авторефераты диссертаций БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА РОССИИ

КОНФЕРЕНЦИИ, КНИГИ, ПОСОБИЯ, НАУЧНЫЕ ИЗДАНИЯ

<< ГЛАВНАЯ
АГРОИНЖЕНЕРИЯ
АСТРОНОМИЯ
БЕЗОПАСНОСТЬ
БИОЛОГИЯ
ЗЕМЛЯ
ИНФОРМАТИКА
ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ
КУЛЬТУРОЛОГИЯ
МАШИНОСТРОЕНИЕ
МЕДИЦИНА
МЕТАЛЛУРГИЯ
МЕХАНИКА
ПЕДАГОГИКА
ПОЛИТИКА
ПРИБОРОСТРОЕНИЕ
ПРОДОВОЛЬСТВИЕ
ПСИХОЛОГИЯ
РАДИОТЕХНИКА
СЕЛЬСКОЕ ХОЗЯЙСТВО
СОЦИОЛОГИЯ
СТРОИТЕЛЬСТВО
ТЕХНИЧЕСКИЕ НАУКИ
ТРАНСПОРТ
ФАРМАЦЕВТИКА
ФИЗИКА
ФИЗИОЛОГИЯ
ФИЛОЛОГИЯ
ФИЛОСОФИЯ
ХИМИЯ
ЭКОНОМИКА
ЭЛЕКТРОТЕХНИКА
ЭНЕРГЕТИКА
ЮРИСПРУДЕНЦИЯ
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
РАЗНОЕ
КОНТАКТЫ


Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

КОНСТИТУЦИЯ 1993 ГОДА

И РОССИЙСКИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ:

К 20-ЛЕТИЮ

РОССИЙСКОЙ КОНСТИТУЦИИ

Пятые «Муромцевские чтения»

Орел 2013

ББК

63.3(2)

К 65

К 65 Конституция 1993 года и российский

либерализм: к 20-летию российской

конституции / Сборник научных статей. Орел:

Издатель Александр Воробьев, 2013. – 336 с.

ISBN 978-591468-141-5

В настоящий сборник научных статей вошли материа-

лы пятых «Муромцевских чтений». Они преимущественно посвящены месту и роли отечественного либерализма в национальном конституционном законотворчестве и приу рочены к 20-летию действующей российской конституции.

Отдельное внимание уделяется истории либерализма в персоналиях, партиях, партийно-политических практиках.

Сборник статей предназначен для всех, интересую щихся проблемами истории российского либерализма.

ISBN 978-591468-141- ББК 63.3(2) © Издатель Александр Воробьёв, СОДЕРЖАНИЕ В.В. Шелохаев К проблеме генезиса и периодизации русского либерализма (Заметки на полях монографии К.И. Шнейдера «Между свободой и самодержавием:

История раннего либерализма». Пермь, 2012).............. А.Н. Медушевский Конституция России: в какой мере либеральные принципы получили реализацию?................................... А.А. Кара-Мурза Особенности модернизации политической культуры в России (конец XIX – начало XX вв.)............ В.Э. Багдасарян Аксиология конституции................................................ В.Г. Садков, Д.В. Аронов, А.Я. Уварова Новая Конституция России как средство идентификации национальной идеи.............................. Д.В. Тимофеев Конституция в российской периодической печати первой четверти XIX века: pro et contra........................ В.В. Вострикова Российские либералы начала ХХ в. о конституции..... К.А. Соловьев Споры о конституции в начале XX в............................. Ф.А. Селезнев С.Ю. Витте, Д.Ф. Трепов и кадеты (борьба вокруг новой редакции Основных законов Российской империи в апреле 1906 г.)............................................. Д.В. Аронов Нормативно-правовое регулирование института монархии в либеральных проектах Основного закона Российской империи начала ХХ в.:

опыт сравнительного изучения................................... В.В. Соколов Типология государственного строя России и титул монарха в учениях российской либеральной юриспруденции начала ХХ в.......................................... В.К. Кантор Университеты и профессорство в России................ И.В. Сабенникова Право и традиция: либеральная профессура в организации юридического образования русской постреволюционной эмиграции................................... А.Н. Егоров Образ либерала как «бессильного политика»

в послереволюционных эмигрантских социалистических кругах.............................................. В.Л. Дьячков, Л.Г. Протасов «Сотри случайные черты»: эскиз к социопортрету провинциального либерала начала ХХ века................ О.А. Жукова Либеральная культура и модернизация социального порядка в России: о культурно-политической идентичности Т.Н. Грановского................................... А.В. Репников Власть и общество в России через призму дневника Л.А. Тихомирова............................................. С.М. Санькова, А.С. Орлов М.О. Меньшиков: либеральная молодость консервативного публициста...................................... А.В. Оболешев Александр Александрович Стахович в Особом совещании о нуждах сельскохозяйственной промышленности........................................................... В.Ю. Карнишин В поисках оптимальной модели государства:

политико-правовые воззрения М.П. Драгоманова..... Ф.А. Гайда Кадеты: направления и перспективы внепарламентской партийной активности в третьеиюньский период............................................ А.С. Туманова Первая мировая война и «банкеты сближения»:

создание российскими либералами английских обществ.......................................................................... П.А. Калугин Проблемы устройства судебной власти в либеральных проектах Основного закона России.............................................................................. Е.К. Золотухина Свобода совести в думском либеральном законотворчестве начала ХХ в.................................... В.А. Суровнева Думское либеральное законотворчество начала ХХ в. в сфере регулирования рынка труда женщин и несовершеннолетних................................................. Н.Г. Карнишина Проблемы государственного устройства и решения национального вопроса в России в либеральных проектах русских государствоведов второй половины XIX – начала XX вв.......................... О.Л. Протасова Универсальные ценности либерализма в программе партии народных социалистов.................................... П.А. Меркулов Либеральные и леворадикальные партии России в борьбе за молодежь.................................................... К.Г. Меркулова Влияние идей либерализма на становление государственной молодежной политики.................... М.Д. Карпачев Об отношении дворянства Воронежской губернии к условиям отмены крепостного права...................... И.М. Смирнов Либеральные депутаты от Костромской губернии – вклад в законотворческий процесс Государственной думы................................................................................. С.А. Аронова, А.Д. Аронова Экономический либерализм и его воплощение в современной России.................................................... А.П. Червинская О влиянии либерализации политического режима на процессы эмиграции из России................................ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ В.В. Шелохаев К ПРОБЛЕМЕ ГЕНЕЗИСА И ПЕРИОДИЗАЦИИ РУССКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА (Заметки на полях монографии К.И. Шнейдера «Между свободой и самодержавием:

История раннего либерализма». Пермь, 2012) Настойчивыми организационными усилиями орловских истори ков сложилась хорошая традиция проведения ежегодных «Муром цевских чтений», каждое из которых придает новый импульс даль нейшему творческому осмыслению генезиса, формирования и функционирования российского либерализма в широких хронологи ческих и проблемных границах его бытования. Как показал дли тельный историографический опыт изучения российского либера лизма, он оказался «твердым орешком», который, образно говоря, пытается «раскусить» уже не одно поколение отечественных и за рубежных философов, социологов и историков. За последнее два дцатилетие отечественными исследователями (Д.В. Ароновым, Р.А. Арслановым, М.Г. Вандалковской, Н.Г. Габибулиной, С.И. Глушковой, А. В. Гоголевским, Т.Н. Жуковской, В.К. Кантором, А.А. Кара-Мурзой, Р.А. Киреевой, В.А. Китаевым, Н.В. Коршуновой, Д.В. Молчановым, А.И. Нарежным, В.Ф. Пустарнаковым, С.С. Секи ринским, Д.В. Тимофеевым, Т.А. Филипповой и др.) достаточно ос новательно разработаны различные проблемы либерализма (прежде всего философские и исторические), что позволяет утвер ждать о вполне определенном качественном приращении знаний в этой области. К числу работ, вызывающих определенный интерес, принадлежит и книга пермского историка К.И. Шнейдера, в которой содержится ряд оценок по проблемам генезиса и периодизации русского либерализма, заслуживающих обсуждения в научном со обществе специалистов.

Шелохаев Валентин Валентинович – доктор исторических наук, главный науч ный сотрудник, руководитель центра «История России в XIX-начале ХХ в.» Ин ститута российской истории РАН.

Специально не останавливаясь на анализе «костяка» его моно графии, который в принципе не вызывает полемики и в основе сво ей может быть принят научным сообществом, сосредоточу внима ние на некоторых авторских рассуждениях общего характера, кото рые сконцентрированы в «Предисловии», «Введении», в разделах «Историография» и «Генезис русского либерализма», а также «За ключении». Именно в этих разделах книги нашла свое отражение авторская позиция не только по отношению к рассматриваемой им проблеме, но и более широкому кругу вопросов, в том числе и ис ториографическим.

Во-первых, в «Предисловии» и «Введении» К.И. Шнейдер ста вит «объектно-субъектную» проблему своего исследования, «впи сывая» ее в общий контекст меняющейся исторической и, следова тельно, и историографической реальности, обуславливающих, с одной стороны, объективную историческую реальность как некую данность, а с другой – динамику исследовательского интереса научного сообщества к этой данности. С этим тезисом вполне мож но согласиться, ибо историограф сам находится в общественно политическом контексте своего времени и во многом зависит от не го. Достаточно напомнить о т.н. «буме» начала 90-х гг. ХХ в., кото рый, с одной стороны, выразился в публикации огромного пласта новых источников по истории русского либерализма, а с другой – в выходе в свет значительного числа монографий, статей, а также фундаментальных энциклопедий по истории общественной мысли середины ХVIII – начала ХХ в. Однако в логике этого непреложного историографического факта диссонансом звучит утверждение К.И. Шнейдера о том, что на смену либеральной «волне» в нацио нальной историографии 1990-х гг. «пришло "незамечательное де сятилетие" профессиональной апатии к истории либерализма в России, ставшего, в очередной раз, синонимом разрушения и анар хии, наполненное бессмысленной идеологической риторикой.

Увлечение либерализмом обрекло исследователя на экспертные и околонаучные трудности в силу явной политизированности самой проблемы, что затормозило развитие отечественного "либералове дения"» (с. 5). Даже далеко не полный перечень вышедших в этот период работ, приведенный в книге самого К.И. Шнейдера (с. 215 225), самым категорическим образом противоречит цитируемому авторскому утверждению. Скажу больше, по своему теоретико методологическому уровню, кругу введенных в научный оборот ис точников, труды, по определению самого К.И. Шнейдера, «либера ловедов», открывают собой качественно новый этап отечественной историографии российского либерализма. Отсутствие разного рода идеологических барьеров позволило сформировать единое исто риографическое пространство с зарубежными исследователями данной проблемы и начать с ними совместный поиск подлинно научных ответов в изучении одного и того же объекта в разных его ракурсах.

Отсюда вытекает необоснованность второго утверждения К.И. Шнейдера: «Сегодня появились основания предрекать новую смену приоритетов, когда "маятник академических предпочтений" вновь готов качнуться в сторону либеральной тематики» (с. 5). Не сегодня, а фактически уже более 20 лет назад сложились самые благоприятные условия для объективной научной разработки исто рии отечественного либерализма, что принесло уже значительные исследовательские результаты, которые, на мой взгляд, представ ляются бесспорными.

Что же касается третьего авторского положения о том, что «в настоящий период кризиса "больших" идеологий либеральное ми ровосприятие поставлено под сомнение и нуждается в поиске адек ватных ответов на новые цивилизационные вызовы» (с. 5), то, по сути, «либеральное мировоззрение» оказалось под сомнением с момента своего возникновения, однако, это скорее происходит от восприятия проблемы традиционным общественным мнением, чем имеет научную коннотацию. Более верным представляется автор ское положение о том, что «либерализм всегда олицетворял собой интеллектуальный продукт времени, способный предложить содер жательный проект общественного переустройства» (с. 5), хотя при этом нельзя забывать об относительной ценности любых идеоло гий, которые также преходящи, как и все в этом меняющемся мире.

Однако футурологические заклинания не могут быть уделом исто рика, внимание которого обращено к анализу становящихся и со стоявшихся исторических явлений и процессов. Соглашаясь с ав тором в том, что история русского либерализма «трагична», задачу исследователя я как раз вижу в том, чтобы он дал собственное объяснение того, почему русский либерализм оказался, по словам К.И. Шнейдера, не способным «превратиться в системообразующий фактор общественного движения» (с. 6). Во «введении» имеется и четвертое утверждение: «Русский либерализм окончательно сфор мировался в первые годы царствования Александра II в благопри ятный период подготовки Великих реформ» (с. 6). Из этого утвер ждения следует: во-первых, категорическое утверждение о том, что русский либерализм «окончательно сформировался», которое ло гически предполагает наличие длительного предшествующего эта па его генезиса и эволюции, а, во-вторых, признание факта пред шествовавшего этапа требует его объяснения. А если это так, то используемый автором термин «ранний либерализм» требует бо лее основательного теоретико-методологического обоснования и фактографической доказательности. По авторской логике получа ется, что на протяжении предшествующего периода либералы ограничивались «перенесением» западных цивилизационных до стижений на отечественную почву (с. 6), а «ранние либералы»

адаптировали эти достижения (читай. – предшественников? – В.Ш.) и адаптировали применительно к национальной почве. «Ли бералы, – пишет автор, – откликнулись на "мобилизационный при зыв" власти и сделали ставку на соединение либеральной идеи с авторитетом просвещенного самодержавного режима. Этот либе рально-консервативный альянс явился не только точкой отсчета в истории существования национальной версии либерализма, но и гарантом ее "неприкосновенности" и креативности в будущем. Со всем не случайно вторая половина Х1Х столетия в России отмече на значительными успехами в развитии либеральной мысли и ли берального движения» (с. 6).

Едва ли нужно доказывать, что понятие «либерализм» пред ставляет собой самостоятельную систему мировидческих, мировоз зренческих и мироощущенческих ценностных ориентаций, позво ляющих в своей совокупности осознавать смыслы вызовов времени и в соответствии с этим пониманием выражать свое к ним отноше ние. В системе «трех м» осевой точкой отсчета и конечным пунктом движения является человеческая личность с ее неотъемлемыми правами и свободами, все остальные составляющие являются условиями и предпосылками в реализации предзаложенных в ней потенций. С этой точки зрения, либерализм является космополити ческим явлением. Другое дело, что самореализация личности про исходит в определенной национальной среде, которая накладывает на данный процесс свой неизгладимый отпечаток. В этой логике конкретная российская действительность оказалась крайне нега тивной для раскрытия творческих потенций личности. В этом отри цательную роль сыграла система неограниченного самодержавия, выступавшего в качестве основного жернова для «стирания» лич ностных начал, лишения и ограничения гражданских и политиче ских прав и свобод. Разумеется, либералы поддерживали шаги ав торитарной власти, направленные на освобождение личности и расширение ее гражданских и политических прав. Однако эти либе ральные действия все же носили по преимуществу тактический ха рактер, ибо суть конечных целей либералов сводилась к коренному изменению именно условий и предпосылок и, следовательно, к из менению политической системы. Поэтому при всех обстоятельствах «альянс», как бы мы его не определяли, в том числе и как «либе рально-консервативный», не может быть ни «точкой отсчета», ни тем более «гарантом» существования национальной версии либе рализма и более того, пролонгацией ее «неприкосновенности» и креативности в будущее. Либерализм уже сам по себе является ди намично меняющимся явлением, которое довольно оперативно ре агирует на смену исторической ситуации, приспосабливаясь к ней, он являет ту или иную свою грань, сохраняя в неприкосновенности лишь свое инвариантное ядро. Либерализм кануна реформ 60-70-х гг. не стал «точкой отсчета», а продолжением в иной форме своего прежнего бытия. Поэтому, на мой взгляд, было бы правомернее го ворить о дальнейшем этапе эволюции русского либерализма, кото рый стал оперативно реагировать на новые вызовы времени и предлагать обществу свой вариант разрешения этих вызовов.

Высказанное в «Предисловии» автор «углубил» во «Введении».

Однако и здесь целый ряд его суждений нуждается в дополнитель ных аргументах. Во-первых, «ранний русский либерализм до сих пор не является общепризнанной частью историографической тра диции в отечественном «либераловедении» в отличие от западной русистики». Во-вторых, «существует довольно узкий круг ученых, в разное время предложивших свои версии ответов на очень важные вопросы. Однако за редким исключением они или не дотягивают до необходимого уровня, оставаясь общими декларативными заявле ниями, или наполнены излишним количеством сугубо оценочных суждений». «С одной стороны, – пишет автор, – такое положение дел должно вдохновлять современного исследователя возможно стью оставить свой след в отечественном "либераловедении". С другой стороны, вызывает сожаление даже не столько весьма не большое количество оригинальных и фундированных научных мо делей истории раннего русского либерализма, сколько минималь ный экспертный интерес к ней в настоящее время».

Давая ответ на им же сформулированный вопрос: «В чем при чины этой "академической обструкции"?», автор пишет: «Вероятно, ею является личная неуверенность в возможности решения непро стой задачи профессионализации темы раннего русского либера лизма, т.е. стремление скорее включить ее в более широкий исто рический контекст, чем сделать объектом специального изучения»

(с. 8-9).

Едва ли нужно доказывать (и об этом автор монографии пре красно знает), что, если даже исключить обширный пласт дорево люционной историографии данной проблемы, то и на примере со ветского и особенно современного историографического этапов прекрасно видно, какое большое внимание уделялось и продолжа ет уделяться избранной автором в качестве объекта исследования теме. И уже совсем некорректно авторское суждение «не дотягива ют», которое явно напоминает указание Отдела науки при ЦК КПСС, который был единственный «дотягивающей» инстанцией в прямом и переносном смысле этого слова. Думаю, что в наше время в научных дискуссиях подобного рода «наставления» выгля дят архаизмом. Непонятно о каких «академических обструкциях»

идет речь в отношении истории раннего русского либерализма. Что же касается посыла о «личной неуверенности» исследователей, то ее можно объяснить авторским «задором молодости» и проистека ющей из него «самоуверенностью». Видимо, уверовав в то, что только ему по плечу справиться с «либеральным орешком», автор учинил «прокурорский разбор» состояния отечественной историо графии, противопоставив ей, «убогой и недостойной», «канониче ские» тексты западных русистов. Под «тяжелую длань» К.И. Шней дера, например, попал крупный отечественный философ (ныне по койный и безответный) В.Ф. Пустарнаков, вклад которого в «либе раловедение», на мой взгляд, еще до сих пор по-настоящему не оценен, и другие, которые, по словам автора монографии, «с ли нейкой в руках» сопоставляют начальную «национальную либе ральную модель с классическим западноевропейским образцом»

(с. 9), что, якобы, вообще непродуктивно (?), а наиболее плодо творным для понимания раннего русского либерализма могла бы быть «разработка концепции "просвещенного абсолютизма"» при менительно к историческим условиям России первой половины ХIХ столетия. Именно она явилась интеллектуальной средой формиро вания раннего русского либерализма, который, в конце концов, преобразовал креативный потенциал модели «просвещенного аб солютизма» в российский конституционализм второй половины ХIХ в. (с. 9). Да! Такое суждение могло появиться только при одном непременном условии: автор действительно «преодолел» личную неуверенность. Во-первых, о каком «просвещенном абсолютизме»

первой половины ХIХ в. идет речь: александровском или николаев ском? Во-вторых, сама по себе концепция «просвещенного абсолю тизма» является не «национальным», а всецело заимствованным интеллектуальным продуктом, который все же отражал скорее «вкусы» и «потребности» XVIII в., чем более поздних исторических эпох.

Не согласен автор монографии и с попытками «ряда отече ственных экспертов «состарить» ранний русский либерализм на полвека и объявить о его рождении еще на рубеже XVIII и ХIХ в. По его мнению, эта традиция идет от В.В. Леонтовича и «сохраняется в современной российской историографии». Приверженцы этой тра диции, продолжает автор, «явно не учитывают, что в это время в общественной мысли России практически невозможно обнаружить теоретические конструкции, в которых либерализм был бы окрашен в национальные цвета. Иначе говоря, любому эксперту недостаточ но назвать имена явных или потенциальных адептов западных ли беральных ценностей в России, требуется разглядеть фигуры мыс лителей, способных «перевести» их на местный язык» (с. 10). Воз никает вполне правомерный вопрос: для каких целей воспринима лись западноевропейские либеральные ценности их русскими адептами на рубеже XVIII и ХIХ вв.? Для «игры в бисер» или для их последующей адаптации к соответствующей национальной среде восприятия?

По мнению автора монографии, «период адаптации либераль ных идей в национальных условиях является маркером для уста новления времени появления феномена раннего русского либера лизма. Вообще «надвременной» сущности либерализма не суще ствует» (с. 10). В своей основе авторская мысль, безусловно, вер на, но из нее не следует, что сторонники традиции «состарить»

русский либерализм не подозревают о том, что «либерализм всегда исторически детерминирован», но, кроме того, в отличие от автора, они исходят из его последовательной стадиальности: интеллекту альный, экономический, политический, демократический, социаль ный. Уже на интеллектуальной стадии либерализм имеет собствен ный «национальный окрас», ибо восприятие либеральных ценно стей всегда происходило избирательно, соответственно конкрет ным историческим потребностям. Трагедия русского либерализма состояла в том, что историческая среда не благоприятствовала практической реализации либеральных идей. Именно в этом состо ит причина того, что русский либерализм «застрял» на интеллекту альной стадии, так и не став либеральной практикой. Но это, ни в коем мере, не означает, что на интеллектуальной стадии он не раз вивался, преобразуясь с каждым новым витком в более сложный мыслительный конструкт, вбирающий в себя «сигналы» меняющей ся исторической реальности и давая на нее собственные ответы.

В этой логике концепция «просвещенного абсолютизма» по опре делению не могла быть «интеллектуальной средой формирования раннего русского либерализма», ибо либерализм, о котором идет речь в монографии К.И. Шнейдера, «подпитывался» уже иными за падноевропейскими идеями и парламентским опытом первой поло вины ХIХ в. Обращение к этому опыту было важно для русских ли бералов и в плане видения будущих перспектив национального развития, и для выявления «опасных зон», с которыми может столкнуться Россия, включая рецидивы анархизма и извращенных форм социализма. Воспринимая западноевропейские ценности на интеллектуальном уровне, русские либералы, отстраненные от возможности влиять на исторический выбор самодержавия, ничего не имеющего общего с «просвещенным абсолютизмом», на том же интеллектуальном уровне создавали мыслительные конструкты общественного преобразования России, которые, с одной стороны, не воспринимались авторитарным политическим режимом, а с дру гой – традиционно отторгались общественной средой, уже давно размежеванной на противостоящие друг другу идейно политические и социальные сегменты. Не имея соответствующей среды восприятия, носители либеральных идей вынуждены были ориентироваться на верховную власть, в единоличных руках кото рой были сосредоточены все властные рычаги управления. Едва ли нужно доказывать, что это была хрупкая, если вообще не иллюзор ная, надежда реализовать либеральный интеллектуальный кон структ. Абсолютная власть всегда и везде вершила то, что было выгодно ей и той социальной среде, на которую она опиралась. Ис торический опыт убедительно показал, что ставка на верховную власть рано или поздно оказывалась проигрышной, ибо это ни в ко ей мере не соответствовало ни самой природе, ни самой миссии либерализма, социальной средой восприятия которого могло быть динамично развивающееся общество, в недрах которого возникают «токи» преобразовательных инициатив, которые затем в той или иной мере подхватываются или подавляются властью. Поэтому, на мой взгляд, более рациональной представляется мысль автора, что «первоначальная отечественная либеральная версия не только не могла быть зеркальным отражением какой-либо идеальной запад ной модели, но и неизбежно пропитывалась "национальным коло ритом"» (с. 10). Это действительно так, ибо импульсы к восприятию западноевропейских идей исходили из потребностей национальной общественной среды, к которой и принадлежали «герои» моногра фии К.И. Шнейдера. Еще раз повторюсь, что дело не в концепции «просвещенного абсолютизма», а в тактическом либеральном ходе, используемом либералами для достижения собственных целей.

К сожалению, из многих очевидных и верных суждений автора, перемежающихся с дискуссионными утверждениями, не «прорисо вывается» теоретико-методологический «каркас» доказательств его гипотезы о периодизации раннего русского либерализма, который, по его утверждению, «предположительно» сформировался «во вто рой половине 1850-первой половине 1860- гг. и приобрел все при знаки законченной теоретической программы» (с. 11). В этой связи не убедительны ссылки автора на «пространство западной акаде мической русистики», в которой ранний русский либерализм уже давно «обжит» и на «фрагментарность» его изученности в «совре менной российской и англо-саксонской историографии» (с. 11). Ду маю, что не в этом заключается «концептулизация» заявленной К.И. Шнейдером темы монографии. Если автор уверен в том, что возникновение «раннего русского либерализма» относится именно к этому периоду, то ему следовало бы это более основательно обосновать в теоретико-методологическом плане. Отсылки в этом случае на статью И. Шапиро «Введение в типологию либерализма», опубликованную в журнале «Полис» в 1994 г., явно не помогают, ибо ее автор предлагает «описывать» либерализм не как единую доктрину или мировоззрение, а как совокупность родственных идеологий, своеобразное идеологическое семейство. Отказ от рас смотрения либерализма вообще, русского в частности, как целост ного мировидения, мировоззрения и мироощущения, сводя его «к совокупности идеологий», по сути, означает «снятие» проблемы как таковой. Действительно, либерализм «национально многолик», скажу больше, «внутри национально многообразен», но это не в ко ей мере не исключает единства его «инвариантного ядра», которое позволяет отличить либерализм от других «измов» вне зависимо сти от той или иной национальной специфики. В этой логике пред ставляется спорным утверждение К.И. Шнейдера, что «канониче ский образ инвариантной основы либерализма в действительности распадается на разнообразные версии, наполненные национальной спецификой» (с. 12-13). Суть проблемы как раз состоит в том, что «инвариантное ядро» или «инвариантная основа» является вели чиной константной, однако, вырастающие на этой основе «побеги»

национальных вариаций либерализмов могут быть иные. Причем эти различия, на мой взгляд, можно скорее объяснить различной стадиальностью развития стран, чем какими-то непреодолимыми национальными особенностями. Автор монографии предлагает признать идею либерального метанарратива красивой, но мифоло гической гипотезой, предлагая «говорить о "либерализмах"» (с. 13) во множественном числе. В этой авторской исходной логике полу чается, что «ранний русский либерализм в силу своих многочис ленных особенностей просто не может быть объяснен и интерпре тирован в рамках классического либерального дискурса» (с. 13-14).

Характерно, что его предложения идут еще дальше: «Этатизм, эли тизм и абсолютное неприятие демократии и конституционализма в первоначальной отечественной либеральной концепции выводят ее за скобки "общего либерального знаменателя". Не следует забы вать и об отсутствии конвенциональных соглашений между пред ставителями академической науки по многим содержательным во просам и границам самого понятия "классический либерализм"»

(с. 14). Именно так рождаются версии о России как родине очеред ного, на этот раз, «либерального слона». Если не полениться изу чить историю ранних стадий западноевропейского либерализма, то там мы обнаружим схожую картину генезиса, формирования и эво люции либерализма, какие ему пришлось проходить и в России. В этом смысле едва ли нужно «педалировать» на «разнообразии и неповторимости теоретического наследия» раннего русского либе рализма: во-первых, этого никто из отечественных исследователей никогда не отрицал, и надеюсь, отрицать не будет, ибо это значит игнорировать историческую реальность, но и выстраивать «непро ницаемую стену» между разновидностями «национальных либера лизмов» нет никакого смысла, ибо это ведет к размыванию «инва риантного ядра» либерализма как целого и цельного миропонима ния, мировоззрения и мироощущения. Воспользовавшись терми ном, употребляемым автором монографии, скажу, что только нали чие «инвариантного ядра», а не преходящих политических, эконо мических, социальных конструкций, которые являются исторически преходящими и трансформирующимися в зависимости от ситуации и соотношения сил, является маркером, определяющим «лицо»

либерализма. Именно это матричное начало позволяет сопостав лять, а не подменять его национальными версиями либерализмов.

Я думаю, что автор прекрасно это понимает, ибо анализ его после дующего текста свидетельствует, что он следует общепринятым исследовательским канонам, закрепившимся в отечественной и за рубежной историографии.

Историографический раздел монографии К.И. Шнейдера также заслуживает исследовательского внимания. Выскажу одно предва рительное замечание: не понятно, по каким причинам автор отка зался от анализа дореволюционной историографии проблемы, хотя у меня нет ни малейшего сомнения в том, что он прекрасно осве домлен о наработках дореволюционных, а затем эмигрантских рус ских философов, социологов, экономистов и историков, глубоко и всесторонне исследовавших историю общественной мысли и об щественного движения во всех их проявлениях. Ограничившись анализом советской историографии, автор выявил в ней массу «пробелов» (и это действительно так, ибо ясно с каких парадиг мальных позиций она изучала историю русского либерализма).

Тем не менее, в советский период было создано не мало значимых исследований, позволивших, во-первых, определить круг персон, составивших «костяк» «либерального семейства» в данный период (К.Д. Кавелин, Б.Н. Чичерин, В.П. Боткин, А.В. Дружинин, П.В. Ан ненков);

во-вторых, раскрыть содержание-канву формирования и эволюции взглядов данных либералов. «В итоге, – делает вывод автор, – ранний русский либерализм превратился в факт советской исторической науки» (с. 20). «В целом в советской историографии не подвергалось сомнению не только существование русского ли берализма в середине 1850-х гг., но и наличие либеральной кон цепции, в которой присутствовала утопическая идея "соединения самодержавия со свободой"» (с. 21-22). Однако в исследованиях советских историков русский либерализм «воспринимался критиче ски и зачастую обозначался такими малосодержательными «лейб лами», как «дворянский», «помещичий», «буржуазный», «западни ческий». И тем не менее, в «своих лучших проявлениях» советский период историографии «способствовал формированию представ лений о раннем либерализме как самостоятельном интеллектуаль ном феномене в русской общественной мысли, который характери зовался неоднородностью и немалым количеством концептуальных особенностей» (с. 22). Трудно не согласиться с этими позитивными оценками отечественной историографии данного периода.

Современный этап отечественной историографии, начавшийся с 90-х гг. ХХ в., когда отечественные исследователи впервые полу чили возможность свободно мыслить и высказывать свою позицию, К.И. Шнейдер подвергает более строгому критическому анализу, с одной стороны, это, безусловно, правильно, ибо в этот период плюрализм мнений и суждений о либерализме, как отечественном, так и западноевропейском, стал очевидным фактом, с другой – ав торские инвективы должны быть соразмерны «вине», тех, к кому они обращены. Выше я уже упоминал об отечественном философе В.Ф. Пустарнакове, оценки и суждения которого о русском либера лизме спровоцировали, в научном смысле слова, дискуссию по ши рокому кругу проблем русского либерализма, нашедшую отражение в фундаментальном сборнике статей «Либерализм в России»

(М., 1996), а также ряде международных научных конференций. Не могу не вспомнить циклы статей в журналах «Вопросы филосо фии», «Вопросы истории», «Отечественная история», в которых русский либерализм рассматривался в самых различных ракурсах.

Автор монографии также критически воспринял и некоторые мои оценки и суждения о русском либерализме, не удовлетворили его мои дефиниции «старый» и «новый» либерализм, «туманными»

он нашел и мои рассуждения о периодизации либерализма.

«Пользоваться определениями «старый» и «новый», – пишет К.И. Шнейдер, – не представляется плодотворным, так как в ситуа ции многообразных исследовательских версий происхождения оте чественного либерализма остается загадкой, что собственно пони мать под вывеской «старый либерализм». В этой связи хотелось бы предложить "проверенный" временем и западным академическим сообществом термин "ранний либерализм"» (с. 28-29).

Парадокс состоит в том, что, используемые мной дефиниции «старый» и «новый» либерализм, образно, говоря, «стары как мир», ибо они введены в научный оборот еще в начале ХХ в. самими ли бералами и широко использовались в отечественной и зарубежной историографии. С момента своего появления на Божий свет эти дефиниций несли в себе смысловую нагрузку, отражая качествен ные различия исторических ситуаций и предлагаемых разными по колениями либералов иных ответов на вызовы времени, но при этом не ставилась под сомнение генетическая связь между этими поколениями, т.е. наличие матричной основы «инвариантного яд ра» либерализма. Речь шла о том, что либералы, в зависимости от разных исторических периодов, пытались достичь тех же базовых целей, предлагая для этого различные пути и средства. И причем тут «западное академическое сообщество», «скорая помощь» кото рого потребовалась К.И. Шнейдеру для «обоснования» термина «ранний либерализм»? Если бы автор монографии «не пропустил»

отечественную дореволюционную историографию русского либе рализма, внимательно вчитался в текст цитируемых моих статей, то он бы увидел и понял, что речь в них идет о качественно иных со стояниях либерализма (в широком смысле слова) в системе разных исторических эпох, а не стадий внутри одной и той же эпохи.

И совсем уже не в академическом тоне сформулированы «се рьезные возражения» автора относительно моей «туманной» пери одизации «первого периода развития отечественного либерализ ма» (с. 29). Суть «не оконченного» в историографии «спора» идет о «точке отсчета» генезиса русского либерализма. К.И. Шнейдер предлагает точку отсчета взять с кануна реформы 1860-х гг., т.е. с момента «возникновения первого национально адаптированного варианта русского либерализма» (с. 29). Если это так, то логически следует признать две вещи: либо до этого момента русского либе рализма вообще не было в помине, либо он все же был, но нацио нально «неадаптированным». Характерно, что автор монографии прекрасно понимает, что от этого вопроса ему не уйти и считает необходимым выработать «систему координат», «обоснованные подходы к таким важнейшим проблемам, как генезис русской либе ральной традиции, ее периодизация и типологизация» (с. 30). По его мнению, «предлагаемые варианты зачастую грешат излишней приверженностью либо традиционным схемам, либо тотальной «вестернизации» русской либеральной истории. Не исключено, что продвижение термина «ранний русский либерализм» способство вало бы снятию архаичной дихотомии «дворянский» - «буржуаз ный», «старый» - «новый» и переходу к использованию универ сальных историографических понятий» (с. 30). Так и хочется к ска занному автором добавить: и к снятию дихотомии «ранний» «поздний».

Едва ли нужно доказывать, что сами по себе любые «добавки»

к исходному понятию «либерализм» действительно условны и весьма растяжимы, всегда вызывали и будут вызывать дискуссии, ибо являются своего рода инструментарием, сопровождающим описание состояний базового понятия – «либерализм», как стано вящегося и развивающегося миропонимания, мировоззрения и ми роощущения. Суть проблемы состоит в том, что требует теоретиче ского и методологического осмысления интеллектуальная стадия генезиса, формирования и эволюции русского либерализма, что не позволит совершать «перескоков» к другим состояниям и стадиям проявления либерализма, которые в большей степени «увязаны» с решением конкретных вызовов времени. Причем хочу особо под черкнуть, что интеллектуальная стадия бытования мировых миро воззренческих систем пролонгирована во времени и пространстве, в отличие от ситуационных и национальных конструктов, предна значенных для разрешения конкретных проблем. Как мне пред ставляется, в этом примерно направлении идут и размышления са мого К.И. Шнейдера, который говорит о трудностях «примирить» и свести воедино «либерализм как некую идеальную мыслительную конструкцию и либерализм как мировоззрение» (с. 30). Это дей ствительно так, если не различать качественных стадиальных со стояний русского либерализма, его «инвариантного ядра» и разно образного инструментария разрешения вызовов времени, которые предлагались разными поколениями русских либералов в разные исторические периоды.

Если внимательно анализировать историографию проблемы, созданную многими поколениями отечественных и зарубежными исследователями, то прекрасно видно, «твердость либерального орешка» осознавалась теми и другими (кстати, это имело место и при изучении и других мировых «измов»), и я, право, не усматриваю большей «твердости зубов» у западных историков, которые, по мнению К.И. Шнейдера, «продвинулись дальше в своих исследова ниях», чем они были и, надеюсь, есть у отечественных историков.

Анализ зарубежной историографии, который содержится в моно графии, убедительно показывает, что в западном научном сообще стве также идет дискуссия по широкому кругу вопросов, связанных с генезисом, формированием и эволюцией русского либерализма.

Думаю, что это вполне нормальный историографический процесс, когда разные поколения (и даже внутри одного) будут по разному «прочитывать» историю мирового и русского либерализма, исходя из самой логики развития исторической науки и запросов времени.

Современная ситуация стала более благоприятна для совместного творческого осмысления проблем русского либерализма, но и это позитивное условие не может автоматически «снять» все дискусси онные «разночтения», которые, в свою очередь, будут играть сти мулирующую роль. Поэтому трудно согласиться с итоговым выво дом «историографического раздела» К.И. Шнейдера: «В российской историографии дискуссия ведется без учета достижений западной русистики, за исключением некоторых трудов Валицкого. В свою очередь американские и британские коллеги не проявили должного интереса к полемике, развернувшейся на страницах целого ряда российских научных изданий в 1990-х – начале 2000-х гг.» (с. 40).

Что касается первой части фразы, то могу сказать, что не только А. Валицкий, но многие другие отечественные историки знакомы с трудами своих западных коллег. Что же касается второй части фра зы, то тут автор, безусловно, прав, ибо после развала СССР и всей социалистической системы в западном научном сообществе явно «поугас» интерес к истории России в целом, что выразилось в со кращении научных центров по русистике, масштабов их финанси рования и уменьшении вообще числа «русистов». Все это свиде тельствует о том, что «русистика» была также идеологически и по литически ангажирована, как и отечественные исследователи. Тем не менее, снятие разного рода идеологических и политических ба рьеров вселяет определенные надежды на возможность реализа ции совместных научных проектов по истории российского либера лизма в целом.

В разделе «Генезис русского либерализма» автор вынужден признать, правда, с рядом оговорок, что до раннего русского либе рализма существовали и предшествующие этапы «восприятия ин теллектуального опыта европейского Просвещения», которые, од нако, «не могли чудесным образом привести к появлению нацио нально адаптированной либеральной доктрины» (с. 41-42). Так, по версии К.И. Шнейдера, при Екатерине II начала формироваться «среда обитания будущего русского либерализма», а при Алексан дре I «постепенно либеральные идеи из модного увлечения транс формировались в практическое средство реформаторской полити ки. Однако даже в самых просвещенных кругах русского дворянства Александровской эпохи либеральные новации оставались исключи тельно чужеродным и неадаптированным к российским условиям инструментом воздействия на статус–кво отечественной историче ской традиции» (с. 42). Развивая эту идею, автор пишет: «Другими словами попытки либерализировать существующий режим приво дили либо к появлению фантастических прожектов прямого заим ствования западного опыта модернизации (программы декабри стов), либо к стремлению механистически совместить либеральные ценности и тотальный государственный патернализм (сторонники реформ в придворном окружении). Даже хорошо известные проек ты М.М. Сперанского не содержали в себе телеологии укоренения классических либеральных идеалов на российской почве» (с. 42).

Общий вывод автора сводится к следующему утверждению: «В ко нечном счете, в этот период никому так и не удалось предложить концептуальную программу национального транзита из царства традиционной архаики в пространство либеральной аксиологии. На смену екатерининской интеллектуальной и сословной либерализа ции пришла государственная практика проведения «случайных»

квазилиберальных мероприятий. Продолжалось теоретическое и практическое освоение модели «просвещенного самодержавия» в России в условиях быстро меняющейся внутриполитической ситуа ции. Поэтому говорить о русском либерализме в эпоху царствова ния Александра I преждевременно» (с. 42).

Из цитируемого отрывка предельно четко просматривается ав торская мысль, суть которой можно выразить в следующей макси ме: никакого русского либерализма в середине XVIII – первой чет верти XIX в. не существовало, а, следовательно, все предшествен ники автора занимались, образно говоря, «поиском кошки в темной комнате». Современные отечественные исследователи русского либерализма типа Н.В. Коршуновой, Д.В. Тимофеева, недавно за щитившие докторские диссертации, придут от этих суждений «в восторг» и, отказавшись от своих заблуждений, сдадут свои дипло мы в ВАК.

При освещении дальнейшего «драматического пути» к «ранне му либерализму» автор монографии кратко остановился на никола евском периоде, когда был ускорен «поиск национальной идентич ности». И тут вдруг обнаруживается, что неизвестно откуда взяв шаяся «история отечественного либерализма обогатилась идеями П.Я. Чаадаева и умеренных западников, которые отдали «просве щенный абсолютизм» на откуп правительственной бюрократии и окунулись в многообразие классической либеральной мысли».

«Кладовые европейского либерализма» стали ориентиром в раз мышлении западников и местом поиска дополнительных аргумен тов в знаменитой дискуссии со славянофилами» (с. 43). Естествен но, возникает вопрос: «Был ли мальчик» в екатерининскую и алек сандровскую эпохи, или его не было? Из авторского текста, цитиру емого мной в полном объеме, с откровенной определенностью сле довало, что «мальчика» не было. И вдруг: «история отечественного либерализма обогатилась….». Как она могла обогатиться, если ее вообще не было? Это загадка. И далее не менее удивительная ме таморфоза и с формированием «либерального направления в рус ской общественной мысли», и с ролью в этом процессе западников, часть из которых заложила «основы и радикальной, и либеральной традиции» (Герцен, Белинский, Грановский, Кавелин), а другая часть – «основы утопического конструкта либерального типа», так как восприятие достижений европейского либерализма не сопро вождалось адаптацией к национальным условиям» (с. 43). Общий вывод автора относительно характеристики николаевской эпохи сводится к следующему: это было время «обновления и концептуа лизации русской либеральной мысли. Вторая половина 1850-х гг.

может считаться наиболее плодотворным этапом в развитии ранне го русского либерализма» (с. 44). И в данном случае вопрос «был ли мальчик» не снимается, ибо если его не было, то нечего было и развивать и концептуализировать.

К таким курьезам приводит снятие автором предшествовавшего длительного периода самостоятельного интеллектуального этапа генезиса и формирования русского либерализма, уходящего свои ми корнями в середину XVIII в. И нечего бояться рецепции запад ноевропейских идей, которые, как и любые другие идеи, имеют космополитический характер и представляют собой «резервуар», из которого национально ориентируемые акторы вбирают то, что со ответствует конкретно историческим условиям их стран и народов.

Таким «резервуаром» и являлось западноевропейское Просвеще ние, из комплекса идей которого впоследствии сформировались основные направления общественной мысли России – консерва тизм, либерализм и радикализм. Дифференциация общественной мысли началась со второй половины XVIII в. Вполне также понятно, что на ранних этапах имели место разного рода «синтезы» – «кон сервативно-либеральный», «либерально-консервативный», «либе рально-радикальный», и подобного рода явления вполне вписыва ются в общую логику истории мировой общественной мысли. Не было, разумеется, исключением формирование русской либераль ной мысли, которая по мере эволюции впитывала как западноевро пейский опыт, так и национальный опыт развития консервативной и радикальной мысли.

Суть дискуссии по данному кругу вопросов сводится, повто рюсь, к тому, что «снятие» стадий развития либерализма ставит ис следователей в тупик там, где казалось бы, он уже преодолен исто риографическими усилиями многих поколений отечественных и за рубежных историков. Рассматриваемый в монографии период рус ского либерализма является его следующей стадией развития, а не начальной точкой отчета его бытования на национальной почве. В условиях предреформенного периода часть либералов (причем да леко не все они названы в монографии К.И. Шнейдера) включились в процесс «переплавки» идей в определенные программные требо вания, которые в своей совокупности и были направлены на поиски пути выхода из кризиса, что актуализировало к ним общественный интерес. Появление «нового игрока» на идейно-политической сцене активизировало конкурентную борьбу в общественно-политическом пространстве, а это, в свою очередь, заставляло ее участников чет че формулировать свои позиции. И дело, разумеется, не только и не столько в самоидентификации «формировавшегося раннего рус ского либерализма», а в признании его наличия в системе обще ственно-политических противоборствующих сил, в той борьбе, ко торая развернулась в этот период об объеме, содержании и направленности готовящихся под контролем бюрократии и верхов ной власти объективно назревших преобразований.

Вполне можно согласиться с авторским тезисом о неоднород ности либерализма данного периода, «Ранний русский либерализм уже в период своего становления, – пишет К.И. Шнейдер, – отли чался известной вариативностью, т.е. наличием различных тече ний» («охранительное» и «народническое») (с. 48). Попутно отмечу, что те же процессы имели место в консерватизме и радикализме – это логика развития общественной мысли и общественного движе ния в их диалектическом сочетании как целого. Однако общий вы вод автора, что на основе «охранительной» версии (чичеринской) в середине 1860-х г. окончательно сложился «ранний русский либе рализм», который приобрел «все необходимые характеристики полноценной национальной программы», представляется дискус сионным. Дело в том, что, как говорилось выше, дифференциация шла не только между направлениями общественной мысли, но и внутри каждого из этих направлений, которая не завершилась, ни в этот, ни в последующие периоды исторического развития. На всем протяжении истории русского либерализма внутри него существо вали, взаимодействуя и противостоя друг другу, различные направ ления и течения, которые, однако, при наличии «инвариантного яд ра», не приводили его к распаду и в целом помогали удерживаться «на плаву» в течение продолжительного исторического времени, когда в зависимости от той или иной исторической ситуации и соот ношения политических сил на арене борьбы, на первый план выхо дило то или иное из этих направлений и течений, обеспечивая тем самым «устойчивость» целостной системы либеральных мировид ческих и мировоззренческих представлений. С другой стороны, ли берализм как ценностная система может на определенное время «замереть», как продемонстрировал он в России, когда после 70 лет «вытаптывания» и «выкорчевывания» самого понятия и духа русского либерализма, он «ожил» в новых политических условиях и проявил тенденцию к своему возрождению.

В заключение этого раздела монографии, К.И. Шнейдер делает вывод: «Именно во второй половине 1850-х–середине 1860-х гг.

формируется ранний русский либерализм как самостоятельный ин теллектуальный феномен со своей национально адаптированной программой… Вероятно, что признание ранней стадии в развитии отечественного либерализма поможет соотнести дефиницию (ли берализм) и содержательный контекст (совокупность идей, сфор мулированных либеральными мыслителями в середине ХIХ столе тия), а также преодолеть дискретность в изучении истории русского либерализма. Гипотетически в раннем русском либерализме кон цептуально определились границы либерально-консервативного консенсуса, потенциал которого был практически использован в пе риод подготовки и проведения Великих реформ 1860-х – 1870-х гг.»


(с. 50). Из этого вывода можно сделать ряд предположений. Во первых, до этого момента либерализм в России все же был, но в качестве западноевропейского имплантата, а со второй половины 1850-х г. стал приобретать «национальный окрас», став самостоя тельным интеллектуальным феноменом. Достаточно ознакомиться с последующими главами монографии, из которых мы увидим из каких «источников» «подпитывались» ранние русские либералы.

Во-вторых, по логике вещей следует, что «национально адаптиро ванная программа» ранних русских либералов должна была высту пить некоей матричной основой для последующих поколений рус ских либералов. Спрашивается: зачем понадобилось либералам начала ХХ в. разрабатывать принципиально новую программу, при чем обращение к «первоисточнику», т.е. программе ранних либера лов было минимальным и практически не заметным. В-третьих, ви димо следует признать, что «самостоятельный интеллектуальный феномен» был ситуационным, рассчитанным на возможность «кон сервативно-либерального синтеза» с авторитарным режимом, ко торый так и не состоялся. Не получилось консенсуса у либералов с властью и в последующий период. Да его и не могло быть по опре делению, ибо практически «синтезировать» два различных по сво ей сущности миропонимания, мировоззрения и мироощущения не возможно.

К сожалению, в предельно лаконичном заключении к моногра фии автору не удалось свести воедино собственные «предвари тельные предпосылки», сформулированные во «Введении», «Пре дисловии», историографическом разделе, с текстом основного «ко стяка» монографии, который представляется интересным и содер жательным. Более того, в заключении содержится немало дискус сионных авторских утверждений. Первое из них звучит так: «Ранний русский либерализм стал своеобразной теоретической вершиной концепции «просвещенного абсолютизма», оказавшейся удачной формой для существования и развития либеральных ценностей в условиях самодержавной России. Именно этим обстоятельством объясняется наличие мощного консервативного заряда, который присутствовал в раннем русском либерализме. Не исключено, что как раз консервативная составляющая в значительной степени спо собствовала впоследствии формированию отечественного консти туционализма в непростых политических условиях России второй половины ХIХ в. и укреплению еще очень хрупкой либеральной традиции» (с. 205). Если все это так, то совершенно прав критикуе мый автором философ В.Ф. Пустарнаков, называвший либералов дореформенного периода «паролибералами», а также те, кто не считает Б.Н. Чичерина либералом. В реальности же, как показали В.А. Китаев, А.И. Нарежный, С.С. Секиринский, либерализм данно го периода был следующим этапом, а не «точкой отсчета», связу ющим звеном между предыдущим и последующими этапами исто рии русского либерализма, в рамках которого ставились и реша лись проблемы, обусловленные вызовами времени. Второй автор ский вывод сводится к следующему: «Ранний русский либерализм концептуально вырос из умеренного западничества 1840-х гг., где либеральные и демократические идеи сосуществовали с монархи ческими и державными интенциями» (с. 205-206). Если это так, то, причем тут «вершина концепции "просвещенного абсолютизма"», из которой, по логике вещей, должно было вырастать западничество?

Третий авторский вывод представляется заслуживающим полной поддержки: «Развитие либерального сегмента поля производств идей в России в середине ХIХ в. определялось способностью к тео ретической репрезентации либеральной идеи в модели перспек тивного движения российского социума в неблагоприятных для этой цели политических условиях» (с. 207). Это положение вполне может быть применимо и к другим периодам эволюции русского ли берализма. Вполне можно согласиться и с четвертым авторским выводом: «По своим базовым характеристикам ранний русский ли берализм может быть вписан в континентально-европейскую либе ральную традицию» (с. 208). Однако следующее утверждение авто ра – «Одновременно ранний русский либерализм, – пишет он, – претендует на статус уникального интеллектуального феномена в большом «либеральном семействе». В нем причудливо перепле лись идеи европейского Просвещения и этатизм отечественной ис торической традиции, элитизм и правовой центризм, прогрессизм и неприятие демократии с конституционализмом, экономическая сво бода и апология общины, эстетический снобизм и толерантное от ношение к другому мнению» (с. 209) – вызывает ряд вопросов. Во первых, определение раннего русского либерализма в качестве «уникального интеллектуального феномена» вполне можно распро странить и на консерватизм, и на радикализм, которые, если следо вать авторской логике, могут быть причислены к «уникальным ин теллектуальным феноменам». Было бы целесообразнее вести речь не об «уникальности», а об определенной национальной специфи ке, вытекающей из конкретно исторических задач, обусловленных вызовами данного времени. Во-вторых, все научное сообщество – и отечественные исследователи, и зарубежные русисты – традици онно характеризует русский либерализм (вне зависимости от эта пов его эволюции) в качестве сложносоставного явления как обще ственной мысли, так и общественного движения, в котором (как, впрочем, и в консерватизме, и в радикализме) также «причудливо»

многое, что «переплеталось». В-третьих, представляется право мерным сравнивать русский либерализм не только с западноевро пейским либерализмом (кстати, к этому приему в основном тексте монографии часто и успешно прибегает и сам автор), но и с други ми направлениями отечественной общественной мысли (эта сторо на в книге тоже присутствует). Сравнительный анализ как раз и позволяет обнаружить национальные черты русского либерализма.

В-четвертых, было бы интересно узнать, что думает автор о том, почему же «уникальный интеллектуальный феномен» – ранний русский либерализм так и не был поддержан «просвещенным абсо лютизмом», а, точнее, авторитарным режимом, и не перешел из ин теллектуальной сферы в реальную политику, почему «националь ная почва» оказалась не благоприятной для его прорастания и по следующего укоренения, почему либеральный «интеллектуальный продукт» не был воспринят общественным сознанием? Ссылки ав тора на российскую архаику и традиционализм массового сознания, разумеется, должны учитываться, но было немало и других причин, о которых автор предпочел умолчать. Надеюсь, что следующие «Муромцевские чтения» будут посвящены поискам ответов на эти и другие вопросы сложной и противоречивой истории русского либе рализма как целого.

А.Н. Медушевский КОНСТИТУЦИЯ РОССИИ: В КАКОЙ МЕРЕ ЛИБЕРАЛЬНЫЕ ПРИНЦИПЫ ПОЛУЧИЛИ РЕАЛИЗАЦИЮ?

Изучение традиций российского либерализма и конституциона лизма имеет не только научное, но и важное практическое значе ние, позволяя разрабатывать современную стратегию демократи ческих реформ 2. Обращение к идеологии классического конститу ционализма в постсоветский период – есть признание ее научной состоятельности3 и востребованности для текущей модернизации государственного строя 4. Важнейшей заслугой Конституции 1993 г.

стало восстановление исторической преемственности либеральных правовых традиций, начавших формироваться в России рубежа ХIX-XX вв., получивших практическое осуществление в ходе Фев ральской революции5 и Учредительного собрания6, но надолго утраченных в результате установления советской однопартийной диктатуры 7. Однако до сих пор серьезное научное освещение этой проблемы сталкивается с жестким сопротивлением консервативно го традиционалистского сознания, доминирующего, по-видимому, в академической историографии8.

Конституция 1993 г., принятая на пике демократических ожида ний, включала либеральные принципы правового развития, созда вая основу их реализации. За истекший период стали ясны трудно сти этого процесса, который не во всем дал ожидаемый результат.

Это делает актуальным вопрос, в какой мере конституционные Медушевский Андрей Николаевич – доктор философских наук, ординарный про фессор кафедры теории политики и политического анализа Национального Ис следовательского Университета высшая Школа Экономики (НИУ-ВШЭ).

Общественная мысль России: истоки, эволюция, основные направления. Материа лы международной научной конференции. М., 2011.

См. подборки статей: «15 лет Российской Конституции» // Отечественная история. 2008.

№ 6;

«История российского конституционализма» // Российская история. 2010. № 1.

Гражданское общество и правовое государство как факторы модернизации россий ской правовой системы. СПб., 2009. Вып. 1-2.

К 90-летию Февральской революции // Отечественная история. 2007. № 6.

К 90-летию первой российской Конституанты // Отечественная история. 2008. № 2.

Круглый стол: «Октябрьская революция и разгон Учредительного собрания» // Оте чественная история. 2008. № 6.

Медушевский А.Н. Мои бои за историю: как я был главным редактором журнала «Российская история» // Вестник Европы. 2012. Т. 33. С. 147-159.

принципы 1993 г. получили реализацию на практике? Ответ на него дают результаты исследовательского проекта Института права и публичной политики – «Двадцать лет демократического пути:

укрепление конституционного порядка в современной России». Они отражены в коллективной монографии – «Основы конституцион ного строя России: двадцать лет развития»1, данных социологи ческого обследования экспертного сообщества по вопросам реали зации Конституции 2, а также материалах проведенного ИППП мони торинга важнейших конституционных принципов за новейший пери од времени3. Методом анализа стала когнитивная теория права, раскрывающая соотношение первоначальных установок, мотивов принятия решений, системной и семантической логики формулиро вания понятий и норм, вообще логики юридического конструирова ния политико-правовой реальности. В основу проекта был положен анализ важнейших либеральных конституционных принципов:


справедливость и равенство;

плюрализм;

светское государство;

правовое государство;

демократия;

разделение властей;

социаль ное государство и рыночная экономика;

федерализм;

местное са моуправление;

судебная власть. Был прослежен характер реализа ции ключевых принципов по основным зонам конституционных практик – в законодательстве, судебной власти, в деятельности ор ганов государственной власти, а также – неформальных практиках, что позволило выявить зоны конституционных отклонений и перей ти к их специальному изучению и мониторингу изменения.

В новой Конституции России формальное закрепление право вых принципов отражало принятие либеральной парадигмы обще ственно-политического устройства – принцип плюрализма выступал в качестве альтернативы советской концепции приоритета одной идеологии в государстве. В правовом государстве соблюдение это Основы конституционного строя России: двадцать лет развития / Под ред. А.Н. Ме душевского. М., ИППП. 2013.

В рамках этой части проекта была подготовлена социологическая Анкета, направ ленная респондентам (экспертам в области конституционного права), результаты ответов которых на вопросы оказались информативны для решения проблемы кон ституционных отклонений в реализации основных принципов по четырем зонам кон ституционной практики – законодательству, судебным решениям, деятельности ор ганов власти и неформальным практикам.

Мониторинг конституционных процессов в России: аналитический бюллетень. М., ИППП, 2011-2012. № 1-4.

го принципа гарантируется в рамках запрета установления какой либо одной идеологии в качестве государственной или обязатель ной, причем это запрещение относится к государственным органам, правящим политическим партиям и высшим должностным лицам.

Важным элементом системы идеологического и культурного много образия является принцип светского государства, предполагаю щий отказ от установления какой-либо религии в качестве государ ственной или обязательной, а также свободы совести и вероиспо ведания. Из этих положений вытекает идея защиты государством на равных основаниях как религиозных, так и светских убеждений, нейтрализм государства и невмешательство в дела всех конфессий при условии соблюдения ими конституционных норм, а также опре деленные позитивные обязательства государства в отношении обеспечения свободы выражения религиозных чувств. Принцип правового государства – выражал представление о приоритете прав личности по отношению к правам государства в таких сферах как верховенство права, приоритет защиты прав и свобод человека и гражданина, уважение личности, право на судебную защиту, су дебная система как гарант справедливости и правосудия, юридиче ская возможность обжалования в суд решений и действий органов государственной власти, органов местного самоуправления, обще ственных объединений и должностных лиц, право на возмещение государством вреда, причиненного незаконными действиями (или бездействием) органов государственной власти или их должност ных лиц и др. В трактовке принципа демократии акцент делался на такие его составляющие элементы как – народный суверенитет (народовластие), многопартийность и политическая конкуренция.

Это были именно те принципы, которые отстаивали в начале ХХ в.

С.А. Муромцев, В.М. Гессен, Ф.Ф. Кокошкин и другие представители русского либерализма – теоретики и деятели конституционно демократической партии1.

Другой стороной проблемы переходного общества стала новая трактовка принципа справедливости – отказ от ее уравнительной и коллективистской интерпретации, поиск адекватной формулы конку Российские либералы. М., 2001;

Конституционные проекты в России XVIII-начала XX в. М., 2010;

Время выбрало нас: путь интеллектуала в политику. Четвертые «Му ромцевские чтения». Орел, 2012.

рентной рыночной экономики и частной собственности. На этом пути осуществлялся сложный поиск компромисса между двумя конкури рующими принципами – социального государства и рыночной эко номики. Спор охватывал такие общие вопросы как справедливость, социальное государство, социальные права, но, одновременно – конкуренция, частная собственность, индивидуальные права и от ветственность. Проблема национальной идентичности и соответ ствующих форм политического устройства делала актуальной новую трактовку принципа федерализма, в советское время утратившего какое-либо реальное содержание. Сходные проблемы формулиру ются в отношении принципа местного самоуправления, конституци онная ценность которого определяется полноценным и эффектив ным осуществлением децентрализации по таким параметрам как разделение публичной власти и собственности;

дифференциация правовой системы и рационализация административного управле ния;

демократизация публичного обслуживания граждан и повыше ние их самоорганизации, эффективность развития территорий.

Теоретический анализ конституционных принципов, проведен ный в рамках проекта, позволил констатировать сохранение дис пропорций по следующим параметрам правового регулирования:

во-первых, существование напряженности между ценностями и вы ражающими их принципами, с одной стороны, и их интерпретацией с точки зрения целей конституционного развития, с другой (принци пы справедливости и равенства);

во-вторых, сохранение неопреде ленности в интерпретации ряда фундаментальных принципов (пра вового государства, демократии, разделения властей), связанной как с особенностями их юридической формулировки, так и с логикой политического процесса;

в-третьих, изменение содержания ряда закрепленных принципов путем наполнения соответствующих норм иным смыслом (принципы федерализма и местного самоуправле ния);

в-четвертых, пересечения между принципами, которые нахо дят выражение в меняющейся трактовке соотношения и объема ре гулируемых норм (принципы рыночной экономики и социального государства);

в-пятых, возможности противоположных интерпрета ций смысла одних и тех же правовых принципов и норм в различ ных толкованиях (светское государство);

в-шестых, различном ха рактере позитивации принципов в действующем праве: одни прин ципы закреплены в Конституции (как разделение властей или соци альное государство), другие – нет (как рыночная экономика) и вы водятся из совокупности ее норм и принципов;

в-седьмых, дис функции применения ряда принципов с точки зрения критериев пропорциональности и соразмерности значимым целям Конститу ции. Возникшие диспропорции объяснялись как историческими условиями принятия Конституции, так и нормативными противоре чиями и институциональными дисфункциями1.

Результаты реализации либеральных принципов, провозгла шенных в ходе конституционных реформ 1990-х гг., как демон стрируется в исследовании, оказались ограниченными и противо речивыми. Принцип правового государства предполагает активное функционирование целого комплекса входящих в него конституци онных субпринципов, – от верховенства права до возможности су дебной защиты прав личности от произвола государства, – реали зация которых ставится под сомнение. Конституционный принцип светскости государства не остановил растущей клерикализации общества, которая получает официальную поддержку властных структур. В области рыночной экономики за 20 лет действия новой российской Конституции не удалось привести реальное состояние экономической системы к провозглашенному в Конституции идеалу:

существующие формальные и фактические ограничения свободы экономической деятельности до настоящего времени позволяют относить экономическую систему Российской Федерации к катего рии «преимущественно несвободных».

Динамика постсоветского федерализма эволюционировала от децентрализации к централизации, что не ставит под сомнение сам принцип федерализма, но заставляет задуматься о критериях его устойчивого развития, таких как бюджетные отношения центра и регионов, более четкое распределение компетенций, укрепление демократических основ формирования институтов власти и их от ветственности, расширение участия субъектов федерации в фор мировании общегосударственных институтов, разработка стратегии реформирования федеративных отношений. Констатируя признаки Медушевский А.Н. Конституционные принципы 1993 года: формирование, итоги и перспективы реализации // Сравнительное конституционное обозрение. 2013. № (92). С. 30-44.

деградации федерализма в России, аналитики ищут решения в рамках концепции субсидиарности. Последняя предусматривает широкое развитие местного самоуправления. Анализ развития местного самоуправления в условиях Конституции РФ 1993 г. также свидетельствует о том, что оно движется по маятниковой траекто рии – из одного крайнего неравновесного состояния в другое: от непосредственно-общественной (1995-2003 гг.) к государственно административной модели (после 2003 г.). Если первая модель оказалась во многом оторванной от социального контекста, то вто рая привела к бюрократизации местного самоуправления.

В структуре политической власти разрыв между конституцион ной нормой и реальностью – еще более выражен. Главной особен ностью существующей в России модели разделения властей по ре зультатам исследования оказался ее существенный дисбаланс в сторону президентской власти. Появление понятия «параллель ной конституции» (или «параконституционализма»), напоминающе го о веймарском сценарии, свидетельствует о тревожном разрыве формальных и неформальных конституционных практик. Эволюция политической системы, начиная с 2000-х гг., во многом предопре деленная конституционно закрепленной трактовкой разделения властей, в рамках концепций «стабилизации», «диктатуры закона»

и «суверенной демократии» шла по линии ограничения принципов разделения властей, федерализма, местного самоуправления, но особенно – политического многообразия и многопартийности. Эта корректировка, опиравшаяся на доминирование правящей партии в центральном и региональных парламентах, вела к падению роли законодательной власти, появлению квазиконституционных инсти тутов («Общественная палата») и резкому росту объема прези дентских полномочий практически во всех значимых сферах1. По следовательное расширение полномочий президента прослежи вается в таких жизненно важных областях как финансовый кон троль (наделение президента правом представлять председателя Счетной палаты и ее аудиторов), силовые структуры (создание су перведомства – Следственного комитета), судебная система (наде Основы конституционного строя России. М., 2013 С. 119-122;

См. также: Конститу ционное развитие России: задачи институционального проектирования. М., 2007;

Краснов М.А., Шаблинский И.Г. Российская система власти: треугольник с одним уг лом. М., 2008.

ление президента правом представлять Совету Федерации кандида туры на должности судей Верховного, Высшего Арбитражного, а за тем и Конституционного судов, их председателей и заместителей), региональное управление (новый порядок наделения полномочиями глав регионов). Существенные ограничения претерпела реализация принципа плюрализма – равенства партий, общественных движений и религиозных конфессий перед законом, права на собрания, митин ги, демонстрации и шествия. Адекватность этих изменений Основ ному закону не ставилась под сомнение Конституционным судом РФ 1. Реформа судебной системы (или, точнее, отмена ряда новов ведений последнего времени, определяемых иногда как «контрре форма») сохраняет актуальность в следующих областях: назначе ния судей на должность, их дисциплинарной ответственности, про фессиональной подготовки (юридического образования), финанси рования судебной деятельности и исполнения решений судов. Она призвана усилить роль суда в существующей системе разделения властей, которая признается далекой от реализации 2.

Анализ общей структуры конституционных отклонений, проведенный в рамках проекта на основании статистического обобщения данных анкетирования экспертного сообщества, выяв ляет тенденцию к росту отклонений по мере приближения к практи ческой реализации конституционных норм. Параметрами отклоне ний выступают не столько общие законодательные нормы, фор мальные институты и практики, сколько менее институционализи рованные и нормативно урегулированные практики, причем доми нирующую роль играют именно неформальные практики. Сбои си стемы в интерпретации принципа плюрализма начинаются с пере ходом от него к другим принципам – с различного (для общества и власти) содержательного наполнения принципа народовластия, определения факторов его реализации и их практического осу ществления в деятельности органов исполнительной власти раз личного уровня и судов. Эти сбои, в свою очередь, качественно вы растают по мере перехода от одних зон практики к другим – ослаб Конституция Российской Федерации в решениях Конституционного Суда России.

М., 2005.

Реализация Конституции: от идей к практике развития конституционного строя (со стояние и перспективы российского конституционализма на общемировом фоне).

Международное исследование. М., 2008.

ления нормативного регулирования административной практики и перехода ее в сферу неформальных спонтанных ответов на теку щие жизненные вызовы. Это говорит о том, что при стабильности общего законодательного регулирования плюрализма и разделения властей, в их реализации наблюдается существование особых «за резервированных зон» – своего рода «заповедников», где исполни тельная власть чувствует себя более самостоятельной и готовой непосредственно вмешиваться в законодательный процесс и пра воприменительную деятельность.

Конституционная девиация (позволяющая говорить как об экс траконституционных, так и антиконституционных практиках) дости гает пика формы в рамках сферы «Политические права и свободы», которая не только тесно связана с обеспечением принципов право вого государства, плюрализма и разделения властей, но выступает по существу их воплощением и исполнением на практике. Здесь констатируется наибольшее количество и наивысший уровень кон ституционных отклонений, осуществляемых посредством различ ных способов регулирования политической и партийной деятельно сти, направленного рекрутирования политической элиты, практики органов исполнительной власти, использования различных инстру ментов влияния (в значительной части неконституционных). Под вопросом оказывается ключевой элемент принципа политического плюрализма – равенства политических партий и общественных объединений и нейтральности государства в отношении них. В со четании с отклонениями по другим принципам данная практика су щественно ограничивает содержательную реализацию конституци онных норм – регулирование партий позволяет получить управляе мый парламент, законодательная работа которого в свою очередь проходит под контролем администрации, что во многом обесцени вает ключевую идею народного представительства.

Общий диагноз в отношении реализации принципов правового государства, плюрализма и разделения властей определяется как неустойчивый баланс конституционных и антиконституци онных практик. На уровне конституции, законодательства и боль шей части судебной практики данные принципы продолжают функ ционировать, хотя и с определенными сбоями. Однако это функци онирование ограничивается по линии действия ряда других взаи мосвязанных принципов (народовластия, политических свобод и независимости судебной власти), что существенно обесценивает содержание принципа плюрализма. Негативная динамика в реали зации принципа плюрализма присутствует частично в зонах дей ствия судов (селективное правосудие), органов исполнительной власти (расширение «усмотрения») и особенно неформальных практик, ряд которых тяготеет к антиконституционным. В целом это показывает тенденции современного политического режима, кото рый избрал стратегию создания системы ограниченного плюра лизма, опирающуюся на пересмотр содержания соответствующих либеральных конституционных принципов и норм без их формаль ного изменения. Можно констатировать, что ядром конституционной девиации в сфере плюрализма является координируемая система институциональных практик, предопределяющих (в сочетании с ис пользованием медиа- коммуникаций) направления политики права и трансформации законодательства, а ее основным инструментом – широкий набор неформальных практик, балансирующих на грани конституционности или выходящих за ее пределы.

Механизмы трансформации конституционных принципов и норм без их формального пересмотра, насколько они могут быть выявлены по результатам социологического обследования, пред ставлены рядом технологий. Они включают: использование не определенности конституционных норм (напр., в отношении поня тия «политической деятельности») для их интерпретации в пользу исполнительной власти;

использование одних конституционных прав для ограничения других (напр., трактовка «диффамации» – защиты чести и достоинства для ограничения свободы критики должностных лиц в СМИ) или политизированная трактовка этих прав (напр., для поддержки отдельных конфессий против их оппо нентов);

расширительная трактовка понятия «безопасности» и ком петенции силовых структур (в которой последовательно тонут эле менты плюрализма), избирательное применение ограничительных конституционных норм (в отношении оппозиционных общественных объединений и партий);

размывание границ конституционного и административного права, открывающее путь широкой трактовке делегированных полномочий администрации, селективное приме нение уголовной репрессии (и соответствующая трактовка уголов но-процессуальных норм), наконец, использование рассмотренных неформальных практик как для «корректировки» соответствующих законодательных норм, так и их фактического пересмотра на уровне правоприменительной деятельности.

Эти технологии (апробированные во многих развивающихся странах ХХ в.) оказались принципиально новыми для современной России (в советский период в них не было необходимости в силу господства номинального конституционализма) и определили него товность экспертного сообщества к их системной интерпретации, пониманию природы конституционных дисфункций. Они, однако, не выступают столь оригинальными при обращении к историческому опыту «мнимого конституционализма» предреволюционной эпохи, внимательно проанализированному российскими либеральными конституционалистами рубежа XIX-XX вв. Данные технологии, как показывает их актуальный анализ, не только искажают функцио нальную реализацию либеральных правовых принципов, но и со держат опасность появления «параллельной конституции» – посте пенной подмены смысла соответствующих конституционных норм – идеологического многообразия, светского государства, многопар тийности, оппозиционной деятельности. Накопленный объем кон ституционных отклонений в реализации основных принципов уже сейчас достаточно высок, однако распределен по ним неравномер но и, по-видимому, не исключает теоретической возможности вос становления позитивного вектора конституционной динамики, опи рающейся на адекватную интерпретацию конституционных и зако нодательных норм, а также пересмотр неформальных практик в случае изменения политики права.

Предложения по конституционной модернизации, представ ленные в рамках проекта «Основы конституционного строя России:

двадцать лет развития», могут быть сгруппированы в три больших раздела, охватывающих, во-первых, общие концептуальные основы политического режима;

во-вторых, институциональный дизайн и разделение властей;

в-третьих, механизмы конституционного кон троля, управления и легитимности власти1.



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
 





 
© 2013 www.libed.ru - «Бесплатная библиотека научно-практических конференций»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.