авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«ЮНГ К. Г. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ «Я» И БЕССОЗНАТЕЛЬНЫМ Юнг К. Г. «Отношения между «Я» и бессознательным»: Очерки по аналитический психологии. Мн.: Харвест, 2003. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Само собой разумеется, что такая констатация имеет столько (много или мало) общего с философским или религиозным понятием «души», сколько психология – с философией и религией. Мне не хотелось бы вдаваться здесь в «спор факультетов» и пытаться доказывать философу или теологу, чем является на самом деле то, что он понимает под «душой». Но я должен отказать обоим в праве предписывать психологу, что тому следует понимать под «душой». Свойство личного бессмертия, которым религиозное мировоззрение так любит наделять душу, наука может признать лишь в качестве психологического феномена, заключающегося для нее в понятии автономии. Свойство личного бессмертия, согласно первобытным представлениям, никоидо образом не присуще душе, а уж само бессмертие – и подавно. Однако, вопреки этому недоступному науке представлению, можно сказать, что «бессмертие» означает прежде всего просто психическую деятельность, преодолевающую границы сознания. Выражение «по ту сторону могилы или смерти» с точки зрения психологии означает «по ту сторону сознания» и не может означать ничего иного, поскольку высказывания о бессмертии всегда исходят только от живого человека, который как таковой все равно не в таком положении, чтобы говорить, будучи «по ту сторону могилы».

Естественно, автономия душевного комплекса поддерживает представление о невидимом личностном существе, якобы живущем в одном из наших разных миров.

Поскольку таким образом деятельность души воспринимается как деятельность самостоятельного существа, которое якобы не привязано к нашему бренному телу, легко может возникнуть впечатление, что это существо вообще живет само по себе, возможно, в каком-то мире невидимых вещей. Безусловно, нельзя упускать из виду, что раз некое самостоятельное существо невидимо, то это должно одновременно означать и его бессмертие. Свойство бессмертия, кажется, должно быть обязано своим существованием другому уже упомянутому факту – своеобразному историческому аспекту души. Райдер Хаггарддал, пожалуй, одно из лучших описаний этого характера в «She». Когда буддисты утверждают, что по мере самосовершенствования на пути интроекции (Verinnerlichung) у человека появляются воспоминания о предыдущих инкарнациях (превращениях), то они соотносят себя, видимо, с теми же психологическими факторами, с тем лишь отличием, что приписывают исторический момент не душе, а самости.

Это целиком соответствует старой, совершенно экст-равертной духовной установке Запада – эмоционально (и традиционно) приписывать бессмертие душе, которую более или менее отличают от своего «я» и которая притом разведена с этим «я» своими женскими чертами. Было бы совершенно логично, если бы у нас благодаря углублению интровертной духовной культуры, которой до сих пор пренебрегали, произошло преобразование, близкое к восточной духовности, когда свойство бессмертия переместится от двусмысленной фигуры души (anima) к самости. Ведь главным образом эта переоценка внешнего, материального объекта констеллирует в глубинах духовную и бессмертную фигуру (естественно, в целях компенсации и саморегуляции). В сущности, исторический момент присущ не просто архетипу женского начала, но всем архетипам вообще, т. е. всем наследственным единствам, духовным и телесным. Ведь наша жизнь представляет собой то же самое, чем она была извечно. Во всяком случае, в наших чувствах нет ничего преходящего, так как те же физиологические и психологические процессы, свойственные людям и сотни тысяч лет назад, все еще действуют и дают внутреннему чувству глубинную интуицию «вечно длящейся» непрерывности живущего.

Наша самость как средоточие жизненной системы содержит, однако, не только осадок и сумму всей прожитой жизни, но и является исходным пунктом, материнской землей, чреватой всей будущей жизнью, предощущение которой так же ясно дано внутреннему чувству, как исторический аспект. Из этих психологических оснований вполне законно вырастает идея бессмертия.

В восточных воззрениях понятие анимы, каким мы установили его здесь, отсутствует, равно как и логическое понятие персоны. Это, конечно же, не может быть случайным, ибо, как я уже дал понять, между персоной и анимой существует компенсаторное отношение.

Персона представляет собой сложную систему отношений между индивидуальным сознанием и социальным окружением, своего рода удобный вид маски, рассчитанной на то, чтобы, с одной стороны, производить определенное впечатление на других, а с другой – скрывать истинную природу индивида, Утверждать последнее излишне, это может сделать лишь тот, кто настолько идентичен своей персоне, что уже не знает самого себя, а что не нужно первое, может вообразить лишь тот, кто и понятия не имеет об истинной природе своего ближнего. Социум ожидает и даже обязан ожидать от каждого индивида, что тот самым лучшим образом будет исполнять отведенную ему роль;

что тот, например, кто является священником, будет не только объективно выполнять свои должностные обязанности, но и в любое время и при любых обстоятельствах будет беспрекословно играть роль священника. Социум требует этого как своего рода гарантии;

каждый в нем должен занимать свое место: один – сапожника, другой – поэта. Не предусмотрено, чтобы кто-то был и тем и другим. Это нежелательно еще и потому, что в этом есть нечто опасное. Ведь такой человек отличался бы от остальных людей, следовательно, был бы не вполне надежным. В академическом мире он был бы «дилетантом», в политике – «непредсказуемой» фигурой, в религии – «свободомыслящим»;

короче на него пало бы подозрение в ненадежности и ущербности, ибо социум убежден, что лишь тот сапожник, который не занимается поэзией, производит хорошую фирменную обувь. Определенность личностной наружности – практически важная вещь, ибо средний человек, только и признаваемый социумом, должен с головой уйти в одно дело, чтобы добиться чего-нибудь стоящего, а два дела сразу – это было бы для него уж слишком. Несомненно, наш социум настроен и ждет именно таких идеалов.

Поэтому неудивительно, что каждый, кто хочет чего-либо добиться, обязан учитывать этот настрой. Естественно, невозможно, будучи индивидуальностью, совершенно раствориться в этих ожиданиях, поэтому создание искусственной персоны (маски) становится настоятельной необходимостью. Требования приличий и добрых нравов довершают мотивацию нужной маски. Тогда под последней возникает то, что называется «частной жизнью». Этот уже набивший оскомину разрыв сознания на две, нередко до смешного различные, фигуры – радикальная психологическая операция, которая не может пройти бесследно для бессознательного.

Создание коллективно пригодной персоны означает значительную уступку внешнему миру, истинное самопожертвование, которое прямо-таки принуждает «я» к идентификации с персоной, так что на самом деле появляются люди, думающие, будто они являются тем, что собой представляют. Однако «бездушность» такой установки – лишь видимость, ибо бессознательное ни при каких условиях не переносит это смещение центра тяжести.

Критически взглянув на такие случаи, мы обнаружим, что обладание превосходной маской внутренне компенсируется «частной жизнью». Благочестивый Драммонд как-то посетовал на то, что «плохое настроение есть бремя благочестивого». Естественно, тот, кто выстраивает для себя слишком хорошую персону, расплачивается за это возбужденностью чувств. У Бисмарка бывали приступы истеричного плача, у Вагнера существовала переписка по поводу шелковой завязки шлафрока, Ницше писал письма «милой Даме», Гете вел беседы с Эккерманом и т. д. Но есть вещи куда более тонкие, чем банальные казусы героев. Я однажды познакомился с человеком, достойным глубокого уважения, которого без труда можно было назвать святым. Три дня ходил я вокруг него и никак не мог заметить в нем хотя бы некоторые слабости, свойственные смертным. Мое чувство собственной неполноценности угрожающе возросло, и я уже стал всерьез подумывать о том, чтобы исправиться. Но на четвертый день у меня консультировалась его жена... С тех пор со мной больше ничего подобного не случалось. Из этой ситуации я извлек урок: каждый, кто идентифицирует себя с персоной, может предоставить своей жене возможность олицетворять собой все неприятное. Жена этого, возможно, и не заметит, но расплатится за свое самопожертвование тяжелым неврозом.

Эта идентификация с социальной ролью вообще представляет собой щедрый источник неврозов. Человек не может безнаказанно отказаться от себя в пользу искусственной личности. Одна лишь попытка этого обычно вызывает бессознательные реакции, изменения настроения, аффекты, фобии, навязчивые представления, слабости, пороки и т. д. Социально «сильный мужчина» в «частной жизни» – чаще всего ребенок ребенком по отношению к состоянию собственных чувств. Его общественная дисциплинированность, которой он так настойчиво требует от других, в частной жизни болезненно «буксует». Его «любовь к своей профессии» дома обращается в меланхолию;

его «безупречная» публичная нравственность под маской выглядит поразительно – мы уже говорим не о поступках, а только о фантазиях. Впрочем, жены таких мужей могли бы порассказать об этом кое-что. Его самозабвенный альтруизм... спросите об этом у его детей.

В той мере, в какой мир побуждает индивида к идентификации с маской, в такой же мере индивид подвергается воздействию изнутри. «Высокое стоит на низком», – говорит Лао-Цзы. Изнутри навязывается противоположное, получается даже так, словно бессознательное подавляет «я» с той самой силой, с какой последнее притягивается персоной. Непротивление воздействию снаружи, т. е. по отношению к искусу персоны, означает аналогичную слабость внутри – по отношению к влияниям бессознательного.

Внешне индивид играет эффектную и сильную роль, а внутри него развивается женоподобная слабость по отношению ко всем влияниям бессознательного. Настроение и расположение духа, боязливость, даже феминизированная сексуальность, кульминацией которой является импотенция, постепенно берут верх.

Персона, идеальный образ мужчины, каким он должен быть, изнутри компенсируется женской слабостью, и как внешне индивид играет роль сильного мужчины, так внутри он становится бабой, анимой 1, ибо именно анима противостоит персоне. Но поскольку для экстравертного сознания внутреннее темно и непроглядно, и, кроме того, о своих слабостях думают тем меньше, чем больше достигнута идентичность с персоной, то и противоположность персоны, анима, целиком остается во мраке и потому сразу По поводу определения этого понятия см. Psychologische Туpen, 1950. Ges. Werke, Bd. 6.

проецируется, вследствие чего герой оказывается под каблуком жены. Если рост власти анимы значителен, то жена плохо переносит такого мужа. Она сама становится неполноценной и этим дает мужу желанное доказательство того, что не он, герой, неполноценен в «частной жизни», а она, его жена. Зато у жены есть столь притягательная для многих иллюзия, что она вышла замуж по меньшей мере за героя, не думая о своей собственной никчемности. Эту игру иллюзии часто называют «содержанием жизни».

Чтобы достичь индивидуации, самоосуществления, человеку необходимо научиться различать, каким он кажется себе и другим. И для этой же самой цели он должен отдавать себе отчет в том, что находится в невидимой системе отношений к бессознательному, т. е. к аниме, чтобы уметь отличать себя от нее. Отличить себя от бессознательного вообще невозможно. Когда дело касается персоны, естественно, легко объяснить кому-либо, что он и его служба – две разные вещи. Зато от анимы можно отличить себя лишь с трудом, и именно потому, что она невидима. Ведь у людей даже появляется предрассудок, будто все происходящее внутри коренится в крови. «Сильный мужчина», возможно, согласится с нами, что действительно в своей «частной жизни» угрожающе недисциплинирован, но это именно его слабость, с которой он в определенной мере совершенно единодушен. Этой тенденции, конечно, подвержена наследственная часть культуры, которой не следует пренебрегать. Если же мужчина признает, что его идеальная персона ответственна за вовсе не идеальную аниму, то его идеалы будут поколеблены, мир станет двусмысленным, его одолеют сомнения в чистоте добрых дел, хуже того, сомнения в собственных добрых намерениях. Поразмыслив, с какими мощными историческими предпосылками связана наша сокровеннейшая идея добрых намерений, мы придем к выводу, что в свете нашего традиционного мировоззрения приятнее упрекать себя в личной слабости, чем колебать идеалы.

Но поскольку бессознательные факторы столь же детерминирующие явления, как и величины, регулирующие жизнь социума, и первые столь же коллективны, как последние, то индивид может с таким же успехом научиться различать, чего хочет его «я» и что ему навязывает бессознательное, с каким может понимать, чего требует от кого служба и чего желает «я».

Поначалу, конечно, ощущаются лишь несовместимые требования снаружи и изнутри, а «я» находится между ними, как между молотом и наковальней. Перед этим «я», которое чаще всего не более чем просто игрушка внешних и внутренних требований, располагается, однако, некая трудноуловимая инстанция, которую я ни под каким предлогом не хочу называть двусмысленным наименованием «совесть», несмотря на то что само понятие в самом глубоком его значении, наверное, превосходно могло бы определить эту инстанцию. Что же у нас на деле произошло с «совестью», с непревзойденным юмором изобразил Шпиттелер 1. Поэтому следовало бы по возможности избегать соседства этого понятия. Наверно, лучше попытаться представить себе, что эта трагическая игра противоположностей между внутренним и внешним, изображенная в книге Иова и «Фаусте»

как спор с Богом, в сущности, является энергетизмом процесса жизнедеятельности, напряжение между противоположностями, необходимое для саморегуляции. Как бы ни были различны в исполнении и намерении эти противоположные силы, они, в сущности, См. Carl Spitteler. Prometheus und Epimetheus, Jena, 1915;

Jung. Psychologische Туpen, 1950, p. 227 ff.

Ges. Werke, Bd. 6. Paragr. 261 ff. (Карл Шпиттелер (1845-1924), швейцарский писатель, автор эпической поэмы «Олимпийская весна», являющей метафорическую модернизацию древнего мифа, романа «Имаго» – о трудной судьбе художника в обществе, философской лирики. Лауреат Нобелевской премии 1919 г.) определяют жизнь индивидуума и на нее нацелены;

они качаются возле этой жизни, как чаши весов на оси. Они соотнесены друг с другом, и именно поэтому объединяются в неком центральном чувстве, которое, можно сказать, необходимым образом, вольно или невольно, рождается в самом индивиде, а потому и предощущается им. Человек имеет ощущение того, кем нужно быть и кем быть можно. Отклонение от этой интуиции означает заблуждение, ошибку или болезнь.

По-видимому, не является случайностью, что от слова «персона» происходят наши современные понятия «личностный» (personlich) и «личность» (Personlichkeit). Насколько можно утверждать о своем «я», что оно личностно или является личностью, настолько же и о своей персоне можно сказать, что она – личность, с которой мы себя более или менее идентифицируем. То, что в таком случае у нас будет, собственно, две личности, вовсе не удивительно, так как любой автономный или хотя бы только относительно автономный комплекс имеет свойство являться в качестве личности, т. е. персонифицированно. Пожалуй, легче всего это заметить в так называемых спиритических явлениях автоматического письма и т. п. Написанные таким образом предложения всегда являются личностными высказываниями и излагаются от первого лица, как если бы за каждой записанной частью предложения тоже стояла личность. Поэтому наивный рассудок сразу же подумает о духах.

Подобное, как известно, наблюдается и в галлюцинациях душевнобольных, хотя эти галлюцинации часто еще более явно, чем записи спиритов, являются просто мыслями или фрагментами мыслей, связь которых с сознательной личностью нередко сразу очевидна.

Склонность непосредственно персонифицироваться относительно автономных комплексов и является той причиной, по которой персона выступает «личностно» в такой степени, что «я» без особого труда может начать сомневаться в том, какова его «настоящая»

личность.

Все, относящееся к персоне и вообще ко всем автономным комплексам, относится и к аниме – она тоже личность и по этой причине так легко может проецироваться на женщину, т. е., будучи бессознательной, она проецируется всегда, ибо все бессознательное проецируется. Первой носительницей этого душевного образа, очевидно, всегда выступает мать, позднее – те женщины, которые возбуждают чувства мужчины, независимо от того, в позитивном или негативном смысле. Поскольку мать – первая носительница этого душевного образа, то отделение от нее – как деликатное, так и важное дело высочайшего воспитательного значения. Поэтому уже у дикарей установилось множество обычаев, символизирующих это отделение. Просто взросления и внешнего отделения у них недостаточно, необходимы еще совершенно особые ритуалы посвящения в мужчины и церемонии второго рождения, чтобы по-настоящему реализовать отделение от матери, а тем самым от детства.

Если отец выступает как защитник от опасностей внешнего мира и тем самым становится для сына образцом персоны, то мать для него – защитница от опасностей, грозящих его душе из мрака. Поэтому при посвящении в мужчины проходящий инициацию получает наставления относительно потусторонних сил, благодаря чему оказывается в состоянии отказаться от материнской защиты.

Современный культурный человек лишен этой, несмотря на всю ее первобытность, по сути, прекрасной воспитательной традиции. Следствием этого является то, что анима в форме материнского образа переносится на другую женщину: едва женившись, мужчина становится или ребячливым, сентиментальным, зависимым, послушным или же – вспыльчивым, деспотичным и обидчивым, постоянно размышляющим о престиже своей превосходной мужественности. Последнее, естественно, является просто обратной стороной первого. Защита от бессознательного, которую олицетворяла мать, у современного человека ничем не заменилась, и в итоге он бессознательно так формирует свой идеал брака, что жене приходится максимально принимать на себя магическую материнскую роль. Под покровом такого идеально замкнутого брака мужчина, собственно, ищет материнскую защиту и, соблазненный, таким образом, идет навстречу женскому инстинкту обладания. Его страх перед темной непредсказуемостью бессознательного предоставляет женщине нелегитимную власть и делает брак настолько «интимной общностью», что он постоянно грозит взорваться от внутреннего напряжения. Впрочем, с равным успехом он делает противоположное – из чувства протеста.

Думается, некоторым современным людям было бы необходимо понять свое отличие не только от персоны, но также и от анимы. Поскольку наше сознание – в соответствии с западной традицией – обращено главным образом наружу, то внутренние силы остаются во тьме. Эту сложность, однако, легко преодолеть следующим образом: однажды попытаться столь же концентрированно и критически посмотреть на тот психический материал, который проявляется не во внешней, а в частной жизни. Так как люди привыкли стыдливо скрывать эту другую сторону (возможно, даже трепеща перед своей женой, ибо она может предать все огласке), а если уж она раскрыта, покаянно признаваться в своих «слабостях», то обычно в качестве единственного воспитательного метода признается следующий: эти слабости по возможности подавляют, вытесняют или хотя бы скрывают от публики. Но ведь это отнюдь не выход из положения.

Что, в сущности, следует делать, я, кажется, лучше всего объяснил на примере персоны, где все ясно и четко, тогда как с анимой для нас, западных людей, все покрыто мраком. Когда анима основательно перечеркивает добрые намерения сознания, выступая в качестве мотива такой частной жизни, которая плохо сочетается с блистательной персоной, то здесь происходит то же, что делает наивный человек, не имеющий представления о персоне и потому наталкивающийся на мучительные сложности жизни. Есть такие люди с неразвитой персоной – «канадцы, не знающие показной вежливости Европы», – которые из одной публичной «gaffe» (фр. – неловкость, бестактность, промах), сами того не ведая, попадают в другую, причем совершенно бесхитростно и невинно, душевные надоедалы, или трогательные малыши, или, если это женщины, внушающие страх своей бестактностью, тени Кассандры, все всегда не так понимающие, не ведающие, что творят, и потому всегда рассчитывающие на прощение;

они не видят мир, а только воображают его. Вот примеры, на которых мы можем видеть, как действует персона, которой пренебрегли, и что нужно делать, чтобы преодолеть эту беду. Такие люди могут избежать разочарований и страданий всякого рода, сцен и актов насилия лишь тогда, когда они научатся понимать, как надо вести себя в обществе. Они должны научиться понимать, чего ожидает от них социум;

им надо увидеть, что.в мире есть обстоятельства и лица, намного их превосходящие;

они должны знать, что означают их поступки для другого, и т. д. Это, конечно, похоже на учебный план для младших классов, т. е. для тех, кто соответствующим образом сформировал свою персону.

Повернув теперь дело другой стороной, поставив обладателя блистательной персоны лицом к аниме и сравнив его с человеком без персоны, мы увидим, что первый также хорошо осведомлен в отношении анимы и ее проблем, как второй – в отношении мира. То, как оба употребляют свои знания, естественно, может быть и злоупотреблением, даже в высшей степени вероятно, что так оно и будет.

Человека с персоной, естественно, ни в коей мере не убедит точка зрения, признающая существование внутренних реальностей, так же как другого – реальность внешнего мира, имеющая для него лишь ценность забавной или фантастической игры. Но факт внутренних реальностей и его безусловное признание являются, конечно, conditio sine qua non (лат. – необходимым условием) для серьезного подхода к проблеме анимы. Если внешний мир для меня – только фантом, то как же мне тогда всерьез пытаться выстроить сложную систему отношений и приспособлений к нему? Точно также позиция: внутреннее – «это только фантазия» – никогда не послужит для меня поводом воспринимать проявления моего женского начала, т. е. анимы, как нечто иное, нежели дурацкие слабости. Но, встав на ту точку зрения, что мир есть снаружи и внутри, что реальность необходима как внешнему, так и внутреннему, я, будучи последовательным, должен буду рассматривать и те расстройства и неблагоприятные влияния, которые действуют на меня изнутри, как симптом недостаточной адаптации к условиям внутреннего мира. Как не исчезают от нравственного осуждения синяки, полученные простаком на улице, столь же мало толку от покорного записывания на свой счет слабостей как таковых. Здесь есть причины, намерения и следствия, в которые могут вмешаться воля и понимание. Возьмем, к примеру, того «незапятнанного» человека чести и борца за общественное благо, перед которым трепещут жена и дети из-за вспышек его гнева и своенравия. Что делает анима в этом случае? Мы это тотчас заметим, предоставив событиям идти своим естественным ходом: жена и дети становятся ему чужими, вокруг него образуется вакуум. Сначала он станет жаловаться на бездушие своей семьи и будет вести себя еще хуже, чем раньше. Это сделает отчуждение абсолютным. Если теперь еще не все добрые гении духа оставят его, то через какое-то время он заметит свою изоляцию и в своем одиночестве начнет осознавать, каким образом совершил этот разрыв. Возможно, он удивленно спросит себя: «Что за демон в меня вселился?» – естественно, не придав значения смыслу этой метафоры. За этим последуют покаяния, примирение, забвение, вытеснение, а потом – новая вспышка. Анима очевидным образом пытается форсировать разрыв. Такая тенденция, конечно же, не отвечает ничьим интересам. Анима протискивается вглубь, как ревнивая любовница, стремящаяся отбить мужчину у его семьи. Служба или какая-то другая выгодная социальная позиция могут делать то же самое, но там-то мы понимаем, в чем сила соблазна. Где же анима берет власть, чтобы пользоваться такой сильной притягательностью? По аналогии с персоной за этим должны скрываться ценности или иные важные и влиятельные материи, скажем, соблазнительные обещания. В такие моменты следует остерегаться рационализации. Так и подмывает заподозрить, что наш человек чести высматривает себе другую женщину. Это вполне возможно, даже, не исключено, подстроено анимой как эффективное средство достижения цели. Можно ошибиться, принимая такую подстроенность за самоцель, так как незапятнанный человек чести, женившись корректно и законно, также корректно и законно может развестись, что ни на йоту не изменит его основную установку. Старый портрет просто получит новую рамку.

Такая подстроенность фактически является весьма частым способом осуществить разрыв и затруднить окончательное разрешение проблемы. Поэтому, видимо, правильнее было бы не считать, что такая естественная возможность имеет конечной целью разрыв.

Исходя из этого представляется более уместным расследовать подоплеку тенденций женского начала. Первый шаг к этому – то, что я назвал бы объективацией анимы, т. е.

категорический отказ от тенденции к разрыву как проявлению собственной слабости. Как только это произошло, в некотором смысле можно задать аниме вопрос: «Почему ты хочешь этого разрыва?» Ставить вопрос столь личностно – большое преимущество, так как благодаря этому познается личность анимы и становится возможным отношение к ней. Чем более личностно к ней подойти, тем лучше.

Привыкшему рассматривать все чисто интеллектуально и рационалистически это может показаться прямо-таки смехотворным. Разумеется, было бы более чем абсурдно, захоти кто-то в некотором смысле вступить в диалог со своей персоной, которую он признает лишь как способ психологического отношения. Но это абсурдно только для того, у кого есть персона. Кто же ее не имеет, тот в этом пункте не более чем дикарь, который, как известно, лишь одной ногой стоит в том, что мы обычно обозначаем как реальность. Другой ногой он стоит в мире духов, который для него по-настоящему реален. В повседневном мире наш образцовый случай – современный европеец, в мире же духов – дитя палеолита.

Поэтому европейцу придется примириться со своего рода доисторической школой для младших классов, пока он не получит верное представление о силах и факторах Другого мира. Вот почему самое верное, что он может сделать, – это рассматривать аниму как автономную личность и ставить перед ней личностные вопросы.

Мне кажется, это вполне реальная техника. Как известно, любой человек обладает способностью (даже не странностью) – разговаривать с самим собой. В каждом случае щепетильной дилеммы мы – вслух или про себя – задаемся вопросом: «Что я должен делать?» И мы (а кто же еще?) сами отвечаем на него. В желании познакомиться с глубинами своего существа нам и дела мало до того, что в определенном смысле мы живем в метафоре и как символ нашей собственной дикарской отсталости (или, слава богу, еще оставшейся естественности) должны терпеливо переносить то, что мы, как некие негры, лично беседуем со своей «змеей». Поскольку психика отнюдь не единство, а противоречивая множественность комплексов, то диссоциация, необходимая, чтобы разобраться с анимой, не будет для нас слишком обременительной. Все искусство состоит лишь в том, чтобы дать невидимому визави проявить себя, на миг предоставить в его распоряжение своего рода речевой механизм, не ощущая при этом отвращения, которое может естественным образом возникнуть перед кажущейся абсурдной игрой с самим собой, или не впадая в сомнение в «подлинности» голоса визави. Как раз последний пункт наиболее важен в техническом отношении. Ведь мы до такой степени привыкли идентифицировать себя со своими мыслями, что всегда подразумеваем, будто мы сами их авторы. И часто это, как ни странно, именно самые невозможные мысли, за которые мы ощущаем величайшую субъективную ответственность. Если бы люди полнее осознавали, каким строгим универсальным законам подчиняются даже самые дикие и произвольные фантазии, то, возможно, они быстрее бы осознали необходимость рассматривать именно такие мысли в качестве объективных событий, как, впрочем, и сновидения, которые ведь никто не принимает за преднамеренные и умышленные изобретения. Безусловно, чтобы дать «другой стороне» возможность проявлять ощутимую психическую активность, необходимы величайшие объективность и непредубежденность. В силу вытесняющей установки сознания эта другая сторона была принуждена к чисто непосредственным, симптоматическим проявлениям по большей части эмоционального порядка, и лишь в моменты неуправляемого аффекта фрагменты понятийных или образных содержаний бессознательного выносились на поверхность – разумеется, с тем неизбежным побочным эффектом, что «я» мгновенно идентифицировалось с этими проявлениями, чтобы немедленно вслед за этим отозвать их. Кому-то ведь действительно иногда кажется невероятным, что аффектом можно выразить все. Но, как известно, это знание легко забывается или даже отвергается. С упомянутыми механизмами девальвации и отречения, естественно, надо считаться, если есть желание настроить себя объективно. Привычка вмешиваться, исправлять и критиковать очень сильна уже традиционно и, как правило, еще усиливается страхом, в котором в свою очередь невозможно сознаться ни другим, ни самому себе, страхом перед взрывоопасными истинами, рискованными познаниями, неприятными констатациями – in summa (лат. – в общем, короче говоря), перед всеми теми вещами, побуждающими столь многих людей бежать как от чумы от пребывания наедине с собой. Говорят, что заниматься самим собой эгоистично и «вредно для здоровья»: дескать, свое собственное общество – наихудшее, от этого впадают в меланхолию. Так характеризуются наши человеческие качества. Но эти свидетельства кажутся западному духу истинными. Кто думает так, тот, очевидно, никогда не сможет представить, какое удовольствие получают другие от общества таких грязнуль и трусишек.

Исходя из того, что нередко в аффекте эти истины невольно предоставляют высказывать другой стороне, можно посоветовать как раз аффект-то и использовать, давая другой стороне возможность высказаться. Поэтому можно сказать также, что нужно упражняться в искусстве говорить самому себе из аффекта и в его рамках, как если бы последний сам говорил без оглядки на нашу разумную критику. Пока аффект говорит, от критики надо воздерживаться. Но как только он излил свои жалобы, его следует от души покритиковать – так, словно этим визави является настоящий близкий человек. И пусть дело на этом не остановится, а взаимный обмен репликами будет продолжаться до тех пор, пока дискуссия не закончится к обоюдному удовольствию сторон. Удовлетворителен результат или нет – об этом судить только субъективной интуиции. Разумеется, бесполезно в чем-либо себя обманывать. Мучительная честность по отношению к самому себе и упреждающее удержание от опрометчивых высказываний другой стороны являются необходимыми условиями этой техники воспитания анимы.

Но со свойственным нам, западным людям, страхом перед другой стороной все обстоит не так просто. Ведь этот страх не совсем безоснователен, даже несмотря на то, что он реален. Мы хорошо понимаем страх ребенка и дикаря перед лицом огромного неведомого мира. Этот страх присутствует и в нас, на нашей детской изнанке, где мы тоже сталкиваемся с огромным незнакомым миром. Но мы обладаем только аффектом, не зная, что это он и есть страх перед миром, поскольку мир этот для нас невидим. У нас на этот счет имеются либо просто теоретические предубеждения, либо суеверные представления. Даже в присутствии некоторых образованных людей невозможно вести речь о бессознательном, опасаясь, чтобы тебя не обвинили в мистицизме. Обоснован же этот страх постольку, поскольку то, что выдает другая сторона, колеблет наше рациональное мировоззрение с его научными и нравственными гарантиями, в которые столь горячо верят (потому что они сомнительны).

Если бы этого можно было избежать, то эмфатическое «quieta non movere» (лат. – не нарушать спокойствия) филистера было бы единственной достойной рекомендации истиной.

Поэтому я хотел бы настоятельно подчеркнуть, что никому не советую принимать изложенную выше технику как нечто необходимое или даже полезное – во всяком случае, никому, кто не прибегает к этому по нужде.

Как уже говорилось, существует множество уровней сознания, и есть старики, умирающие грудными младенцами, а еще в 1927 г. от Рождества Христова появлялись на свет троглодиты. Есть истины, которые будут истинными лишь послезавтра, и есть такие, что были истинны еще вчера, некоторые же неистинны никогда.

Могу, однако, представить себе, что кто-либо станет пользоваться подобной техникой из так называемого священного любопытства – к примеру, подросток, захотевший обрести крылья не потому, что у него парализованы ноги, а потому, что тоскует по Солнцу. Но человек взрослый, слишком многие иллюзии которого рассыпались в прах, пожалуй, будет лишь вынужден решиться на то, чтобы внутренне унизиться, поступиться собой и заново покорно перенести детские страхи. Весьма непросто стоять между дневным миром пошатнувшихся идеалов, ставших сомнительными ценностей и ночным миром якобы бессмысленной фантастики. Страх перед таким положением и впрямь так силен, что нет, наверное, никого, кто не хватался бы за какую-нибудь гарантию, даже если это «шаг назад» – например, к матери, которая оберегала его в детстве от ночных страхов. Кто боится, тот нуждается в зависимости, как ослабевший – в опоре. Поэтому уже первобытный дух, движимый глубочайшей психологической необходимостью, породил религиозные учения, воплощавшиеся в колдунах и жрецах. Extra ecclesiam nulla salus (лат. – вне церкви нет спасения) – еще и сегодня актуальная истина – для тех, кто еще способен вернуться назад, к церкви. Для тех же немногих, кто на это не способен;

остается только зависимость от человека – более покорная или более беспокойная, опора более слабая или более надежная, чем какая-нибудь другая, – так мне хочется думать. Что же сказать о протестанте? У него нет ни церкви, ни священника, у него есть только Бог, но даже Он ставится под сомнение.

Читатель, вероятно, удивленно задаст себе вопрос: «Но что же продуцирует анима, если нужна такая перестраховка, чтобы разбираться с ней?» Я порекомендовал бы так изучать сравнительную историю религий, чтобы мертвые для нас сведения наполнились эмоциональной жизнью, которая была внутренним опытом тех, кто жил этими религиями.

Тогда мы получим представление о том, какова жизнь на другой стороне. Древние религии с их возвышенными и смешными, добрыми и жестокими символами ведь не с неба упали, а порождены той же человеческой душой, которая живет в нас и теперь. Все эти силы в их праформах живут в нас и в любое время могут разрушительно обрушиться на нас – в виде массовых суггестии, против которых отдельный человек беззащитен. Наши страшные боги сменили лишь имена – теперь они оканчиваются на «-изм». Или, может быть, кто-то осмелится утверждать, будто мировая война или большевизм были остроумным изобретением? Как мы живем во внешнем мире, где в любой момент может уйти под воду континент, сместиться полюс, вспыхнуть новая эпидемия, так и в нашем внутреннем мире в любой момент может произойти нечто подобное, только, конечно, в форме идеи, но с не менее опасными и непредсказуемыми последствиями. Неумение адаптироваться к этому внутреннему миру – это такое же тяжкое по последствиям упущение, как и невежество и неустроенность во внешнем мире. И лишь ничтожно малая часть человечества, живущая главным образом на том густонаселенном полуострове Азии, что омывается водами Атлантики, и называющая себя «образованными людьми», вследствие недостаточного контакта с природой пришла к мысли, что религия – это вид своеобразного духовного расстройства, предназначение которого непостижимо. С безопасного расстояния, скажем из Центральной Африки или Тибета, дело, несомненно, выглядит так, будто эта ничтожно малая часть спроецировала неосознаваемое ею «derangement mental» (фр. – психическое расстройство) на еще инстинктивно здоровые народы.

Поскольку силы внутреннего мира субъективно воздействуют на нас тем более, чем они бессознательней, постольку желающему добиться в своей собственной культуре дальнейшего прогресса (а разве всякая культура не начинается с отдельного человека?), необходимо объективировать воздействия анимы, а затем попробовать понять, какие содержания составляют основу этих воздействий. В итоге он получит возможность адаптации и защиту от невидимого. Такая адаптация, конечно, не может быть прочной без уступок условиям, созданным обоими мирами. Учитывая требования мира, исходящие изнутри и снаружи, точнее говоря, из их конфликта, можно выявить возможное и необходимое. К сожалению, наш западный дух из-за недостатка культуры в этом отношении еще не нашел понятия для выражения единения противоположностей на срединном пути – этой наиважнейшей определяющей части внутреннего опыта, не говоря уж о названии, которое можно было бы сделать достойным соратником китайского дао. Это одновременно и глубоко индивидуальное событие, и наиболее универсальное закономерное проявление осмысления живого существа.

Во всем, о чем говорилось до сих пор, я принимал в расчет исключительно мужскую психологию. Анима в качестве категории женского рода является понятием, компенсирующим исключительно мужское сознание. У женщин же такая компенсирующая фигура имеет мужской характер, поэтому ей подойдет такое определение, как анимус. Если описание смыслового содержания анимы является совсем непростой задачей, то теперь, когда нужно изложить психологию анимуса, трудности нагромождаются почти до непреодолимых размеров.

То, что мужчина наивно приписывает себе реакции своей анимы, не понимая, что не должен идентифицировать себя с автономным комплексом, в женской психологии повторяется с гораздо большей силой. Факт идентификации с автономным комплексом является существенной причиной сложности понимания и изложения, не говоря уж о том, что проблема эта совершенно не освещена и не исследована. Ведь мы все время наивно исходим из убеждения, что в нашем доме нет хозяина, кроме нас. Поэтому наш разум должен сначала свыкнуться с мыслью о том, что наша даже самая интимная душевная жизнь протекает в своего рода доме, у которого есть по меньшей мере двери и окна в мир, а предметы или содержания его хотя и действуют на нас, но нам не принадлежат. Многие с трудом могут осмыслить эту предпосылку, и с таким же трудом им удается действительно принять тот факт и вникнуть в него, чтобы понять: ближние вовсе не обязательно обладают такой же психологией, как и мы. Возможно, читателю покажется, что последнее замечание излишне, потому что индивидуальные различия в общем все же людьми осознаются. Однако следует учитывать тот факт, что наша индивидуальная сознательная психология вытекает из изначального состояния бессознательности, а следовательно, и неразличения, обозначенного Леви-Брюлем 1 как «participation mystique». Поэтому осознание различенности является относительно поздним приобретением человечества и, вероятно, относительно малым фрагментом неопределенно большого фона изначальной идентичности. Различение есть сущность и conditio sine qua non (лат. – неотъемлемая часть) сознания. Поэтому все бессознательное неразличенно, и все, что происходит бессознательно, происходит на основе неразличенности, таким образом, совершенно не различая своей принадлежности или непринадлежности самости. Невозможно решить заранее, происходит ли это со мной, с Люсьен Леви-Брюль (1857-1939), французский этнограф и психолог. Теория Леви-Брюля о господстве «дологического мышления» в идеологии первобытного общества и религиозном сознании представляет интерес как попытка исследовать исторические изменения в психологии мышления.

другим или с нами обоими. Чувство тоже не владеет в этом отношении надежной базой.

Таким образом, нельзя ео ipso (лат. – заранее) приписывать женщинам низшее сознание, оно просто другое, чем сознание мужчин. Но как женщинам нередко бывают понятны вещи, до которых мужчине еще долго пробираться на ощупь, также, естественно, и у мужчины есть сферы опыта, которые для женщины еще пребывают в тени неразличения, – главным образом это то, что пока мало ее интересует. Личностные отношения, как правило, для нее важнее и интереснее объективных фактов и их взаимосвязи. Обширные области торговли, политики, техники и науки – тот мир, где находит себе применение мужской дух, – все это попадает у женщины в тень сознания. Зато женщина обладает детально разработанной осознанностью личностных отношений, бесконечная нюансировка которых, как правило, ускользает от представителей противоположного пола.

Поэтому вполне возможно ожидать от бессознательного женщины существенно иных аспектов, чем те, которые обнаруживаются у мужчины. Если бы мне нужно было одним словом обозначить различие между мужчиной и женщиной в этом отношении, и, таким образом, то, что характеризует анимус в отличие от анимы, то я мог бы сказать только одно:

если анима производит настроения, то анимус – мнения. Как настроения мужчины выходят на свет из темных глубин, так и мнения женщин базируются на столь же бессознательных априорных предпосылках. Мнения анимуса весьма часто носят характер солидных, почти непоколебимых убеждений или якобы непререкаемо общеобязательных принципов.

Анализируя эти мнения, мы перво-наперво сталкиваемся с бессознательными предпосылками, существование которых нужно, однако, еще обосновать, т. е. эти мнения мыслятся так, словно подобные предпосылки уже существовали. На самом же деле эти мнения вовсе не мыслятся, а берутся уже в законченном и готовом виде, и притом до такой степени убедительно, и фактически и непосредственно, что женщине даже не приходит в голову сомневаться в них.

Велик соблазн считать, что анимус, подобно аниме, персонифицируется в облике одного мужчины. Но опыт показывает, что это верно лишь отчасти, в силу того неожиданного возникновения обстоятельства, обусловливающего существенно другое по сравнению с мужчинами положение дел, т. е. анимус возникает не как одна персона, а скорее как множество. В повести Г. Дж. Уэллса «Christina Alberta's Father» героиня всем своим поведением подчиняется вышестоящей нравственной инстанции, которая в каждом случае с неумолимой суровостью и отсутствием чувства юмора, сухо и точно говорит ей, что и по каким мотивам она сейчас делает. Уэллс называет эту инстанцию «court of conscience»

(англ. – судом сознания). Это множество судей, выносящих приговор, т. е. своего рода судебная коллегия, и является персонификацией анимуса. Иначе говоря, анимус представляет собой нечто вроде собора отцов и иных авторитетов, которые ех cathedra (лат. – непререкаемо;

с кафедры) произносят неоспоримые, «разумные» приговоры. Посмотрев надело более пристально, можно выявить, что эти взыскательные приговоры, видимо, представляют собой главным образом слова и мнения, возможно, начиная с детского возраста, бессознательно вычитанные в книгах и собранные в канон идеальной истины, правильности и разумности. Ключевые слова предпосылок, которые везде, где отсутствует сознательное и компетентное решение (что случается сплошь и рядом), спешат на помощь со своими готовыми мнениями, которые выступают то в форме так называемого здравого смысла, то в форме глупых предрассудков, то в форме пародирующих воспитание принципов: «Так всегда поступали в подобном случае» или «Любой тебе скажет, что это бывает так и так».

Само собой разумеется, анимус проецируется так же часто, как и анима. Годные для проекции мужчины – это либо живые копии Господа Бога, знающие правильные ответы на все вопросы, либо непризнанные реформаторы, имеющие в своем распоряжении запас расхожих слов, в которых все слишком человеческое обрело терминологию «богатого переживания». Все же характеристика анимуса будет неполной, если мы изобразим его исключительно как консервативную коллективную совесть. Он тоже реформатор, питающий, прямо противореча собственным правильным мнениям, необычайную слабость к загадочным, незнакомым словам, самым приятным образом заменяющим неприятное размышление.

Акимус, так же как и анима, – ревнивый любовник, способный поставить на место реального человека мнение о нем, явно сомнительные основания которого никогда не подвергаются критике. Мнения анимуса всегда коллективны и стоят над индивидами и индивидуальными суждениями точно также, как анима с ее предвосхищениями и проекциями чувства встает между мужчиной и женщиной. Когда женщина привлекательна, для мужчины эти мнения содержат в себе нечто трогательно-ребяческое, что подвигает его на благодетельную, наигранно отеческую назидательность. Если же женщина не затрагивает сентиментальных струн и потому от нее ожидается вовсе не трогательная беспомощность и глуповатость, а компетентность, тогда ее мнения, исходящие от анимуса, оказывают на мужчину раздражающее действие, главным образом из-за их слабой обоснованности – дескать, слишком много мнения ради самого мнения, или: женщина, мол, хочет хотя бы иметь свое мнение и т. д. В таких случаях мужчины становятся язвительными: ведь неоспорим тот факт, что анимус всегда подманивает аниму, в силу чего всякая дальнейшая дискуссия становится невозможной (и, естественно, точно так же vice-versa (лат. – наоборот).

У интеллектуальных женщин анимус вызывает обоснованность и страсть к рассуждениям, которые должны быть интеллектуальными и критичными, но в основном они заключаются в том, чтобы второстепенный, неважный момент возводить до абсурдной сути дела. Или случается, что сама по себе ясная дискуссия до безнадежности запутывается из-за того, что женщина привносит в нее совершенно иную, нередко не имеющую отношения к делу точку зрения. Такие женщины, сами того не подозревая, прямо стремятся раздражать мужчину, тем самым еще больше подчиняясь анимусу. «К сожалению, я всегда права», – призналась мне одна такая женщина.

Однако все эти как хорошо знакомые, так и неприятные явления происходят исключительно от экстраверсии анимуса. Он не представляет собой сознательную функцию установления отношения, но в его задачу входит содействовать установлению отношения к бессознательному. Вместо того чтобы изобретать мнения о внешних ситуациях, о которых следовало бы поразмыслить сознательно, анимус как функцию изобретения мнения следует направить внутрь, чтобы он помогал появляться содержаниям бессознательного. Техника анализа анимуса в принципе такая же, что и с анимой, только здесь это мнения, к которым женщина должна отнестись критически, но не для того, чтобы их вытеснить, а для того, чтобы, постигнув их происхождение, проникнуть в их темную первопричину, где они в таком случае натолкнутся на праобразы, точно также, как это происходит у мужчины в его разбирательстве с анимой, Анимус есть своего рода осадок суммы опыта, полученного предками женщины по поводу мужчины. Впрочем, и не только это: он еще и инициирующее творческое начало, правда, не в форме мужского творчества, но как порождающее нечто такое, что можно назвать, зародышевым словом. Как мужчина позволяет своему творению как целому созданию родиться на свет из своего внутреннего женского начала, так и внутреннее мужское начало в женщине производит творческие зародыши, которые в состоянии оплодотворить женское начало мужчины. Это и есть, видимо, «femme inspiratrice» (фр. – женская вдохновительница), которая в случае ошибки может превратиться в человека, проявляющего бессмысленное упрямство и наставляющего в простейших вещах – «animus hound» (англ. – анимус-собака), как дословно и по смыслу перевела одна моя пациентка.

Женщине, охваченной анимусом, всегда грозит опасность потерять свою женственность, свою благополучно пристроенную женскую персону. Впрочем, равным образом мужчина в подобных обстоятельствах рискует феминизироваться. Такие психические изменения пола основываются исключительно на том, что функция, относящаяся к внутреннему миру, выходит вовне. Причиной этой превратности является, конечно, недостаточное или вовсе отсутствующее признание внутреннего мира, автономно противостоящего внешнему и предъявляющего столь же серьезные требования к адаптации, как и внешний мир.

Что же касается множественности анимуса в противовес единичности анимы, то мне кажется, что этот своеобразный факт представляет собой регулятор сознательной установки, которая у женщины, в общем, намного более ограничена в личностном отношении, чем установка мужчины. Ее мир состоит из отцов и матерей, братьев и сестер, супругов и детей.

Остальной мир построен подобным образом: из семей, которые обмениваются знаками внимания, а вообще интересуются, в сущности, самими собой. Мир же мужчины – это народ, «государство», объединения интересов и т. д., а семья для него является лишь средством достижения цели, одним из оснований государства, где жена – необязательно эта жена (во всяком случае, не то, что подразумевает женщина, говоря «мой муж»). Всеобщее ему ближе, чем личностное, поэтому мир мужчины состоит из множества координирующихся факторов, в то время как мир женщины поту сторону супруга заканчивается в своего рода космическом тумане. Поэтому исступленная исключительность у мужчины присуща аниме, а у женщины неопределенная мужественность – ани-мусу. Тогда как мужчине предпосылается четко очерченный, многозначительный образ Цирцеи или Калипсо, анимус прежде всего выражается в летучих голландцах и прочих неведомых пришельцах из моря мирского, всегда неопределенно-неуловимых, протеических и моторно передвигающихся. Эти образы возникают преимущественно в сновидениях, а в реальности это могут быть популярные певцы, выдающиеся чемпионы по боксу, героические личности в далеких неведомых странах.


Эти два расплывающихся на темном фоне дна образа (истинных, полу гротескных «хранителей порога», пользуясь помпезным теософским ярлыком) обладают почти неисчислимым количеством аспектов, о которых можно написать тома исследований. Их сложные взаимосвязи богаты, как мир, и также огромны, как необозримое многообразие их сознательного регулятора – персоны. Они еще обретаются в сфере двойственности полумрака, и мы еще можем непосредственно наблюдать, что автономный комплекс анимы, как, в сущности, и анимуса, представляет собой, психологическую функцию, которая лишь благодаря своей автономии и неразвитости узурпировала или, вернее, до сих пор удерживала личность. Но мы уже видим, как можно разрушить ее персонификацию, при помощи осознанивания делая ее мостом, который следует перекинуть к бессознательному. Поскольку мы не используем эти образы преднамеренно в качестве функций, они еще являются персонифицированными комплексами. Но пока они пребывают в этом состоянии, их также следует признать относительно самостоятельными личностями. Их нельзя интегрировать в сознание, пока их содержания неизвестны. Анализ разбираемых образов должен вывести их содержания на свет, и лишь когда будет выполнена эта задача и получена достаточная информированность сознания о разыгрывающихся в аниме процессах бессознательного, анима тоже будет реально восприниматься как простая функция.

Конечно, я не считаю, что теперь каждому читателю уже понятно, что представляет анимус и анима. Но надеюсь, что он, по крайней мере, вынес впечатление, что речь здесь ни в коем случае не ведется о чем-то «метафизическом», а идет она об эмпирических фактах, которые с равным же успехом могут быть изложены и рациональным абстрактным языком.

Но я намеренно избегал абстракций, так как в этих случаях, до сих пор недоступных нашему опыту, совершенно не обязательно предъявлять читателю интеллектуальную формулировку, гораздо важнее дать ему представление о фактических возможностях опыта. Никто не может по-настоящему понять эти явления, если сам их не пережил. Поэтому для меня дело заключается скорее в том, чтобы наметить пути и возможности подобных переживаний, чем в том, чтобы находить интеллектуальные формулы, из-за недостатка опыта неизбежно остающиеся пустыми словесными призраками. К сожалению, многие люди заучивают слова наизусть, а к этому в уме добавляют переживания, чтобы потом, согласно своему темпераменту – легкомысленно или критично – похваляться ими. Здесь речь идет о новой постановке вопроса, о новой (и все же такой древней!) сфере психологического опыта, в которой мы сможем установить нечто относительно теоретически значимое лишь тогда, когда достаточное количество людей узнает о соответствующих душевных явлениях.

Сначала всегда находятся только факты, а не теории. Теория складывается между прочим в ходе дискуссий.

ЧАСТЬ 2. С. ТЕХНИКА РАЗЛИЧЕНИЯ «Я» И ОБРАЗОВ БЕССОЗНАТЕЛЬНОГО Собственно говоря, здесь я должен бы дать читателю подробное изложение примеров специфической деятельности анимуса и анимы. К сожалению, эти материалы настолько объемны и к тому же требуют столь полного разъяснения символов, что в рамках данной работы это сделать просто невозможно. Некоторые из этих материалов со всеми их символическими взаимосвязями я опубликовал как отдельное произведение, к которому и должен адресовать читателя 1. Правда, там я не упоминал об анимусе, так как эта функция тогда была мне неизвестна. Но когда я посоветовал одной пациентке позволить ее бессознательным содержаниям прийти ей в голову, то она стала продуцировать подобные фантазии. Почти всегда присутствующая в них мужская фигура героя и есть анимус, и отслеживание этих фантастических переживаний демонстрирует постепенную трансформацию и растворение автономного комплекса.

Эта трансформация является целью разбирательства с бессознательным. Если изменение не происходит, то бессознательное пользуется таким же решающим влиянием.

При определенных условиях оно будет поддерживать и закреплять невротические симптомы вопреки всякому анализу и всякому пониманию или же будет упорно держаться за принудительное перенесение, что так же плохо, как и невроз. В таких случаях власть бессознательного не помогали сломить ни суггестия, ни добрая воля, ни чисто редуктивное понимание. Это вовсе не означает – я хотел бы снова особенно подчеркнуть этот момент, – что все психотерапевтические методы, вместе взятые, ни на что не годятся. Просто бывает немало случаев, когда врач должен решиться на основательную работу с бессознательным, вплотную заняться разбирательством с ним. Это, разумеется, нечто иное, чем интерпретация.

В последнем случае предполагается, что врач уже заранее знает, а потому может интерпретировать. В первом же случае – в случае разбирательства – речь идет о чем-то ином, чем интерпретация, – о запуске бессознательных процессов, которые в виде фантазий поступают в сознание. Можно попробовать свои силы в толковании этих фантазий. Во многих случаях может также оказаться весьма важным, чтобы пациент имел представление о значении возникающих у него фантазий. Но решающее значение имеет то обстоятельство, что пациент постоянно переживает их, а также, поскольку в целостность переживания входит и интеллектуальное восприятие, понимает свои фантазии. Я не хотел бы, однако, отдавать преимущество пониманию. Врач, конечно, должен помогать пациенту в последнем, но он не поймет и не сможет понять всего и, по возможности, обязан остерегаться интерпретирования, так как суть дела, прежде всего, заключается не в толковании и понимании фантазий, а скорее в их переживании. Альфред Кубин в своей книге «Другая сторона» (Мюнхен, 1908) дал очень хорошее изображение бессознательного, описав то, что пережил в бессознательном как художник. Это художническое переживание, неполное в смысле человеческого переживания. Я бы посоветовал внимательно прочесть эту книгу всем, кто интересуется данными вопросами. Думается, каждый обнаружит в ней эту неполноту:

все увидено и пережито художнически, а не просто по-человечески. Под «человеческим»

переживанием я подразумеваю то, что его автор не только пассивно включается в видение, но и, реагируя на него и действуя с полной сознательностью, еще и противостоит образам Wandlungen and Symbole der Libido, 1912. Neuauflage: Symbole der Wandlung, 1952. Ges. Werke, Bd. 5.

этого видения. Такую же критику я адресовал бы и женщине – автору фантазий, описанных в моей уже упомянутой книге. Дама тоже лишь созерцательно, в лучшем случае страдательно, противостояла фантазиям, возникавшим из бессознательного. Но настоящее разбирательство с бессознательным требует сознательной точки зрения, противопоставленной бессознательному.

Объясню на примере, что здесь имеется в виду. У одного из моих пациентов возникла следующая фантазия: он видит, как его невеста бежит вниз по улице к реке. Зима, река замерзла. Девушка выбегает на лед, он за ней. Она идет дальше, но там зияет темная расщелина: лед треснул. Он боится, как бы его невеста не провалилась туда. И она действительно проваливается, а он скорбно смотрит на это место.

По данному отрывку фактически длинной истории можно хорошо различить установку сознания: она созерцательна и сострадательна, т. е. фантазия просто наблюдается и ощущается, будучи, так сказать, двухмерной, так как сам он почти не участвует в этом действии, а потому фантазия остается просто образом, хотя и наглядным, приводящим в движение чувства, но все же не действенным, как сновидения. Эта недейственность происходит потому, что сам пациент находится там, не действуя. Происходи дело в действительности, он бы сделал все возможное, чтобы помешать своей невесте совершить самоубийство. Он мог бы, например, легко догнать ее и силой удержать от последующего шага. Если бы он в действительности повел себя так, как в фантазии, то его, очевидно, парализовало бы – либо от ужаса, либо от бессознательной мысли, что ему, в сущности, все равно, покончит она с собой или нет. Тот факт, что в фантазии он ведет себя пассивно, лишь выражает его отношение к деятельности бессознательного в целом: он зачарован и оглушен бессознательным. На самом деле молодой человек страдает всеми возможными депрессивными представлениями и убежден в том, что он, дескать, ни на что не годен, что безнадежно отягощен наследственностью, что его мозг деградирует и т. д. Эти негативные ощущения соответствуют таким же многочисленным самовнушениям, которым он поддается, внутренне сопротивляясь. Правда, интеллектом он может до конца понять их и признать недействительными. Но именно поэтому такие ощущения все же реальны. Их нельзя оспорить интеллектуально, потому что базируются они не на интеллектуальном или разумном базисе, а на бессознательном, иррациональном существовании фантазий, недоступном всякой сознательной критике. В таких случаях следует позволить бессознательному производить свои фантазии, и приведенный выше фрагмент является как раз таким продуктом бессознательной деятельности фантазии. Поскольку речь идет о психогенной депрессии, то депрессия пациента покоилась именно на таких фантазиях, существование которых он, однако, совершенно не осознавал. В состоянии настоящей меланхолии, тяжкой усталости, отравления и т. п. все было бы наоборот, но поскольку пациент находится в депрессивном состоянии, он и переживает такие фантазии. А в случае психогенной депрессии он подавлен именно потому, что имеет подобные фантазии. Мой пациент был весьма смышленым молодым человеком, и в ходе долгого анализа он получил ясное представление о происхождении своего невроза. Но интеллектуальное постижение не коснулось его депрессии. В подобных случаях врачу не следует напрасно пытаться проникнуть в происхождение заболевания глубже: если уж не помогло более или менее полное понимание, то нахождение еще одного фрагмента каузальной связи и подавно не поможет. В этом случае бессознательное просто имеет неоспоримый перевес, т. е. в его распоряжении – притягательная сила, которая в состоянии лишить сознательные содержания всех ценностей, иными словами, отнять либидо у мира сознания и тем породить «депрессию», «abaissement du niveau mental» (фр. – снижение умственного уровня), как определил это Жане. Однако в таком случае нам следует, согласно закону сохранения энергии, ожидать скопления ценности ( = либидо) в бессознательном.


Либидо постижимо не иначе как в определенной форме, т. е. оно идентично образам фантазий. И мы в состоянии вновь освободить его из бессознательного, лишь возвышая соответствующие ему образы фантазий. Для этого мы даем бессознательному возможность поднять свои фантазии на поверхность. Так и возник приведенный фрагмент. Это один из целого ряда образов, созданных буйной фантазией, который соответствует количествам энергии, исчезнувшим из сознания и его содержаний. Мир сознания пациента стал холодным, пустым и серым, зато бессознательное зажило своей жизнью мощно и разнообразно. Для природы бессознательной психики характерно, что ей достаточно себя, ей не ведомы человеческие соображения. Однажды провалившееся в бессознательное будет там храниться, не заботясь о том, страдает от этого сознание или нет. Сознание может истощиться и замерзнуть, тогда как в бессознательном все цветет пышным цветом.

По крайней мере, так кажется сначала. Но если мы в наших исследованиях спустимся чуть ниже, то обнаружим, что это человеческое спокойствие бессознательного имеет смысл, назначение и цель. В душе содержатся цели, находящиеся по ту сторону сознательных целей, при этом они могут даже враждебно выступать против последних. С враждебным или бесцеремонным поведением бессознательного по отношению к сознанию мы сталкиваемся лишь там, где сознанию свойственна ложная и самоуверенная установка.

Сознательная установка моего пациента настолько односторонне интеллектуальна и рациональна, что сама его природа возмущается и уничтожает весь мир его сознательных ценностей. Но он не может потерпеть свою интеллектуальность и опереться на другую функцию, например на чувство. Поэтому вовсе не случайно, что эта функция у него отсутствует. У бессознательного она есть. Вот почему нам не остается ничего другого, как в определенном смысле предоставить бессознательному руководство и позволить ему самому стать сознательным содержанием в форме фантазий.

Если раньше пациент цеплялся за свой интеллектуальный мир и с помощью мудрствований пытался защититься от того, что считал своей болезнью, то теперь он должен просто отдаться ей. Если же им овладеет депрессия, то ему не надо больше заставлять себя делать что-то, чтобы забыться, а надо принять свою депрессию и в некотором смысле прислушиваться к ней.

Теперь это будет прямая противоположность произволу настроения, столь характерному для невроза. Это не слабость, не безудержные уступки, а трудное предприятие, состоящее в том, чтобы, не поддаваясь соблазну настроения, сохранять объективность и сделать настроение объектом, а не предоставлять ему возможность стать доминирующим субъектом. Надо попытаться дать слово своему расположению духа;

настроение само должно рассказать, как оно выглядит и какую фантастическую аналогию использует для своего выражения.

Приведенный выше фрагмент – это пример визуализированного настроения. Если бы пациент не решился утвердить свою объективность в противовес своему настроению, то вместо образа фантазии у него возникло бы лишь парализующее ощущение: пусть, мол, все идет крахом, я же неизлечим и т. д. Но так как он дал своему настроению возможность выразить себя в образе, то ему удалось оживить хотя бы небольшое количество либидо – бессознательной формирующей силы в виде образа, сделать его сознательным содержанием и таким образом отнять у бессознательного.

Однако этой попытки недостаточно, так как необходимое полное переживание фантазии – это не только созерцание и претерпевание, оно требует и активного участия.

Пациент удовлетворял бы этому требованию, веди он себя и в фантазии так, как он, несомненно, повел бы себя в действительности. Он никогда не стал бы равнодушно смотреть, как пытается утопиться его невеста, а вмешался бы и не дал ей этого сделать. Так должно было бы происходить и в фантазии. Если в фантазии ему удастся повести себя так, как он поступил бы в подобной действительной ситуации, то этим он докажет, что относится к фантазии всерьез, т. е. придает бессознательному значение безусловной реальности. Тем самым он одержал бы победу над своей односторонне интеллектуальной точкой зрения и косвенно объявил бы реальной иррациональный аспект бессознательного. Это и было бы требуемым полным переживанием бессознательного. Однако не надо недооценивать того, что есть на самом деле: моему реальному миру угрожает фантастическая нереальность.

Невыносимо тяжело забыть хотя бы на миг, что все это лишь фантазия, продукт воображения, кажущийся абсолютно произвольным и искусственным. Как можно объявить это «реальным» и даже относиться к нему всерьез?

Нам, разумеется, нет необходимости признавать нормой что-то вроде двойной жизни:

с одной стороны, быть порядочными средними буржуа, с другой – переживать неслыханные приключения и совершать героические поступки. Иначе говоря, мы не должны конкретизировать свои фантазии. Но человек очень любит это делать, а вся его нелюбовь к фантазии и все критическое обесценивание бессознательного происходят, если заглянуть поглубже, от страха перед этой любовью. То и другое, конкретизация и страх перед ней, являются по сути первобытными суевериями, присущими – причем в самой активной форме – так называемым просвещенным людям. В гражданской жизни некто известен как сапожник, о чем извещает вывеска, а в своей секте он облечен достоинством архангела;

или в светском мире индивид – мелкий торговец, а у масонов – тайный чин;

днем он сидит в бюро, а по вечерам, на сеансах, он являет собой реинкарнацию Юлия Цезаря, как человек заблуждающийся, но в служении – непогрешимый: вот непроизвольные конкретизации.

Научное мировоззрение нашей эпохи, наоборот, испытывает суеверный страх перед фантазией. Но действительно то, что действует. Фантазии бессознательного действуют – на этот счет не может быть двух мнений. Даже самый мудрый философ может стать жертвой какой-нибудь совершенно идиотской агорафобии 1. Наша пресловутая научная реальность ни на йоту не защищает нас от так называемой ирреальности бессознательного. Нечто действует под покровом фантастических образов, независимо от того, дадим ли мы этому нечто доброе или бесславное имя. Это нечто действительно, и потому к его жизненным проявлениям следует относиться серьезно. Но сначала нужно преодолеть тенденцию к конкретизации, иными словами, не следует буквально воспринимать фантазии, едва подойдя к вопросу их интерпретации. Следовательно, пока мы находимся в состоянии переживания фантазии, ее Агорафобия — болезненное состояние, выражающееся в навязчивом страхе, боязни открытого пространства.

не следует воспринимать достаточно буквально. Если же мы хотим ее понять, то мы не должны считать подлинным действующим лицом видимость, т. е. образ фантазии, поскольку видимость – не сама вещь, а только ее отражение.

Таким образом, мой пациент переживает не сцену самоубийства «в другой плоскости»

(но в остальном столь же конкретно, как настоящее самоубийство), а нечто действительное, выступающее словно самоубийство. Обе противостоящие друг другу «действительности» – мира сознания и мира бессознательного – не борются друг с другом за первенство, но становятся обоюдно относительными. Что реальность бессознательного весьма относительна, по-видимому, не вызовет настойчивых возражений, но что под сомнение может быть поставлена реальность мира сознания, вовсе не бесспорно. И все же обе «действительности» являются по сути психическими переживаниями, психической видимостью на непроглядно черном фоне. При критическом рассмотрении от абсолютной реальности ничего не остается.

О сущности и об абсолютно сущем мы ничего не знаем. Но мы переживаем различные воздействия: через чувства – «снаружи», через фантазии – «изнутри». Как мы ни за что не станем утверждать, что зеленый цвет существует сам по себе, так же нам не придет в голову, что переживание фантазии следует понимать как нечто существующее само по себе, т. е. как нечто, что нужно воспринимать буквально. Это – отражение, видимость чего-то, скажем, неизвестного, но реального. Приведенный фрагмент фантазии во времени совпадает у пациента с пиком депрессии и отчаяния, и фантазия отражает это событие. У пациента действительно есть невеста, олицетворяющая для него единственную эмоциональную связь с миром, и ее гибель была бы крахом его отношения к миру. Такой поворот был бы совершенно безнадежным. Но невеста – еще и символ его анимы, т. е. его отношения к бессознательному. Поэтому фантазия одновременно знаменует собой и тот факт, что анима, не встречая с его стороны препятствий, снова исчезает в бессознательном. Такой поворот процесса показывает, что настроение пациента опять оказалось сильнее его. Оно вышвыривает все за борт, а он спокойно наблюдает, хотя мог бы вмешаться и сдержать аниму.

Последней точки зрения я отдаю предпочтение, поскольку пациент – интроверт, чье отношение к жизни регулируется внутренними событиями. Будь он экстравертом, мне следовало бы предпочесть первый аспект, так как для экстравертов жизнь, в первую очередь, регулируется отношением к людям. Пациент мог бы просто из прихоти бросить невесту, а тем самым и себя самого, тогда как интроверт сильнее всего нанес бы себе вред, разнеси вдребезги свое отношение к аниме, т. е. к внутреннему объекту.

Фантазия моего пациента, таким образом, красноречиво показывает негативное движение бессознательного, т. е. тенденцию к отрыву от сознательного мира, которая проявляется так энергично, что и либидо сознания оказывается подчиненным ею, а сознание – опустошенным. Осознавание же фантазии будет помехой на пути ее бессознательного течения. Если бы сам пациент активно вмешался упомянутым способом, то стал бы даже обладателем проясняющегося в фантазии либидо, а тем самым обрел бы более сильное влияние на бессознательное.

Продолжающееся осознавание еще бессознательных фантазий при активном участии в разыгрывающихся там событиях, по моим весьма многочисленным к этому моменту наблюдениям, имеет результатом то, что, во-первых, сознание расширяется – благодаря тому, что бесчисленные бессознательные содержания становятся сознательными, что, во вторых, превалирующее влияние бессознательного постепенно ослабевает и что, в-третьих, происходит изменение личности.

Это изменение личности, разумеется, не является изменением в ее изначальной наследственной предрасположенности, а изменением ее универсальной установки. Те резкие размежевания и противостояние сознательного и бессознательного, очень четко замечаемые в конфликтных, невротических характерах, почти всегда вызваны необычайной односторонностью сознательной установки, дающей абсолютный перевес одной или двум функциям, из-за чего остальные несправедливо оттесняются на задний план. Посредством осознанивания и переживания фантазий бессознательные и неполноценные функции усваиваются сознанием: процесс, который, естественно, протекает с глубоким воздействием на сознательную установку.

Сейчас я хочу воздержаться от обсуждения вопроса о том, какой характер носит это изменение личности, отметив лишь, что оно весьма глубоко. Это изменение, достигаемое посредством разбирательства с бессознательным, я определил как трансцендентную функцию. Замечательная способность человеческой души к превращениям, выражающаяся как раз в данной функции, является первейшим предметом позднесредневековой алхимической философии, где она выражается посредством известной алхимической символики. В своей заслуживающей серьезного внимания книге Зильберер 1 уже детально раскрыл психологическое содержание алхимии. Было бы, конечно, непростительной ошибкой, следуя расхожему мнению, сводить «алхимическое» духовное течение к ретортам и плавильным печам. Разумеется, такая сторона в нем была, но ведь это, по большому счету, прикладные начала точной химии. Но в нем присутствовала и духовная сторона, которую не следует недооценивать, а она психологически еще не до конца разработана: была «алхимическая философия», несмелая предварительная ступень современной психологии. Ее тайна – наличие трансцендентной функции, превращения личности посредством смешения и связывания благородных и неблагородных составных частей, дифференцированной и неполноценной функций, сознания и бессознательного 2.

Поскольку же начала научной химии были искажены и запутаны фантастическими представлениями и произвольными предположениями, постольку и алхимическая философия еще не пробилась к психологическим формулировкам через неизбежные конкретизации грубого и неразвитого духа, хотя живейшая интуиция великих истин притягивала чувства средневекового мыслителя к алхимической проблеме. Тот, кто полностью пережил процесс ассимиляции бессознательного, не станет отрицать, что этот процесс захватил и до самых глубин изменил его.

Конечно, я не обижусь на читателя, если он с сомнением покачает головой, не в силах представить себе, каким образом такая quantit ngligeable (фр. – мелочь), как простая фантазия, может хоть как-то на что-то повлиять. Согласен, что в отношении проблемы трансцендентной функции и приписываемого ей сверхобычного воздействия приведенный здесь фрагмент фантазии едва ли проясняет дело. Но очень трудно приводить примеры, когда каждый из них обладает неприятным свойством производить впечатление и казаться многозначительным лишь индивидуально и субъективно. Поэтому я всегда рекомендую Die Рrobleme der Mystik and ihrer Symbolik, 2. Aufl. 1961.

См. Psychologie und Alchemie, 2. Aufl. 1952. Ges. Werke, Bd. 12.

своим пациентам не быть наивными, полагая объективно значимым то, что имеет большое значение лично для них.

Подавляющее большинство людей совершенно неспособно понять внутренние движения души другого человека. Это очень редкое искусство, но оно тоже не слишком проницательно. Даже тот, кого мы ошибочно считаем хорошо нам знакомым и кто сам подтверждает, что мы понимаем его исчерпывающе, в сущности, остается нам чужим. Он – другой. И самое большое, что мы можем сделать, по крайней мере, угадывать это другое, считаться с ним и воздерживаться от величайшей глупости – стремления его толковать.

Посему я не могу предложить ничего, что убедило бы читателя так, как убеждает лишь собственное переживание. Мы вынуждаем сразу верить этому переживанию – по аналогии с тем, что пережили сами. В конце концов, даже будь все ошибкой, мы все-таки можем, не сомневаясь, признать конечный результат – изменение личности. После этих оговорок я хотел бы предложить читателю еще один фрагмент фантазии, на этот раз принадлежащий женщине. С первого взгляда здесь заметна разница с предыдущим примером – это целостность переживания. Зрительница принимает в процессе активное участие, вследствие чего становится его хозяйкой. У меня собран обширный материал по этому случаю, кульминацией которого стало радикальное изменение личности. Приведенный ниже фрагмент позднего этапа развития личности является органической составной частью длинного, связного ряда метаморфоз, нацеленного на достижение сердцевины (Mittelpunkt) личности.

Возможно, без разъяснений будет неясно, что следует понимать под выражением «сердцевина личности», поэтому я хотел бы в нескольких словах обозначить эту проблему.

Если сопоставлять сознание и «я» как его центр с бессознательным и если, кроме того, иметь в виду процесс ассимиляции бессознательного, то последнюю можно мыслить как своего рода сближение сознания и бессознательного, причем центр целостной личности теперь уже не совпадает с «я», а выступает как точка посредине между сознанием и бессознательным.

Это, по всей видимости, точка нового равновесия, новая центровка целостной личности, может быть, виртуальный центр, обеспечивающий ей благодаря своему центральному положению между сознанием и бессознательным новую, более прочную опору. Разумеется, я согласен с тем, что такие визуализации всегда выступают как не более чем неуклюжие попытки выразить словами невыразимые, едва ли описуемые психологические факты. То же самое я мог бы выразить словами святого Павла: «Не я живу, но Христос живет во мне». Или обратиться к Лао-Цзы и воспользоваться его дао – путем середины и творческой сердцевиной всего сущего. Здесь везде имеется в виду одно и то же. Я предстаю здесь как психолог с научной добросовестностью и исходя из нее должен сказать, что эти моменты являются по сути психическими факторами, обладающими бесспорной действенной силой, не изобретениями праздного ума, а определенными психическими событиями, следующими совершенно определенным законам и имеющими соответствующие последним причины и следствия. Поэтому сегодня мы можем найти их у различных, как и тысячи лет назад, рас и народов. Я не имею никакой теории относительно того, из чего складываются эти процессы.

Для этого, видимо, сначала нужно было бы знать, из чего состоит психика. Сейчас я довольствуюсь лишь констатацией фактов.

Итак, перехожу к нашему примеру. Речь идет о фантазии ярко выраженного визуального характера, которую в старину назвали бы «привидением» (Gesicht), но не «привидением, являющимся во сне», а «видением», которое возникло просто благодаря интенсивной концентрации, направленной на дальний план сознания, что, конечно, могло проявиться лишь после долгих упражнений 1. (Этот метод в другом месте я определил как активное воображение.) Пациентка увидела следующее (передаю ее рассказ дословно):

«Я поднялась на гору и пришла в место, где увидела семь красных камней впереди, по семь по сторонам от меня и семь – за спиной. Я стояла в центре этого квадрата. Камни были гладкие, как ступени. Я попыталась поднять четыре ближайших камня. При этом обнаружила, что камни были пьедесталами четырех статуй божеств, зарытых в землю головами вниз. Я их выкопала и установила вокруг себя, оставшись в середине между ними.

Внезапно они накренились к центру, соприкоснувшись головами так, что словно образовали некую палатку надо мной. Я упала на землю и сказала: «Падайте на меня, если вам нужно. Я устала». Тут я увидела, что снаружи, вокруг четырех божеств, образовался огненный круг.

Вскоре я поднялась с земли и опрокинула статуи божеств. Там, где они упали на землю, выросли четыре дерева. После этого из круга пламени вырвались синие огни, начавшие пожирать листву деревьев. Я решила: «Этому надо положить конец, я сама должна войти в огонь, чтобы листва не сгорела» – и вошла в огонь. Деревья исчезли, а огненный круг собрался в одно большое синее пламя, которое подняло меня с земли».

К сожалению, я не вижу пути и возможности убедительно объяснить читателю исключительно интересный смысл этого видения. Это фрагмент большого целого, и нужно было бы объяснить все, происходившие до и после, чтобы стало вполне понятным значение этого образа. Тем не менее непредвзятый читатель без труда увидит идею «средоточия», которое достигается своего рода подъемом (восхождением на гору, что равно напряжению, усилию). Он без труда узнает и прославленную средневековую проблему квадратуры круга, принадлежащую и алхимии. Здесь она занимает подобающее ей место как символическое выражение «индивидуации. Целостную личность обозначают четыре главные точки горизонта – четыре божества, т. е. четыре функции 2, дающие ориентировку в психическом пространстве, а также круг, который замыкает целое. Победа над четырьмя божествами, грозящими подавить индивида, означает освобождение от идентичности четырем функциям, четвероякую «nirdvandva» («свободу от противоположностей»), благодаря чему происходит приближение к кругу, к неделимой целостности. А отсюда вновь следует дальнейшее возвышение.



Pages:     | 1 | 2 || 4 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.