Бытия права, поскольку каждый шаг к большему сознанию – своего рода прометеевский грех: в определенной мере познанием совершается похищение огня у богов, т. е. нечто, прежде бывшее собственностью бессознательных сил, вырывается теперь из этой природной взаимосвязи и подпадает под произвол сознания. Человек, присвоивший новое знание, претерпевает, однако, изменение или расширение сознания, благодаря чему оно становится несходным с сознаниями его ближних. Поднявшись над человеческим («и станете, как Бог»), он тем самым и отдалился от людей. Мука этого одиночества является местью богов: он не может больше вернуться назад, к людям. Как гласит миф, он, покинутый богами и людьми, прикован к одинокой вершине Кавказа.

Сознательная личность является более или менее произвольно выбранным фрагментом коллективной психики. Она состоит из суммы психических фактов, которые ощущаются как личностные. Атрибут «личностный» выражает исключительную принадлежность этому определенному лицу. Только личностное сознание с некоторой нерешительностью подчеркивает свое право собственности и авторства на свои содержания, таким образом пытаясь создать целое. Но все содержания, не желающие окончательно вписываться в это целое, либо упускаются из виду и забываются, либо вытесняются и не признаются. Это также своего рода самовоспитание, но слишком произвольное и насильственное. Для идеального образа, которого хочется достичь, необходимо пожертвовать слишком многим общечеловеческим. Поэтому такие «личностные» люди всегда оказываются весьма чувствительными – слишком уж легко происходит нечто такое, что может внести в их сознание непроизвольную часть их подлинного («индивидуального») характера.

Эта часть коллективной психики, которую часто удается получить с большим трудом, я обозначил как персону. Слово персона – наиболее подходящее для этого выражение, так как изначально persona – маска, которую носил актер и которая обозначала исполнявшуюся им роль. Рискнув предпринять точное различение того, что следует считать личностным, а что неличностным психическим материалом, мы вскоре окажемся в величайшем затруднении, поскольку и о содержаниях персоны, в сущности, должны будем сказать то же самое, что сказали о коллективном бессознательном, т. е. что оно всеобще. Лишь благодаря тому обстоятельству, что персона – это более или менее случайный или произвольный фрагмент коллективной психики, мы можем впасть в заблуждение, полагая, что она и in toto (лат. – в целом) есть нечто «индивидуальное». Но персона, как свидетельствует ее изначальное имя, является лишь маской коллективной психики, маской, которая инсценирует индивидуальность, которая заставляет и ее носителя, и других думать, будто он индивидуален, в то время как это всего лишь сыгранная коллективной психикой роль.

Анализируя персону, мы снимаем маску и обнаруживаем, что казавшееся индивидуальным в основе своей коллективно, другими словами, персона была лишь маской коллективной психики. По сути, персона не является чем-то «реальным», это компромисс между индивидом и социальностью по поводу того, «кем является кто-то». Этот «кто-то»

обретает имя, получает титул, представляет должность и является тем или этим. Конечно, в каком-то смысле это так и есть, но по отношению индивидуальности того, о ком идет речь, персона выступает как вторичная действительность, чисто компромиссное образование, в котором другие иногда принимают гораздо большее участие, чем он сам. Персона – это видимость, двухмерная действительность, как можно было бы назвать ее в шутку.

Однако было бы неоправданным упущением ограничить изложение только этим. Ведь в то же время следует признать, что в той или иной качественной определенности персоны уже заключено нечто индивидуальное и что, вопреки исключительному тождеству «я» сознания и персоны, бессознательная самость, собственно индивидуальность проявляется тем не менее всегда и если не прямо, то хотя бы косвенно дает о себе знать. Несмотря на то, что «я»-сознание пока идентично персоне – этому, как мы установили, компромиссному образованию, в качестве которого «кто-то» выступает перед коллективностью и пока играет роль, бессознательная самость не может быть вытеснена до такой степени, чтобы не давать о себе знать. Прежде всего, ее влияние сказывается в особой разновидности контрастирующих и компенсирующих содержаний бессознательного. Чисто личностная установка сознания вызывает со стороны бессознательного реакции, которые наряду с личностными вытеснениями под покровом коллективных фантазий содержат предрасположенности к индивидуальному развитию. При помощи анализа личного бессознательного коллективный материал одновременно с элементами индивидуальности доставляется сознанию. Я отдаю себе отчет в том, что человеку, незнакомому с моими взглядами и моей техникой, такой вывод во многом непонятен и уж наверняка вовсе непостижим для того, кто привык рассматривать бессознательное с точки зрения теории Фрейда. Но если читатель вспомнит мой пример со студенткой философии, то с его помощью сможет составить приблизительное представление о том, что я имею в виду, давая такую формулировку. В начале лечения пациентка не осознавала того, что ее отношение к отцу было привязанностью и что именно поэтому она искала мужчину, очень похожего на ее отца, найдя же такового, она приняла его, но лишь интеллектом. Само по себе это не было бы ошибкой, не имей ее интеллект своеобразного бунтарского характера, которым, к сожалению нередко обладают интеллектуальные женщины. Такой интеллект всегда направлен на поиски ошибок у других, он по преимуществу критичен, причем с неприятным личностным обертоном, но все же претендует на то, чтобы считаться объективным. Мужчинам это всегда портит настроение, причем особенно сильно, если такая критика, как часто бывает, направлена в уязвимое место, которое в интересах эффективности дискуссии лучше бы вовсе не трогать. Но в том-то и заключается особенность этого женского интеллекта, что он, к несчастью, добивается не столько плодотворной дискуссии, сколько отыскивает слабые места, чтобы побольше уязвить их, тем самым приведя мужчину в замешательство. Заставить последнего искать в ней преимущество и таким образом сделать его достойным восхищения – далеко не всегда сознательное намерение женщины, это скорее бессознательная цель. Мужчина же, как правило, не замечает, что от него ждут, когда он втиснет себя в роль героя, и находит эти «шпильки» настолько неприятными, что впредь постарается обходить эту даму стороной. В конечном итоге ей остается довольствоваться только таким мужчиной, который с самого начала пасует перед ней и потому недостоин восхищения.

Моей пациентке, естественно, было о чем подумать, ибо она обо всех этих тонкостях не имела ни малейшего представления. Кроме того, ей предстояло еще просмотреть настоящий роман, который разыгрывался между ее отцом и ею самой с раннего детства. Мы бы слишком отвлеклись, стань я подробно излагать, как она уже в детские годы бессознательно чутко вступила в тесные отношения с теневой стороной отца, не видимой ее матерью, и таким образом – далеко не по возрасту – выступила соперницей матери. Все это стало содержанием анализа личного бессознательного. Поскольку уже в силу своей профессии я чувствовал, что не могу позволить привести себя в замешательство, то невольно превратился в ее глазах в героя и отца-возлюбленного. Перенос поначалу тоже был содержанием личного бессознательного. Моя роль героя была сущей видимостью, и как я благодаря этому стал чистым фантомом, так и она играла свою традиционную роль умудренной, в высшей степени взрослой, все понимающей матери-дочери-возлюбленной, чистую роль, персону, за которой еще скрывалась ее подлинная и собственная сущность, ее индивидуальная самость. Ведь в той мере, в какой она поначалу полностью идентифицировала себя со своей ролью, она вообще не разбиралась в себе самой, все еще оставаясь в тумане мира своего детства, не открыв своего собственного. Но по мере продвижения анализа и с его помощью осознавала природу своего переноса. Давали о себе знать и те сновидения, о которых я рассказал в первой главе. Эти сновидения включали фрагменты коллективного бессознательного, в результате растворялся ее инфантильный мир, а с ним заканчивалась и комедия с ролью героя.

Она пришла к себе самой и к своим собственным реальным возможностям. В большинстве случаев, в которых анализ зашел достаточно далеко, примерно так обычно дело и продвигается. То, что сознание индивидуальности непосредственно совпадает с восстановлением архаического образа бога, отнюдь не случайное совпадение, но весьма частое явление, которое, я считаю, соответствует бессознательной закономерности.

Но вернемся к начатому рассуждению.

Когда снимаются личностные вытеснения, то всплывают сплавленные друг с другом индивидуальность и коллективная психика и освобождают ранее вытесненные личностные фантазии. Возникающие теперь фантазии и сновидения обретают несколько иной вид и смысл. Несомненным признаком коллективных образов, по всей вероятности, является «космичность», т. е. соотнесенность образов сновидений и фантазий с такими космическими качествами, как временная и пространственная бесконечность, ненормальные скорость и масштаб движения, «астрологические» взаимосвязи, теллурические, лунатические и солярные аналогии, существенные изменения телесных пропорций и т. д. Недвусмысленное появление в сновидении мифологических и религиозных мотивов также указывает на активность коллективного бессознательного. Коллективный элемент очень часто проявляется в своеобразных симптомах. Например, человеку снится, будто он летит через Вселенную, как комета, будто он – Земля, или Солнце, или звезда;

будто он необычайно огромен либо, наоборот, мал, как лилипут, или будто он умер, находится в неизвестном месте, сам себя не знает, сбит с толку или сошел с ума и т. д. Появляются также ощущение дезориентированности, головокружение и т. п., а вместе с ними – симптомы инфляции.

Впрочем, нелишне заметить, что коллективные элементы в сновидениях появляются вовсе не только на этой стадии аналитического лечения. Есть множество психологических ситуаций, в которых тоже проявляется активность коллективного бессознательного. Но здесь я не ставлю целью углубляться в обсуждение этих условий.

Полнота возможностей коллективной психики сбивает с толку и словно ослепляет. С растворением в ней персоны высвобождаются непроизвольные фантазии, которые, по всей вероятности, являются не чем иным, как специфической деятельностью коллективной психики, а эта деятельность поставляет сознанию содержания, о существовании которых прежде ничего не было известно. Но как возрастает влияние коллективного бессознательного, так же теряет свою направляющую власть сознание. Оно незаметно становится ведомым, тогда как бессознательный и неличностный процесс постепенно берет функцию ведущего на себя. Так сознательная личность незаметно для себя становится фигурой среди других, передвигаемой по шахматной доске невидимым игроком. И партию судьбы разыгрывает не сознание со своими целями. Таким способом в приведенном выше примере было достигнуто освобождение от переноса, казавшееся сознанию невозможным.

Вступление в этот процесс неизбежно, ибо существует необходимость выйти из казавшегося непреодолимым затруднения. Подчеркиваю, что эта необходимость, естественно, появляется, не во всех случаях невроза, поскольку, возможно, в большинстве случаев принимается во внимание прежде всего лишь снятие сиюминутных затруднений адаптации. Тяжелые случаи, разумеется, невозможно вылечить без радикального «изменения характера», или установки. В подавляющем большинстве случаев адаптация к внешней действительности задает столько работы, что адаптация, направленная внутрь, на коллективное бессознательное, долго не замечается вообще. Но если адаптация, направленная внутрь, становится проблемой, то бессознательное начинает излучать своеобразное непреодолимое притяжение, оказывающее искажающее воздействие на сознательное направление жизни. Преобладание бессознательного воздействия в соединении со связанными с ним растворением персоны и уменьшением направляющей силы сознания нарушает психическое равновесие, которое при применении аналитического лечения привносится искусственно с медицинской целью, чтобы снять затруднение, сдерживающее дальнейшее развитие.

Естественно, возникает немало препятствий, которые можно преодолеть с помощью доброго совета, небольшой доли моральной поддержки, внезапного прозрения или доброй воли со стороны пациента. Таким же путем можно добиться и замечательных врачебных результатов. Нередки, однако, случаи, когда о бессознательном вообще ничего нельзя сказать. Но есть затруднения, удовлетворительное решение которых невозможно предсказать заранее. Если в подобных случаях нарушение психического равновесия не наступило уже до начала лечения, то оно, без сомнений, наступает в его ходе, причем очень часто без какого бы то ни было содействия врача. Нередко дело выглядит таким образом, словно эти пациенты только и ждали, чтобы как-нибудь искренне довериться человеку и получить возможность сдаться и сломаться. Такая потеря равновесия в принципе похожа на психическое нарушение, т. е. отличается от начальной стадии душевного заболевания только тем, что в ходе развития ведет к большему здоровью, в то время как последняя – к общему разрушению. Это состояние паники, пассивности перед лицом как будто бы безнадежного осложнения. Чаще всего наличествуют отчаянные волевые усилия человека стать хозяином положения, а после следует крушение, в котором воля, руководившая до сих пор, окончательно ломается. Освобожденная в результате этого энергия исчезает из сознания и некоторым образом опускается в бессознательное. В такие моменты появляются первые признаки бессознательной деятельности. (Вспомним пример душевнобольного юноши.) Очевидно, уходящая из сознания энергия оживляет бессознательное. Ближайшим следствием оказывается изменение всего строя ощущений. Легко можно представить, что в упомянутом случае человек, более сильный духом, воспринял бы то видение звезд как целительное просветление, а человеческое страдание рассматривал бы sub specie aeternitatis (лат. – с точки зрения вечности), в результате чего вновь вернулся бы контроль над собой 1.

На этом пути препятствие, кажущееся непреодолимым, было бы устранено. Поэтому я рассматриваю потерю равновесия как нечто целесообразное, ибо отказавшее сознание замещается тогда автоматической и инстинктивной деятельностью бессознательного, которая нацелена на сотворение нового равновесия, чего и достигает – предполагая, что сознание в состоянии ассимилировать, т. е. понять и переработать содержания, произведенные бессознательным. Но если последнее просто берет верх над сознанием, то возникает психотическое состояние. Если бессознательное не сможет окончательно прорваться и не достигнет понимания, то возникнет конфликт, парализующий любое дальнейшее развитие. Однако в связи с проблемой понимания коллективного бессознательного мы сталкиваемся с одним весьма значительным затруднением, которое мы подробнее рассмотрим в следующей главе.

{19} Theodore Flournoy. Automatisme tlologique antisuicide: un cas de suicide empech parune hallucination. In: Archives de Psychologie, VII, 1908, p. 113-137;

Jung. Psychologie der Dementia Praecox, 1907, p. 174 ff. Ges. Werke, Bd. 3. Paragr. S. 304 ff.

ЧАСТЬ 1. D. ИНДИВИДУМ В КОЛЛЕКТИВНОЙ ПСИХИКЕ: ПОПЫТКИ ВЫСВОБОЖДЕНИЯ Регрессивное восстановление персоны Гибель сознательной установки – дело весьма серьезное. Это всегда крушение мира в миниатюре, в итоге которого все снова ввергается в первоначальный хаос. Человек чувствует себя брошенным на произвол судьбы, потерявшим курс кораблем без руля и без ветрил, отданным на волю стихий. Так, по крайней мере, ему кажется. В действительности же происходит возвращение в коллективное бессознательное, и последнее отныне берет руководство на себя. Можно было бы привести множество примеров таких случаев, когда в критический момент с безусловной убедительной силой возникает «спасительная» мысль, видение, «внутренний голос», дающие жизни новое направление. Пожалуй, можно было бы припомнить столько же случаев, когда это крушение означает разрушительную для жизни катастрофу, ибо в такие моменты прочно вселяются болезненные убеждения или, что не менее скверно, вообще гибнут идеалы. В первом случае возникает психическая странность, или психоз, во втором – состояние дезориентированности и деморализации. Но если бессознательные содержания достигают сознания и наполняют его своей зловещей убедительной силой, то возникает вопрос: как будет реагировать на это индивид – попадет ли он в плен к этим содержаниям, просто уверует в них или сочтет их неприемлемыми? (Я здесь не рассматриваю идеальный случай – критическое понимание.) Первый случай будет означать паранойю или шизофрению, второй явит нам пророчествующего чудака или инфантильного человека, который, тем не менее, исключен из человеческого культурного сообщества. Третий случай означает регрессивное восстановление персоны. Эта формулировка звучит несколько технически, и читатель, пожалуй, вправе предположить, что речь идет о сложной психической реакции, которая наблюдается в ходе аналитического лечения. Но было бы заблуждением думать, будто этот случай встречается только в аналитической практике. Такой процесс так же хорошо, а нередко даже намного лучше, чем непосредственно в медицинской практике, можно наблюдать и в других жизненных ситуациях – везде, где разрушительно вмешивается жестокая судьба, превратности которой испытал на себе, наверное, каждый. Чаще всего это раны, которые излечиваются и не оставляют увечий. Но здесь речь идет о разрушительных переживаниях, которые могут полностью сломить или, по крайней мере, надолго сделать человека больным. Возьмем для примера бизнесмена, который чересчур сильно рискнул и в результате оказался банкротом.

Если это удручающее переживание не лишит его мужества и он будет держаться стойко и отважно, то, возможно, произойдет целительное смягчение и его душевная рана заживет без серьезных последствий. Но если он по этой причине надломится, откажется от всякого дальнейшего риска и будет пытаться «заштопать» свою социальную репутацию в рамках намного более ограниченной личности, с ментальностью запуганного ребенка исполняя второсортную работу на неприметной должности, которая гораздо ниже уровня его способностей, то он, выражаясь технически, восстанавливает свою персону регрессивным путем. Перенеся потрясение, он сполз на более раннюю ступень развития своей личности, съежился и принял такой вид, будто все еще находится накануне критического переживания, но совершенно не способен даже просто подумать о возможности вновь пойти на какой-либо риск. Не исключено, что раньше он хотел большего, чем мог добиться, теперь же не отваживается даже на то, что ему, собственно говоря, по силам.

Такие переживания свойственны личностям во всех сферах жизни и принимают всевозможные формы, а потому аналитическая практика – не исключение. Здесь тоже речь идет о расширении личности, о риске внешнего и внутреннего характера. Пример нашей студентки-философа показывает, в чем состоит критическое переживание в ходе лечения:

это перенос. Я уже касался того, что пациент может бессознательно проскользнуть мимо подводного рифа переноса;

в данном случае последний не станет переживанием и ничего существенного не произойдет. Конечно, врач может подобрать себе таких пациентов из соображений элементарного удобства. Но если пациенты интеллигентны, то они открывают существование этой проблемы вполне самостоятельно. В приведенном выше примере мы видели, что врач превозносился пациенткой до степени отца-возлюбленного, следовательно, он рисковал быть затопленным половодьем притязаний, поэтому вынужден искать пути и средства, как отразить эту атаку, чтобы, с одной стороны, не оказаться втянутым в водоворот, а с другой – чтобы не пострадал пациент. Ведь насильственное прерывание переноса может провоцировать сильные рецидивы или что-нибудь еще хуже, поэтому к этой проблеме и нужно подходить как можно более тактично и осторожно. Другой возможностью является надежда на то, что «со временем» «безумие» пройдет само собой. Со временем, конечно, все как будто и проходит, но такой период может длиться весьма долго, а затруднение рискует стать невыносимым для обеих сторон, так что от вспомогательного фактора «время» в таком случае лучше сразу же отказаться.

Гораздо более эффективным инструментом для «подавления» переноса на первый взгляд является фрейдовская теория неврозов, которая объясняет зависимость пациента как инфантильно-сексуальное притязание, занимающее место разумного отношения к сексуальности. Такого же рода преимущество предоставляет и теория Адлера 1, объясняющая перенос как инфантильное намерение овладеть властью и как «тенденцию безопасности».

Обе теории так хорошо применимы к невротической ментальности, что любой случай невроза можно объяснить одновременно обеими 2. Собственно говоря, этот весьма примечательный факт, подтвержденный любым непредвзятым человеком, может основываться лишь на том обстоятельстве, что «инфантильная эротика» Фрейда и «тенденция власти» Адлера представляют одно и то же, несмотря на дискуссии между этими школами. Это просто фрагмент непокоренной и, главное, не поддающейся покорению изначальной природы инстинкта, которая проявляется в феномене переноса. Архаические формы фантазии, постепенно достигающие поверхности сознания, являются не чем иным, как другим доказательством того же факта.

С помощью обеих теорий можно попытаться показать пациенту, как инфантильны, как невозможны и как абсурдны его притязания, и в конце концов он даже может прийти в себя. Моя пациентка, однако, была не единственной, кто так не поступил. Конечно, врач с помощью своих теорий может сохранить лицо и с большим или меньшим человеколюбием выпутаться из мучительной ситуации. В самом деле, есть пациенты, для которых большие издержки неоправданны (или кажется, что неоправданны), но есть случаи, когда использование такого метода равносильно бессмысленному нанесению вреда душе пациента.

В случае с моей студенткой я смутно ощущал нечто в этом роде и потому отказался от своих Adler. ber den nervsen Charakter. Wiesbaden, 1912.

См. пример такого случая в: ber die Psychologie des Unbewuten, Paragr. 44 ff.

рассудочных попыток для того, чтобы – хотя и с плохо скрываемым недоверием – дать природе возможность самой исправить собственное, как мне казалось, безумие. Выше я уже упомянул, что узнал на этот счет нечто чрезвычайно важное, а именно: существует бессознательная саморегуляция. Бессознательное может не только «желать», но и потом отказываться от своих собственных желаний. Это знание, необычайно важное для цельности личности, останется недоступным для того, кто упрямо придерживается мнения, будто речь идет только об инфантилизме. Он повернет обратно на пороге этого знания и скажет себе:

«Конечно, все было безумием. Я душевнобольной фантазер, и мне лучше всего отказаться или уничтожить бессознательное и все с ним связанное». Вместо смысла в том, чего он так жаждал, он увидит лишь бессмыслицу. Он поймет, что его желание было абсурдным;

он научится терпимости к себе и покорности. Что ему делать? Он вернется к тому состоянию, которое было до конфликта, и в меру возможности регрессивно соберет свою «рассыпанную» персону, за исключением всех надежд и ожиданий, которые некогда расцвели в попытке переноса. В конечном итоге он станет более мелким, ограниченным и более рационалистичным, чем прежде. Нельзя сказать, чтобы такой исход для всех людей уже тем самым был несчастьем: слишком много таких, кто из-за своей заведомой непригодности в условиях рационалистической системы растет лучше, чем на свободе.

Последняя относится к наиболее трудным решениям. Благополучно перенесший такой исход может сказать себе вместе с Фаустом:

Мир земной изучил я вполне, Нас вера в вечность разума лишила.

Тот глуп, кто, к небу устремляя взор, Подобного себе создаст в мечтаньях!

Стань твердо на ногах, взгляни вокруг:

Наш мир для дела создан – Нет проку нам по вечности блуждать!

То, что познаем, можно в руки взять.

И, не пугаясь духов, привидений, Вперед пусть движется весь мир земной.

Такое решение проблемы было бы счастливым, удайся человеку и впрямь отделаться от бессознательного до такой степени, чтобы полностью отвести от себя эту энергию. Но опыт показывает, что эту энергию можно отвести от бессознательного лишь отчасти, так как оно действует постоянно, содержа в себе либидо и даже являясь его источником, из которого к нам поступают психические содержания. Поэтому не надо обманываться верой в то, что с помощью какой-то, так сказать, магической теории или метода можно окончательно отнять у бессознательного либидо и тем самым в известной мере его выключить. Можно некоторое время предаваться этой иллюзии, чтобы однажды все-таки согласиться с Фаустом:

Вокруг все привиденьями полно, Где от нечистой силы схорониться?

Хотя нас держит день своей улыбкой ясной, В ночи приходят страхи сновидений;

С полей цветущих с радостью идем мы, Чу! ворон каркает – известно, быть беде.

Там в путах суеверий днем и ночью: вот что-то новое, вот прошлое вернулось, вот предсказанье вроде.

Мы, всем запуганы, стоим одни.

Скрипят ворота, но никто не входит...

Никто не способен по своему желанию отнять у бессознательного его действенную силу. В лучшем случае это будет лишь самообман.

Есть лишь одно, что может эффективно противостоять бессознательному, это безусловная внешняя нужда. (Тот, кто знает о бессознательном несколько больше, даже за внешней нуждой разглядит все тот же лик, прежде смотревший на него изнутри.) Внутренняя нужда может преобразоваться во внешнюю, и пока существует настоящая, а не мнимая, внешняя нужда, до проблем душевнобольных обычно и дела нет. Поэтому Мефистофель и дает совет Фаусту, которому противна «тарабарская чушь» ведьмы и который считает:

Нет средства мне вернуть покой.

Что ж, хорошо! Простое средство есть Бесплатно получить покой, без колдовства:

Отправься в поле ты тотчас, Вспаши его, мотыжь, засей, Забудь о чувствах тонких, о себе, войди в тот тесный круг, где рады просто хлебу, скотине следуют в смиренье и не считают страшной жертвой вносить навоз в возделанную пашню.

Само собой понятно: создать видимость «простой жизни» невозможно, и потому таким подражательством никогда не купить себе беспроблемность бедной жизни, предоставленной судьбе. К такой жизни будет принужден не тот, кто ощущает в себе возможность, а тот, кто – по своей природе – ощущает в себе ее необходимость, и он просто напросто пройдет мимо поднятой здесь проблемы, заметить которую у него не хватит ума.

Но если он сможет заметить фаустовскую проблему, то выход в «простую жизнь» для него после этого будет закрыт. Разумеется, никто ему не мешает поселиться в деревенской лачуге, обрабатывать огороди питаться репой. Но его душа посмеется над этим обманом.

Целительную силу имеет лишь то, чем кто-то является в реальности.

Регрессивное восстановление персоны может стать фактом лишь тогда, когда причиной кризисного провала жизни какого-либо индивидуума становится его собственная «раздутость». С «уменьшением» своей личности он возвращается к той мере, которую в состоянии исчерпать. Но в любом другом случае покорность, безропотное смирение и самоуничижение означают отступление, которое может длительный период поддерживаться только невротическим заболеванием. С позиции сознания больного его состояние выглядит во всяком случае не как отступление, а скорее как невозможность взять проблему с боем.

Как правило, он остается в одиночестве, и в нашей современной культуре ничто не приходит ему на помощь, даже психология предлагает ему прежде всего чисто редуктивные концепции, при этом неизбежно подчеркивая архаический инфантильный характер этих переходных состояний и тем самым делая их неприемлемыми для индивидуума. Ему непонятно, что и медицинская теория также служит лишь тому, чтобы сам врач мог более или менее элегантно вытащить свою голову из петли. Эти редуктивные теории объясняют сущность невроза столь превосходно потому, что сами обслуживают врача.

Идентификация с коллективной психикой Вторая возможность – идентификация с коллективной психикой, что равнозначно приятию инфляции, но уже возвышенной до уровня системы. Это означает, что человек становится счастливым обладателем никем до него не открытой великой истины, того окончательного знания, которое является благом для всех народов. Такая установка совсем необязательно напрямую связана с манией величия, а является манией величия в определенной смягченной форме реформаторства, пророчества и мученичества. Слабые духом, обладающие, как это часто бывает, большим честолюбием, тщеславием и необычайной наивностью, подвергаются не меньшей опасности поддаться этому искушению. Открытый доступ к коллективной психике означает для индивида обновление жизни – неважно, как оно ощущается, – то ли как приятное, то ли наоборот. За это обновление хочется держаться покрепче: одному – потому что благодаря этому усиливается его жизнеощущение, другому – из-за того, что его познанию открывается перспектива обильного прироста, а еще кому-то – потому что он нашел ключ к изменению своей жизни.

Поэтому все не желающие избавиться от великих ценностей, скрытых в коллективной психике, будут стремиться каким-либо образом присоединить вновь приобретенную сферу к праосновам жизни 1. Ближайшим путем к этому представляется идентификация, ибо растворение персоны в коллективной психике форменным образом призывает соединиться с этой бездной и бесследно кануть в ней. Эта сторона мистики присуща любому развитому человеку (также как для любого является врожденным «страстное влечение к матери») как взгляд назад, к источнику, из которого каждый когда-то вышел.

Несколько ранее я подробно объяснил, что в этом регрессивном страстном стремлении, которое Фрейд, как известно, рассматривал в качестве «инфантильного закрепления» или «стремления к инцесту», заключены особая ценность и особая необходимость, выраженные, например, в мифах, когда самый сильный и лучший представитель народа, т. е. герой, следуя за регрессивным страстным стремлением, умышленно подвергает себя опасности быть проглоченным чудовищем материнской праосновы. Но он герой лишь потому, что не дает поглотить себя, а побеждает чудовище, и притом не один раз, а многократно. Только победа над коллективной психикой и выявляет истинную ценность – овладение сокровищем, чудо-оружием, магическим средством защиты или еще чем-либо, что миф считает достойными достижения благами. Поэтому тот, кто идентифицирует себя с коллективной психикой, т. е., выражаясь языком мифа, кто позволяет чудовищу проглотить себя и таким образом растворяется в нем, тот хотя и находится возле клада, который охраняет дракон, но отнюдь не по своей воле и к своему собственному огромному ущербу.

Пожалуй, никто из отдающих себе отчет в смехотворности такой идентификации не Здесь хотелось бы напомнить об интересном замечании Канта, который в своих Vorlesungen ber Psychologie (Leipzig, 1889) указывает на «находящееся за сферой темных представлений сокровище, глубокую бездну человеческих знаний, недостижимую для нас». Это сокровище, как я детально разобрал в своей книге Wandlungen und Symbole der Libido (Neuauflage: Symbole der Wandlung, 1952. Ges. Werke, Bd. 5), является суммой изначальных образов, в которые вложено либидо или, лучше сказать, которые представляют собой самоизображение либидо.

найдет в себе мужества возвести ее в принцип. Самое опасное, однако, состоит здесь в том, что у очень многих необходимый юмор или отсутствует, или отказывает как раз в этом месте: они одержимы пафосом, своего рода беременны значением, что мешает всякой эффективной самокритике. Не буду совершенно отрицать, что встречаются настоящие пророки, но осторожности ради предпочел бы сначала подвергнуть сомнению каждый отдельный случай, так как это слишком ненадежно – не задумываясь, решиться признать, что мы видим настоящего пророка. Любой настоящий пророк прежде всего энергично защищается от бессознательного навязывания ему этой роли. Поэтому если пророк появляется как по мановению волшебной палочки, невольно начинаешь подозревать утрату психического равновесия.

Но наряду с возможностью стать пророком заманчиво еще одно, более тонкое и якобы легитимное удовольствие – стать учеником пророка. Для подавляющего большинства это прямо-таки идеальная техника, имеющая для них несомненные выгоды: «odium dignitatis»

(лат. – невыносимость достоинства), т. е. взятые пророком сверхчеловеческие обязательства, превращается в тем более сладкий «otium indignitatis» (лат. – покой недостойности), недостойности кого-либо: такой ученик скромно сидит у ног «учителя», не отягощая себя собственными мыслями. Духовная косность становится добродетелью, и можно греться в лучах славы по крайней мере полубожественного существа. Архаизм и инфантилизм бессознательной фантазии полностью питаются причитающимся им безо всяких издержек со своей стороны, ибо вся ответственность ложится на «учителя». Возведя его в ранг божества, такой человек и сам возвышается, якобы не замечая этого. Кроме того, он ведь владеет великой истиной, открытой хоть и не им самим, но по крайней мере полученной из собственных рук «учителя». Естественно, такие ученики постоянно объединяются, но не из любви, а из постоянного интереса, который заключается в том, чтобы, добиваясь коллективного согласия, без особых усилий укрепляться в собственной убежденности.

Пожалуй, теперь эта идентификация с коллективной психикой значительно более достойна рекомендации: честь быть пророком имеет кто-то другой, и поэтому он несет опасную ответственность. А сам ты, хотя и являешься всего лишь учеником, но ведь вместе с тем и сораспорядителем великого клада, найденного учителем. Ты в полной мере ощущаешь достоинство и бремя такой службы и считаешь высочайшим долгом и нравственной необходимостью поносить всех инакомыслящих, вербовать сторонников и вообще нести человечеству свет – все точно так же, как если бы сам был пророком. И как раз те, кто скрылся за маской мнимо скромной персоны, те, кто «раздулся» посредством идентификации с коллективной психикой, внезапно всплывают на образной поверхности мира: если пророк представляет собой праобраз коллективной психики, то и ученик пророка – тоже праобраз.

В обоих случаях инфляция возникает благодаря коллективному бессознательному и наносит вред самостоятельности индивида. Но так как отнюдь не все индивиды могут быть самостоятельными, то воображаемое ученичество, пожалуй, самое лучшее, что они могут сделать. Тогда наслаждение от связанной с этим инфляции воспринимается хотя бы как малое возмещение за утрату духовной свободы. Но нельзя не считаться и с тем, что жизнь настоящего или воображаемого пророка полна страданий, разочарований и лишений, поэтому сонм восхваляющих его учеников имеет лишь ценность компенсации. По человечески все это так понятно, что было бы почти удивительно, если бы некое предназначение когда-нибудь все же вывело за эти пределы.

ЧАСТЬ 2. ИНДИВИДУАЦИЯ ЧАСТЬ 2. А. ФУНКЦИЯ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО Существуют некое предназначение и некая возможность выйти за рамки тех ступеней, о которых шла речь в первой части. Это путь индивидуации. Индивидуация состоит в том, чтобы стать отдельным существом и, поскольку под индивидуальностью мы понимаем нашу глубочайшую, последнюю и несравнимую уникальность, то – стать собственной самостью.

Поэтому понятие «индивидуация» можно было бы перевести и как «самостановление»

(Verselbstung) или как «самоосуществление».

Направления развития, которые рассматривались в предыдущих главах, это, в сущности, разложение самости (Entselbstung), т. е. самоотказ в пользу внешней роли или воображаемого значения. В первом случае самость отступает на задний план по сравнению с социальным признанием, в последнем – по сравнению с аутосуггестивным значением праобраза. Стало быть, в обоих случаях преобладает коллективное. Самоотказ в пользу коллективного соответствует социальному идеалу. Он даже считается социальным долгом и добродетелью, хотя вполне может стать и предметом эгоистического злоупотребления.

Эгоистов называют себялюбцами, что, естественно, не имеет ничего общего с тем значением понятия «самость», в каком я его здесь употребляю. Зато самоосуществление кажется прямо противоположным самоотказу. Такая ошибка является распространенной из-за недостаточного различения индивидуализма и индивидуации. Так, индивидуализм есть преднамеренное выпячивание и подчеркивание мнимого своеобразия в противовес уважению и обязательствам по отношению к коллективу. Индивидуация же означает как раз более совершенное исполнение человеком своих коллективных предназначений: ведь достаточный учет своеобразия индивида оставляет надежду на лучший социальный эффект, чем пренебрежение или даже подавление этого своеобразия. Своеобразие индивида ни в коем разе нельзя понимать как необычность его субстанции или компонентов, а скорее всего как своеобразное соотношение или различие в степени развития функций и способностей, которые сами по себе универсальны. Каждое человеческое лицо имеет нос, два глаза и т. д., но эти универсальные детали отличаются друг от друга, что придает людям индивидуальное своеобразие. Поэтому индивидуация может означать лишь процесс психологического развития, осуществляющего заложенные в личности индивидуальные задатки, иначе говоря, делающего человека тем определенным отдельным существом, каким он и является. Вместе с тем он не становится «себялюбивым» в расхожем смысле, а просто реализует свое своеобразие, что, как уже сказано, так далеко от эгоизма или индивидуализма, как небо от земли.

Поскольку же человеческий индивидуум как живое единство собран из чисто универсальных составляющих, он целиком и полностью коллективен и потому не находится ни в какой противоположности коллективному. Индивидуалистическое выпячивание своеобразия, следовательно, противоречит этому основному свойству живого существа.

Индивидуация же добивается именно живого взаимодействия всех факторов. Но поскольку сами по себе эти универсальные факторы всегда проявляются лишь в индивидуальной форме, то их полное осознание порождает индивидуальное же действие, не превзойденное ничем иным, и менее всего индивидуализмом.

Целью индивидуации, таким образом, является не что иное, как освобождение самости от лживых покровов персоны, с одной стороны, и от суггестивной власти бессознательных образов – с другой. Из всего сказанного с достаточной ясностью вытекает, что такое персона в психологическом смысле. Что же касается другой стороны, т. е.

воздействия коллективного бессознательного, то здесь мы вынуждены продвигаться в темном мире глубин, понять который значительно труднее, чем психологию персоны, доступную практически любому. Каждый знает, что такое «принять официальный вид», «играть общественную роль» и т. д., – это когда с помощью персоны хотят представляться тем или иным или любят скрываться под маской, а то и воздвигают определенную персону в качестве крепостной стены для себя. Следовательно, проблема персоны не должна быть трудной для понимания. Другое дело – общедоступно изобразить те тонкие внутренние процессы, которые с суггестивной силой вторгаются в сознание. Картину подобных воздействий можно составить, пожалуй, с помощью примеров душевных болезней, творческих вдохновений и религиозных обращений. Хотя во многих подобных случаях налицо влияние внешних факторов, которые либо прямо обусловливают, либо, по крайней мере, инициируют это изменение, все же не всегда бывает так, что внешний фактор дает удовлетворительную основу для объяснения того, что вызвало изменение личности. Мы, скорее, должны признать тот факт, что изменение личности может возникать из субъективных внутренних причин, мнений и убеждений, причем внешние побуждения либо не играют никакой роли, либо играют, но весьма второстепенную. При патологических изменениях личности это чаще всего является правилом. Случаи психозов, представляющие собой ясную и простую реакцию на подавляющее внешнее событие, следует отнести к исключениям, поэтому-то для психиатрии наследственные или приобретенные патологические предрасположенности являются важным этиологическим фактором.

Пожалуй, это же относится к большинству случаев творческого наития: ведь вряд ли имеет смысл признавать чисто каузальную связь между упавшим яблоком и теорией тяготения Ньютона. Точно так же все религиозные обращения, которые невозможно отнести непосредственно на счет суггестии и заразительного примера, вероятно, имеют основу в собственных внутренних процессах, достигающих апогея в изменении личности. Эти процессы, как правило, характеризуются тем, что поначалу являются подпороговыми, т. е.

бессознательными, и достигают сознания лишь постепенно. Момент вторжения, разумеется, может быть ошеломляюще внезапным. Это происходит из-за того, что сознание мгновенно заполняется крайне чужеродными и как будто неожиданными содержаниями. Такое впечатление может сложиться у неспециалистов и у самого человека, затронутого этим процессом, но для профессионала таких неожиданностей быть не может. Ведь в действительности это вторжение готовится, как правило, годами, а часто и добрую половину жизни, и уже в детские годы можно обнаружить немало примечательного, что – нередко более или менее символически – указывает на будущие патологии в развитии. Я вспоминаю, например, одного душевнобольного, который отказывался от еды и создавал неимоверные трудности при искусственном кормлении через носовой зонд. Понадобилось даже применить наркоз, чтобы можно было ввести зонд. Больной же умел своеобразным способом «проглатывать язык», т. е. втягивать его в глотку, что для меня тогда было совершенно новым и непостижимым явлением. В момент его просветления я узнал следующее: еще юношей он частенько обдумывал, как можно покончить с собой, чтобы никто не смог этому помешать. Сначала он пытался остановить дыхание, пока не понял, что в полубессознательном состоянии все равно начинает дышать. Тогда он отказался от этого способа и подумал, что, возможно, замысел сможет осуществиться, если не принимать пищу.

Он долго довольствовался этой фантазией, пока не обнаружил, что питание ему можно вливать через носоглотку, поэтому он стал размышлять над тем, как перекрыть и этот путь, и пришел к идее о том, чтобы отжимать язык назад. Поначалу это не получалось, поэтому он начал регулярно упражняться и вскоре научился проглатывать язык примерно так, как это иногда непредумышленно происходит под наркозом, в результате полного, искусственно вызванного расслабления мускулатуры основания языка.

Таким странным способом юноша подготовил себя к предстоящему психозу. После второго припадка он стал неизлечимым Душевнобольным. Этот пример лучше многих других показывает, что запоздавшее, якобы внезапное вторжение чуждых содержании на самом деле было вовсе не внезапным, а скорее оказалось результатом многолетнего бессознательного развития.

Рассмотрим еще один важный вопрос: что представляют собой бессознательные процессы и каковы их свойства? Пока они бессознательны, о них, понятно, нельзя сказать ничего. Но при случае они заявляют о себе – отчасти через симптомы, отчасти через поступки, мнения, аффекты, фантазии и сновидения. Используя материалы наблюдений над этими проявлениями, мы можем сделать косвенные выводы о соответствующих месте и свойствах бессознательных процессов и направлений развития. Но при этом, разумеется, не следует поддаваться иллюзии, будто действительная природа бессознательных процессов уже познана. Нам никогда не удастся продвинуться дальше некой условной аналогии.

«В глубины природы не проникнет сотворенный дух», это касается и проникновения в бессознательное. Но мы знаем, что бессознательное никогда не остается в покое. Очевидно, что оно всегда в действии;

даже когда мы спим, все равно видим сны. Хотя многие люди утверждают, что, как правило, спят без сновидений, высока степень вероятности, что они просто не помнят их. Мало того, бросается в глаза тот факт, что люди, разговаривающие во сне, чаще всего либо не помнят сновидение, в котором они разговаривали, либо вообще не уверены, что видели какой-то сон. Конечно, не проходит и дня, чтобы мы разок-другой не говорили себе, будто забыли что-то такое, что в другое время, разумеется, помнили бы, что у нас неизвестно откуда взялось то или иное настроение и т. д. Это симптомы непрекращающейся скрытной бессознательной деятельности, которая непосредственно дает знать о себе ночью в сновидениях, а днем – лишь от случая к случаю прерывая торможение, исходящее от сознания.

В той мере, в какой это позволяет наш нынешний опыт, мы можем утверждать, что бессознательные процессы находятся в компенсаторной связи с сознанием. Я недвусмысленно употребляю именно слово «компенсаторный», а не «контрастирующий», потому что сознание и бессознательное вовсе не обязательно противоположны друг другу, но взаимно дополняют целое – самость. В соответствии с этим определением самость является вышестоящей по отношению к сознательному «я» величиной. Самость охватывает не только сознательную, но и бессознательную психику, и потому, можно сказать, есть личность, которой мы также являемся. Можно хорошо представить себе, что у нас разные части души, например, без труда можно видеть самих себя в качестве персоны. Но ясно осознать, что мы – это самость, – превыше нашего воображения, ибо тогда часть должна была бы понять целое. И надежды на то, что когда-нибудь мы достигнем хотя бы приблизительной осознанности самости, нет, ибо сколько бы мы ни осознавали себя, всегда останется в наличии неопределенная и неопределимая величина бессознательного, тоже принадлежащая к тотальности самости. Таким образом, самость по отношению к нам всегда останется вышестоящей величиной.

Бессознательные процессы, компенсирующие сознательное «я», содержат в себе все элементы, нужные для саморегулирования совокупной психики. На личностном уровне это не признанные сознанием личностные мотивы, появляющиеся в сновидениях, или не замеченные нами значения дневных ситуаций, или не сделанные выводы, или аффекты, которые мы преодолели, или критика, на которую мы не отреагировали. Но чем больше путем самопознания и соответствующего ему поведения мы осознаем себя, тем интенсивнее исчезает слой личного бессознательного, залегающий поверх коллективного бессознательного. Благодаря этому возникает сознание, не втиснутое больше в мелочный и личностно-чувствительный мир «я», а сопричастное более широкому миру, объекту. Это более широкое сознание – уже не тот чувствительный эгоистический клубок личностных желаний, опасений, надежд и амбиций, который необходимо компенсировать или хотя бы исправить противоположной бессознательно-личностной тенденцией, а та, связанная с объектом, миром функция отношений, которая соединяет индивида в безусловном, обязывающем и нерушимом единстве с миром. Возникающие на этой ступени столкновения – это уже не конфликты, вызванные эгоистическими желаниями, а трудности, касающиеся как «я», так и другого. На этой ступени речь в конечном итоге идет о коллективных проблемах, задающих движение коллективному бессознательному, так как они требуют коллективной, а не индивидуальной компенсации. Здесь мы можем наконец уверенно признать, что бессознательное производит содержания, значимые не просто для того, к кому они относятся, а и для других, даже многих и, возможно, для всех.

Населяющие первобытные леса Элгона аборигены объяснили мне, что есть два вида сновидений: обычное сновидение обычного человека и «великое видение», которое присуще только великим людям, каковыми являются шаман или вождь. Маленькие сновидения не имеют никакого значения. Но если у кого-то было «великое видение», то он созывает племя, чтобы рассказать его всем.


Откуда же человек знает, «великим» или «малым» было сновидение? По всей вероятности, по инстинктивному ощущению его значительности. Он так явственно ощущает впечатление, которое сильнее его, что не думает ни о чем другом, лишь бы удержать сновидение при себе. Он обязан рассказать о нем, психологически верно предполагая, что оно имеет значение для всех.

Сновидение коллективного характера имеет чувственное значение, побуждающее к сообщению, и у нас. Причиной такого сновидения выступает конфликт отношений, и потому его следует отнести к сознанию, так как оно компенсирует именно последнее, а не просто внутреннее личностное искривление.

Происходящие в коллективном бессознательном процессы касаются не только более или менее личностных отношений индивидуума к его семье или более широкой социальной группе, но и отношений к человеческому обществу в целом. Чем более всеобщим и неличностным является условие, запускающее бессознательную реакцию, тем более значительной, чужеродной и подавляющей будет компенсирующее проявление. Оно побуждает не просто к частному сообщению, а к откровению, исповеданию, оно побуждает даже к исполнению представительской роли.

Прояснить, как бессознательное компенсирует отношения, может один лишь пример.

Когда-то я лечил одного несколько высокомерного господина. Он вел дела вместе с младшим братом, и между братьями установились очень напряженные отношения, что, между прочим, и было основной причиной невроза моего пациента. Однако из бесед с ним мне было не вполне ясно, что было действительной причиной возникшего напряжения.

Пациент постоянно критиковал брата и не слишком лестно отзывался о его способностях.

Брат часто появлялся в его сновидениях, и притом иногда в образах Бисмарка, Наполеона или Юлия Цезаря, а его жилище представляло Ватикан или Йил-диз Киоск. Таким образом, очевидно, что его бессознательное имело потребность существенно повысить ранг младшего брата. Из этого я заключил, что мой пациент оценивал себя слишком высоко, а брата слишком низко. Дальнейший анализ полностью подтвердил этот прогноз.

Одна юная пациентка, страстно привязанная к своей матери, постоянно видела ее во снах то как ведьму, то как призрак или преследовательницу. Мать чрезмерно баловала девушку и своими нежностями так «ослепила» ее, что та оказалась не в состоянии сознательно разглядеть ее вредоносное влияние, вот бессознательное и занялось компенсирующей критикой матери.

Со мной и самим был случай, когда я слишком низко – и интеллектуально, и нравственно – оценил одну из пациенток. (Об этом случае я упоминал в книге «О психологии бессознательного».) И вот во сне я увидел замок на горе. На самой высокой башне был балкон, где сидела моя пациентка. Я не преминул тотчас рассказать ей этот сон, и успех лечения, естественно, превзошел все ожидания.

Как известно, более всего люди компрометируют себя как раз в глазах тех, кого несправедливо недооценивают. Обратное, естественно, тоже возможно, как это, к примеру, произошло с одним из моих друзей. Совсем юным студентом он оказался на аудиенции у «его превосходительства» по фамилии Вирхов. Когда он, дрожа от страха, хотел представиться тому и назвать свою фамилию, то вдруг произнес: «Моя фамилия Вирхов», на что «его превосходительство», недобро ухмыляясь, сказал: «Ах, ваша фамилия тоже Вирхов?» Очевидно, чувство собственного ничтожества зашло настолько глубоко в бессознательное моего друга, что оно тут же побудило его представить себя идентичным Вирхову.

Когда дело касается более личностных отношений, то, естественно, нет необходимости в компенсации даже очень коллективного характера. В первом из упомянутых примеров использованные бессознательным фигуры, наоборот, имеют выраженную коллективную природу: это общепризнанные герои. В этом случае есть лишь два возможных толкования: либо младший брат моего пациента – человек, обладающий признанным большим авторитетом в обществе, либо пациент страдает завышенной самооценкой по отношению ко всем, а не только к своему брату. Для первого предположения нет никаких оснований, в пользу же последнего говорят сами факты. Так как чрезмерная заносчивость моего пациента относилась не только лично к его брату, но и к более широкой социальной группе, то компенсация воспользовалась коллективным образом.

Сказанное верно и применительно ко второму случаю. «Ведьма» – коллективный образ, поэтому мы должны заключить, что слепая привязанность юной пациентки относится тогда не только к матери, но и к более широкой социальной группе. Это было именно так, поскольку девушка жила в исключительно инфантильном мире, еще целиком тождественном родительскому. Приведенные примеры затрагивают отношения людей в личностном плане.

Но и неличностные отношения иногда требуют бессознательной компенсации. В таких случаях возникают коллективные образы, имеющие более или менее мифологический характер. Нравственные, философские и религиозные проблемы, по всей видимости, раньше других вызывают мифологические компенсации – в силу их общезначимого характера. В одной из книг Герберта Уэллса мы находим пример прямо-таки классической компенсации.

Примби, карликовая копия личности, обнаруживает, что является не кем иным, как реинкарнацией Саргона, царя царей. К счастью, талант автора спас бедного Саргона от всеобщего посмешища и даже указал читателю возможность увидеть в этом плачевном абсурде трагический и вечный смысл: мистер Примби, абсолютное ничто, осознал себя в качестве средоточия всех прошедших и грядущих времен. Легкая «сдвинутость» – не слишком дорогая цена за это знание, учитывая, что ничтожный Примби не окончательно проглочен чудищем праобраза, что с ним, однако, едва не случилось.

Всеобщая проблема зла и греха – еще один аспект наших неличностных отношений к миру. Именно поэтому данная проблема, как мало что другое, производит коллективные компенсации. У одного пациента начальным симптомом тяжелого невроза навязчивых состояний было сновидение, посетившее его, когда ему было 16 лет. Он идет по незнакомой темной улице. Вдруг слышит за собой шаги. Он идет быстрее, от страха стараясь идти бесшумно. Шаги приближаются. Страх его нарастает, и он пускается бежать. Но шаги, кажется, догоняют его. Наконец он оборачивается и видит дьявола. В смертельном страхе он подпрыгивает в воздух и там зависает. Этот сон повторился дважды, получив значение своей особенной важности.

Известно, что невроз навязчивых состояний в силу присущих ему проявлений скрупулезности и церемонной навязчивости выступает как нравственная проблема не только внешне, но и внутренне он полон бесчеловечности, уголовщины и жестокого зла, объединению с которым отчаянно противится личность, строго организованная в остальном.

По этой-то причине и необходимо столь многое делать церемониально – «правильным»

способом, в известном смысле в качестве противовеса злу, угрожающему из-за спины. После этого сновидения у молодого человека начался невроз, основное проявление которого заключалось в том, что пациент, по его словам, пребывал во «временном», или «неконтаминированном» чистом состоянии, упраздняя или делая «недействительным»

контакт с миром и вообще всем, что напоминало о прошлом, посредством безумной обстоятельности, скрупулезных церемоний очищения и трепетного соблюдения бесчисленных, сверх всякой меры сложных заповедей. Когда пациент еще и не подозревал о будущем адском существовании, сновидение изобразило ему, что для него речь шла о соглашении со злом на тот случай, если он захочет вернуться на землю.

В одной из работ я упоминал о сновидении, представлявшем собой компенсацию религиозной проблемы у одного студента теологии 1. В данном случае речь шла о некоторых религиозных затруднениях, смущавших его, что вовсе не является исключением для современного человека. И вот во сне он предстал учеником «белого мага», одетого, однако, в {23} См.: ber die Archetypen des kollektiven Unbewuten, in: Von den Wurzeln des Bewutseins, 1954, p.

46 ff. Ges. Werke, Bd. 9, I. Paragr. 70 ff.;

Zur Phnomenologle des Geistes im Mrchen, in: Symbolik des Geistes, 1953, p. 16 ff. Ges. Werke, Bd. 9, I. Paragr. 398 f.;

Psychologie und Erziehung, 1950, p. 96 ff. Ges. Werke, Bd. 17.

Paragr. 208 f.

черное. До определенного момента тот поучал его, а затем сказал, что теперь им нужен «черный маг», который тут же и возник, но одет он был в белое. Новый персонаж утверждал, что необходимо найти ключ от рая, но для этого нужна мудрость белого мага, чтобы сновидец знал, как пользоваться ключом. Это сновидение явно содержит в себе проблему противоположности, которую даосская философия решает совершенно иначе, чем наши западные воззрения. Образы, использованные сновидением, являются неличностными коллективными образами – в соответствии с природой неличностной религиозной проблемы.

В противоположность христианскому воззрению сновидение студента-теолога выдвигает относительность добра и зла способом, прямо напоминающим известный даосский символ – ян и инь.

Из таких компенсаций, разумеется, не стоит делать вывода, будто чем больше сознание растворяется в универсальных проблемах, тем более масштабные компенсации выдвигает бессознательное. Имеются, если можно так сказать, легитимный и нелегитимный подходы к неличностным проблемам. Такие экскурсы легитимны лишь тогда, когда они исходят из самой глубокой и подлинной индивидуальной потребности, а нелегитимны, представляя собой либо чисто интеллектуальное любопытство, либо попытки бегства из неприемлемой действительности. В последнем случае бессознательное производит слишком человеческие и исключительно личностные компенсации, которые откровенно ставят цель вернуть сознание в стихию повседневности. Улиц, нелегитимным образом витающих в бесконечном, частенько бывают до смешного банальные сновидения, отражающие попытки смягчить это «перехлестывание через край». Таким образом, по природе компенсации мы без труда можем сделать вывод о серьезности и оправданности сознательных устремлений.


Без сомнения, немало людей не осмеливаются признать, что у бессознательного в определенном значении могут быть «великие» мысли. Мне могут возразить, дескать, вы что, действительно думаете, будто бессознательное в состоянии, так сказать, конструктивно критиковать наш западный духовный склад? Конечно, если эту проблему рассматривать интеллектуально и неоправданно вменять бессознательному рассудочные намерения, это будет абсурдно. Не следует приписывать бессознательному психологию сознания. Его ментальность инстинктивна. У него нет развитых функций. Оно мыслит не так, как понимаем «мышление» мы. Оно просто создает образ, который отвечает состоянию сознания, содержит в себе столько же мысли, сколько и чувства, и является всем чем угодно, только не продуктом рационалистической рассудочности. Такой образ можно было бы определить скорее как художническое видение. Легко забывается, что проблема, бывшая основой приведенного последним сновидения, даже в сознании сновидца представляет не интеллектуальную, а глубоко эмоциональную сторону. Этическая проблема для нравственного человека – мучительный вопрос, уходящий корнями в самые глубины инстинктивных процессов, так же как и в самые идеальные чаяния. Для него эта проблема сверхосязаема. Поэтому неудивительно, что на нее откликаются даже глубины человеческой природы. Если кто-то думает, будто его психология является мерой всех вещей, и даже если этот кто-то сам уродился тупоголовым, и такая проблема вообще не возникала в поле его зрения, этот факт не должен сильно заботить психолога, ибо он должен воспринимать объективно существующие материи такими, каковы они есть, не извращая их в пользу субъективных догадок. Насколько такие весьма широкие натуры могут быть легитимным образом захвачены неличностной проблемой, настолько же и их бессознательное может отвечать в том же стиле;

и так же как сознание может задать вопрос: «Откуда берется этот ужасный конфликт между добром и злом?», так и бессознательное может ответить на него:

«Приглядись внимательней – они ведь нуждаются друг в друге;

даже в самом-самом лучшем есть зерно зла, и нет ничего столь дурного, из чего не могло бы вырасти доброе».

Сновидцу могло бы пригрезиться, что этот якобы неразрешимый конфликт, возможно, является предубеждением зависящего от времени и места духовного склада.

Мнимо сложную картину сна легко можно разоблачить как созерцательный инстинктивный common sense (здравый смысл), как простой придаток к разумной мысли, которую более зрелый дух, возможно, с равным успехом мог мыслить сознательно. Во всяком случае, в китайской философии она уже давно существовала. На редкость точное образное оформление этой мысли является прерогативой того первобытного природного духа, который живет во всех нас и затмевается лишь односторонне развитым сознанием. Если мы будем рассматривать исходящие из бессознательного компенсации под этим углом, то такой подход можно по праву упрекнуть в том, что он судит о бессознательном преимущественно с точки зрения сознания. На самом деле в этом рассуждении я постоянно исходил из точки зрения, согласно которой бессознательное в известном смысле просто реагирует на сознательные содержания, хотя и весьма осмысленно, но все же не по собственной, инициативе. В мои намерения не входило создать впечатление, будто я и впрямь убежден в том, что во всех случаях бессознательное просто реактивно. Напротив, имеется очень много данных, которые как будто доказывают, что бессознательное не только может быть спонтанным, но даже брать на себя руководство. Не счесть случаев, когда люди застывают в мелочном бессознательном, чтобы, идя этим путем, в конечном итоге превратиться в невротиков. С помощью невроза, который вызван бессознательным, они, очень часто вопреки своей лени или отчаянному сопротивлению, избавляются от своей тупости.

На мой взгляд, было бы ошибочно считать, будто в таких случаях бессознательное действует в каком-то смысле по продуманному всеобщему плану и стремится к реализации определенной цели. Я не обнаружил ничего, что могло бы подтвердить подобное предположение. Побудительным мотивом – поскольку мы можем таковой постичь – в значительной мере является, видимо, только инстинкт самоосуществления. Ведись речь о всеобщем (мыслимом теологически) плане, то, наверное, все индивиды, все еще находящиеся в объятиях чрезмерной бессознательности, неудержимо подгонялись бы к более высокой степени осознанности. Но совершенно очевидно, что это не так. Широким слоям населения, несмотря на их явную бессознательность, и в голову не приходит становиться невротиками. Собственно, те немногие, отмеченные такой судьбой, и есть «высшие» люди, по каким-либо причинам слишком задержавшиеся на первобытной ступени.

Их природа в течение долгого времени не смогла пребывать в неестественной для них тупости. В силу узости своего сознания и ограниченности существования и жизни они сэкономили энергию, которая бессознательно постепенно скопилась и наконец бурно проявилась в форме более или менее острого невроза. За этим простым механизмом вовсе не обязательно скрывается какой-либо «план». Для объяснения вполне хватило бы понятного порыва к самоосуществлению. Уместно говорить и о запоздалом созревании личности.

Поскольку же в высшей степени вероятно, что мы пока еще довольно далеки от достижения вершины абсолютной сознательности, постольку любой человек еще способен на более широкую сознательность. Это и дает основание предположить, что бессознательные процессы постоянно и повсеместно подводят к сознанию такие содержания, которые, будучи познанными, увеличивают объем сознания. Рассматриваемое подобным образом бессознательное выступает как источник опыта неопределенного объема. Будь оно просто реактивным по отношению к сознанию, то его можно было бы точно определить как психический зеркальный мир. В таком случае главный источник всех содержаний и функций находился бы в сознании, а в бессознательном просто-напросто невозможно было бы найти ничего иного, кроме искаженных зеркальных отражений сознательных содержаний.

Творческий процесс замкнулся в сознании, а все новое было бы не чем иным, как сознательным изобретением и измышлением. Но приобретенный опыт убеждает в обратном.

Любой творческий человек знает, что непроизвольность является главным свойством творческой мысли. Поскольку бессознательное – не просто реактивное отражение, а самостоятельная продуктивная деятельность, то в качестве сферы опыта оно выступает как особый мир, особая реальность, о которой мы можем сказать, что она на нас воздействует, как и мы воздействуем на нее. Тоже мы говорим и о внешнем мире как сфере опыта. И как в этом мире материальные предметы являются составляющими его элементами, так и психические факторы являются предметами другого мира.

Мысль о психической предметности отнюдь не новое открытие, а скорее одно из самых ранних и всеобщих «достижений» человечества: речь идет об уверенности в конкретном существовании мира духов, который, безусловно, был не изобретением, как, например, добывание огня трением, а результатом опытного восприятия или осознания реальности, нисколько не уступавшей материальному миру. Мне кажется сомнительным, чтобы вообще существовали дикари, ничего не знающие о «магическом действии» или «магической субстанции». («Магический» – просто другое слово для обозначения психического.) Вероятно также, что в этом смысле почти всем известно о существовании духов. (Отрицательные свидетельства каждый раз заставляют думать о том, что в этих случаях страх перед духами столь велик, что люди даже не признаются, что он у них есть. Я сам наблюдал такое у обитателей Элгона.) «Дух» есть психический факт. Как мы отличаем наше собственное физическое тело от других тел, так и дикари (если они вообще знают что либо о «душе») делают различие между своими душами и духами, воспринимая последние как чужеродные и не имеющие к ним отношения. Духи являются предметами внешнего восприятия, в то время как собственная душа (или одна из различных душ, если предполагается наличие не одной), которая понимается как находящаяся в близком родстве с духами, как правило, не является предметом так называемого чувственного восприятия.

Душа (или одна из различных душ) после смерти становится духом, который переживает умершего и притом частенько с характерологической порчей, отчасти противоречащей мысли о личном бессмертии. Батаки 1 даже прямо утверждают, будто добрые при жизни люди, становясь духами, делаются злонамеренными и опасными. Почти все, что говорят дикари о злых выходках духов по отношению к живым, в общем и целом является образом, развиваемым ими из представления о «revenants» (фр. – призраках), и буквально до деталей соответствует феноменам, установленным спиритическим опытом. И как из спиритических сообщений «духов» становится ясно, что тут проявляется активность фрагментов Warneck Joh. Die Religion der Batak, 1909. (Батаки – группа народов в Индонезии, в основном на острове Суматра, придерживающихся внутри группировок – тоба, каро, пакпак и др. – различных религиозных верований.) психического, так и первобытные духи являются проявлениями бессознательных комплексов 1. Важное значение, приписываемое современной психологией «родительскому комплексу», есть непосредственное продолжение первобытного переживания опасной действенной силы духов предков. Даже та ошибка, которую совершают дикари, предполагая (не с помощью мышления), что духи суть реальности внешнего мира, находит свое продолжение в нашем, верном лишь отчасти, предположении, что действительные родители ответственны за родительский комплекс.

В старой теории травмы фрейдовского психоанализа и даже за его пределами это предположение выдается едва ли не как научное объяснение. Чтобы избежать этой двусмысленности, я предложил выражение «imago (образ) родителей». (Это выражение заимствовано из психоанализа, в то время как в аналитической психологии оно заменено выражениями «праобраз» и «архетип родителей».) Наивному человеку, конечно, не приходит в голову, что ближайшие родственники, влияющие на него непосредственно, зарождают в нем образ, совпадающий с ними лишь отчасти, отчасти же он создан из материала самого субъекта. Imago возникает как итог воздействия родителей и специфических реакций ребенка и поэтому является образом, лишь весьма приблизительно воспроизводящим объект. Наивный человек, конечно, верит в то, что родители таковы, какими он их видит. Этот образ проецируется бессознательно, и после смерти родителей спроецированный образ продолжает действовать словно самостоятельно существующий дух. Дикарь в этом случае говорит о родительских духах, возвращающихся по ночам (призраки), современный же человек называет это отцовским или материнским комплексом.

Чем больше ограничено поле сознания человека, тем в большей мере психические содержания («imagines» – мн. число от «imago») возникают якобы извне либо как духи, либо как магические потенции, спроецированные на живых людей (колдуны, ведьмы). На каком то более высоком уровне развития человека, где уже есть представление о душе, проецируются теперь не все психические содержания (там, где это имеет место, даже деревья и камни беседуют друг с другом), а тот или иной комплекс, по меньшей мере, настолько сближается с сознанием, что ощущается уже не как чужеродный, а скорее как инкорпорированный. Это чувство инкорпорированности поначалу все же не входит настолько глубоко, чтобы соответствующий комплекс воспринимался субъективным сознательным содержанием. В некотором смысле он остается между сознанием и бессознательным, можно сказать, в полутени, с одной стороны, хотя и принадлежа или являясь родственным субъекту сознания, с другой же стороны, будучи автономным существом. В качестве последнего комплекс выступает против сознания, во всяком случае не обязательно повинуясь субъективной направленности, а скорее даже подчиняя ее себе, частенько как источник инспирации, предостережения или «сверхъестественной»

информации. Психологически такое содержание следовало бы объяснять как частично автономный комплекс, еще не совсем интегрированный в сознание. Первобытные души типа египетских Ба и Ка являются такими комплексами. На более высокой ступени, особенно у всех западных культурных народов, этот комплекс всегда женского рода (anima и ) – разумеется, имея на то глубокие и значительные основания.

См. Die psychologischen Grundlagen der Geisterglaubens, in: ber psychische Energetik and das Wesen der Trume. 2. Aufl. 1948, Ges. Werke, Bd. 8;

см. также: A. Jaff, Geistererscheinungen and Vorzeichen, 1958.

ЧАСТЬ 2. В. АНИМА И АНИМУС Среди возможно существующих духов родительские являются практически самыми важными. Отсюда восходит повсеместно распространенный культ предков, который изначально служил умиротворению «призраков», а на более высокой ступени развития стал значительным моральным и воспитательным установлением (Китай!). Родители – самые близкие и влиятельные для ребенка родственники. У взрослых это влияние ограничивается, поэтому образы родителей в максимальной степени вытесняются из сознания и, поскольку их влияние продолжается или, возможно, даже угнетает, они легко приобретают негативные свойства. Таким образом, imagines родителей оказываются чужеродными на «поверхности»

психической жизни. И теперь у взрослого человека место родителей в качестве непосредственного влияния среды занимает женщина. Она сопровождает мужчину, связана с ним, поскольку идет по жизни рядом, принадлежит к более или менее одинаковой с ним возрастной группе. Она не возвышается над ним – ни возрастом, ни авторитетом, ни психической силой. Но она является весьма влиятельным фактором, который, как и родители, производит imago относительно автономной природы, но не тот, который, подобно родительскому, следует ограничить, а тот, который сознанию следует скорее ассоциировать.

Женщина со своей так непохожей на мужскую психологией представляет собой источник информации (и всегда была им) о вещах, которые мужчине недоступны. Она может означать для него инспирацию, ее часто превосходящая мужскую интуиция способна предостеречь его в нужный момент, а ее чувство, ориентированное на личностное начало, может указать пути, которые мужчина не отыскал бы своим чутьем, слабо соотнесенным с личностным началом. То, что Тацит сказал о германских женщинах, в этом отношении оказывается как нельзя более кстати 1.

В этом, без сомнения, заключается один из главных источников женственного качества души. Но это, вероятно, не единственный источник. Не существует мужчины, который был бы настолько мужественным, чтобы не иметь в себе ничего женственного.

Скорее как раз очень мужественным мужчинам (хотя глубоко и замаскированно) присуща весьма нежная (часто не по праву называемая «женственной») жизнь чувств. Считается, что мужчина обязан в максимальной степени вытеснять женственные черты, так же как для женщины, по крайней мере до сих пор, считалось неприличным быть мужеподобной.

Вытеснение женственных черт и склонностей, естественно, ведет к сосредоточению этих притязаний в бессознательном. Imago женщины (душа) естественным образом становится вместилищем этих притязаний, в результате чего мужчина в выборе любимой нередко подвергается искушению желать ту женщину, которая полнее всего соответствовала бы особому типу его собственной бессознательной женственности, т. е. женщину, которая была бы способна, по возможности, безоговорочно принять проекцию его души. Хотя такой выбор чаще всего воспринимается и ощущается как идеальный случай, но с таким же успехом он может оказаться воплощением собственной огромной слабости мужчины, с которой он на такой манер заключает брачный союз у всех на глазах. (Вот чем объясняются некоторые столь странные браки!) Поэтому мне и кажется, что женственность подобного душевного комплекса См.: Tacitus. Germania. Paragr. 18, 19.

объясняется не только влиянием женщины, но и собственной внутренней женственностью мужчины. При этом не может идти и речи о простой лингвистической «случайности» вроде того, что «солнце» по-немецки женского рода, а в других языках – мужского. В пользу этого у нас есть свидетельства искусства всех времен, и более того, знаменитый вопрос: habet mulier animam? (лат. – имеет ли женщина душу?). Пожалуй, большинство мужчин, в принципе обладающих психологической проницательностью, знают, что имел в виду Райдер Хаггард, говоря о «She-who-must-be-obeyed» (англ. – Она-которой-следует-быть-послушным) или о том, какие струны в них звучат, когда они читают об Антиное в изображении Бенуа 1. И обычно они без труда узнают, какой тип женщин лучше всего воплощает в себе этот таинственный, но чаще интуитивно прозрачный факт.

Действительно широкое признание, завоеванное этими произведениями, указывает на то, что в этом образе женственной анимы (части женской души в мужчине) содержится нечто сверхиндивидуальное, нечто такое, что не просто обязано своим эфемерным бытием индивидуальной уникальности, а скорее является тем типичным, что имеет более глубокие корни, чем просто очевидные поверхностные связи, уже указанные мной. Райдер Хаггард и Бенуа недвусмысленно выразили эту интуицию в историческом аспекте своих анима персонажей.

Как известно, нет и не может быть никакого человеческого " опыта без наличия субъективной готовности. Но что она собой представляет? В конечном счете эта субъективная готовность состоит во врожденной психической структуре, позволяющей человеку вообще иметь такой опыт. Так, все существо мужчины предполагает женщину – как физически, так и духовно. Его система априори настроена на женщину, как и подготовлена к совершенно определенному миру, где есть вода, свет, воздух, соль, углеводы и т. д. Природная форма уже является врожденной для него как виртуальный образ. Таким образом, и родители, жена, дети, рождение и смерть «выданы» ему при рождении как виртуальные образы, как психические готовности. Эти априорные категории имеют, понятно, коллективную природу, это образы родителей, жены и детей вообще, а вовсе не индивидуальные предрасположенности. Итак, и эти образы надо мыслить как бессодержательные, а потому бессознательные. Они дорастают до содержания, влияния и, наконец, осознанности, лишь натолкнувшись на эмпирические факты, затрагивающие и пробуждающие к жизни бессознательную предрасположенность к ним. В определенном смысле они являются осадками всего опыта ряда поколений предков, но не самим этим опытом. Так это, по крайней мере, видится нам, располагающим современным ограниченным знанием. (Должен признаться, что еще не доводилось встречать неопровержимых доказательств наследования образов памяти, но совершенно исключено, что наряду с этими коллективными осадками, не содержащими в себе ничего индивидуально определенного, могут существовать и индивидуально определенные факты наследования памяти.) Итак, в бессознательном мужчины находится унаследованный коллективный образ женщины, с помощью которого он постигает женскую природу. Этот унаследованный образ есть третий важный источник женственности души.

Как вы уже успели убедиться, речь идет совсем не о философском и тем более не о См.: Haggard Rider. She, 1887;

Benoit Pitm. L'Atlantide, 1919.

религиозном понятии души, а о психологическом признании существования полусознательного психического комплекса, обладающего частичной автономной функцией.



Pages:     | 1 || 3 | 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.