авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«ЮНГ К. Г. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ «Я» И БЕССОЗНАТЕЛЬНЫМ Юнг К. Г. «Отношения между «Я» и бессознательным»: Очерки по аналитический психологии. Мн.: Харвест, 2003. ...»

-- [ Страница 4 ] --

Приходится ограничиться этими подсказками. Кто захочет приложить усилие и поразмышлять об этом, тот сможет приблизительно представить себе, каким образом происходит превращение личности. Активно вмешавшись в бессознательные процессы, пациентка получает власть над ними благодаря тому, что дает им охватить себя. Так она связывает сознание и бессознательное. Результатом является пламя и подъем, метаморфоза в алхимическом жанре, возникновение «тонкого духа». Это трансцендентная функция, получаемая из соединения противоположностей.

Здесь следует сказать о значительном недопонимании, в которое часто впадают мои читатели, и притом, как правило, врачи. Не знаю, из какой предпосылки они постоянно заключают, что я описываю не что иное, как свой метод лечения. В данном случае это См. Psychologie and Religion, 4. Aufl. 1962, p. 96. Ges. Werke, Bd. 11. Paragr. 137 f.

Cм. Psychologische Typen, 1950. Ges. Werke, Bd. 6.

абсолютно не так. Я пишу о психологии и поэтому настойчиво подчеркиваю, что мой метод лечения состоит не в том, чтобы вызывать у пациентов странные фантазии, которым они должны предаваться, и тогда их личность будет изменяться, и не в ему подобной бессмыслице. Я просто установил, что есть случаи, когда наблюдается развитие не потому, что я кого-то к этому принуждаю, а потому, что это происходит по собственной внутренней необходимости. Для немалого числа моих пациентов эти понятия были и остаются книгой за семью печатями. Конечно, будь у них вообще возможность пойти этим путем, то он, к несчастью, оказался бы для них ложным, и я был бы первым, кто предотвратил бы это. Путь трансцендентной функции – индивидуальная судьба. Кроме того, ни при каких обстоятельствах не надо полагать, будто такого рода путь тождествен психическому анахоретству, отчуждению от жизни и от мира. Напротив, такой путь, даже в принципе, возможен и успешен лишь тогда, когда различные мирские задачи, поставленные перед собой такими индивидами, решаются в действительности. Фантазии представляют собой не эрзац жизнеощущения, а плоды духа, падающие на того, кто отдал жизни свою дань. Трус же не будет переживать ничего, кроме удушающего страха, который не даст ему никакого понимания. Этот путь не познбет и тот, кто нашел обратную дорогу к матери-церкви. В ее чертах, несомненно, заключено mysterium magnum (лат. – великое таинство), в ней он может вести осмысленную жизнь. И наконец, эта наука никогда не будет бременем и для обывателя: ведь он вечно довольствуется малым – тем, что в пределах его досягаемости. Вот почему я еще раз подчеркиваю, что пишу о том, что есть в действительности, но не предлагаю методов лечения.

Оба примера фантазий представляют позитивную деятельность анимы и анимуса. По мере того как пациент принимает активное участие в процессе, персонифицированные фигуры анимуса или анимы исчезают. Они становятся функцией отношений сознания и бессознательного. Но если бессознательные содержания (именно такие фантазии) не «реализуются», то результатом бывают негативная деятельность и персонификация, т. е.

автономизация анимуса и анимы. Возникают психические аномалии, состояния одержимости (всех степеней) обыкновенными настроениями и «идеями» вплоть до психоза. Все эти состояния характеризуются тем, что нечто неизвестное захватывает власть над большей или меньшей частью психики, нерушимо утверждает свое отвратительное и вредоносное существование в противовес всякой осмотрительности, всякому разуму и всякой энергичности, тем самым демонстрируя власть бессознательного над сознанием, т. е.

обыкновенную одержимость. В этом случае одержимая часть души, как правило, питает психологию анимуса или анимы. У женщины инкуб (мужской демон) состоит из множества чудищ мужского пола, у мужчины суккуб (женский демон) – это женщина.

Это своеобразное представление о душе, самостоятельно существующей сообразно сознательной установке или исчезающей в функции, разумеется, ни в коей мере не имеет ничего общего с христианским понятием души.

Приведенная фантазия моей пациентки являет собой типичный пример содержаний, производимых коллективным бессознательным. Хотя форма здесь совершенно субъективна и индивидуальна, содержание все же коллективно, т. е. состоит из всеобщих образов и идей, свойственных многим людям, и, таким образом, – из фрагментов, которым индивид делится с другими людьми. Если такие содержания остаются бессознательными, то индивид в силу этого бессознательно смешивается с другими индивидами, иначе говоря, остается неотличенным от них, неиндивидуализированным.

Здесь уместно поднять вопрос о том, почему же так желательно, чтобы человек индивидуализировался. Это не только желательно, но прямо-таки необходимо, так как из-за смешения с другими индивид совершает поступки, толкающие его на разлад с собой. Ведь всякое бессознательное смешение и неотделенность вынуждают быть и действовать вразрез с собственным бытием. Поэтому невозможно ни находиться в единстве с этим, ни нести за него ответственность. Человек ощущает, что невольно попал в унизительное и безнравственное состояние. Однако разлад с собой – это как раз невротическое и невыносимое состояние, от которого он хочет найти спасение. А последнее наступит лишь тогда, когда человек станет способен быть и поступать так, что он ощущает (осознает) это собственным бытием. Для того и дано людям чувство, может быть, поначалу сумеречное и расплывчатое, но с продвижением вперед оно становится все сильнее и отчетливее. Если о своих состояниях и поступках можно сказать: «Это я, и я поступаю так», то можно и двигаться в согласии с собой, даже если приходится нелегко, и брать на себя ответственность, даже если это неприятно. Конечно, надо согласиться с тем, что тяжелее всего выносить самого себя. Помните, у Ницше: «Ты искал тяжкий груз – вот ты нашел самого себя.»? Но и это труднейшее свершение становится возможным, если только человек способен отличить себя от бессознательных содержаний. Интроверт находит эти содержания в себе самом, экставерт же – как проекцию на человеческий объект. И в том и в другом случае бессознательные содержания вызывают ослепительные иллюзии, искажающие и делающие нереальными нас самих и наши отношения к ближним. По этим причинам индивидуация для некоторых людей необходима не только как терапевтическая потребность, но и как высокий идеал, как идея лучшего, которое мы в состоянии совершить. Не премину отметить, что одновременно это – идеал первоначального христианства, Царство Божие, которое «внутри вас». Идея, лежащая в основе этого идеала, состоит в том, что из правильного убеждения рождается правильное поведение и что нет и никогда не будет спасения и исправления мира, если оно не начнется с самого индивида. Фигурально говоря, тому, кто сам обитает в приюте для бедных или живет в долг, никогда не решить социальных задач.

ЧАСТЬ 2. D. МАНА-ЛИЧНОСТЬ Исходным материалом для последующего разбора мне послужили случаи, в которых реализовано то, что в предыдущей главе было представлено как ближайшая цель, – преодоление анимы как автономного комплекса и ее превращение в функцию отношения сознания к бессознательному. Достигнув этой цели, мы будем способны вызволить «я» изо всей его втянутости в коллективность и коллективное бессознательное. В ходе этого процесса анима утрачивает демоническую силу автономного комплекса, т. е. больше не может вызывать одержимость, становясь бессильной. Она больше не хранительница неведомых сокровищ, не Кундри, демоническая посланница Грааля, суть которой – божественно-животное начало, не «хозяйка-душа», а психологическая функция интуитивного характера, о которой вместе с дикарями можно сказать: «Он пошел в лес, чтобы беседовать с духами», или: «Моя змея говорила со мной», или, выражаясь мифологически-инфантильным языком: «Мне сказал об этом мизинец».

Читатели, знакомые с описанием «She-who-must-be-obeyed» Хаггарда, конечно, вспомнят о колдовской власти этой личности. «She» – это мана-личность, т. е. существо, проявляющее оккультные колдовские качества (мана), наделенное магическими знаниями и силами. Все эти атрибуты, естественно, исходят от наивной проекции бессознательного самопознания, которую не совсем поэтично можно выразить примерно так: «Я признаю, что во мне действует некий психический фактор, самым невероятным образом умеющий уклоняться от моей сознательной воли. Он способен породить в моей голове необычайные идеи, вызвать у меня неожиданные и нежеланные настроения и аффекты, подвигнуть меня на странные поступки, за которые я не в состоянии отвечать, бестолково затруднить мои контакты с другими людьми и т. д. Чувствую свое бессилие перед таким положением дел, а ужаснее всего, что я в него влюблен, и мне остается только восхищаться им». (Поэты любят называть это творческим темпераментом, натуры прозаические оправдывают себя другим образом.) А когда фактор «анима» утрачивает свое мана, куда оно исчезает? Вероятно, тот, кто справился с анимой, получает ее мана – в соответствии с первобытным представлением, согласно которому убивший человека-мана впускает в себя его колдовские качества.

А кто же это смог разобраться с анимой? Должно быть, это сознательное «я», и потому это «я» берет себе мана, становясь, таким образом, мана-личностью. Но мана личность – это доминанта коллективного бессознательного, известный архетип сильного мужчины в виде героя, вождя, колдуна, знахаря и святого, властелина людей и духов, друга божьего. Отныне это мужская коллективная фигура, выступающая на темном фоне и завладевающая сознательной личностью. Опасность, грозящая здесь душе, щекотливого свойства, так как путем инфляции сознания она может погубить все, едва достигнутое успокоением анимы. Поэтому немаловажно знать практически, что анима в иерархии бессознательного является лишь самой низшей ступенью и одной из необязательных фигур и что ее преодоление приводит к образованию другой коллективной фигуры, которая отныне берет себе ее мана. В жизни же это фигура колдуна – назову ее так для краткости, – которая притягивает к себе мана, т. е. автономную ценность анимы. Поскольку я лишь бессознательно отождествляю себя с этой фигурой, то могу вообразить, будто сам владею мана анимы.

Фигура колдуна у женщин имеет не менее опасный эквивалент: это фигура с ярко выраженными материнскими качествами, великая Мать, всемилосердная, всепонимающая и всепрощающая, всегда действующая во благо, живущая только для других и никогда не стремящаяся к своей выгоде, открывающая путь для великой любви, так же как колдун – проповедник истины в последней инстанции. И как великая любовь никогда не оценивается по достоинству, так и великая истина не находит понимания, а поэтому они не могут терпеть друг друга.

Здесь появляется опасность вредного недоразумения, так как речь, конечно, идет об инфляции. Нечто, не принадлежащее «я», было им присвоено. Но как оно присвоило мана?

Если это и впрямь было то самое «я», которое преодолело аниму, то ему принадлежит и мана, и тогда заключение о том, что приобретено значение, является правильным. Но почему это значение, мана, не действует на других? Ведь это было бы решающим критерием! Оно не действует именно потому, что приобретено здесь не значение, а произошло лишь смешение с архетипом – другой фигурой бессознательного. Итак, приходится заключить, что «я» вовсе не преодолело аниму, а потому и не получило мана. Оно просто вошло в новое соединение – с соответствующим образом отца, однополой фигурой, обладающей еще большей властью:

От ига, что живущими владеет, избавлен, кто себя преодолеет 1.

Так оно становится сверхчеловеком, превосходящим любую силу, полубогом, а может быть, и более того... «Я и Отец – одно» – это сильное заявление во всей его грозной двусмысленности порождено именно этим психологическим моментом.

Будучи свидетелем таких дел, наше плачевно ограниченное «я» если в нем имеется хоть искра самопознания, может только посторониться и как можно скорее отбросить всякую иллюзию о своей силе и значении. Все было обманом: «я» не преодолело аниму, а потому не завладело ее мана. Сознание не обрело власти над бессознательным, только анима утратила свою панскую спесь – в той степени, в какой «я» смогло разобраться с бессознательным. Но это разбирательство не привело к победе сознания над бессознательным, а лишь к установлению равновесия между этими мирами.

«Колдун» смог завладеть «я» только потому, что оно грезило о победе над анимой.

Это был перегиб, а любой перегиб «я» – следствие перегиба бессознательного:

/.../ в преображенном виде проявлю я жестокую силу 2.

Поэтому если «я» утрачивает свои притязания на победу, то автоматически прекращается и одержимость, вызванная колдуном. А где же остается мана? Кем или чем становится, если даже колдун не может больше колдовать? Пока мы только знаем, что ни у сознания, ни у бессознательного мана нет, в противном случае несомненно, что когда «я» не претендует на обладание властью, то не возникает и одержимости, т. е. бессознательное утрачивает свое господство. В таком состоянии, следовательно, мана будет доставаться чему-то такому, что одновременно и сознательно, и бессознательно или – ни сознательно, ни бессознательно. Это что-то и есть искомая «сердцевина» личности, нечто неописуемое, Гете. Таинства.

Фауст II, 5-й акт, сцена 4-я.

находящееся посередине между противоположностями, или нечто объединяющее противоположности, или результат конфликта, или «выражение величины» энергетического напряжения, становление личности, максимально индивидуальный шаг вперед, следующий уровень.

Я бы не советовал читателю придерживаться всех пунктов этого беглого обзора проблемы. Лучше всего рассматривать ее как своего рода предварительную демонстрацию этой проблемы, более подробную понятийную разработку которой я собираюсь представить далее.

Исходным пунктом нашей проблемы является состояние, которое наступает в тот момент, когда бессознательные содержания, порождающие феномены анимы и анимуса, в значительной части переведены в сознание. Лучше всего это представить следующим образом: вначале бессознательные содержания – это вещи личного пространства, вроде того, как это было в приведенной выше фантазии пациента-мужчины. Позднее развиваются фантазии неличностного бессознательного, содержащие в себе преимущественно коллективную символику, – приблизительно таким образом, как в видении моей пациентки.

Эти фантазии теперь не дикие и запутанные – было бы наивно так думать, – а движущиеся по определенным бессознательным траекториям, которые, сближаясь, стремятся к определенной цели. Поэтому лучше всего эти более поздние ряды фантазий сравнивать с процессами инициации, поскольку таковые будут здесь ближайшей аналогией. У всех мало мальски организованных первобытных групп и племен имеются свои, часто необычайно развитые обряды инициации, играющие в их социальной и религиозной жизни чрезвычайно важную роль 1. При их посредстве мальчики становятся мужчинами, девочки – женщинами.

У племени кавирондо не подвергшихся обрезанию, или эксцизии, презрительно называют «зверями». Это свидетельствует о том, что обряды инициации являются, по сути, магическими средствами, благодаря которым человек переходит из животного состояния в человеческое. Первобытные инициации, без сомнений, являются мистериями преображения, обладающими огромным духовным значением. Очень часто проходящие обряд инициации подвергаются мучительным процедурам, а одновременно им, с одной стороны, раскрываются тайны племени, толкуются его законы и иерархия и космогонические и иные мифические доктрины – с другой.

Инициации в обновленном виде сохраняются у всех культурных народов. В Греции древние элевсинские мистерии соблюдались, кажется, вплоть до VII в. н.э. В античном Риме исповедовалось множество мистериальных религий. Одной из них было христианство, которое даже в своей нынешней форме, хотя и в едва узнаваемом и перерожденном виде, сохранило древние церемонии инициации в виде крещения, конфирмации и причастия. Поэтому невозможно отрицать выдающуюся историческую роль инициации, которую (вспомним свидетельства древних, касающиеся элевсинских мистерий!) современность не смогла заменить минем. Масонство, l'glise Gnostique de la France (фр. – гностическая церковь во Франции), сказочные розенкрейцеры, теософия и т. д. по сути представляют собой дешевые эрзацы того, что следовало бы занести красными чернилами в список исторических потерь. Факт заключается в том, что в бессознательных содержаниях вся символика инициации выступает с недвусмысленной ясностью. Замечание о том, что все это, дескать, древнее суеверие и абсолютно ненаучно, также интеллигентно, как если бы кто то во время эпидемии холеры заявил, что это просто инфекционное заболевание, ну и, кроме См.: Webster H. Primitive Secret Societies, 1908.

того, негигиенично. Речь ведь идет, как мне снова и снова приходится подчеркивать, не о том, являются ли символы инициации объективными истинами, а лишь о том, являются ли эти бессознательные содержания эквивалентами действий при инициации, и оказывают ли они воздействие на психику человека. Не стоит также спрашивать о том, желательны они или нет. Довольно того, что они есть и действуют.

Я не в состоянии дать читателю в этой связи подробное изложение таких, иногда очень длинных, рядов образов, поэтому следует пока удовлетвориться немногими примерами, а в остальном довериться моему утверждению, что это, – логически выстроенные, целенаправленные взаимосвязи. Правда, слово «целенаправленный» я употребляю с некоторыми ограничениями. Его следует употреблять весьма осторожно и с оговорками. У душевнобольных можно наблюдать ряды сновидений, а у невротиков – ряды фантазий, которые внутри них протекают как бы бесцельно. Юный пациент, о суицидальной фантазии которого я писал выше, будет производить бессвязные ряды фантазий, пока не научится активно и сознательно вмешиваться в них. И только благодаря этому образуется целенаправленность. Бессознательное – это чисто природный процесс: с одной стороны, непроизвольный, но, с другой – обладающий потенциальной направленностью, характерной для любого энергетического процесса. Но если сознание принимает активное участие, переживает каждую ступень процесса и хотя бы смутно понимает ее, то следующий образ каждый раз поднимается на освоенную благодаря этому более высокую ступень – так и возникает целенаправленность.

Следующей целью разбора бессознательного является достижение состояния, в котором бессознательные содержания уже не остаются бессознательными и уже не выражаются непосредственно как анима и анимус, т. е. состояние, в котором анима и анимус становятся функцией отношения к бессознательному. Пока они таковыми не являются, они, по сути, автономные комплексы, т. е, факторы, вызывающие расстройства, которые прерывают контроль сознания и, таким образом, ведут себя как истинные возмутители спокойствия. Поскольку этот факт общеизвестен, то и мое выражение «комплекс» в этом смысле вошло во всеобщее употребление. Чем больше у кого-то «комплексов», тем более он одержим, и если попытаться создать портрет личности, выражающей себя через ее комплексы, то придется сделать вывод, что это, безусловно, «плаксивая баба» – а следовательно, анима! Но если теперь он осознает свои бессознательные содержания – вначале как фактические содержания своего личного бессознательного, затем – как фантазии коллективного бессознательного, -то доберется до корней своих комплексов, а в итоге избавится от своей одержимости. На этом феномен анимы истощится.

Нечто же весьма могущественное, вызвавшее одержимость, – то, отчего нельзя отделаться, каким-то образом превосходящее тебя, – по логике вещей, должно исчезнуть вместе с анимой, нужно только стать «бескомплексным», другими словами, психологически чистоплотным. Ничто не должно больше происходить без позволения «я», и если «я» чего-то хочет, ничто не должно вмешиваться и нарушать его планы. Тем самым «я» получало бы заведомо неуязвимую позицию, непоколебимость сверхчеловека или превосходство совершенного мудреца. Обе фигуры, по сути, являют собой идеальные образы – Наполеон, с одной стороны, Лао-Цзы – с другой. Обе фигуры соответствуют понятию «сверхъестественно эффективного», как выражается Леман, объясняя мана в своей известной монографии 1. Поэтому такую личность я называю просто мана-личностью. Она соответствует доминанте коллективного бессознательного, архетипу, который посредством соответствующего опыта сложился в человеческой психике за необычайно долгое время.

Дикарь не анализирует собственной души и не дает себе отчета в том, почему другой имеет над ним превосходство. Если тот умнее и сильнее его, то он как раз и обладает мана, т. е.

имеет большую силу. Однако он может и потерять эту силу, возможно, оттого, что кто-то переступил через него, пока он спал, или кто-нибудь наступил на его тень.

Исторически мана-личность развивается в фигуру героя и богочеловека, земным выражением которого выступает жрец. (Христианнейший из королей умел, по народному поверью, лечить эпилепсию наложением рук с помощью своего мана.) Насколько часто мана-личностью бывает еще и врач, могут порассказать врачи-аналитики. Поскольку же «я»

отнимает якобы принадлежащую аниме власть, то «я» непосредственно становится мана личностью. Такой исход – явление почти закономерное. Мне не попадалось еще ни одного более или менее далеко зашедшего в своем развитии случая этого рода, где не имела бы места, по крайней мере, мимолетная идентификация с архетипом мана-личности. И то, что это происходит, является самой естественной вещью в мире, так как она не бывает неожиданной ни для того, кто испытывает это сам, ни для всех остальных. Вряд ли можно запретить кому-то поменьше восхищаться собой за то, что он заглянул дальше, чем другие. И у других существует потребность отыскать где-нибудь героя, которого можно потрогать, совершенного мудреца, вождя и отца, т. е. фигуру, обладающую несомненным авторитетом, чтобы с величайшим рвением воздвигнуть хотя бы игрушечный храм и курить там благовония идолам. Это не только жалкая глупость подпевал, лишенных своего мнения, но и психологический закон природы: то, что было раньше, должно повторяться вновь и вновь.

Оно так и будет повторяться до тех пор, пока сознание не прервет наивную конкретизацию праобразов. Не знаю, желательно ли, чтобы сознание изменяло вечные законы, знаю лишь, что время от времени оно их изменяет и что это мероприятие для некоторых людей составляет жизненную необходимость, что, однако, нередко не мешает именно им претендовать после этого на отцовский трон самим, чтобы этим снова подтвердить древнее правило. И очень непросто разглядеть, каким путем можно избавиться от преобладания праобразов.

Не думаю, впрочем, что можно ускользнуть от этого преобладания. Можно только изменить свою установку и таким образом не дать себе наивно впасть в архетип, чтобы затем по принуждению играть некую роль за счет своей человечности. Одержимость архетипом делает человека чисто коллективной фигурой, своего рода маской, под которой собственно человеческое не только не может больше развиваться, но все сильнее чахнет. Поэтому следует помнить об опасности подпасть под господство мана-личности. Эта опасность состоит не только в том, что сам становишься отцовской маской, но и в том, что принимаешь эту маску всерьез, когда ее носит другой. Учитель и ученик в этом смысле одинаковы.

Растворение анимы означает, что достигнуто прозрение о движущих силах бессознательного, а не то, что мы самолично отключили эти силы. В любой момент они могут снова атаковать нас в новой форме. И они не преминут это сделать, если в сознательной установке есть прореха. Сила стоит против силы. Когда «я» кичится своей F.R. Lehmann. Mana, 1922.

властью над бессознательным, то бессознательное реагирует едва заметным выпадом, в данном случае доминантой мана-личности, чей чрезвычайный престиж захватывает «я» в свои сети. От этого можно защититься лишь полным признанием собственной слабости в отношении сил бессознательного. В таком случае мы не противопоставляем бессознательному никакую силу, а потому и не провоцируем его.

Читателю может показаться смешным, что я говорю о бессознательном, так сказать, в личностной форме. Я не хотел бы вызвать этим ошибочное представление, будто бессознательное для меня личностно. Оно состоит из природных процессов, находящихся по ту сторону человечески-личного. Лишь наше сознание «личностно». Поэтому когда я говорю о «провоцировании», то имею в виду не то, что бессознательное каким-то образом оскорблено и, как древние боги, из ревности или мстительности готовит человеку неприятный сюрприз. Скорее я имею в виду нечто вроде психического нарушения диеты, которая расстраивает мое пищеварение. Бессознательное реагирует автоматически – точно так же, как мой желудок, который, фигурально выражаясь, мстит мне. Когда я горжусь своей властью над бессознательным, то это и есть психическое нарушение диеты, неудобная установка, которой лучше избегать в интересах собственного благополучия. Мое прозаическое сравнение, конечно, слабовато ввиду широкомасштабных и опустошительных нравственных последствий от действий затронутого бессознательного. Предпочтительнее говорить об этом как о мести оскорбленных богов.

Благодаря отличению «я» от архетипа мана-личности человек неизбежно приходит – точь-в-точь как в случае с анимой – к осознаниванию бессознательных содержаний, свойственных мана-личности. Исторически мана-личность всегда была наделена тайным именем, или особым знанием, или прерогативой совершать особые поступки (quod licet Jovi, non licet bovi (лат. – что дозволено Юпитеру, не дозволено быку), – одним словом, индивидуальными знаками отличия. Осознавание содержаний, из которых складывается архетип мана-личности, для мужчины означает второе и окончательное освобождение от отца, для женщины – от матери, и тем самым возможность впервые ощутить собственную индивидуальность. Эта часть процесса опять-таки точно соответствует цели конкретизирующих первобытных инициации – вплоть до крещения, а именно отрыв от «плотских» (или «животных») родителей и возрождение «in novam infantiam» (лат. – в новом детстве) в состоянии бессмертия и духовного детства, как это формулируется в некоторых античных мистериальных религиях, включая христианство.


Другая возможность – это не идентифицировать себя с мана-личностью, а взамен конкретизировать таковую в качестве над-мирного «отца небесного» с атрибутом абсолютности (которая многим, похоже, очень по сердцу). Благодаря этому бессознательное получает такой абсолютный перевес (если усилию веры это удается!), что все ценности перетекают туда. Если исходить из того, что «абсолютный» значит «отвязанный», то объявлять Бога абсолютным означает то же самое, что ставить его вне всякой связи с человеком. Человек не может воздействовать на него, и он не может воздействовать на человека. Подобный бог был бы совершенно незначительным понятием. Таким образом, оправданно было бы говорить лишь о боге, который соотносится с человеком, как и человек – с богом. Христианское представление о Боге как «отце небесном» великолепно отражает относительность Бога. Совершенно не считаясь с тем фактом, что человек может составить себе представление о Боге не больше, чем муравей – об экспонатах Британского музея, страстное желание объявить Бога «абсолютным» возникает лишь из опасения, что Бог может превратиться в «психологического». Разумеется, это было бы рискованно. Зато абсолютный Бог вообще нас не касается, в то время как «психологический» бог был бы реальным. Такой бог мог бы достичь и человека. У церкви, кажется, есть магическое средство избавить человека от такой возможности, ибо говорится ведь, что «страшно попасть в руки Бога живого».

Логическим следствием абсолютного перевеса будет то, что на этой стороне останется лишь жалкое, неполноценное, никуда не годное и греховное существо под названием «человек». Как известно, такое решение стало историческим мировоззрением. Так как я нахожусь здесь только на психологической почве и вовсе не ощущаю желания изрекать миру свои вечные истины, то я вынужден сделать критическое замечание по поводу этого решения: сдвигая все высшие ценности в сторону бессознательного и творя из этого summum bonum (лат. – высшее благо), я оказываюсь в неприятном положении, когда я должен придумать еще и какого-нибудь дьявола таких же параметров и масштаба, чтобы психологически уравновесить это мое summum bonum. Но скромность ни при каких обстоятельствах не позволяет мне самому идентифицироваться с этим дьяволом. Ведь это было бы слишком уж самонадеянно, а кроме того, заставило бы меня противоестественно противопоставить себя моим же высшим ценностям. Но такого нравственного дефицита я никогда не могу себе допустить. Поэтому исходя из психологических соображений я рекомендовал бы не создавать бога из архетипа мана-личности, т. е. не конкретизировать его, так как тем самым я избежал бы проекции моего ценного и неценного содержимого на бога и дьявола и благодаря этому сохранил бы свое человеческое достоинство, мою собственную, свойственную лишь мне весомость, в которой я настолько нуждаюсь, чтобы не превратиться в беспомощную игрушку бессознательных сил. Кто общается с видимым миром, уже должен быть сумасшедшим, если считает, что он – господин этого мира. Он естественным образом исповедует здесь принцип «non-resistance» (фр. – непротивления) в отношении всех превосходящих факторов – до некоего индивидуального потолка, где даже самый мирный буржуа становится отъявленным революционером. Наше преклонение перед законом и государством – образец, достойный подражания для нашей всеобщей установки в отношении коллективного бессознательного. («Кесарю – кесарево, Богу – Богово».)В этих пределах наше преклонение дается нам без труда. Но в мире существуют такие факторы, которые наша совесть не одобряет без условий, но мы преклоняемся перед ними. Почему? Просто это практически выгоднее, чем поступать наоборот. Равным образом и в бессознательном есть факторы, в отношении которых нам не остается ничего другого, как принимать их как данность. («Не противьтесь злому», «Заводите себе друзей в жилищах неправедного мамоны», «Дети мира мудрее детей света», следовательно: «Будьте мудры, как змеи, и мягкосерды, как голуби»).

Мана-личность обладает, с одной стороны, повышенным знанием, с другой – повышенной волей. Благодаря осознаниванию находящихся в основе этой личности содержаний мы попадаем в ситуацию, когда мы сталкиваемся с тем фактом, что, с одной стороны, мы узнали несколько больше, чем другие, а с другой – хотим несколько большего, чем они. Это неблагоприятное родство с богами, как известно, так подкосило бедного Ангелуса Силезиуса, что он очертя голову бросился из своего сверхпротестантизма назад, в самое лоно католической церкви, минуя ненадежную промежуточную станцию лютеранства, что, к сожалению, оказалось совсем не на пользу его лирическому дарованию и нервной конституции.


И все же Христос, а за ним Павел боролись именно с этими проблемами, о чем все еще можно уверенно судить по многим признакам. Майстер Экхарт 1, Гете в «Фаусте», Ницше в «Заратуст-ре» в некоторой степени вновь привлекли наше внимание к этой проблеме. Последние пытались сделать это с помощью понятия владычества: первый – в образе колдуна и решительного человека воли, который вершит это вместе с дьяволом, второй – в образе высшего человека и совершенного мудреца, без дьявола и без бога. У Ницше человек этот одинок, как и он сам, – невротический, живущий на подачки, безбожный и безмирный. Конечно, это не идеальный вариант для обыкновенного человека, семьянина и налогоплательщика. Ничто не в силах опровергнуть для нас реальности этого мира, нет никакой волшебной дороги вокруг да около. Ничто не в силах опровергнуть для нас и воздействий бессознательного. Разве что философ-невротик докажет нам, что у него нет невроза. Он не сможет доказать этого даже себе. Поэтому мы с нашей душой стоим, очевидно, посередине между мощными воздействиями изнутри и извне и каким-то образом должны воздавать дань и тому и другому. Мы способны делать это лишь в меру наших ин-, дивидуальных способностей. Пора нам вспомнить о самих себе – не о том, чту мы «обязаны», а о том, что мы можем и что должны.

Так растворение мана-личности через осознавание ее содержаний естественным образом ведет нас назад, к нам самим как сущему и живому нечто, зажатому меж двух систем мира и их сил, смутно угадываемых, но тем более живо ощущаемых. Это нечто нам чуждо, но в то же время необычайно близко. Оно как будто и совсем наше, но все-таки неузнаваемо для нас. Это виртуальное средоточие такого таинственного устройства, что может требовать всего – родства с животными и богами, кристаллами и звездами, не только не повергая нас в изумление, но даже не возбуждая нашего неверия. Это нечто и впрямь требует всего этого, а у нас под руками нет ничего, чем это требование можно было бы достойно встретить, и хорошо уже хотя бы то, что мы можем только различить этот голос.

Я назвал это средоточие самостью. С интеллектуальной точки зрения самость есть не что иное, как психологическое понятие, конструкция, призванная выражать неразличимую нами сущность, саму по себе для нас непостижимую, так как она превосходит возможности нашего постижения, как явствует уже из ее определения. С равным успехом ее можно назвать «богом в нас». В этой точке, кажется, уму непостижимым образом зарождаются начала всей нашей душевной жизни, и все высшие и последние цели, по всей видимости, сходятся в ней же. Этот парадокс неустраним, как всегда, когда мы пытаемся охарактеризовать нечто превосходящее возможности нашего разума.

Внимательному читателю, надеюсь, уже достаточно ясно, что самость имеет столько же общего с «я», сколько Солнце с Землей. Спутать их невозможно. Речь идет вовсе не об обожествлении человека или о разжаловании бога. То, что находится по ту сторону человеческого разума, все равно для него недостижимо. Поэтому, используя понятие бога, мы тем самым просто формулируем определенный психологический факт, а именно Иоганн Экхарт (Майстер Экхарт) (ок. 1260–1327), представитель немецкой средневековой мистики, приближавшийся к пантеизму;

доминиканец. В учении об абсолюте выделял безосновное божественное начало («бездну») как основу бога и всего бытия. В 1329 г. папской буллой многие тезисы Экхарта были объявлены еретическими.

независимость и пере-вес в силах определенных психических содержаний, т. е, факт, который выражается в их способности перечеркивать волю, становиться навязчивыми для сознания и влиять на настроение и поступки. Может вызвать негодование утверждение, что необъяснимые настроения, нервное расстройство или даже отвратительный порок в каком-то смысле являются проявлением Бога. Но как раз для религиозного опыта было бы невосполнимой потерей, если бы эти, может, и скверные вещи искусственно исключались из числа автономных психических содержаний. Когда от таких вещей отделываются объяснением, что это, мол, «не что иное, как..», то это – апот-ропеический эвфемизм, т. е.

называние чего-то плохого хорошим наименованием, чтобы предотвратить его неблагоприятное воздействие. Они от этого лишь вытесняются, и, как правило, в результате достигается лишь мнимая выгода, лишь несколько видоизмененная иллюзия. Личность же в итоге не обогащается, а, наоборот, обедняется и растворяется. То, что нынешнему опыту и познанию кажется вредным или по меньшей мере бессмысленным и обесцененным, на более высокой ступени опыта и познания может оказаться источником блага. Причем, естественно, все зависит от того, как человек распорядится своей дьявольской стороной. Если объявить ее бессмыслицей, то это будет выглядеть как лишение личности соответствующей ей тени, что равнозначно утрате ею своего облика. «Живому облику» нужны глубокие тени, чтобы выглядеть пластично. Без тени он останется двухмерной картинкой или более или менее благовоспитанным ребенком.

Всеми этими размышлениями я подвожу к многозначительной проблеме, вряд ли определимой несколькими простыми словами: в самом своем существенном человечество психологически все еще пребывает в младенчестве – ступени, через которую невозможно перескочить. Почти все нуждаются в авторитете, руководстве и законе. С этим фактом нельзя не считаться. Паулинистское преодоление закона выпадает на долю лишь тому, кто научился на место совести ставить душу, а на это способны очень немногие. («Многие призваны, но немногие избраны».) И эти немногие вступают на сей путь лишь аз внутреннего понуждения, чтобы не сказать – нужды, ибо этот путь узок, как лезвие ножа.

Понимание бога как автономного психического содержания делает его нравственной проблемой, а это, как уже признано, весьма неудобно. Но если считать эту проблему несущественной, то и бог будет недействительным, ибо тогда он никак не сможет вмешиваться в нашу жизнь и тогда будет идолом исторического понятия или предметом философских сантиментов.

Если совсем не вводить в оборот идею «божественного», а вести речь лишь об автономных содержаниях, то хотя мы и будем корректны в интеллектуальном и эмпирическом отношениях, но тогда будет смазана нота, звучание которой с психологической точки зрения необходимо. А когда мы употребляем понятие «божественное», то с его помощью великолепно выражаем своеобразную манеру и способ, какими переживаем воздействия автономных содержаний. Можно было воспользоваться и выражением «демоническое», но только если бы не подразумевали здесь, что где-то зарезервировали себе еще одного конкретизированного бога, полностью соответствующего нашим желаниям и представлениям. Но наши интеллектуальные фокуснические трюки не помогут по нашему велению сделать какую-нибудь вещь реальной – таким же образом можно было бы считать, будто мир приспосабливается к нашим ожиданиям. Поэтому, наделяя действия автономных содержаний атрибутом «божественный», мы тем самым признаём их относительный перевес, который и является тем, что во все времена принуждало человека измышлять самое невероятное и даже переносить величайшие страдания, чтобы воздать должное этим воздействиям. Их сила так же реальна, как голод и страх смерти.

Самость можно охарактеризовать как своего рода компенсацию за конфликт между внутренним и внешним. Такая формулировка, видимо, вполне уместна, поскольку самость обладает характером чего-то являющегося результатом, достигнутой целью» чего-то, что осуществляется лишь постепенно и становится ощутимым после многих усилий. Таким образом, самость – это еще и цель жизни, ибо она совершенное выражение того, какскладывается судьба, что и называется индивидом, и не только отдельного человека, но и всей группы, где он дополняет других до целостного образа.

С ощущением самости как чего-то иррационального, неопределимо сущего, чему «я»

не противостоит и не подчиняется, но привержено и вокруг чего оно в каком-то смысле вращается, как Земля вокруг Солнца, цель индивидуации будет достигнута. Употребив слово «ощущение», я хотел подчеркнуть тем самым перцептивный характер отношений между «я»

и самостью. В этом отношении нет ничего познаваемого, так как мы не можем высказаться о содержаниях самости. Единственным известным нам содержанием самости является «я». Это индивидуированное «я» ощущает себя объектом неизвестного вышестоящего субъекта. Мне кажется, что психологическая констатация как будто подходит здесь к своему пределу, так как идея самости сама по себе – уже трансцендентный постулат, который хотя и можно психологически оправдать, но нельзя научно доказать. Шаг за пределы науки является безусловным требованием изображенного здесь психологического развития, так как без этого постулата я бы толком не знал, как сформулировать существующие эмпирические психические процессы. Поэтому самость претендует по крайней мере на достоинство гипотезы – точно также, как учение о структуре атома. И даже если мы не можем здесь выйти за пределы образа, то все же это – нечто могущественно жизненное, толкование которого, во всяком случае, превосходит мои возможности. Я и не сомневаюсь в том, что это такой образ, в котором мы к тому же содержимся.

Полностью отдаю себе отчет в том, какие необычные требования предъявил я в этой работе куму читателя. Хотя я приложил все усилия, чтобы расчистить тропинку понимания, мне все же не удалось попутно уничтожить тот факт, что положенные в основу моих выводов наблюдения, вероятно, большинству незнакомы, а потому и кажутся необычными.

Поэтому не льщу себя надеждой, что читатель согласится со всеми моими выводами.

Несмотря на то что любой автор, естественно, радуется признанию публики, для меня все таки, на первом плане находится не столько истолкование моих наблюдений, сколько указание на едва начатую и обширную сферу опыта, которую я надеялся сделать доступной многим с помощью этой книги. В этой сфере, до сих пор столь темной, как мне кажется, заключены ответы на некоторые загадки, к решению которых психология сознания даже не приближалась. Разумеется, я ни в коем случае не претендую на то, что мне удалось убедительно сформулировать эти ответы. Поэтому я буду доволен, если моя работа будет воспринята как первоначальная попытка нащупать искомый ответ.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.